Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В XIX и начале XX века удаление всех зубов и замена их на вставные было популярным подарком на 21-летие.

Еще   [X]

 0 

Мысли преподобного Макария (Глухарёва) об улучшении воспитания в духовном звании (Ефимов Андрей)

В представленной книге впервые опубликован труд прп. Макария (Глухарёва) «Мысли об улучшении воспитания общественного в духовном звании», показано его значение и взаимосвязь с более поздним, широко известным его сочинением «Мысли о способах к успешнейшему распространению христианской веры между евреями, магометанами и язычниками в Российской державе».

В книге дан краткий обзор становления духовных школ в России. Читатель познакомится с интересным проектом духовно-воспитательного заведения, который был составлен прп. Макарием на основе своего опыта работы в духовных школах и знакомства с «благоустроенными» монашескими общежитиями. Замысел прп. Макария был высоко оценен свт. Филаретом (Дроздовым). Планируя осуществить задуманный проект, святитель писал: «Если Бог благословит сие учреждение: то оно должно доставить церкви служителей, преданных ея служению совершенно и бескорыстно…».

Взгляд выдающегося православного русского миссионера прп. Макария (Глухарёва) на проблемы постановки воспитательной работы в духовной школе будет интересен не только педагогам духовных школ, но и широкому кругу читателей, работающих в системе светского образования.

Год издания: 2008

Цена: 89.9 руб.



С книгой «Мысли преподобного Макария (Глухарёва) об улучшении воспитания в духовном звании» также читают:

Предпросмотр книги «Мысли преподобного Макария (Глухарёва) об улучшении воспитания в духовном звании»

Мысли преподобного Макария (Глухарёва) об улучшении воспитания в духовном звании

   В представленной книге впервые опубликован труд прп. Макария (Глухарёва) «Мысли об улучшении воспитания общественного в духовном звании», показано его значение и взаимосвязь с более поздним, широко известным его сочинением «Мысли о способах к успешнейшему распространению христианской веры между евреями, магометанами и язычниками в Российской державе».
   В книге дан краткий обзор становления духовных школ в России. Читатель познакомится с интересным проектом духовно-воспитательного заведения, который был составлен прп. Макарием на основе своего опыта работы в духовных школах и знакомства с «благоустроенными» монашескими общежитиями. Замысел прп. Макария был высоко оценен свт. Филаретом (Дроздовым). Планируя осуществить задуманный проект, святитель писал: «Если Бог благословит сие учреждение: то оно должно доставить церкви служителей, преданных ея служению совершенно и бескорыстно…».
   Взгляд выдающегося православного русского миссионера прп. Макария (Глухарёва) на проблемы постановки воспитательной работы в духовной школе будет интересен не только педагогам духовных школ, но и широкому кругу читателей, работающих в системе светского образования.


А. Б. Ефимов, М. И. Стриганова Мысли преподобного Макария (Глухарёва) об улучшении воспитания в духовном звании

   Надобно всегда иметь вооруженное, всегда образуемое, обучаемое и пополняемое воинство на случай открытия великой брани, а не тогда уже набирать ратников, когда настанет время выступать в поле, вступать в сражение.
Макарий (Глухарёв), прп. Мысли о способах к успешнейшему распространению христианской веры…
   Книга выполнена при поддержке гранта РГНФ 06-03-02092а «Идеи и идеалы России в истории и современном мире»

Предисловие

   «Свет Христов просвещает всех» – таковы последние слова преподобного Макария (Глухарёва), выдающегося российского миссионера Х!Х столетия. В них не только пастырское завещание, но и главный смысл всей его подвижнической жизни, давшей замечательные плоды: им была основана Алтайская миссия, составлен проект развития миссионерского дела в России, осуществлен перевод значительной части Священного Писания. Преподобный Макарий внес важный вклад в дело воспитания духовного юношества – ключевой проблемы всего общества. В своих «Мыслях об улучшении воспитания…» он четко сформулировал, что исправления народа российского можно добиться только «исправлением духовенства», а исправления духовенства, чье состояние во все века определяло и определяет жизнь Церкви, а значит, и всего народа, – «исправлением воспитания детей духовнаго звания».
   Образованием и воспитанием священников в Древней Руси занимались центральные монастыри. Затем был период смут и нестроений, во время которого уровень подготовки духовенства во многих местах снизился, а при Петре I возникла уже новая система образования, построенная по западным образцам. О теснейшей связи духовного воспитания с монастырским подвижничеством словно забыли.
   Падение уровня подготовки священников пагубно сказалось на состоянии всех слоев общества. Попытки реформ духовных школ в конце XVIII – начале XIX в. шли в ключе светского реформирования, о монастырях в этой связи по-прежнему не вспоминали. И только в 1828 г. прп. Макарий (Глухарев) в сане архимандрита, находившийся на покое в Глинской Пустыни, возможно, на запрос святителя Филарета (Дроздова) составляет и направляет ему проект образовательного и воспитательного учреждения нового типа. Это было время возрождения в России монастырской жизни на общежительной основе со старческим окормлением. Традиции старчества укоренялись тогда по российским монастырям и в основном шли от учеников прп. Паисия (Величковского). На такой святоотеческой основе устроялись знаменитые впоследствии Саровская, Оптина, Глинская пустыни. Этот опыт прп. Макарий и положил в основу своего проекта нового образовательного учреждения монастырского типа.
   Его «Мысли об улучшении воспитания.» были высоко оценены великим святителем Филаретом (Дроздовым), который сделал попытку на практике воплотить замысел своего любимого ученика. Составив на основе труда прп. Макария проект общежительного духовно-воспитательного заведения, он почти ни в чем не отклонился от его плана. Но хорошо известный проект святителя не был принят Синодом. Рукопись прп. Макария была направлена обер-прокурору с запиской святителя, которую он заключил словами: «Пусть она хранится у Вас доколе Богу угодно будет».
   Богу было угодно, чтобы год назад эту работу, о которой нет упоминаний в научной литературе, извлекли из архива, и теперь она впервые публикуется с приложением известного «Краткого начертания, извлеченного из обстоятельной записки» святителя Филарета. Кризисное состояние, в котором оказались эти учреждения, по нашему мнению, явилось одной из главных причин трагедии 1917 г. и последующих десятилетий.
   Начинающееся сегодня воссоздание Святой Руси ставит проблему духовных школ в ряд главных. Надеемся, что голоса прп. Макария и святителя Филарета будут сегодня услышаны и глубоко прочувствованы. Они позволяют в совершенно иной – современной – жизни найти формы духовного образования, помогающие взрастить и сохранить Дух Христов в наших юношах, готовящихся к пастырскому служению.

Глава I
История развития духовных школ в России до и после реформы 1808–1814 гг.

«Духовный регламент» архиепископа Феофана (Прокоповича)

   Серьезное преобразование духовных школ, начатое по инициативе Петра I, имело своей целью прежде всего распространение веры среди всех народов российских. Образованное духовенство было призвано «народ учить и многочисленных в Сибири иноземцев, неведающих Создателя Господа Бога, приводить в познание истинныя веры и потому ко святому крещению искать расширения до самого государства Китайского»[1]. Неслучайно одной из первых в России была открыта Тобольская семинария, а основатель этой семинарии святитель Филофей (Лещинский) стал одним из организаторов и первых учителей духовных школ.
   Раньше других ощутили неудовлетворенность старинным образованием в приходских школах Юго-Западной России. Чтобы противостоять польскому католичеству, за повышение уровня образования взялись братства, прежде всего наладившие тесные связи с Грецией, откуда и получили первых организаторов школьного дела. Плодом этого было развитие популярного в России эллино-славянского образования, которое господствовало в братских школах до реформы главной из них, Киевской коллегии, осуществленной в 1632–1634 гг. св. Петром (Могилой). «Петр Могила, получивший западное европейское образование, остался недоволен эллино-славянским направлением русских школ, встал за другую, увлекавшую его образованность – иезуитскую, с ее всемирным латинским языком и всеоружием схоластики»[2].
   В середине XVII в. в Москву была приглашена первая дружина ученых иноков, питомцев домогилянских школ, сделавшаяся распространительницей эллино-славянского просвещения, затем явились учителя послемогилянского типа с их «латино-схоластическим направлением». Однако эллино-славянское направление было более популярным по сравнению с латинским. Академия и соединенная с ней Типографская школа, основанная в 1679 г., стали центром эллино-славянского образования, противопоставленного шедшему из Киева латинскому. Из Греции прибыли знаменитые братья Лихуды. «Латинско-киевский источник образования был отвергнут как нечистый и вредный для православия; остался другой, который проистекал от православной Греции и теперь обильно напоял струями лихудовских учений юную Московскую академию…»[3] Однако подозрительность ко всему новому довела до обвинения в неправославии самих Лихудов, они были заточены в Ипатьевском монастыре, и после этого академия быстро начала клониться к упадку.
   Московская и Киевская академии являлись школами не собственно духовными, а чем-то вроде древнерусских университетов. Петр I высказывался о Московской академии как о царской школе с общим образованием, из которой должны были выходить люди «во всякие потребы, – в церковную службу, и в гражданскую: воинствовати, знати строение и докторское врачевское искусство». Эти слова были высказаны патриарху Адриану вскоре после возвращения Петра из первого путешествия по Европе, тогда же было указано на необходимость обучения духовенства, в котором царь видел проводников своих реформ в массу народа: «Священники ставятся, говорил он, грамоте мало умеют; еже бы их таинств научати и ставити в тот чин. На сие надобно человека и не единого, кому сие творити, и определите место, где быти тому. Чтобы возыметь промысл о вразумлении к любви Божией и знанию его христиан православных и зловещих татар, мордвы и черемисы и иных»[4]. По кончине патриарха Адриана прибыльщик Курбатов писал в своем донесении царю: «. школа, бывшая под надзором патриарха. в расстройстве; ученики числом 150 человек, очень недовольны, терпят во всем крайний недостаток и не могут учиться: потолки и печи обвалились»[5]. Протектором Московской академии стал местоблюститель патриаршего престола Стефан (Яворский). Петр наказывал ему: «1) дабы, не жалея имения и доходов дому патриаршего, училища учредил и о научении Закона Божия крайне прилежал; 2) дабы по прошествии малого времени ненаученных по крайней мере катехизиса и 10 заповедей, не освидетельствовав сам, во священники не ставил»[6].
   Будучи питомцем Киевской академии, Стефан (Яворский) стал вводить в Москве близкие ему порядки. Ревнители православия и эллино-славянского учения безнадежно сокрушались о распространении латинских учений. Один из восточных патриархов, Досифей Иерусалимский, писал самому царю, доказывая превосходство эллинского учения над латинским: «Кто предпочитает латинский язык, есть еретик и отступник, и еще яко на латинском языке написана суть толикая ереси, толикая шпанства, паче безбожества»[7]. Однако реформа продолжалась, частично поворачивая Россию от старых византийских влияний к западной цивилизации, выросшей на римско-латинской основе.
   С начала XVIII столетия начинается воплощение замысла Петра I о заведении специальных школ для духовенства. На архиерейские кафедры стали назначаться малоросские ученые монахи. Архиереем из малороссов св. Дмитрием Ростовским (Тупталом) была открыта школа при архиерейском доме в Ростове – одна их первых в таком роде. В это же время митрополит Филофей (Лещинский) открыл Тобольскую духовную школу. На митрополичьем дворе стараниями Андрея Городецкого был построен училищный дом в соответствии с царским указом от 9 января 1701 г.: «Приказному человеку Тобольского софийского дома из дворян Андрею Городецкому на софийском дворе, или где прилично, построить училище поповских, диаконских и церковных детей; робяток учить грамоте, а потом словенской грамматике и прочим на словенском языке книгам; и катехизис православной веры могли бы совершенно знать и удостоятся в чин священства…»[8]
   Митрополит Филофей, прибывший на Тобольскую кафедру 4 апреля 1702 г., встретил в Сибири «великое нестроение», причину которого он увидел в «великой простоте» духовенства и вполне разделил мнение Петра о необходимости открытия в Сибири духовной школы. Воспитанный в Киеве, он был сторонником школы всесословной и латинской, однако царь отверг проект латинской школы. На челобитную Филофея им был дан ответ; «Преосвященному митрополиту паче простиратися в учение славяно-российской грамматики, и чтобы вся, яже попу или диакону надобно знать, изучались и православной веры катехизис достаточно знали. и людей мирских учили, а детей оприч церковного чину не имать» [9].
   Однако фундаментальные основы для создания подобных училищ были заложены лишь «Духовным регламентом», составленным архиеп. Феофаном (Прокоповичем)[10]. Вопросы образования раскрыты во второй его части, в разделах «Дела Епископов» и «Домы училищные и в них учители, и ученики, и проповедники».

   Архиепископ Феофан (Прокопович)

   Раздел «Дела Епископов» дает указание об учреждении епархиальных училищ: «Вельми ко исправлению Церкви полезно есть сие, чтобы всяк епископ имел в доме, или при доме своем школу для детей священнических, или и прочих, в надежду священства определенных. А в школе той был бы учитель умный и честный, который бы детей учил не только чисто, ясно и точно по книгам честь, что хотя нужное, обаче еще недовольное дело, но учил бы честь и разуметь»[11]. «А который бы ученик был крайне туп, али хотя и остроумен да развращен, и упрям, и непобедимой лености, таковых бы, по довольном искушении, отпускать от школы: отняв им всю надежду чина священнического»[12].
   «Регламент» очерчивает основные принципы устройства духовных школ, которые впоследствии станут называться «архиерейскими», и предписывает рукополагать в священники только успешно окончивших их полный курс: «…таковых же единых в школе Архиерейской наставленных учеников (когда уже за помощию Божиею довольное их число покажется) производить во священство»[13]. Епископ, дерзнувший поставить в монахи или священники неученого, минуя ученого, «подлежит наказанию».
   Согласно «Регламенту», обучение, как дело государственной важности, было бесплатным и доступным: «Но дабы не было роптания от родителей ученических за великий оных кошт на учителя оного, и на покупание книг, також и на пропитание сынов своих, далече от дому учащихся; то подобает, чтобы ученики и кормлены и учены были туне, и на готовых книгах Епископских». На содержание училищ назначался хлебный сбор: «А чтоб сие могло статься, о сем рассуждение есть таковое: от знатнейших в Епархии монастырей, брать всякого хлеба двадцатую долю, да от земель церковных, где суш, всякого хлеба, брать тридцатую долю»[14]. Ради содержания школ епископам предлагалось пожертвовать некоторыми удобствами своими и даже ограничить себя в обновлении священнических облачений: «А чтобы епископы не возроптали, будто им убыточно будет ружить учителя или учителей, указуется им, чтобы лишних служителей не держали, ненужных строений не делали (разве строения прибыльные, например: мельницы и прочая). Також священного себе одеяния и своего платья над подобающую чести своей потребу не умножали»[15]. «Учение доброе и основательное есть всякой пользы, как отечества, так и Церкве, аки корень и семя и основание. Но сие накрепко наблюдать подобает, чтоб было учение доброе и основательное»[16].
   Архиеп. Феофан (Прокопович) представил в «Регламенте» подробный проект образцового духовного училища, названного им академией. «Под названием Академии он разумел заведение собственно учебное, а под семинариумом – воспитательное общежитие для духовных детей, отданных в науку. Поэтому правила, начертанные им для первой, обнимают собою учебную, а правила семинариума – воспитательную часть духовных училищ»[17].
   Главной целью обучения было образование богословское. Но прежде вводился подготовительный курс общего образования, состоящий, кроме риторики и философии, из изучения языков, математики, географии и истории. Весь курс был рассчитан на восемь лет, из которых на богословие как на главную науку отводилось два последних года обучения. Рекомендовалось также создать «при академии, или вначале и без академии семинариум для учения и воспитания детей, каких вымышлено немало в иноземных странах». Закрытые воспитательные заведения считались в то время лучшими в Западной Европе. «Место Академии не в городе, но в стороне на веселом месте угодное, где несть народного шума, ниже частыя оказии, которыя обычно мешают учения, и находит на очи, что похищает мысли молодых человек, и прилежать учением не попускает»[18].
   Устройством своим семинарский дом должен походить на благоустроенный монастырь: «Построить дом образом монастыря, которого пространство и жилье, и всякие к пропитанию и одеянию и прочим нуждам припасы были против числа детей (каково определено будет по воле Царского Величества), пятьдесят, или семьдесят или больше, також и потребных управителей и служителей»[19]. Расселять учеников следует по возрастному принципу: «В дому том имеют жить дети, и уже большого возраста юноши, по осьми или девяти человек в единой избе. Обаче с таким расположением: большие во единой, средние в другой, малые в третьей избе»[20].
   За учащимися следует организовать постоянный надзор. Роль надзирателя поручается специальному человеку, из неученых, но благонадежных, кроме того, и ученые монахи должны быть всегда рядом в качестве наставников: «Во избе (сколько оных будет) имать быть префект, или надсмотрщик, человек, хотя не ученый, обаче честного жития: только б не вельми свирепый и не меланхолик, летами от 30, до 50 году. А дело оного сие: насматривать, чтоб между семинаристы (так воспитываемые в дому том нарицаются) не было ссор, драки, сквернословия и всякого бесчиния, и чтоб во уреченные часы всяк делал что должно. А всяк бы семинарист из избы своей без его благословения не исходил, и то со объявлением причины, куды и для чего исходит. В том же дому подобает быть хотя б трем ученым монахом или мирским. Из которых един будет Ректор, дому всего управитель, а два эксаминаторы, сии есть, розыщики учения, как кто учиться лениво или прилежно»[21]. Для нарушителей дисциплины предусматривались и наказания: «Во всякой избе Префект имеет власть наказывать себе подчиненных за преступление: но малых розгою, а средних и больших словом угрозительным. А потом, на не исправляющихся, доносить Ректору»[22].
   Распорядок дня должен неукоснительно исполняться: «Определить времена ко всякому делу и покою семинаристом: когда спать ложиться, учиться, когда вставать, молиться, учиться, итить на трапезу, гулять и прочая. И свои бы оные часы колокольцем означать, и вси бы семинаристы как солдаты на барабанный бой, так на колокольцев голос, принимались за дело, какое на час уреченной назначено»[23].
   Закрытость духовного учебного заведения также регламентировалась рядом суровых правил[24].
   Феофан понимает, что такое житие подобно плену, но, по его убеждению, цель в данном случае оправдывает средства: «Таковое младых человеков житие, кажется бытии стужительное, и заключению пленническому подобное. Но кто обвыкнет так жить, хотя чрез един год, тому весьма сладко будет». Воспитанников следует принимать «только малых детей от десятаго до пятинадесятаго году возраста, а выше того разве за прошением честных лиц свидетельствующих, что отрок и в доме родительском жил в страсе и добром насмотрении»[25].
   Профессор Казанской духовной академии Знаменский отметил, что, как ни трудна была задача, взятая на себя архиепископом Феофаном – и по существу своему, и по новизне, – он выполнил ее более чем удовлетворительно для своего времени. Последующая практика содержания духовных школ долгое время по уровню сильно уступала указаниям, изложенным в «Регламенте».
   Заведя в Петербурге собственную школу на р. Карповке, архиеп. Феофан и сам не смог выдержать высказанных им взглядов на соединение специального и общего образования и сделал ее просто общеобразовательным заведением, хотя это была лучшая школа того времени как по внутреннему устройству, так и по уровню обучения.
   Место, выбранное для карповской школы, удовлетворяло требованиям «Регламента», не развлекало взоров воспитанников и было удобно для занятий. В школе преподавали Закон Божий, славянское чтение, русский, латинский и греческий языки, грамматику, риторику, логику, римские древности, арифметику, геометрию, географию, историю и рисование. «Учителями были датчанин Адам Селлий, профессор академии Теофил Сигфрид Байер и иностранец Георгий Фридрих Федорович. Старшие воспитанники, дошедшие до высших классов, обучали младших учеников и получали за это хотя небольшое жалование»[26]. Для развлечения в школе обучали вокальной и инструментальной музыке и даже устраивались сценические представления.
   Составленная Феофаном инструкция для школы на Карповке в традиции своего времени отдает иезуитским духом, но многие ее положения часто встречаются и в последующих педагогических проектах:
   «Устав, что надлежит знать и делать ученикам по дням и часам:
   I. В простые дни поутру вставать в 6-м часу; в 7-м убираться честно; галстук, камзол; башмаки и чулки чтоб чисты были; голова чтоб расчесана; потом молиться. 8–9 первее изученное греческое протвердить, а потом латинского и русского языка обучаться; 10 гулять; 11 рисовать; 12 обедать.
   II. По полудни 1-й гулять; 2 и 3 латинскаго и русскаго языка паки обучаться; 4 и 5 рисовать; 6 и 7, иным голосной, иным инструментальной обучаться музыке на перемену; 8 грамматика еллинского языка; 9 гулять и вечерять и потом молиться и ложиться. Во вторник и четверток по обеде гулять.
   III. Во всякий день при трапезе читать от Св. Писания, тем, которые могут читать точно, по тридневным чредам. А чтениям быть следующим: а) в воскресные дни Деяния апостольская да прочитаются; б) в понедельник, вторник, среду и четверток книги исторические, начиная от Бытия; в) в пяток и субботу Притчи Соломоновы. И читать по определенным статьям всякую статью до конца.
   IV. При трапезе никому ни с кем ничего, ни тихо ни в голос не говорить и никаким образом соглашаться и не раздражаться, но внимать чтению.
   V. Если что в чтении покажется кому недоуменное, то бы выписал для памяти; а во время свободное предлагал нам для протолкования.
   VI. Когда время идти в церковь, и шли бы все вместе, первее малые, и по них большие, також и из церкви.
   VII. Во дни воскресные пред литургиею читать с книги одному, а прочим слушать толкования заповедей, и одну заповедь отправить одним чтением. А по литургии малым ребятам совопрошаться от заповедем, двоим от одной, а другим двоим от следующей и тако в одно время отправлять по две заповеди очередно.
   VIII. Во дни господские пред литургиею, троим одному по другом, наизусть проговорить повесть краткую, богословскую. И сие очередно делать по троим на праздник.
   IX. В гулянии вне дому всем быть вместе и единому от других далее пятидесяти сажень не отлучаться…
   X. Играния употреблять безбедныя и незлообразныя; например в городки палками не играть; на крагли метать пули не выше двоих аршин; по сторонам игры той близко не стоять, победителям на побежденных не садиться и ничего непристойного делать не велеть; в свайку никому отнюдь не играть.
   XI. Когда которому нужда будет изыйти из дома куды ни на есть (близко или далеко), тогда докладывать нам, а в небытности нашей первому, кто будет из служебной фамилии, и требовать позволения. И во всей этой отлучке, даже до возвращения в дом, был бы при нем один из слуг наших, дворник или иной служитель. А того соприсутствующаго не поить. И по возвращении нам, или в не присутствии нашем, кому пристойно представить для освидетельствования, что он не пьян.
   XII. A если кто против вышеположенному одиннадцатому артикулу дерзнет учинить, то всяк объявит, под жестоким за умолчание наказнием.
   Дополнение к вышеупомянутым регулам.
   XIII. Ничего не говорить и не делать, чтобы другому могло быть к раздражению и подать причину к ссорам, лаям и дракам.
   XIV. Если который досаждает словом или делом учнет другаго, то другой досады за досаду не отдавался бы, но предлагал бы о том тотчас кому из больших, а после при том же, которому предлагал, доносил бы директору.
   XV. Скверных и стыдению подлежащих слов никто бы отнюдь не произносил, кольми паче не писал отнюдь, ни собою, сочиняя, ни выписуя; також не показывать студного мигания и никаким телодвижением не изображать того, что срамно есть. И если нечто таковое учинит, то всяк видевший или слышавший тотчас должен повестить директору и будет бездельному таковому не обычное наказание. А кто о том не повестит, и тот жестоко наказан будет.
   XVI. Никогда двоим (и в гулянье), ниже троим, не отлучатся от прочих в сторону и тайно с собою ничего не говорить, но говорить явно и вслух прочих. И сие кто усмотрит, доносить должен тем, как и выше в XV пункте показано.
   XVII. Но и в компании с другими одному ничего отнюдь в ухо другому не шептать… И сие всяк усмотрев должен скоро доносить.
   XVIII. Один с другим писемецами б не пересылались, и если сие учинить, то хотя бы что доброе писал, жестоко яко бездельник наказан будет. Також получит и тот, кто от оного до другого переносить или передавать письменно будет.
   XIX. Никому никуды в сторону писем, не объявив прежде директору, не посылать. Також и кому откуду, хотя от родителей письма присланы будут, не распечатывать и не читать, но распечатанные подавать директору, и когда он, распечатав и прочитав отдаст, тогда читать мощно.
   XX. Никому у себе особо не держать и не иметь съестных и питейных припасов (кроме неких фруктов, и то от нас подаваемых и на мало время), кольми паче водки и простаго вина. И сего преслушане почитаем мы за великое злодействие.
   XXI. Никому у себе не держать денег; но если бы откуду получил, то тотчас объявил бы директору и деньги отдал бы ему в сохранение.
   XXII. Никому не вязаться и не входить в дружбу и компанию с дворянами, приказными, конюхами и прочими домовыми служителями.
   XXIII. Никому не говорить про людей честных и сановитых, чтоб могло быть со умалением чести их, хотя бы то и явно было и обносилось бы в народе слухом.
   XXIV. Никому, когда по нашему приказанию представлено питие будет, не пить жарлочно и жадно, и такового злобразия весьма храниться, кольми паче не пить до пьяна и не шуметь.
   XXV. Что в вышеизложенных регулах или правилах написано, то всякому прилежно и тщательно хранить, ожидая за преступление жестокого наказания и не надеяться оправдатися никаковыми отговорками.
   Сей устав всякого месяца в первый день, пред начинанием обеда, прочитывать при собрании всех, дабы впредь никто не мог неведением извиниться»[27].
   Интересно, что через 100 лет прп. Макарий, планируя устав своего учебного заведения, также нашел в опыте преосв. Феофана много полезного.
   Всего за время пятнадцатилетнего существования школы в ней обучилось до 160 юношей. Известно, что преосв. Феофан посылал учеников совершенствоваться в гимназию при Академии наук. «Некоторые воспитанники Феофановой школы приобрели известность на ученом, административном и других поприщах общественной службы… лучшие из его воспитанников посылаемы были в разные места государства для учреждения школ и для обращения инородцев в христианство»[28].
   Первоначально семинарии поддерживались только архиереями. Содержание семинаристов было очень скудным, им приходилось заниматься обучением детей обывателей за пользование столом и квартирой, во время каникул наниматься на сельскохозяйственные работы или работать у родственников, у которых гостили. «Св. Тихон Задонский, учась в Новгородской школе, до своего поступления на благодетельную бурсу, в свободное время нанимался копать у новгородских огородников грядки»[29]. Распространенным способом к добыванию пропитания были сборы подаяния по добрым людям (само название бурсы произошло от лат. Bursa – кошель)[30].
   В отношении нравственного воспитания семинарская педагогика сводилась к контролю за исполнением внешних форм поведения и карательным мерам в случае неисполнения предписанных правил. По инструкции Питирима Нижегородского, за легкую вину, кроме татьбы и других тяжких вин, до двух раз велено наказывать ученика словесным выговором, в третий раз в собрании учеников смирять шлепами, в 4-й и 5-й наказывать плетьми и недельным заключением в тюрьму, в 6-й раз доносить о виновном духовному судье. Приемы наказания не ограничивались только указанными в этом скудном перечне, были очень разнообразны и большей частью зависели от изобретательности школьного начальства и учителей. Тут были и коленопреклонения на горохе и без гороха, более или менее продолжительные, и заимствованные из южных школ удары палями по рукам, и сажание на цепь, и нещадное сечение в одну и в две лозы, даже на воздухе, иногда биение батогами, даже кошками и тому подобные «мучительства семинарские», от которых, как жаловались ученики, «жить в семинарии становилось всячески невозможно» и от которых они иногда готовы были спасаться даже «в солдатстве»[31].
   Согласно постановлению «Регламента», архиереи должны были бесплатно обеспечивать учеников пособиями, что им при всем старании не удавалось, поэтому учащимся приходилось постоянно переписывать уроки, теряя на это большую часть учебного времени. Книг было мало, нередко не с чего было списывать, и учителя вынуждены были диктовать во время классных часов. Славянская Библия была большой редкостью, чаще употреблялась более доступная и удобная в пользовании «Вульгата», тем более что лекции по богословию читались на латинском языке. Изучения Св. Писания не было ни в семинариях, ни в академиях. «Между духовенством о чтении Св. Писания и речи не было. Издание 1751 г., как известно, в первый раз только познакомило с Библией, но число экземпляров, выпущенных в свет, было слишком недостаточно для удовлетворения потребностям не только народа, но и служителей церкви, кроме того, каждый экземпляр стоил 5 р., большой тогда суммы денег»[32].
   Интересно описание жизни Костромской семинарии, в которой пришлось впоследствии начальствовать прп. Макарию (Глухареву), где он безуспешно пытался построить жизнь по духу Христову и откуда удалился в монастырь: «Юноши тянули лямку учения в училище и семинарии при самых неблагоприятных обстоятельствах 12 лет, а то и все 16. Труд был для молодых сил не только продолжительный, но и тяжелый: в шести двухгодичных классах приходилось изучать массу различных предметов от грамматики до богословия; требовалось не поверхностное, а полное знание классических и нескольких новых языков; на латинском языке даже читались лекции. Учебников печатных в то время не было; давались записки, которые надо было сначала списать, а потом выдолбить наизусть. Незнание уроков сопровождалось жестокими телесными наказаниями, от которого не были избавлены даже студиозы, т. е. философы и богословы»[33].
   Тяжела была жизнь учеников казеннокоштных в стенах бурсы, но жизнь своекоштных по квартирам – еще хуже. Смоленский помещик Малышев, сочувствуя бедному духовному юношеству, писал: «Многие священно– и церковнослужители недостаточные, привозя детей своих в город, по состоянию и возможности нанимают для них квартиры за малую плату у людей самобеднейших из низшего сословия и то в отдаленности от семинарии, а через то дети остаются без надлежащего присмотра и попечения; за дальностию расстояния теряют немало времени и при ходьбе в семинарию и обратно в квартиры; в осеннюю, зимнюю и весеннюю пору от ненастной погоды и стужи подвергают себя разным болезням и, всего хуже, в самой ранней юности подвергают опасности свое благонравие, необходимое сану, к которому они предназначаются; потому что таковые бедные хозяева, у коих они квартируют, занимаются большею частию мелочною торговлей на рынке, там бесчинствуют и в домах своих производят разные неблагопристойности: посылают их в питейные домы, приучают с собою юношей к нетрезвости и своими примерами поселяют в них разные пороки, которые, вкоренившись с малолетства, остаются уделом на всю жизнь. А хотя есть из них и достаточные, и имеют хорошие квартиры, и выходят из семинарии учеными, но, будучи товарищами первых, в обращении делаются почти таковыми же, а потом, будучи выпущены с каковым ни есть званием, тем же снабжают впоследствии прихожан своих»[34].

Педагогические воззрения митрополита Платона (Левшина). Попытка преобразовать систему воспитания духовного юношества

   В царствование Екатерины II наступил новый период истории народного образования. «Наказ» императрицы провозгласил, что одно учение бессильно производить истинно полезных граждан, отвращать преступления и сообщать крепость гражданскому порядку и что «правила воспитания суть первые основания, приуготовляющие нас быть гражданами». Совершенствование духовных школ императрица считала делом государственной важности. «Когда нет доброго учреждения к воспитанию и приготовлению молодых людей, из которых бы добрые пастыри и учители ко всем церквам определены были, то и ныне в простом народе нет никакого руководства к отвращению от пагубных дел, нет исправления нравов и доброго сожития в обществе» [35].
   Интересен проект преобразования духовных школ, составленный по указу императрицы комиссией из трех лиц, пользовавшихся особенным ее доверием: Гавриила (Петрова), епископа Тверского, Иннокентия (Нечаева) Псковского и иеромонаха Платона (Левшина), позднее митрополита Московского. Проект, составленный ими, не был осуществлен на практике, как и прежний, начертанный в «Духовном регламенте». Согласно предписанию инструкции 1762 г. о разделении школ на разряды по достоинству и богатству епархий, на школы меньшие и большие, комиссия предполагала открыть два разряда семинарий по епархиям; кроме того, по 3–4 низшие школы или гимназии по монастырям, а также особые низшие всесословные школы грамотности при каждом благочинии для народного образования. Гимназии также должны были быть всесословными: им придавалось двойственное значение – общенародное и специально для подготовки в семинарии. В малых семинариях предполагалось преподавать классические языки, арифметику, географию, историю, риторику с пиитикой, логику, моральную философию и богословие; в больших – сверх этих предметов еще немецкий и французский языки, предпочтительно последний, геометрию, метафизику, теоретическую физику и полемическое богословие. «К большему же успеху в богословских учениях, – говорилось в проекте, – должно неотменно присоединено быть толкование Священного Писания в известные дни и часы»[36]. Штатное содержание духовных школ предлагало разделить учеников на казеннокоштных и своекоштных. Внутреннее администрирование вверялось префектам с инспекторами, внешнее управление, помимо архиереев, предлагалось усилить специальным протектором из членов Св. Синода. Относительно воспитания комиссия желала, чтобы «учащиеся дети жили в одном месте, на одних благоразумных правилах, под добрым и неопускаемым присмотром, и всем для их содержанием потребным были снабдены»[37].
   Курс семинарии назначался в восемь лет. Учителей рекомендовалось принимать «со строгим разбором», обучение должно было строиться по определенной методике. «Первая обязанность учителя – выслушать урок, потом толковать правила науки, которой обучает, с изъяснением примеров на всякую регулу, причем спрашивать учеников, все ли поняли; назначать в низших классах переводные экзерции, а в высших – пристойные сочинения в присутствии учителя, которые учитель должен потом разобрать по регулам; всякую субботу делать ученикам краткое повторение правил, которые в неделю толкованы, да и о том спросить, что читали ученики; при изучении языков наблюдать, чтобы семинаристы говорили на них»[38].
   Дозволялись и свои методы обучения, но с обязательным предварительным извещением о них префекта. Проект требовал от учителей не только следить за учебными успехами подопечных, но и быть воспитателями духовного юношества, посещать их в жилищах, бывать вместе в церкви и во всем подавать пример. Образ жизни рекомендовалось разнообразить подвижными играми, музыкой и пением; разрешалось раз в два года быть в семинарии комедиям назидательным, «приобучающим семинариста к честной смелости и вежливости».
   Наказания за провинности не должны были быть жестокими, изгонялись наказания батогами и розгами, следовало обращаться более к чувству чести и стыду. Самыми чувствительными наказаниями признавались: «…обувание провинившегося в лапти или замаранный кафтан, назначение ему прислуживать на кухне, подавать блюда за столом, чистить обувь и платье, лишение на день или на два пищи, угрозы телесным наказанием, исключением из семинарии и отдачею в солдаты» [39].
   Хотя проект остался неутвержденным и не был приведен в исполнение в целом виде, многие идеи его использовались затем в практике школьной жизни.
   Звание учителя «мало привлекало к себе талантливых людей, которые могли иметь иной кусок хлеба, более сытный и за менее тяжелый труд»[40]. Учительское жалование оставалось ничтожным, за бедностью наставники получали от учеников и их отцов копеечные подарки деньгами и натурой при поступлении учеников в тот или другой класс либо при явках после отпусков. Каждый учитель начинал преподавание с низшего класса, а затем постепенно его переводили в классы высшие, поэтому на наставничество смотрели, как на служебную лестницу, с которой связаны оклады и прочие преимущества. Учитель вынужден был все учебные часы ежедневно проводить в классах «в невыносимых трудах», обучая юношество разнообразным наукам и языкам, которые ему и самому мудрено было освоить по недостатку времени. К преподаванию в низших классах приглашались местные семинаристы, даже не окончившие курс. Учителей «бельцов» считали ненадежными из-за их материальной необеспеченности. Так, митрополит Платон писал преосвященному Амвросию в 1808 г.: «Надобно разрешить пострижение желающих ученых постричься, ибо бельцы не надежны. Год или много два пробудут и просятся вон; они только в надежде лучшаго места в учители желают. А монашествующие надежнее»[41]. Однако и ученое монашество, мечтая о высших постах церковной службы, рассматривало учительство в духовных школах как недолгий этап в своей жизни. «Штатное жалование по учебной службе и жизнь вне монастырей при школах сами по себе освобождали их от всяких требований монашеского общежития; кроме того, в 1766 г. был издан особый указ, подтверждавшийся потом несколько раз, которым (в отмену прежних указов) за монашествующими властями или, что почти одно и то же, за монахами из ученых признавалось право духовных завещаний, т. е. утверждалось право частной собственности. Так создался совершенно особый привилегированный класс монашества, нечто вроде особого ордена, для которого общие монашеские обеты составляли только внешнюю форму, а главное, существенное, заключалось в его специальном ученом и административном назначении…»[42]
   Самыми выдающимися, образцовыми духовными школами считались заведения митр. Платона (Левшина) – Московская академия и Троицкая семинария. Будучи уверенным, что лучшими наставниками духовного юношества могут быть только монашествующие, митрополит Платон самых даровитых своих учителей располагал к пострижению. В его ректорство в Троицкой семинарии не было ни одного учителя не монаха. Воспитанники Платона после пострижения выходили один за другим из его школ и расходились по всей России. «Вся сила [обучения] в учителях способных», – писал он преосвященному Амвросию. Способными учителями он признавал не тех, кто обладал запасом знаний, нужных для учительской должности, а имевших склонность к упражнениям в премудрости духовной и мирской и отличавшихся не только умственными, но и нравственными качествами. Платон знал питомцев своих школ и преподавать назначал наиболее способных и благонравных из них. По личному выбору митр. Платона были определены на учительские должности студенты Троицкой Лаврской семинарии Василий Дроздов, впоследствии знаменитый святитель Московский Филарет, и Андрей, впоследствии преосвященный Евгений (Казанцев)[43].
   Когда митр. Платон вступил на кафедру, московское духовенство находилось в крайней степени морального упадка. Его предшественник Амвросий «не знал более действенных мер к исправлению духовенства, кроме плетей, кнута и отдачи в солдаты»[44]. Платон нашел, что главная причина морального упадка духовенства – это условия его интеллектуального и духовного развития, а также материального состояния и общественного положения, способных подавить в нем «благородство духа», нравственную личность. Вся 37-летняя деятельность Платона на Московской кафедре прошла в энергичных трудах и заботах по улучшению этих условий. О своих трудах в отношении московского духовенства Платон говаривал: «Я застал его в лаптях и обул в сапоги и ввел в залы к господам»[45].
   Слова Платона правдивы в буквальном и метафорическом смысле. Он стремился улучшить материальное положение духовенства, способствуя его духовному развитию, чтобы представители этого звания могли стать наравне с благородными слоями общества. Самая важная роль в этом была отведена духовной школе. Митр. Платон стремился дать питомцам полное гуманитарное образование, превосходящее светское, а не уступающее ему, и воспитать в них «благородство духа», взаимоуважение и любовь.
   Замечательно охарактеризовал митр. Платона прот. Георгий Флоровский: «Под влиянием Платона обозначился новый тип церковного деятеля… Эрудит и любитель просвещения, Платон не был мыслителем, ни даже ученым. Он был именно ревнитель или “любитель” просвещения.»[46]
   Такие воззрения митрополита Платона способствовали развитию духовных школ. Внешняя сторона школьного воспитания оставалась почти неизменной, однако с помощью инструкций митрополит Платон старался вдохнуть в него новый дух. Главную задачу он видел в гуманном развитии воспитанников; ученические общежития, по его мнению, должны были «организовываться наподобие больших семейств».
   «Учитель обязан, – гласила одна из инструкций, – по состоянию своему заступить у учеников место родителей, и потому, чем менее сами родители вспомоществуют и наставляют детей своих, тем более есть долг учительский»[47].
   Некоторые правила из его инструкции, составленной для Троицкой семинарии, представляют большой интерес. Планируя размещение семинаристов в общежитии с учетом возраста, он впервые предлагает разделить их и по уровню нравственного воспитания: «Большие семинаристы от малых, хорошие от худых и ленивых в особливые покои отделены быть должны, чтобы хорошие от худых развратиться не могли». Но и «худых» он не хочет оставить без назидательного примера: «…а чтоб и худые имели себе к подражанию пример хороших поступок, а от худых удержаны были, то определить к ним в покои из постоянных и прилежных по одному или два человека»[48].
   Для контроля избирались должностные лица из лучших учеников – сеньор, производивший наблюдение за всеми жившими в общежитии, и инспекторы, или комнатные старшие, наблюдавшие за теми, кто жил в отдельных комнатах. «Старшие из учеников составляли в школе умственную и нравственную аристократию, которая своим примером и влиянием должна была сохранять добрый порядок среди учащихся и воспитывать в добрых наклонностях»[49]. Однако введение института старших из учеников могло привести (и приводило, как показала жизнь!) к раздорам в их среде и всяческим злоупотреблениям.
   Взаимоотношения между воспитанниками должны были строиться на уважении, в обращении между собой они обязаны были показывать дружелюбие и такт, по обычаям того времени: «Во всякое время семинаристам иметь между собой обхождение вежливое и дружелюбное и не чинить никаких ссор; каждому называть друг друга именем его и отчеством и прозванием с приложением слова: господин». «Товарищам жить между собою братски, миролюбиво, никак не ссорясь, а стараться переносить неудовольствия, от другого причиняемые»[50]. В более мягкой форме, чем в «Регламенте» Феофана Прокоповича, предписывалось не разделяться на группы: «Сообщества и дружества основывать на честной товарищеской любви, а так называемых шаек или злоумышленных заговоров не делать»[51].
   По мысли митр. Платона, «дабы между семинаристами равенство было», даже продажа лакомств возле семинарии должна быть запрещена: «Наблюдать, чтоб в семинарские покои, или близко оных ничего съестного, что к лакомству служить может, для продажи никогда приносимо не было»[52].
   Семинаристам предписывалось оказывать почтение старшим и самим привыкать как представителям духовного звания к принятию знаков почтения. «Низшие школы ученики ученикам высшия школы, яко преимущественным, должны оказывать почтение: сретясь с ними скидать шапку или шляпу, называть их по имени и отчеству, да и во всем поступать пред ними почтительно, помятуя апостольское слово: без всякого прекословия, меньшие от большаго благословляется. Евр. 7,7»[53].
   Истинное братолюбие не должно позволять насмешек и злоречия – «пашквилей, или подметных ругательных писем никому не писать», о пороках и проступках товарищей никому не рассказывать, «а доносить своему инспектору». Учителя также призваны были формировать навыки культурного общения у воспитанников: «Если господа учители разговоры между собою серьезные и забавные иметь будут почасту при учениках (приписка рукою Платона: “ко истреблению в них дикости”), а особливо в часы общих гуляний, от чего могут сии последние научиться лучшему между людьми обхождению и пристойной смелости» [54].
   С этой же целью поощрялось знакомство семинаристов с благородными светскими людьми и занятия высокими искусствами, преимущественно музыкой.
   Методы воздействия на неблагополучных студентов предполагались только моральные, безо всяких жестоких телесных наказаний. Совсем неисправимых рекомендовалось «представлять ко исключению из семинарии»[55]. Самыми сильными наказаниями считались ссылки в низшие школы и запись в специальном журнале, «который временем будет читан публично в столовой и представлен его преосвященству»[56]. Инструкции митр. Платона предписывали исправлять учеников «более моральным образом», «усмирять по рассуждению постыжением» и обращением к их «благородному честолюбию».
   Личный пример, по мнению митр. Платона, – основа воспитания. «Первый и наилучший, по моему мнению, к воспитанию способ, есть добрый пример. Он всегда действительнее всех, и наипаче для младенческого возраста…Сия, ежели можно сказать, немая наука, действительнее оной многоглаголивой, которая на словах представляет много, а на деле ничего. Сия наука есть евангельская, ибо свойственно христианской мудрости, чтобы не словами, а делами философствовать. Евангелие учит, что царствие Божие не в словеси, но силе. Оно хочет, чтобы его последователь был яко светило в мире. Тако да просветится свет ваш пред человеки, яко да видят ваша добрая дела и прославят Отца вашего, иже есть на небесех»[57].
   Он охотно допускал своих учеников в Московский университет и Филологическую семинарию Дружеского общества, чтобы они «собирали плод познаний и с цветов светской учености»[58]. Как и во времена преосв. Феофана Прокоповича, митр. Платон держался того мнения, что сначала нужно «образовать и развить ум ученика, а потом уже сообщить ему специальные знания». Образование ума достигалось изучением классических языков, риторики и философии. К изучению общеобразовательных наук добавлялось только повторение краткого катехизиса, пройденного в низших классах, и церковной истории. Все богословское образование митр. Платон стремился свести к одному твердому и живительному источнику – слову Божию. «По инструкции митр. Платона студенты богословия должны были в продолжение трехгодичного курса прочитать Библию шесть раз. Главною целию изучения Библии полагалось уразумение духа Св. Писания…»[59].
   Такое ограничение было направлено к нравственному назиданию учеников. Митр. Платон считал, что изучение курса само по себе не делает человека просвещенным богословом. «Ведь вы прошли все школы, Христову школу прошли ли?» – спрашивал он бывших студентов. Возвышаясь образованием над многими из образованных современников, почитая сферу своих понятий выше других, он искал научения у людей простых, которые не в школе науки, а в школе жизни изучали веру Христову. «В простоте сердца Бог почивает», – говорил архипастырь. Конечной целью богословского образования митр. Платон считал не обогащение учащихся богословскими знаниями, а «воспитание в них духа Христовой веры»[60].
   Сам он был усерден к украшению храмов, «любил обряды церковные и их великолепие старался умножать», служение его отличалось «благолепием и блистательностью», но свою внутреннюю набожность он скрывал, чтобы она была известна одному Богу. «Богопочтение, – рассуждал он, – есть одно токмо внутреннее: ибо внешнее или наружное без внутреннего не есть Богопочтение, как богомерзкое лицемерство: но когда внутреннее Богопочтение чрез наружные оказывает себя знаки, называется внешнее. Внутреннее может быть без внешнего: но не может быть внешнее без внутреннего». Митр. Платон разработал специальную инструкцию о стоянии в церкви и поклонах, заботясь, чтобы воспитанники сознательно участвовали в богослужении и подавали всем пример благоговейного поведения в церкви.
   Отмечая неоценимый вклад митр. Платона в развитие духовного просвещения, нужно справедливо отметить, что в среде семинарских, а тем более училищных преподавателей было еще очень мало людей, которые сами усвоили себе дух новых педагогических требований и которых не нужно было бы почти силой удерживать от старинных командирских методов. Новое время требовало решения новых задач в воспитании и образовании духовного юношества, и старая система, реформирования которой митр. Платон никак не хотел, уже не удовлетворяла потребностям духовного развития общества. Один из самых великих его питомцев, свт. Филарет, сознавая скудость духовного образования, полученного в Лаврской семинарии, писал епископу Тверскому Гавриилу: «Мы вместе с Вами учились в Лавре. Что там завидного? Богословию нас учил незрелый учитель (царство ему небесное), но, по крайней мере, с прилежанием»[61].
   Большое внимание духовным школам уделил император Павел. В его царствование были увеличены штатные оклады, открыты новые семинарии и низшие школы для причетников. Петербургская и Казанская семинарии в 1797 г. переименованы в академии. С целью улучшения преподавания в духовных школах Синод определил разделить их на 4 академических округа и поручить надзор за преподаванием в семинариях академическим правлениям; из каждой семинарии присылать раз в два года в окружную академию лучших учеников для усовершенствования в науках; курс академий составить из двухгодичного преподавания полной системы философии и трехгодичного – богословия, кроме того, высшего красноречия, языков еврейского и греческого, обязательного для всех немецкого, а французского – для желающих. В семинариях было введено обучение сельскому хозяйству и медицине.

Реформа духовных школ 1808–1814 гг., ее сильные и слабые стороны

   Царствование Александра I принесло новую реформу в духовные школы. По поручению митрополита Петербургского Амвросия (Подобедова) его викарий Старорусский, епископ Евгений (Болховитинов), бывший префект Петербургской семинарии, составил «Предначертание», или План преобразования духовных школ. Еп. Евгений «ратовал за сокращение роли латыни, в том числе в преподавании философии и богословия, а также за предание академическому образованию более научного, нежели дидактического, характера. Академии должны были, подобно университетам, стать центрами духовных учебных округов, приобрести полномочия по надзору за духовными школами высшей и низшей ступени, а также в области цензуры»[62].
   Член Святейшего Синода епископ Анастасий (Братановский) дополнил это «Предначертание», напомнив забытый указ Петра I, в котором продажа церковных свечей объявлялась монополией Церкви, и предложил направить этот доход на содержание духовных школ.
   Согласно указу императора, 29 ноября 1807 г. был создан Комитет по усовершенствованию духовных училищ[63]. Подготовленный им план преобразований, «Начертание правил об образовании духовных училищ», был Высочайше утвержден в 1808 г. В этом проекте, автором которого являлся М. М. Сперанский, отчетливо проявилось влияние реформ, уже проведенных в области светского образования.
   Комитет нашел, что, несмотря на прежние преобразования, духовным школам не хватает ни полного устава, ни систематической постановки курсов, ни централизации в управлении, ни материального обеспечения. Поэтому было решено дать им общие уставы и разделить их на разряды соответственно объему курсов, так, чтобы высшие учебные заведения давали только высшее образование, а средние – среднее.
   Для высшего образования предполагались 4 академии, для среднего – 36 семинарий, по одной на каждую епархию, для низшего – уездные духовные училища по уездам и приходские по благочиниям, первых до 10, вторых до 30 на епархию. Предметы обучения в них были дополнены и согласованы. Курс академии был рассчитан на 4 года, семинарии – на 6 лет, низших училищ – на 6 лет. Всех учебных округов предположено 4; для управления делами при академиях учреждались конференции – частью из членов академической корпорации, частью из посторонних лиц; им было предоставлено право осуществлять цензуру книг, производить в ученые степени и проводить ревизию духовных школ округа.
   Ближайшее попечение о школах епархии, как и прежде, было вверено местному архиерею, а высшее заведование духовно-учебным ведомством – особому центральному учреждению при Святейшем Синоде, Комиссии духовных училищ[64]. Разработкой подробных уставов для школ всех четырех ступеней должен был заниматься М. М. Сперанский, но ввиду большой занятости он передал окончательную разработку архиепископу Феофилакту (Русанову).
   Новый устав делал академии центрами богословской науки; их внутреннее правление, состоявшее из ректора, инспектора и эконома, находилось под попечением епархиального архиерея. Богословская литература стала быстро развиваться.
   Особенно глубоко реформа затронула организацию обучения. Вся четырехгодичная программа академии была разделена на два двухгодичных курса. На первом курсе изучались словесность, эстетика, всеобщая философская грамматика, всеобщая история, история Церкви, древнегреческая и древнерусская история, математика, в том числе высшая; на втором – теоретическая и практическая физика, вся метафизика, история философии, догматика, этика, апологетика, герменевтика, гомилетика и каноническое право. Из языков – греческий, латинский, древнееврейский, французский и немецкий.
   Полная шестилетняя программа семинарии состояла из трех двухгодичных курсов: риторики, философии, богословия. Здесь преподавались словесность, светская история, география, математика, физика, философия, Св. Писание, герменевтика, история Церкви, христианская археология, догматическое, нравственное и пастырское богословие, пасхалия. Изучение латинского, греческого и древнееврейского языков было обязательным, немецкого и французского – факультативным.
   Уездные училища тоже готовили воспитанников в течение шести лет. Учебный план включал грамматику, арифметику, подробный катехизис, историю и географию в сжатом изложении, церковный устав, начатки классических языков и церковное пение.
   В приходских школах учили чтению, письму, каллиграфии, четырем арифметическим действиям, началам русской грамматики, краткому катехизису и церковному пению.
   Преобразование школ осуществлялось постепенно, начиная с Петербургского округа. Архимандрит Филарет (Дроздов) был назначен ректором Санкт-Петербургской духовной академии и введен в Комиссию духовных училищ, это назначение было высоким отличием. «Князь Голицын оценил его высокие дарования, соединенные с величайшим практическим тактом и способностью к быстрой и продолжительно-неутомимой деятельности»[65].
   На Санкт-Петербургской духовной академии было сосредоточено особенное внимание, она должна была приготовить и дать прочим академиям первых наставников. «Существовавшие под наименованием прежние высшие духовные училища – Александровская, Киевская и Казанская академии обращены были в Семинарии, и вместо них положено было образовать новые академии. Дело шло не о поправлении старых зданий, а об устроении новых, которые бы вполне соответствовали новым видам и целям»[66].
   Перед выпуском студентов 1-го курса Санкт-Петербургской академии Комиссия духовных училищ, желая ознакомиться с преподавательскими силами в духовных школах, потребовала их учебные программы, чтобы определить, кто из преподавателей может быть оставлен и удостоен звания профессора, а кого следует переместить на другие должности.
   «Доставленные программы, по мере поступления их, Комиссия препровождала в конференцию Санкт-Петербургской духовной академии, где рассматривал их ректор академии, архимандрит Филарет. На основании этих отзывов, многие начальствующие лица и преподаватели академий и семинарий были перемещены с одних должностей на другие, многие были уволены от учебной службы и перемещены на епархиальную… <…> Случалось, что из всего учебного состава той или другой семинарии, и даже академии, только два-три человека признавались достойными прохождения учебной должности. Но кто прошел чрез это испытание с успехом и честью и удостаивался звания профессора, тот поднимался в общем мнении епархии целого учебного округа на такую высоту, что делался предметом общаго внимания и уважения. Таких было, впрочем, не много»[67].
   Был осуществлен пересмотр проектов уставов духовных училищ, часть устава была составлена М.М. Сперанским, потом пересмотрена владыкой Феофилактом, который дополнил ее. В этой редакции проект был напечатан в 1810 г. Затем дополнения и исправления внес архиепископ Филарет. Комиссия, приняв все предложения и исправления к проекту устава духовных академий, постановила исправить и напечатать его. «Таким образом, проект устава духовных академий прошел через три редакции: первую М. М. Сперанского и Феофилакта, вторую Феофилакта и третью Филарета. В этой редакции он и был вновь напечатан в 1814 г., а прежде напечатанные экземпляры отбирались и уничтожались»[68].
   В Высочайшем указе от 30 августа 1814 г. на имя Комиссии духовных училищ государь выразил свои мысли о воспитании духовного юношества: «Внутреннее образование юношей к деятельному христианству да будет единственною целию сих училищ»[69].
   Замысел и основу реформы свт. Филарет считал высочайшим достижением, он принимал самое живое и деятельное участие во всех постановлениях и распоряжениях Комиссии духовных училищ. Церковный историк И. А. Чистович писал: «В это горячее время, когда с окончанием 1-го курса в Санкт-Петербургской духовной академии подводились, так сказать, первые итоги результатов, достигнутых преобразованием духовных училищ, когда, по указаниям первоначального опыта ограниченного числа учебных заведений Санкт-Петербургского округа, полагалось переустроить все духовные училища в России и надлежало установить для них постоянный и прочный порядок на будущее время, Филарет, можно сказать, нес на своих плечах все это дело и в одно и то же время представлял обширнейшие и сложные проекты, просматривал и дополнял уставы, подготавливал учебные заведения к преобразованию и наблюдал за преобразованием их, организовывал порядок классных занятий в академиях и семинариях, составлял конспекты богословских наук для академий и семинарий, рассматривал программы академических и семинарских преподавателей, выбирал и рекомендовал учебники и держал в руках все нити учебного дела в целой России»[70].
   Интересно содержание проектов уставов духовных школ, касающееся организации воспитания духовного юношества в соответствии с поставленными реформой задачами.
   Все четыре устава – академий, семинарий, училищ окружных и приходских – предварялись общим введением. Начала нравственного управления должны были строиться на истинном благочестии и страхе Божием. Самым действенным методом воспитания утверждался пример наставников, чье собственное благочестие являлось бы «краеугольным камнем Христианского воспитания». Из всех «упражнений, располагающих к благочестию», наиважнейшим признавалась молитва.
   По убеждению авторов устава, христианская нравственность лучше всего укореняется привычкой к повиновению: «Не может тот быть покорен Богу, кто строптив пред человеками». Обучение необходимо было строить так, «чтобы способствовать к раскрытию собственных сил и деятельности разума в воспитанниках, а посему, пространные изъяснения, где Профессоры тщатся более показать свой ум, нежели возбудить ум слушателей, доброй методе противны» [71]. Лучшим наставником поэтому признавался педагог, который «заставляет учащихся размышлять и изъяснять». Прежние пассивные методы обучения с использованием диктовки уставом запрещались, каждый урок предлагалось завершать контрольными вопросами и ответами. Чтение учащихся должно иметь руководство со стороны наставников, чтобы стать осмысленным и целенаправленным.
   Нравственное управление вверялось уставом инспектору, в помощь ему назначались специальные «старшие», а за поведением в классах должны были следить преподаватели. Первым правилом благонравия провозглашался порядок в рассуждении времени: «Посему первый предмет наблюдения Инспектора есть, чтобы все часы студентов располагаемы были по установленному назначению»[72]. Особенно надлежало следить за соблюдением времени молитвы, наставники же обязаны были подавать в этом пример. «Все студенты без изъятия в воскресные и праздничные дни должны находиться при церковном богослужении, кроме утрени, которую иногда, по рассмотрению начальства, могут слушать и в зале собрания. Правящие и учащие дадут им в этом пример»[73].
   В последней редакции устава было установлено правило, по которому учащиеся семинарии и академии должны были причащаться Святых Таин дважды в год: «Все студенты без изъятия первую и последнюю неделю Великого поста должны употребить на очищение совести покаянием и приуготовиться к причащению Святых Таин»[74]. Учащиеся уездных и приходских училищ, согласно уставу, могли причащаться Святых Таин один раз в году, на первой неделе Великого поста.
   Музыка и пение были допустимы, но с оговорками: «Хотя между студентов музыка, кто оной учится, или обучался, и может быть терпима; но пение без нот, и особливо пение простонародное строго запрещается»[75].
   Помощниками инспектора в осуществлении надзора были старшие. Они избирались из студентов или учеников «благонравнейших и отличных» на каждую комнату, иногда при 10 или более учащихся находился один старший. Старшие назначались Правлением, по представлению инспектора. «Им вручается в полном присутствии Правления список студентов, смотрению их вверяемых, и начертание их должности. <…> В отличие им они имеют: 1) особенное место в Церкви и в столе; 2) предшествуют студентам везде в собраниях; 3) им подчинены комнатные служители (истопники и пр.)»[76].
   Ежедневно старшие должны были доносить инспектору о поведении студентов.
   Уставом определялись методы поощрения за благонравие и методы наказания неблагонравных. После описания поощрений и наказаний следовало дополнение: «Не возбраняется Ректору и Инспектору, кроме определенных здесь, употреблять и другие подобные поощрения и наказания, которые должны быть применяемы к разным родам похвальных, или предосудительных поступков, и употребляемы в духе отеческого попечения, составляющего истинный характер Начальства Училищного»[77]. Этим правом охотно пользовались «изобретательные» наставники, особенно в части наказаний.
   Так в новом уставе выглядела программа воспитания духовного юношества.
   Необходимо отметить, что практически вся школьная педагогика строилась на институте «старших». Инспектор и его помощники имели только формальное право наблюдения за жизнью учеников, особенно тех, которые жили на съемных квартирах. Главная ответственность за воспитание учащихся перекладывалась на плечи «старших», они, живя рядом с товарищами, должны были следить за ними и оказывать на них воспитательное воздействие. На деле, «чувствуя в своих руках власть, старшие зазнавались, становились тиранами и деспотами, мучили товарищей, делали всякие несправедливости и т. п. <…> Гиляров-Платонов про себя рассказывает, что он, мальчик неиспорченный и мягкий, под влиянием предоставленных ему прав главного сеньора и старшего авдитора[78] сделался деспотом и тираном, стал находить наслаждение в чужих слезах, любил, чтобы его боялись. <…> Случалось, что сами старшие подавали пример пьянства и других проступков, вместо примера добродетелей»[79].
   Для борьбы со всевозможными нарушениями наставники позволяли себе применение наказаний, часто не «подобных» уставным и, безусловно, вообще недопустимых в педагогике. «К сравнительно легким наказаниям такого рода относили полное лишение обеда или ужина (по уставу можно было только посадить на хлеб и воду), обязательство читать не в очередь в столовой Св. Писание, стояние у печки за обедом, лишение места в классе, лишение отпуска, отправление семинаристов в номера уездных учеников, стояние на ногах и на коленях в классе или церкви, поклоны, посылка в будни к богослужению»[80]. Но в полном противоречии уставу перешли из дореформенной школы в преобразованную телесные наказания. «Наиболее простою формою их было сечение розгами. практиковалось драние за волосы, битие по щекам, по голове, битие розгами по ладоням и пальцам. заставляли стоять на коленях по месяцу, что было весьма болезненно, удары розог достигали до 100, бывали случаи, что после розог ученик даже умирал, как это было в Минской семинарии»[81].
   Горькая картина пребывания в уездном училище описана В.И. Аскочинским: «Товарищи, окружавшие меня, были такая грязь, их понятия так гадки, их поведение так серо и подозрительно-смирно, что надо благодарить Бога, если малютка из этого омута грязи и нравственной тины вынесет сердце свое чистым, незапачканным на веки»; «…» По словам другого семинариста, «если сохранились в ком-нибудь из нас залоги добра, если вышел из воспитанников нашей семинарии какой-нибудь добрый священник, то единственно обязан он первоначальному доброму воспитанию, молитве родителей, действию благодати и урокам жизни, а не попечению начальства»[82].
   Семинаристы очень неохотно шли на учительские должности. В учителя поступали третьеразрядные ученики богословия, но и они при первом же удобном случае переходили на епархиальную службу.
   Сложившаяся система воспитания духовного юношества мало отвечала высоким целям, начертанным в уставах 1808–1814 гг. В ней не хватало внутреннего духовного устройства и внешних условий для организации воспитания. Фактически все воспитание сводилось к контролю за исполнением внешних правил и обрядов, да и то неудовлетворительному. Должность учителя по-прежнему оставалась непрестижной и малооплачиваемой, в среде учительской часто царила грубость, жестокость и равнодушие. А больше всего школам не хватало церковности, даже храмовая молитва иногда приравнивалась к наказанию. Обсуждая эту проблему, епископ Пензенский Ириней обвинял прежде всего наставников: «Юношество, поступая в училище в нежном возрасте, совершенно почти удалено от церкви и тех упражнений, которые существенно относятся к цели духовного образования, потому что, занимаясь науками, они ни мало не возбуждаются учащими к подвигам церковного служения. Воспитанники не видят в наставниках ни ревности, ни примера священных упражнений». Количество учеников в классах иногда доходило до 150–200 человек, проверка знаний была почти невозможна, несмотря на помощь «авдиторов», которые часто не были объективными.
   Не хватало учебных пособий, не было даже необходимого количества Библий. Начальство боялось вольнодумства, и библиотеки оставались крайне скудными.
   Причиной невысокой успеваемости семинаристов по богословским предметам было также плохое знание латинского языка, «которого часто не понимали учащиеся»[83].
   Сами ученики считали обучение тяжелой повинностью и нередко желали, чтобы их исключили. На это обратил внимание Филарет в ревизию 1815 г. «Посетив Московскую и Владимирскую семинарии, он нашел много слабых и заметил, что они нисколько не боятся исключения, а сами желают его…»[84].
   Сформированная система воспитания духовного юношества, по мнению церковного историка В.В.Титлинова, «мало отвечала той высокой цели и тем задачам и требованиям, какие предъявлялись к школе не только жизнью, но даже буквой устава»[85].
   Однако реформа была высоко оценена современниками. Через 10 лет, когда дух преобразований, казалось, совершенно рассеялся, Филарет (Амфитеатров), тогда епископ Рязанский, писал митр. Филарету (Дроздову): «На духовные училища смотрю я как на прекрасное растение, которое благодатию Божиею и милостию монаршею было согреваемо и поливаемо, начинало расцветать и обещало обильный плод, но вдруг засуха. Бог весть, откуда повеял засушливый ветер, и когда он перестанет, и что будет с сим растением. Но нам одно остается: молить Бога, да послет свет Свой, и теплоту Свою и дождь Свой»[86].
   1-й курс Санкт-Петербургской академии дал около 100 воспитанников, подготовленных под лучшим руководством в наставники для академий и семинарий. Право распределения их принадлежало Комиссии духовных училищ, в которой сосредоточено было управление всеми духовно-учебными заведениями.
   Необходимо отметить, что Комиссия взвалила на выпускников слишком тяжелую ношу. Им, начинающим педагогам, предстояло внедрение новых уставов и программ в старой школе, где они сталкивались с прогнившими устоями, закоснелостью порочных обычаев и нищетой. Не имея достаточного опыта, они часто испытывали притеснения со стороны начальствующих, учительской корпорации и даже учеников. Им приходилось либо закрывать глаза на школьные непорядки, либо вступать в неравный бой, сулящий репутацию скандалиста и тяжелые переживания, о чем красочно говорит житие прп. Макария (Глухарёва).

Глава II
Духовные школы в жизни прп. Макария (Глухарёва)

Становление личности прп. Макария в духовных школах (1792–1817). Влияние свт. Филарета (Дроздова)

   Самое сильное влияние на становление личности прп. Макария (Глухарёва), несомненно, оказала семья. Родился он 30 октября 1792 г. в г. Вязьме Смоленской губернии и наречен был Михаилом, во имя Архистратига Божия Михаила. Отец прп. Макария Иаков Михайлович Глухарёв был священником вяземской Введенской церкви и очень почитался прихожанами за свою образованность и усердие. Вяземчане любили о. Якова и его жену Агапию, так как они служили образцом скромной, благочестивой христианской жизни.
   Пример самоотверженного служения отца, высокая нравственная атмосфера в семье воспитали в прп. Макарии «добрые навыки и привычки» и «чуткое различение между добром и злом». Об этом свидетельствовал Ф. А. Голубинский, передававший, что прп. Макарий «с самого детства был приучен каждый день исправно совершать утренние и вечерние молитвы; эта привычка осталась в нем на всю жизнь, а потому впоследствии, когда при его многотрудных странствованиях в Сибирь, не удавалось ему как следует исполнить христианского долга, то совесть его смущалась»[87].
   О силе воспитательного влияния семьи говорит и письмо прп. Макария младшему брату Алексию от 22 ноября 1827 г. Он благодарит брата за присланный ему портрет умершего отца: «Благодарю сердечно и почтенного живописца, искусством сохранившего для наших воспоминаний сии черты неизменного прямодушия, общего всем доброжелательства, веры и упования на Промысел Божий, и христианского мужества, толикими скорбями искушенного и победившего плоть, мир и Диавола силою Божиею. Сие священное для нас изображение обличает во мне все низкое и нечистое, и внушает мне священные чувствования и помышления, поощряет меня к труду, успокаивает меня в смущении, разгоняет туман уныния…» Далее архимандрит Макарий называет отца «величайшим по Бозе благодетелем»[88]
   Первоначальным образованием прп. Макария занимался сам отец и вел его так, что мальчик с семи лет мог делать переводы с русского языка на латинский. Хорошо подготовленный в семье, на восьмом году жизни он был принят сразу в третий класс Вяземского духовного училища. Учился Михаил очень хорошо и поведение имел примерное, но в школе пришлось ему столкнуться с непривычной грубостью и жестокостью. Протоиерей Иоанн Герболинский сохранил рассказ прп. Макария об этом периоде обучения, оставившем у него самые грустные воспоминания и подорвавшем здоровье. «Когда я был еще лет семи или осмии, – передавал Михаил Яковлевич о. Герболинскому, – отец в Вязьме, где мы жили, отдал меня в училище, которое от дому нашего было довольно далеко. Дадут мне, бывало, хлеба, картофеля или другого чего, и я остаюсь в училище целый день. Учился я хорошо, но как-то один раз урок был задан большой, и я не мог его выучить; учитель, узнав о том, сказал мне: «Послушай! если ты опять не выучишь урока, я спорю тебе всю кожу от шеи до пят». Как ребенок, я принял эту угрозу буквально и простудился, заболел и, проболев полгода, чуть не умер. С тех пор грудь и голос у меня стали слабы»[89]. Следы болезни сохранились на всю жизнь, впоследствии прп. Макарий из-за слабости голоса часто просил своих учеников читать вместо него проповеди.
   Из Вяземского училища Михаил Глухарёв «за отличные успехи» был переведен в Смоленскую семинарию, в которой учился с 1801 по 1813 г. Однако в новой бурсе неокрепшую душу ожидали новые искушения: он попал в атмосферу порочных товарищей, без надлежащего надзора и воспитания как губка впитавших все пороки общества.
   В 1812 г., во время перерыва в учебе, связанного с нашествием Наполеона, Михаил был приглашен одним богатым тверским помещиком учить его детей. Здесь Михаил усвоил светские приличия и манеры, что еще более выделило его из среды товарищей, и приобрел первый педагогический опыт.
   В сентябре 1813 г. было возобновлено обучение в семинарии, и Михаил Глухарёв, по обычаям того времени, был назначен учителем латинской грамматики в низший класс. Теперь он упражнялся в преподавании и вместе с другими учителями «сказывал положенные проповеди».
   Когда по Синодальному указу от 22 мая 1814 г. семинария должна была отправить двух лучших учеников для образования второго курса Петербургской духовной академии, Смоленский преосвященный распорядился отправить туда студента Захарию Смирягина и учителя Михаила Глухарёва (на их экипировку и путевые расходы семинария издержала немалые средства – 565 р. 30 к.).
   В Петербурге студенты после экзамена были зачислены на 2-й курс Духовной академии. Здесь способности и качества Михаила Глухарёва проявились в полной мере. Религиозный и благовоспитанный, откровенный и очень доверчивый, изящный в манерах и приятный в обращении, способный и трудолюбивый, студент Глухарёв, по свидетельству современников, обращал на себя всеобщее внимание.
   Из специальных предметов Михаил выбрал еврейский язык, историю и географию, от немецкого и французского отказался, так как знал их основательно, а об отказе изучать математику и физику впоследствии сожалел. В годичной ведомости 1815 г. он занимает первое место. Особенно выделяются письменные работы Михаила Глухарёва, которые вызывают одобрение строжайшего критика – свт. Филарета.
   Закончил он курс академии 10-м магистром, по преданию, профессора признали за ним первое место, но затем отобрали по настоянию Филарета, который, «развивая в нем смирение, полагал за лучшее понизить его в списке студентов». «Глухарёв был одним из самых даровитых и блестящих студентов 2-го курса и кроме того, при крайней живости и некоторой восторженности, выделялся в кругу товарищей чрезвычайным изяществом, приемами и манерами светского, благовоспитанного юноши. Какие-то предубеждения против него, возникшие еще до окончания им академического курса, были причиною, что он не был оставлен при академии»[90].
   Ректор Филарет, обративший внимание на талантливого юношу, нашел в нем «прекрасные качества ума и сердца», привлек к себе и на всю жизнь стал его наставником и покровителем. Биограф прп. Макария Филимонов отмечает, что, «любя и отличая его своим постоянным вниманием и расположением, Филарет не баловал его, а относился к нему довольно строго» и вел его, как говорил впоследствии сам прп. Макарий, «строптивыми путями», подвергая его терпение испытанию и еще более развивая в нем присущие с детства кротость и смирение. Несмотря на некоторую суровость и жесткость отношений ректора Филарета, студент Михаил Глухарёв понимал и ценил своего наставника и руководителя, считая его своим благодетелем, и говорил впоследствии: «Я отдал свою волю вполне преосвященнейшему Филарету, ничего не делал и не начинал без его совета и благословения и почти ежедневно исповедовал ему свои помыслы»[91].
   В то время на восприимчивого и впечатлительного молодого студента Глухарёва большое влияние оказало модное религиозное движение – мистицизм; его увлекали идеи, трактуемые во всех сочинениях мистического характера, об озарении от Св. Духа, о возрождении, о преобразовании внутреннего человека: «В области религии мистицизм состоит в чувстве постоянного, живого, духовного общения с Богом и в стремлении к духовному возрождению силою внутреннедействующей в человеческом духе благодати. Таким образом, по самому существу, религиозный мистицизм есть душевная деятельность, находящая возбуждение для себя в самой себе, в самой глубине человеческого духа, в стремлении его к единению с Богом. В этом отношении, проявление мистицизма в данное время может быть полезно и благотворно, как пробуждение общества от духовной косности или от довольства обрядовым благочестием к духовной самодеятельности и к нравственному самоусовершенствованию». Но опасность увлечения мистицизмом без должного духовного руководства заключается в том, что, «основываясь на внутреннем духовном опыте и ища откровения воли Божией не вне себя и не внешним путем, а во внутреннем голосе сердца, в глубине сокровеннейших душевных движений, мистик неизбежно выходит из подчинения внешнему церковному авторитету, или, сохраняя уважение к нему, считает церковные таинства, установления и всю вообще внешнюю церковную обрядность только символами…»[92].
   Наставник Михаила Глухарева архимандрит Филарет и сам был заинтересован популярным в то время мистицизмом, он, как и многие, читал Юнга, Штиллинга, Эккартсгаузена, Фенелона и пр., но при этом всегда оставался на твердой позиции Православной Церкви. Господство религиозного мистицизма в царствование императора Александра I, и особенно во вторую половину его, было значительным явлением в общественной жизни столицы. «Государь относился к мистике, как и к масонству, с полной терпимостью. Усиленное при его воспитании стремление сгладить в его глазах все разности, разделяющие людей, народы и религиозные исповедования, образовали из него космополита, придававшего мало значения национальным особенностям народов и религиозным особенностям исповеданий. Между тем природный склад его души устремлял его к таинственному, мистическому. Великие события двенадцатаго года усилили еще более его мистическое настроение. В девизе, принятом им после этих событий и изображенном на победной медали в память 12 года («Не нам, не нам, а имени Твоему»), он прямо выражал, что считает себя только орудием, посредством которого действовала высшая божественная сила. Но действие этой силы доступно чувственному взору. Оно созерцается внутренним оком души, при размышлении о Христе и таинственном соединении с ним»[93]. 6 декабря 1812 г. государь утвердил доклад князя Голицына об учреждении в Санкт-Петербурге Библейского общества. Президентом общества был избран Голицын. Архимандрит Филарет стал также одним из основателей общества. На первых порах деятельность Библейского общества была встречена с большим одобрением. Появилась наконец возможность напечатать Библию и на славянском языке в достаточном количестве.
   Однако при всех своих заслугах Библейское общество имело и отрицательные стороны. Так, основным его правилом было: при издании книг Священного Писания держаться текстов, употребляемых тем или иным вероисповеданием, без всяких пояснений или комментариев. Таким образом, Православная Церковь не могла дать своим чадам святоотеческое толкование в приложении к Св. Писанию, чтобы защитить их от ересей и сектантства. Библейское общество признавало себя выше всех Церквей, желало работать для «универсального христианства», включающего в себя все христианские вероисповедания.
   В столице стали возникать различные мистические течения, вплоть до открытого сектантства. Этому способствовали и многие новые журналы мистического направления, такие как «Друг юношества», «Духовный год жизни христианина», «Сионский вестник». Эти журналы были популярны не только среди светских лиц, но и среди духовных. Журнал Лабзина «Сионский вестник» выписывали все семинарии и духовные академии.
   Св. Филарет, обладая глубокими познаниями и острым природным умом, умел видеть в мистических сочинениях крупицы истины, он находил общий язык не только с Голицыным и Лабзиным, но и с проезжими квакерами, его интересовали все формы духовной жизни. По мнению прот. Георгия Флоровского, участие свт. Филарета в работе Библейского общества было связано с его духовной проницательностью, верой в живительную силу Слова Божия и крепость Церкви. «Под покровом мистических соблазнов он сумел распознать живую религиозную потребность, жажду духовного наставления и просвещения. Потому и принял он участие в работах Библейского общества с таким увлечением. Его привлекала самая задача, ему казалось, что за библейское дело должны взяться церковные силы, – “ да не отымется хлеб чадом”… В обновляющую силу Слов Божия он твердо верил. С библейским делом, с русской Библией, он неразрывно и самоотверженно связал свою жизнь и свое имя. Его библейский подвиг трудно оценить в должной мере. Для него лично он был связан с великими испытаниями и скорбями. В самый разгар антибиблейского “восстания” в Петербурге Филарет в Москве свидетельствовал, напротив, что “самое желание читать священные книги есть уже залог нравственного улучшения”»[94].
   При всех издержках Библейское общество выполняло свою главную задачу – распространяло Слово Божие. Однако церковнославянский язык, на котором издавалась Библия, был труден для понимания, и постепенно в обществе стала осознаваться необходимость перевода Библии на современный русский язык.
   Весной 1816 г. под руководством свт. Филарета началась работа по переводу Нового Завета на русский язык. Архимандрит взял на себя самую сложную часть – Евангелие от Иоанна.
   Уже в 1818 г. было напечатано Евангелие со славянским и русским текстами и мгновенно раскуплено[95].
   Мудрое духовное руководство свт. Филарета способствовало тому, что прп. Макарий смог остаться мистиком и, не отвергая элементов таинственного в духе человека, стать на той точке зрения, на которой стояли Святые Отцы Церкви созерцательного направления – Макарий Египетский и другие, переводы сочинений которых незадолго до этого были изданы в сборнике «Добротолюбие». Этими отцами и их писаниями прп. Макарий более всего интересовался.
   Однако и к сочинениям мистика Иоанна Арндта, с которыми знакомили в Духовной академии, прп. Макарий сохранил интерес на всю жизнь. Он высоко ценил этого немецкого богослова и рекомендовал его сочинения некоторым своим духовным чадам.

Педагогическая и административная деятельность прп. Макария в духовных школах Екатеринославля и Костромы (1817–1824)

   По случаю открытия преобразованной семинарии новому инспектору было поручено произнести речь. Предполагалось, что молодые выпускники, направленные в семинарии, станут проводниками школьной реформы. Но, возлагая на плечи молодого магистра роль реформатора, «упустили из виду, что уничтожить или переделать старую закваску было не под силу одному молодому человеку»[97].
   Скоро Михаил Яковлевич убедился, что реформа нисколько не улучшила ни положение учителей, ни положение учащихся, которые были по-прежнему разбросаны по квартирам в довольно большом городе, и инспектору было крайне сложно наблюдать за воспитанниками. Учителя, как и прежде, влачили нищенское существование. Нищета делала их совершенно равнодушными к своему делу. Им приходилось доходить до унизительных отношений с начальствующими и родителями учеников. Приношения родителей наставникам семинарии и натурою, и деньгами были делом обычным.
   Молодой педагог не мог мириться с этим; всегда строгий к себе, он был строг и к воспитанникам. Но строгость эта была разумная и доброжелательная. Требуя от учеников неукоснительного исполнения обязанностей, он отличался справедливостью: старался относиться к детям по-отечески, приглашал их к себе в гости, поил чаем, давал из своей библиотеки книги для чтения и всячески содействовал их нравственному воспитанию. «Такое отношение М. Я. к ученикам стяжало ему от последних, как свидетельствует один из бывших его учеников, всеобщую любовь и уважение. Подарками от родителей и родственников учеников М. Я., конечно, не пользовался. Денег он решительно не принимал, а различные пищевые припасы – хлеб, яблоки и т. п. он обыкновенно отсылал в бурсу, чем доставлял большую радость бурсакам, содержание которых было тогда крайне скудно».[98]. Однако сослуживцы «видели в деятельности молодого инспектора и в его отношениях к ученикам живой укор самим себе и невзлюбили его, как неприятного новатора»[99].
   Отличаясь «идеальными воззрениями на свои служебные обязанности», инспектор Михаил обладал в то же время большим запасом мужества. Так, в самом начале службы он пришел в столкновение с преосвященным Иовом (Потемкиным) и заставил его внести в кассу наличные семинарские деньги, хранившиеся у него на руках. Позднее Михаил Яковлевич смело отстаивал свое мнение о нецелесообразности покупки дома для семинарии, и, хотя преосвященный его не послушал, время показало, что молодой инспектор был прав.
   Бывать в обществе он не любил, искренние отношения он поддерживал только с соборным священником Иоанном (Герболинским), в доме которого и приютился, у него же сошелся со священником Калинником Махновским и учителем семинарии А.С. Понятовским, и только эти три человека, да еще его духовник иеросхимонах Ливерий служили ему утешением и поддержкой.
   Иеросхимонах Ливерий был учеником и племянником преподобного Паисия Величковского. Приняв от своего дяди пострижение, он был один из простецов, которые получили духовные дары опытным путем подвижнической жизни. Пользовавшийся всеобщим уважением в Екатеринославле, он был наставником всего круга друзей прп. Макария, во всех скорбях являясь «служителем любви и благости»[100].
   Через год после назначения на службу, испытав себя временем и убедившись в том, что семейная жизнь его не привлекает, прп. Макарий принял монашество. Это желание сформировалось у него еще в академии, возможно, под влиянием свт. Филарета, да и родной отец Иаков одобрял это намерение, видя в монашестве «первоначальное в свете звание», он даже преднарек ему имя – Мелхиседек, но Михаил Яковлевич в постриге был наречен Макарием в честь преподобного Макария Великого.
   Пострижение произошло 24 июня 1818 г., хотя прошение о том Михаил Яковлевич подал 29 января.
   Преосв. Иов, «личность совершенно своеобразная и до сих пор не разгаданная и непонятная», был доволен постригом: «Преосвященному Иову было это так приятно, что он на другой же день, т. е. 25 июня, рукоположил о. Макария во иеродиакона, а через три дня, 28 июня, в иеромонаха»[101]. Прот. И. Герболинский, служивший при преосвященном Иове восемь лет, так описывает его: «Он имел много достоинств: был трезвым, строгим монахом, часто служил… служение его было благолепное, все делалось как бы по такту, чтение медленное, литургия продолжалась четыре часа. Но вид и взгляд его был суров, глаза затемнялись густыми черными бровями, голос был сильный и резкий, характер от природы горячий и вспыльчивый, а потому, при малейшей неисправности или сопротивлении ему, он выходил из себя и делал поступки самые неприличные, несмотря ни на какое место»[102].
   Интересны воспоминания о преосвященном Иове (Потемкине) русского дворянина Андрея Михайловича Фадеева, имя которого, по мнению современников, «не произносилось иначе как с глубокой благодарностью и любовью за его высокую справедливость», проживавшего в рассматриваемый период в Екатеринославле и в 1817–1834 гг. управлявшего конторой иностранных поселенцев: «Надобно рассказать о церковной иерархии. Епархиальным архиереем был в то время архиепископ Иов, замечательный человек не по своим архипастырским добродетелям, а по оригинальности своих похождений. Родом был Смоленский дворянин, по фамилии Потемкин, родственник святейшего князя, он по молодости находился на военной службе, был лихим кавалеристом, большим шалуном, дрался на дуэли, убил одного из своих сослуживцев и, вынужденный по этому случаю бежать, скрылся в Молдавию, постригся в монахи и проживал там в каком-то монастыре, в городах довольно долгое время. Когда же узнал о возвышении своего родственника на степень любимца императрицы и когда тот последний предводительствовал армиею на Турецкой границе, то Иов ушел из монастыря, явился к Потемкину и был им милостиво принят под его покровительство. Вскоре он получил возвышение в сан архимандрита, а затем назначен викарным архиереем во вновь устроенную Екатеринославскую епархию. Впоследствии он переведен в Минск, где, в приезд Павла, невзирая на свое родство с князем Потемкиным, понравился ему своим служением. И действительно, это служение более походило на военную экзерцию, нежели на богослужение: всякий шаг, всякое движение духовенства было определено по темпам, с неминуемым и немедленным следованием наказания за малейшее нарушение установленного порядка, иногда тут же, в церкви, пощечинами, толчками из рук самого архипастыря. <…> Образ его жизни был самый аскетический: постничал до изнеможения, но в то же время дрался своеручно с своими мелкими подчиненными и прислужниками; скряжничал и копил деньги, которые раздавал взаймы, часто безвозвратно, высокопоставленным лицам из знатной аристократии, дабы приобрести их приязнь и поддержать расположение, а бедных прогонял от себя. Внутри дома вел жизнь отшельническую, но вне его щеголял богатыми рясами, экипажами и дорогими лошадьми, о коих больше заботился, чем о пастве. В противоположность ему в семинарии был наместником и, кажется, потом ректором архимандрит Макарий, истинный монах, исполненный христианских добродетелей и вместе с тем глубоких познаний. Разумеется, что такие две личности не могли долго ужиться: Макария вскоре перевели (помнится в Алтайскую миссию), а Иов остался в Екатеринославле, где и пребывал до самой смерти своей, последовавшей в 1821 году. Воспоминание он оставил о себе в пастве своей только своими причудами, а у духовенства строгостию и побоями»[103].
   В своем «Поминовении Преосвященного Иова», написанном после смерти преосвященного в виде исповеди игумену Филарету (Данилевскому) в Глинской пустыни, прп. Макарий пишет об усопшем преосвященном Иове как об «истинном отце», который был вооружен против грехов его «правдою Божией». В жесткой руке преосв. Иова он видит Промыслом Божиим данное ему врачевство против «гордости ученой». Он осуждает себя за «постыдное бегство» из Ектеринославля. Сокрушается, что не смог понести своего креста, стыдится за «малодушие самолюбивое, “по которому” не только сошел с креста, но и сбежал с Голгофы.»[104].
   Неровное отношение архиеп. Иова к молодому ученому монаху причиняло тому большие страдания еще и потому, что некоторые из сослуживцев прп. Макария начинали досаждать ему, считая его за опального.
   Особенно много огорчал его ректор семинарии архимандрит Никифор, который, по свидетельству свящ. Иоанна (Герболинского), «оскорблял кроткого Макария несколько раз самым грубым образом, почти пред всею семинариею, и этот незлобивый агнец не пререкал и не вопиял, но все переносил в молчании. Удивительная добродетель! – во все время пребывания его в Екатеринославле ни о ком не сказал ни одного худого слова»[105].
   В 1819 г., по тогдашнему обычаю, во время экзаменов для учеников была устроена рекреация, и вся семинария с ректором во главе выехала за город. Когда общество разгулялось, ректор и учитель философии «приказали» ученикам петь светские песни. Это было прямым нарушением нового устава духовных школ, по которому «пение без нот, и особливо пение простонародное строго воспрещается». Молодой инспектор, во исполнение своих прямых обязанностей, категорически потребовал: «Не пойте! Пойте духовные песни!» В ответ на него обрушился «град оскорблений и насмешек». Ревнителю нового устава, пекущемуся о нравственности подопечных, ничего не оставалось, как сесть в экипаж и одному вернуться в город.
   Летом этого же года прп. Макарию предстояло еще одно тяжелое испытание. После встречи с квакерами Стефаном Грелле де Мобилье и Вильямом Аллено, привезшими, кстати, о. Макарию письмо от преосвященного Филарета, он был обвинен в неправославии. Донос устроил ректор Никифор, организовавший за о. Макарием слежку. Письмоводитель, посланный подсматривать за о. Макарием, донес, что «о. Макарий молится с посетителями». Преосвященный Иов был в ярости и грозился даже отлучить о. Макария от Церкви.
   В дружеских беседах со священником Иоанном Герболинским о. Макарий часто вздыхал: «Ах, какой черствый хлеб – любить врагов своих!… Ах, о. Иоанн, как бы мне местечко такое, чтобы я знал только самого себя!»[106]
   Перед каникулами 1820 г. прп. Макарий послал прошение об увольнении его, по слабости здоровья, от инспекторской должности, а через полгода написал свт. Филарету о своем желании перейти на ту же должность в другую семинарию, более благоустроенную, и к ректору, известному самому Филарету «по духу Христову».
   По свидетельству протоиерея Иоанна (Герболинского), прп. Макарий пять раз переделывал письмо к свт. Филарету. Видимо, он старался быть предельно деликатным и в то же время дать понять своему наставнику истинную причину своего бегства.
   Желание прп. Макария перейти на другую службу быстро исполнилось. Указом Св. Синода от 20 февраля 1821 г. он был назначен ректором Костромской семинарии, куда и выехал 9 марта, тепло расставшись со своими друзьями и недругами и навсегда сохранив о тех и о других добрые воспоминания. В Костроме жизнь прп. Макария сложилась гораздо благоприятнее, чем в Екатеринославле, «здесь уже не было тех придирок и нападок, как в Екатеринославле»[107].
   Однако позднее прп. Макарий горячо каялся пред Богом: «Прости мне грех моего своеволия, по которому я оставил сие училище, не научившись, сию врачебницу, не исцелившись! Избави всех меня знающих от соблазна, в который может привесть худой пример мой…»[108] На должность ректора Костромской семинарии он был назначен по своей просьбе и, как позднее писал суровый наставник митрополит Филарет, «по своей воле, по нетерпеливости, по неудовольствию видеть свою личность меньше своего места»[109]. В ответ на просьбу устроить его к ректору, который ведет дело «по духу Христову», свт. Филарет предоставил возможность ему самому попытаться практически воплотить свою мечту и устроить школу «по духу Христову».
   Молодой педагог с энтузиазмом взялся за новое дело. По словам хорошо знавшего его А. Стурзы, в должности ректора Костромской семинарии и преподавателя богословских предметов архимандрит Макарий «всемерно старался поселить дух Христов в Заведении, для сего устроенном. ему хотелось, чтобы духовный рассадник боговедения был вместе и рассадником богоподобия»[110].
   Будучи ректором, прп. Макарий вел истинно подвижническую жизнь, еще более строгую, чем в Екатеринославле. В употреблении пищи он соблюдал строгое воздержание, нередко по целым дням ничего не ел, ложился всегда позднее всех и вставал раньше всех, каждую свободную минуту посвящал молитве. Пища его была самая неприхотливая, а одежда самая простая: он имел всегда одну ряску, которую к Пасхе заменял новою. Зимняя ряска у него была всегда одна – подарок преосвященного Иова. Большую часть жалованья теперь, как и всю последующую жизнь, он тратил на помощь нуждающимся и на книги, которые ему помогал приобретать его новый друг, бакалавр философии Ф. А. Голубинский.
   29 мая 1821 г. о. Макарий возведен был в сан игумена, а 2 декабря 1821 г. указом Св. Синода назначен настоятелем Богоявленского монастыря.
   Молодой ректор, не щадя самолюбия воспитанников, боролся с их порочными наклонностями. Но укоренившаяся распущенность не хотела смириться. Известен случай, переданный Стурзой, когда однажды о. Макарий проходил по семинарскому двору, а из окна жилых помещений в него был брошен камень, попавший в плечо. «Это обстоятельство сильно огорчило о. Макария, но он не стал искать виновных (это было в духе о. Макария: он охотно и смиренно прощал всем свои личные обиды), а, собрав всех воспитанников, сказал им кроткое слово увещевания, которое всех тронуло»[111].
   Большая часть семинаристов ценила справедливость и требовательность нового ректора. Его лучший ученик Афанасий (в миру Андрей Соколов), впоследствии Казанский архиепископ, вспоминал о нем: «Вечное место в душе моей он имеет наипаче потому, что духовная жизнь его при учении удерживала меня, 19—20-летнего, на путях Господних. Истину говорю, полный благодарения Господу, даровавшему мне такого наставника в юности моей. Когда он послал меня на подвиг учительства в г. Макарьев, тогда я любил только молиться, читать его проповеди и богословские уроки и быть его эхом. Это было в 1824–1825 гг. Согретый его духовным светом и теплотою, я поступил в Санкт-Петербургскую академию в августе 1825 года…»[112]
   И вновь у прп. Макария трудно складывались отношения с семинарской корпорацией. В письме своему другу, священнику Иоанну (Герболинскому), в ноябре 1822 г. он писал: «Труды по семинарии съедают меня, изнемогаю в силах телесных и душевных. Людей злонамеренных нет при мне; одни благодетели, другие приятели, не много знакомых, и один друг; чего бы еще лучшего? Но – Сотворил Ты нас, Господи, для Тебя, и беспокойно сердце наше, пока не успокоится в Тебе. Притом известен вам темперамент мой. Мрак души моей часто покрывает тенью печальною все меня окружающее»[113].
   Очередные неприятности побуждали прп. Макария искать корень всех неудач в себе, его теперь терзала мысль о том, что, прежде чем приносить духовную пользу другим, необходимо нравственно воспитать самого себя, душа его тяготела к внутреннему духовному деланию где-нибудь в тиши монастырской обители под руководством опытного наставника.
   Сначала прп. Макарий хотел поселиться со старцем Ливерием, но, не получив благословения, 29 апреля 1824 г. подал прошение преосвященному Костромскому Самуилу, в котором выражал, что, чувствуя слабость сил душевных и расстройство телесных, никак далее не может проходить ректорскую, профессорскую и настоятельскую должности и просит «исходатайствовать ему, где следует, от оных должностей увольнение». Епископ Самуил быстро дал прошению ход, сопровождая своим отзывом в послужном списке: «При строгой, прямо монашеской жизни и честном поведении, часто примечается задумчивым, часто вспыльчивым. Подвержен частым припадкам. Крайне слабогласен. К продолжению должностей впредь кажется мало надежным»[114].
   Согласно прошению, 13 августа 1824 г. Св. Синод уволил о. Макария от управления монастырем и, по его желанию, определил жить в Киево-Печерской Лавре. О решении удалиться в Киевскую Лавру прп. Макарий написал своему наставнику, свт. Филарету. Узнав об увольнении прп. Макария, митрополит был очень огорчен и хотел приостановить его решение, но опоздал, извинением за опоздание он начинает свое письмо к о. Макарию: «Преподобнейший отец архимандрит и ректор! Виноват я перед Вами, что так долго не отвечал Вам, особенно на то письмо, в котором изъявляете Вы намерение удалиться от общественного служения. Москва говорит, что Вы уже и решились. Знаю посему, не поздно ли рассуждать о сем. Скажу что, думаю, по крайней мере, дабы Вы знали, что не намеренное мое молчание. Опасно искать общественного служения, когда знаем свои недостатки, препятствующие проходить оное с успехом; но и того, думаю, остерегаться надобно, чтобы не оставить служения, к которому призваны, и в которое допустили себя ввести, по своей воле, по нетерпеливости, по неудовольствию видеть свою личность меньше своего места. Надобно в сем испытать себя, прежде нежели оставим свое место. Если же точно видим, способности наши и силы наши не позволяют нам исполнить, чего требует служение наше: можно решиться оставить оное, чтобы не быть виною ущерба общего блага, и на сей конец представить начальству, какая способность или сила наша, по примечанию нашему, не соответствует потребности, и ожидать с послушанием, решится ли оно терпеть наши недостатки, или признает нужным занять место наше иначе. Что касается до искушений от раздражительности: случаи к ним более или менее есть везде. Тишина духа утишает нервы. Не надо также основывать мира на человеке, хотя он и сын мира, и даже миротворец. Благополучие – найти такого: но если он, как говорите, оканчивает жизнь, кто знает, будет ли он продолжать ее сколько нам надобно? Надобно и сие иметь в виду и, опираясь на человека Божия, утверждать сердце свое в Господе Самом. Вот, что я мог вам сказать. Если не в тяжелый то будет труд, уведомите меня, что думаете, и что предпринимаете. А я с любовию есмь. Вашего Высокопреподобия Усердный слуга. Филарет М. Московский. Мая 28.1824» [115].
   Из письма Филарета видно, как высоко он ценил своего подопечного, как верил в его силы и не хотел отпускать на покой, осознавая его значимость для Церкви как педагога и мыслителя.
   В это время тучи сгустились и над митрополитом Филаретом. Борьба против кн. Голицына носила характер борьбы с мистицизмом. Однако при всех заблуждениях и отрицательных действиях, которые допускал князь Голицын против Церкви, митрополит Филарет находил в нем много положительного и признавал одним из ревнителей церковного организма. При содействии Библейского общества стало более доступным для русского народа Священное Писание, было издано много полезных церковных книг мистического характера в православном духе. Однако в результате крайностей вся мистическая литература, признававшаяся раньше полезной, была сочтена «вредной, бесовской и еретической». Такая участь постигла и сочинение «Воззвание к человекам», которое было направлено в духовные школы по рекомендации князя Голицына[116], возможно, с предисловием свт. Филарета, о чем предположительно говорится в письме архим. Григория (Постникова)[117]: «Главное, как я слышу, почему М. теперь к вам привязывается, состоит в вашем отзыве о книге «Воззвание к человекам», которое, как говорят, князь представил Государю в свое оправдание о пропуске и рекомендовании ея. Прошу уведомить меня, подлинно ли отзыв оный был вами писан?»[118]Ответ митрополита неизвестен.
   После удаления князя Голицына от должности министра было запрещено распространение Св. Писания на русском языке, как и вообще вся деятельность общества по переводу Св. Писания на русский язык. Запрещен был филаретовский катехизис, изданный в 1823 г., с текстами Св. Писания, изложенными на русском языке, «пошли толки о запрещении филаретовских проповедей как “неправославных”»[119]. «После падения князя Голицына в обществе распространился слух, что Московский архиепископ будет перемещен экзархом в Грузию. Сам свт. Филарет считал это весьма правдоподобным»[120], однако по-прежнему признавал только один способ борьбы с ложным направлением мистиков – просветительский. Он в своих проповедях обличал крайности мистицизма, одновременно разъясняя православный смысл мистики.
   В это время прп. Макарий, испив до конца горькую чашу на своем педагогическом поприще, привыкший, по своему глубокому смирению, во всем винить только себя, пришел в такое расстройство, что, по позднейшему его признанию, «был тогда подобен испуганному и преследуемому псами оленю, которые бегают в разные стороны»[121].
   В конце 1824 г. прп. Макария вызвали в Петербург, – по мнению Д. Д. Филимонова, его биографа, «не затем, чтобы отпустить в Киев, а с тем, чтобы предложить ему епископство, к которому его вероятно уготовляли. <…> Когда ему было предложено епископство, он отказался, потому что это не соответствовало ни его желаниям и стремлениям, ни его глубокому смирению и строгому подвижническому и посреди мира образу жизни. Любя жизнь уединенную, созерцательную… он был точно “не от мира сего”. Отказавшись от епископства, о. Макарий подал в Св. Синод прошение об увольнении его на покой в один из монастырей Киевской Лавры»[122].
   Архимандрит Макарий нетерпеливо ожидал своей отставки. Указ о ней был получен в августе, но в путь он отправился лишь через четыре месяца. Причиной задержки были денежные затруднения, из-за которых он не смог сразу сдать дела по монастырю.
   Направляясь в Киев, прп. Макарий проехал через Саров, где получил предсказание старца Серафима о тяжелом жизненном кресте, посетил и своего духовника старца Ливерия, и екатеринославских друзей и, наконец, прибыл в Святую лавру, священноначалие которой приняло его очень тепло. Вскоре, однако, он написал своему отцу: «Многолюдная Лавра показалась мне слишком шумною, а потому я переехал на житие в Китаевскую пустынь в семи верстах от Киева, в тихом и прекрасном местоположении находящуюся»[123].
   Но и здесь прп. Макарий не нашел желаемого спокойствия и уединения. Бывший келейник о. Макария А. Орлов писал в своих воспоминаниях, что он «и там от врагов своих не избавился. Сии злонамеренные люди ложно донесли о. наместнику, что будто архимандрит Макарий имеет какие-то законопротивные книги и следует им тайно»[124]. Келья прп. Макария была подвергнута обыску, часть сомнительных, с точки зрения «сыщиков», книг была изъята и не возвращена.

Духовное возрастание прп. Макария под руководством игумена Филарета (Данилевского) в Глинской пустыни


   В октябре 1825 г. арх. Макарий ходатайствует перед Св. Синодом о перемещении в Глинскую Богородице-Рождественскую пустынь Курской губернии. Позднее он писал: «Я хотел среди Глинских братий знакомиться с искушениями, свойственными монашескому общежитию»[125]. О Глинской пустыни он мог слышать от митрополита Филарета и его друга, преосвященного Курского, будущего Тобольского, Евгения (Казанцева), которые хорошо знали и чтили настоятеля пустыни строителя Филарета (Данилевского). В 1820 г. преосвященный Евгений (Казанцев) писал обер-прокурору Св. Синода: «Глинская пустынь стоит наряду с лучшими Курской епархии монастырями, а по уединенному своему месту и по стечению в оную богомольцев и желающих в ней водвориться первая по Софрониевой»[126].
   Глинская пустынь славилась неукоснительно соблюдаемым строгим уставом, составленным по образцу Афонского, и процветавшим в ней старчеством. И прежде всего она привлекла прп. Макария личностью настоятеля, иером. Филарета (Данилевского).
   Позже, в своих проектах устройства воспитательных учреждений, во главе воспитательного монастыря и миссионерского института прп. Макарий предполагал поставить именно настоятеля Глинской пустыни, – по его образному выражению, «мать-пчелу». В этом святом общежитии монашеском он увидел то главное, чего недоставало современным российским духовным школам, несмотря на все проводившиеся реформы.

   Вид Глинской Богородице-Рождественской пустыни

   В 1829 г. прп. Макарий составил историческое описание Глинской Богородицкой пустыни, в котором значительное место было отведено новому наставнику прп. Макария, «возобновителю» обители игумену Филарету (Данилевскому)[127]. Описание пустыни включает церковное предание о чудесном явлении Иконы Рождества Пресвятой Богородицы и устроении мужской обители.
   С большой любовью прп. Макарий описал личность игумена Филарета (Данилевского), бывшего настоятелем пустыни в течение почти четверти века, с 11 мая 1817 г. по день своей кончины 31 марта 1841 г. Воспитанник Киево-Печерской Лавры и Софрониевой пустыни, старцев о. Трифиллия и о. Феодосия (Маслова), настоятеля Софрониевой пустыни, друга и сотаинника преподобного Паисия Величковского. Игумен Филарет руководил духовной жизнью многих мужских и женских монастырей, его устав стал для них краеугольным камнем, 12 учеников его были назначены настоятелями в другие обители.
   Богослужение пустыни было продолжительным, благоговейным и торжественным. Глинский чин богослужения отличался особым древним церковным распевом. Игумен Филарет не допускал партесного пения.
   Прп. Макарий очень полюбил особые Глинские обряды и элементы этих обрядов пытался включить в свой проект устава воспитательного монастыря, например, каждением он хотел предварять утреннее пробуждение воспитанников, чтобы сразу настроить их на молитву, а надзирателей за детьми уподоблял ангелам-хранителям.
   В Глинской пустыни прп. Макарий нашел желанное уединение и опытного духовного руководителя, здесь он ревностно взялся изнурять свой и без того ослабленный организм до того, что весной 1826 г. не чаял и выжить: «…тело было истощено, остались кожа да кости»[128]. Но кризис, к счастью, миновал.
   Позднее, в ноябре 1827 г., о. Макарий пишет брату: «Уверяю Вас, Любезнейший братец, что я, по милости Божией, благополучен и бываю по временам весел. <…> Не тревожьтесь в Ваших о моем состоянии мыслях, от того, что как я упомянул, уныние по временам посещает меня. Оно в монашеском житии неизбежно, и нельзя вкусить сладкого, не вкусивши прежде горького; как в порядке вещей видимых тьма сменяет свет, и свет за мраком ночи следует, так и в изменениях, десницею Божиею производимых при очищении нашей души бывает. Сильнее бывает уныние в строгом пустынножитии; но зато оно там приносит и утешения обильнейшие.»[129]
   Игумен Филарет (Данилевский), обладавший обширными познаниями, принимал активное участие в борьбе с лжемистицизмом, неоднократно совершая поездки в Санкт-Петербург, где вместе со свт. Филаретом, в лице которого всегда имел поддержку, выступал «против еретических лжеучений, защищая святоотеческое учение о высших степенях Богообщения и умной сердечной молитве Иисусовой»[130].
   В тиши Глинской пустыни прп. Макарий зачитывался «Добротолюбием», переводил на русский язык «Исповедь» блж. Августина, «Лествицу» Иоанна Лествичника, беседы святого Григория Богослова, огласительные слова Феодора Студита. С особенным трепетом он вчитывался в Священное Писание: «Неустанно читал и проникал он в глаголы жизни вечной, вселял в себя Слово Христово изобильно, старался и мыслить, и чувствовать, и говорить словами Священного Писания, считал его хлебом своим насущным»[131].
   Впоследствии о. Макарий писал о Глинской пустыни: «Это школа Христова, это одна из светлых точек на земном мире, в которую дабы войти надо умалиться до Христова младенчества»[132]. Здесь окончательно сложился его аскетически-созерцательный характер, в котором ясно отобразился «богобоязненный, смиренномудрый, нестяжательный и деятельно духовный “незабвенный авва Филарет”»[133]. В уединении его пытливый ум продолжал внутреннюю работу и над проблемами устройства современных духовных школ; он обобщает и переосмысливает свой педагогический опыт. Плодом его раздумий становится сочинение «Мысли об улучшении воспитания общественного в духовном звании».

Глава III
«Мысли об улучшении воспитания общественного в духовном звании» прп. Макария (Глухарёва). Проект общежительного духовно-воспитательного заведения нового типа

   Тогда на поле брани, принадлежащем Российской Церкви, не поспешат ли явиться оратели[134], которых другая Церковь пошлет, когда увидит, что мы не приготовили ни волов, ни плугов для возделывания сей земли, столько веков плодоносившей и столько веков отдыхающей в самом своем запустении и ждущей милосердного призрения свыше, которое бы сделало ее вновь во сто крат плодоноснейшею?
Макарий (Глухарёв), прп. «Мысли о способах к успешнейшему распространению христианской веры…»

Актуальность сочинения прп. Макария и попытка свт. Филарета воплотить его план в жизнь

   Николай I чтил свт. Филарета как верноподданного и сильного церковного мыслителя, без учета его мнения не принималось решение ни по одному из важнейших церковных вопросов, в его лице «Государь приобрел сподвижника, послужившего благу и славе его царствования»[136].
   Летом 1826 г. государь обращается к митрополиту Филарету с просьбой представить свое мнение о причинах недостатка достойных священников. Поводом к тому послужили сведения о некоторых действиях сельского духовенства по отношению к прихожанам, помещичьим крестьянам, которых они «ободряли» и «руководили» к неповиновению помещикам. Дело об изыскании способов к лучшему образованию духовенства было предложено на обсуждение Синоду, и отдельно государь пожелал знать мнение по этому предмету митрополита Московского Филарета.
   23 ноября 1826 г. митрополит Филарет представил государю свои соображения «О средствах к отвращению недостатка в достойных сельских священниках», где указывал на резкую перемену действий Комиссии духовных училищ, склонявшейся к восстановлению осужденных временем учебных порядков как на одну из важнейших причин происходящего. Митрополит Филарет, «у которого давно уже кипело в груди недовольство действиями “Комиссии”»[137], наконец высказался определенно и резко: «До преобразования духовных училищ некоторые из них отличались знанием латинского языка, и даже искусством писать латинские стихи; для достижения и поддержания сей славы, ученики особенные усилия и большую часть времени употребляли на изучение латинских ораторов и стихотворцев; от сего происходили священники, которые довольно знали латинских языческих писателей, но мало знали писателей священных и церковных; лучше могли говорить и писать на латинском языке, нежели на русском. <…> Богословия преподавалась только догматическая, по методе слишком школьной. Отсюда знание сухое и холодное, и недостаток одушевления, истинной, назидательности поучения. <. > Средства к улучшению образования учащихся в духовных училищах частию употреблены по преобразовании сих училищь, частию, после употребления, вновь отвержены. <…> Но в 1825 году Комиссия духовных училищ, вероятно, по замечанию того, что некоторые собственные уроки наставников несовершенны, предписала духовным училищам, чтобы никто собственных уроков не преподавал, чтобы богословия преподаваема была исключительно на латинском языке, чтобы классическою книгою была богословия Феофилакта. <…> Сей обратный ход от внятного учения на природном языке к латинскому схоластизму не может способствовать усовершенствованию образования готовящихся ко священству»[138]. Еще одной причиной он считал преобладание в церкви священников старой, дореформенной школы.
   В развитие этой темы 11 января 1828 г. последовал высочайший указ Святейшему Синоду о мерах к успешнейшему образованию духовного юношества и к обеспечению приходского духовенства. По этому поводу 16 января 1828 г. митрополит Филарет писал викарию Димитровскому Иннокентию (Сельнокринову)[139]: «Мы получили еще именной указ за собственным государевым подписанием, повелевающий неукоснительно представить [мнение] о способах к улучшению образования духовного юношества и о пособии бедным причтам. Молитесь, чтобы Бог дал нам разум, и подавайте нам добрые мысли»[140].
   23 января митрополит Филарет предъявил свое мнение по этим предметам, в первом разделе которого, «О способах к лучшему образованию духовного юношества», опять настойчиво протестовал против распоряжений Комиссии духовных училищ. Он вновь осудил возвращение к старинным латинским схоластическим учебникам, запрещение преподавания богословия на русском языке и лишение лучших студентов, оканчивающих академический курс, степени магистра. Такие меры, на его взгляд, были нарушением порядка, который начал устанавливаться и привел уже к желанным результатам. Одновременно он отмечал и другие причины снижения уровня подготовки: «Примечаемый по настоящее время недостаток образования в служителях церкви, особенно сельских, по мнению моему, происходит, частию от недостатка домашнего воспитания, которого разные причины, а особенно стесняющая родителей бедность, не позволяли заменить училищным, частию от неправильного училищного воспитания… некоторые из сих училищ, которые приписывали себе превосходство пред другими, полагали сие превосходство, почти исключительно, в преимуществе знаний латинского языка»[141].
   Свт. Филарет предлагает опираться на начертание правил о духовных училищах, «изданное в 1808 г., с последовавшими в 1814 г. некоторыми частными исправлениями в оном», потому что только оно «может и впредь служить прочным основанием к доброму устройству духовных училищ и к правильному образованию духовного юношества»[142].
   Святейший Синод разослал его мнение ко всем членам и присутствовавшим в Синоде для внесения поправок. В феврале представил свое мнение Филарет (Амфитеатров), архиепископ Рязанский, считавший латинский язык в духовных академиях и семинариях «ключом к основательной учености», «ибо все отцы церкви переведены с греческого на латинский язык», а многих «нет на греческом», «в преподавании догматического богословия необходимо нужно излагать многие и различные лжеучения для опровержения оных. <…> Но ежели лжеучения напечатаны в книге на российском языке, хотя бы и с основательным опровержением оных, из книги сей перейдут во все сословия народа, который не будет к этому приготовлен, то более получится вреда от чтения оных, нежели пользы»[143].
   Приняв на себя приведение в порядок всего собранного материала и редакционную подготовку вновь проектируемого Положения об улучшении образования и обеспечении духовенства, митрополит Филарет включил туда все основные мысли, изложенные в его мнении, за исключением предложения преподавать богословские науки на русском языке, в чем, очевидно, заключалась уступка митрополиту Серафиму и Филарету (Амфитеатрову). Однако и в этом пункте ощущалось его влияние: «…дабы преподаваемое в духовных училищах учение вернее направлять к цели народного наставления в вере и нравственности чрез образованное духовенство, для сего поощрить способных людей к составлению учебных книг богословских с изложением истин точными и не запутанными схоластическими тонкостями, с приспособлением учения к состоянию восточной Греко-Российской Церкви»[144].
   13 апреля 1828 г. членами Святейшего Синода был подписан Протокол с Проектом Положения о лучшем образовании и обеспечении духовенства, поднесенный затем Государю и по высочайшему повелению переданный на рассмотрение Государственного Совета. Высочайшее утверждение представленных Св. Синодом и рассмотренных в Государственном Совете предложений последовало 6 декабря 1829 г. (П.С.З. 1829. № 3323).
   По поводу этого «Положения» митрополит Филарет писал 7 января 1830 г. к викарию Дмитровскому Иннокентию (Сельнокринову): «Касательно Синодального положения о духовенстве, в двух вещах не согласен с Вашим Преосвященством, первое в том, что оно прекрасное здание, второе, в том, что оно мое здание. Оно сделано так, как можно было по обстоятельствам, а не так, чтобы не могло быть лучше, если бы обстоятельства более благоприятствовали. Мои мысли в нем есть, но перестали быть моими, потому что приняты Синодом, и потому что приняты с видоизменениями, какие нужны были для соглашения моих мыслей с мыслями других, которым их мысли не менее кажутся правильными как мне мои»[145].
   Настоящего единомышленника в работе над проблемами духовных школ свт. Филарет обрел в лице своего ученика прп. Макария. В то самое время, когда святитель заканчивал работу над Проектом Положения о лучшем образовании и обеспечении духовенства, прп. Макарий направил ему свой труд «Мысли об улучшении воспитания общественного в духовном звании», предваряя следующим письмом:
   «Высокопреосвященнейший ВЛАДЫКО, Милостивый Архипастырь и Отец. Представляю Вашему Высокопреосвященству мысли об улучшении воспитания общественнаго в духовном звании, какия получил я, по удалении от должностей, преимущественно в знакомстве с некоторыми благоустроенными общежитиями монашескими, утешаюсь надеждою, что сии меры, которых тщетно искал я в продолжении службы моей и которыя открылись для меня, когда я обрести оныя уже отчаялся, на том пути, которым старался я избежать всех попечений, входивших в круг должности мною оставленной, будут благоприятны для сердца Вашего. Предначертание сие основано не на гаданиях человеческого разсудка, но на камени Слова Божия, на образце, который Сам Спаситель даровал нам в святом своем отрочестве, в уединенном послушании Матери своей, Преблагословенной Деве Марии и хранителю непорочности Ея, праведному Иосифу, в приготовлении святых Своих Учеников и Апостолов к великому служению всемирнаго обновления, в открытии Новозаветной Церкви и в безчисленных опытах, какие история Церкви представляет во всех веках. Вашему Высокопреосвященству дерзаю представить мысли сии, как моему наставнику, который, зная весь ход моей жизни, от первых лет отроческих до теперешняго моего состояния, может признать и принять в сих мыслях не плод усилий моих, но Промысла Божия произведение, – и как Святейшаго Синода Члену, для котораго все к истинной пользе Ея относящееся, любезно и драгоценно, в особенности же священны существенныя блага Ея, от улучшения воспитания в духовном звании происходить долженствующие. Посему и надеюсь, что Ваше Высокопреосвященство, по желанию моему, которое предаю святой Воле Божией, сии мысли благоволите представить Святейшему Сословию Попечителей духовнаго юношества, и повергаясь к стопам Вашим, Святительскаго благословения всенижайше испрашиваю. Вашего Высокопреосвященства Милостивейшаго Архипастыря и Отца всепокорнейший послушник Архимандрит Макарий. 1828 Марта 20 дня. С. Петербург»[146].
   Из письма видно, что предлагаемый труд является плодом долгих исканий и раздумий. В нем соединился педагогический опыт прп. Макария с опытом монашеского делания в одном из лучших монастырей России. Только в свт. Филарете, своем первом наставнике и учителе, прп. Макарий видел человека, способного воплотить представленный проект.

   Сопроводительное письмо прп. Макария к «Мыслям об улучшении воспитания общественного в духовном звании», направленное свт. Филарету 20 марта 1828 г. РГИА. Ф. 797. Оп. 3. Д. 13005. Л. 2

   В «Мыслях об улучшении воспитания…» отчетливо видно сходство жизненной позиции учителя и ученика; можно смело утверждать, что они проникнуты филаретовским духом. Собственный педагогический опыт убедил прп. Макария в том, что современные ему духовные училища невозможно преобразовать без ломки «капитальных стен», само основание которых «состоит из хрупкаго кирпича и сыпучаго мусору подчиненности весьма слабой и непрестанно ослабевающей». Улучшение уставов духовных училищ без улучшения самих училищ, составление «прекраснейших» правил «без удобных способов к исполнению оных», по мнению о. Макария, не дадут никаких результатов и «все будет тщетно»[147].
   Митрополит Филарет очень высоко оценил труд архим. Макария и 9 апреля 1828 г. без отлагательств, с той быстротой, которая была присуща великому святителю, подписал проект общежительного духовно-воспитательного заведения. К сожалению, реализовать этот замысел святителю не удалось. В записной книжке Владыки под датой 9/24 апреля 1828 г. написано: «Подписан мною проект общежительного Духовно-воспитательного заведения. – Без успеха». Последние слова приписаны позже [148].
   О планах святителя воплотить проект говорит и тот факт, что его детали он намечал обсудить со своим викарным епископом Иннокентием. 6 мая 1828 г. он писал ему из Москвы: «Разбираясь с своим здешним Архивом, посылаю Вам записку о воспитательном заведении, по которой любопытствую узнать ваше мнение, если угодно Богу, в Москве»[149].
   Готовясь к реализации проекта, митрополит Филарет составил «Краткое начертание, извлеченное из обстоятельной записки», которое, в отличие от «Мыслей об улучшении воспитания общественного в духовном звании», широко известно. Даже беглый взгляд на два эти сочинения показывает, что в главном они совпадают[150], несмотря на то что обстоятельная записка прп. Макария состоит из 220 пунктов, а «Краткое начертание…» – из 30. О взаимосвязи документов говорит не только их содержание, но и датировки: если сопроводительное письмо к «Мыслям об улучшении воспитания.» датируется 20 марта 1828 г., то «Краткое начертание.» свт. Филарета – 9 апреля 1828 г.[151]
   Сравнение «Краткого начертания.» с трудом архим. Макария показывает их единодушное желание создать воспитательное заведение нового типа, включающее в себя достижения образовательного проекта реформы 1808–1814 гг. и тот духовный опыт, который может дать юношеству монастырская «Школа Христова», знакомая прп. Макарию по Глинской пустыни. Кроме того, видно, что в проект, составленный архим. Макарием, вошло много конкретных приемов из опыта духовных школ XVIII столетия.
   Однако главное в «Мыслях об улучшении воспитания.» выстрадано самим прп. Макарием; его душа, по его собственному выражению, «в скорбях зачала мысли, сии»[152]. Прочувствовав на себе все тяготы становления такой школы, он отчетливо понял, что ей не хватает настоящего духовного руководства, идеального примера христианской жизни, являемого в лучших общежительных монастырях: «В стремлении к великой цели. благодетельные Попечители церковнаго юношества соделали весьма многия учреждения, которыя воспитанию онаго приносили и приносят очевидную пользу. Но опыты служения моего в двух Семинариях, соединившись в душе моей с опытами, полученными по удалении от общественных должностей, преимущественно в знакомстве с некоторыми общежитиями монашескими, утверждают меня во мнении, что усилия к улучшению воспитания в духовном звании имели бы успех вернейший и вожделеннейший, естьли бы для сего толико важнаго дела приняты были образцы и пособия[153], какие можно найти в благоустроенных монастырях общежительных, украшающих церковь Российскую»[154].

Принципы организации общежительного духовно-воспитательного заведения прп. Макария

   Сочинение прп. Макария предваряется цитатой из Евангелия: «Подобно есть царствие небесное квасу, его же вземши жена скры в сатех трех муки, дондеже вскисоша вся»[155]. Именно закваской и семенем горчичным, «которое столь мало по видимому, но силу многую и дух крепкий имеет»[156], призвана стать новая духовная школа.

   Первая страница сочинения прп. Макария «Мысли об улучшении воспитания общественного в духовном звании»
   РГИА. Ф. 797. Оп. 3. Д. 13005. Л. 3

   Первым условием для совершенствования духовных школ, по мнению прп. Макария, является создание специальных условий для духовного воспитания будущих пастырей, и единственно возможный путь организации этих условий он видит в создании специальных воспитательных общежительных монастырей, устроенных по примеру лучших обителей России: «Можно улучшить устав училищ духовных, не улучшив самих училищ; можно написать прекраснейшие правила, но без удобных способов к исполнению оных – все будет тщетно; Пошли нам, Господи, таких людей, и многих, многих, по множеству щедрот Твоих, которые бы вечный устав Твоих заповедей имели в уме, в разуме, в совести и в сердце своем» (п. CXCV)[157].
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

   По мнению церковного историка И. А. Чистовича, «Духовный регламент» «затрагивал самые чувствительные и больные стороны в жизни народа и духовенства. Свидетельствование мощей, житий святых, чудес, акафистов, запрещение вновь строить церкви без разрешения Синода, закрытие часовен, запрещение хождений по домам с иконами – все это должно было тяжело действовать на народное чувство и на духовенство. <…> Значительная доля недовольных принадлежала монашествующим, которые, сверх общих распоряжений, раздражены были указом 30 января 1724 года. Этим указом монастыри отдавались под богадельни и училища, обращались в воспитательные домы для зазорных младенцев и в инвалидные домы для призрения старых увечных солдат. Недовольные этими нововведениями возвели на Феофана обвинение в лютеранстве и старались повсюду его выставить лютеранином, а образ его действий – совращением Русской Церкви в лютеранство. Но самое строгое рассмотрение его сочинений не откроет в них ничего противного Православной Церкви» (Чистович И. Феофан Прокопович и его время. СПб., 1868. С. 573–574).

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

   «Не отпускать из Семинариум в городы, или куды ни есть, к своим в гости, пока семинарист не обвыкнет, пребывая в Семинариум, и не ощутит знатной пользы такового воспитания. А именно: до трех лет по приходе всякого в Семинариум не испускать ни куды. <.. > А и по третьему году не больши дважды в год позволить вытить в гости к родителем, так чтоб не больше семи дней прошло, от изшествия до возвращения в самый дом семинарский. <…> А когда и так испущен будет в гости семинарист, то обаче придавать оному честного человека, яко Испектора, или наблюдателя. <…> А когда какие сродники придут в Семинариум, посетить своего тамо сродника, и тех гостей с ведомом Ректорским весть в трапезу, или иную общую избу, или в сад, и тамо оным с сродником своим разговаривать, и мерно кушанием и питием потрактовать их можно, самому присутствующу Ректору, или одному Эксаминатору, по рассуждению лиц» (Там же).

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

   С. 7.

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

   Чистович И. А. Очерки… С. 2, 34. Конспекты ректора Московской академии Симеона Крылова-Платонова были подвержены строгой критике, префекта, преподавателя философии Парфения Черткова охарактеризовали как «многословного», «показывающего скудные познания». Конспекты, представленные из Казанской академии, оказались сплошь неудовлетворительными. Вскоре она была закрыта и округ ее подчинен Московской академии. Почти весь состав Киевской академии, перед её образованием и во время преобразования, сформирован был из воспитанников Санкт-Петербургской академии. Ректор Киевской академии Мелетий Носков переведен был инспектором семинарии в Чернигов.

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

   С. 253.

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

   Содействие распространению этой книги кн. Голицына подтверждено документально: «В Журнале Комиссии Духовных Училищ под 7 июля 1820 г. записано: Мин. Дух. Д. И Нар. Пр. (кн. Голицын) словесно предложил, что он признает полезным приобрести покупкою для училищных библиотек, по экземпляру вновь вышедших на росс. яз. книжек – “Опыт деятеьного учения о действии Св. Духа в душах” и “Воззвания к человекам…” Рассуждено: по уважению назидательных истин, содержащихся в новоизданных книжках… Купить на счет Комм. 82 экз.» (Письма духовных и светских лиц к митрополиту Московскому Филарету (с 1812 по 1867 г.) / Изданные с биографическими сведениями и пояснительными примечаниями А.Н. Львовым. СПб., 1900. С. 67).

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

   Подробное сопоставление этих документов не оставляет сомнения, что они полностью взаимосвязаны. То, что труд митрополита Филарета является более поздним, понятно уже потому, что он называется «извлеченным из обстоятельной записки». Где был представлен Филаретом этот труд, автору неизвестно, так как приведен он как комментарий к переписке митрополита Филарета с викарием Дмитровским Иннокентием. Приводится он как пояснение к письму от 16 января 1828 г., в котором упоминается работа митрополита Филарета над проектом улучшения образования духовного юношества в 1828 г. (отрывок из этого письма приведен выше). Комментарии к письмам подбирались издателями по имевшимся у них бумагам свт. Филарета (Дроздова). К сожалению, подробности о попытках митрополита Филарета воплотить задуманный план пока неизвестны (см.: Филарет (Дроздов), свт. Письма митрополита Московского Филарета к викарию Московской епархии. С. 395).

151

152

153

154

155

156

157

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →