Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В среднем в Британии люди вдвое чаще получают увечья из-за брюк, нежели из-за неосторожного обращения с бензопилой.

Еще   [X]

 0 

Банда профессора Перри Хименса (Вороной А.)

автор: Вороной А.

Фантастико-приключенческий роман А. И. Вороного «Банда профессора Перри Хименса» – захватывающая книга с интригующими элементами детектива многопланового сюжета. Главный герой романа – Дик Ричардсон, молодой, способный и немного амбициозный инженер, склонный к рискованным приключениям. Видимо, сказались гены далекого предка русского авантюриста инженера Петра Гарина. Книга увлекает с первых страниц, заставляя читателя окунуться в мир конфликтов и опасностей, и не отпускает до самого конца. Впервые роман в сокращении под псевдонимом Ани Блэк был опубликован в журнале «Загадки природы и Вселенной».

Год издания: 0000

Цена: 99.9 руб.



С книгой «Банда профессора Перри Хименса» также читают:

Предпросмотр книги «Банда профессора Перри Хименса»

Банда профессора Перри Хименса

   Фантастико-приключенческий роман А. И. Вороного «Банда профессора Перри Хименса» – захватывающая книга с интригующими элементами детектива многопланового сюжета. Главный герой романа – Дик Ричардсон, молодой, способный и немного амбициозный инженер, склонный к рискованным приключениям. Видимо, сказались гены далекого предка русского авантюриста инженера Петра Гарина. Книга увлекает с первых страниц, заставляя читателя окунуться в мир конфликтов и опасностей, и не отпускает до самого конца. Впервые роман в сокращении под псевдонимом Ани Блэк был опубликован в журнале «Загадки природы и Вселенной».


А. И. Вороной БАНДА ПРОФЕССОРА ПЕРРИ ХИМЕНСА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
СЛУЧАЙНЫЕ ДЕЙСТВИЯ

Глава 1. ЭКСКУРС В РОДОСЛОВНУЮ

   Туман и пелена дождя, начавшегося еще с раннего утра и теперь моросившего с упорной настойчивостью, не усиливаясь и не ослабевая, отрезали сразу же оставшийся за кормой берег с серыми складскими домами, образовав белую сплошную непроницаемую стену. Такая же белая стена подымалась и впереди парома, и казалось, что тот плыл в каком-то ином пространстве, ином измерении, чужом, плыл как обломок покинутого привычного и знакомого мира. Когда же эти две белые стены тумана и дождя смыкались близко у парома, – точно пластины огромного конденсатора – вдруг возникало ощущение, что они плывут уже давно, целую вечность, и что никогда уже не достигнут противоположного берега.
   Но вот спереди и чуть правее по борту прорисовалась вытянутым пятном громадина здания ООН, за ним, намного выше появилось очертание трехсотэтажного Центра мировой торговли, похожего по форме на гигантскую зубочистку, поставленную тупым концом на землю, и уже где-то в самом небе, пронзив тучи, растолкав их своими боками, как бы паря в невесомости, оторвавшись верхней частью от основания, глядя с нескрываемым превосходством вниз, взлетевшие почти на километровую высоту верхние этажи штаб-квартиры компании «Реклама и бизнес». Другие небоскребы по сравнению с этим колоссом строительной индустрии выглядели маленькими тоненькими спичками, уродливыми карликами, еле достающими своими крышами-головами до пояса великана.
   Разноязычный говор, гортанный смех и дикий хохот, грубые шутки и похлопывание по спинам разнеслись по всей палубе. Основная часть пассажиров была цветной и безработной: эмигранты из Китая и Кореи, Индонезии и Сингапура, Мексики и Южной Америки, Египта и Палестины, Ливана и Союза. И только на четырех просторных скамейках, – расположившись далеко друг от друга, изображая темными своими фигурами, как ласточки на проводах, нотную запись унылой осенней песенки – сидело с десяток белых, сиротливо поглядывающих на эту разношерстную самоуверенную толпу, зашевелившуюся и ринувшуюся уже к выходу с парома.
   Дик Ричардсон все еще продолжал сидеть на скамейке, тупо уставившись слипавшимися от недосыпания глазами на эти широкие спины, на поблескивающие дождевым лаком пестрые зонтики, и так же тупо думал, что и он, если копнуть поглубже, является в некотором роде тоже эмигрантом: его дед, Фил Ричардсон, перебрался в Америку из Англии, надеясь здесь стать не то очередным президентом, не то профессором Чикагского университета, а скорее всего претворить в жизнь свои «гениальные», свои «нобелевские» открытия, свои «космические» проекты.
   Ричардсон криво усмехнулся, встал, подошел к борту и сплюнул со злостью в мутную воду, по которой плавали пустые сигаретные пачки и обрывки газет. «Да, гениальные изобретения, – хмыкнул Дик, почему-то поругивая про себя деда, да заодно и себя тоже, обзывая себя кретином, хлюпиком, несостоявшимся анархистом. – А не лучше ли было сидеть в Англии, там хоть родовой замок, хоть внешний лоск преуспевающего и самодовольного обывателя сохранялся. А здесь что?…»
   Еще он подумал, что вот уже более полугода как он живет в каком-то оцепенении, в каком-то безразличии к окружающим предметам и людям, что почти каждое утро он механически встает, механически проглатывает сандвич, выпивает чашечку кофе, механически целует в дряблую щеку свою бабку, механически одевается, куда-то идет, едет, плывет, что-то ищет. И еще он подумал, уже с иронией, что и сам основатель их рода, клана Ричардсонов, когда-то знатного и богатого, потом обедневшего и захиревшего, тоже был эмигрантом в той же Англии…
* * *
   Родословная по мужской линии уходила в далекое прошлое, тянулась к русскому инженеру и авантюристу Петру Гарину. Подобранный английским военным судном на коралловом острове, затерявшемся среди вод Тихого океана, и доставленный в Британию, во дворец короля, он был помилован. Слабовольный и рахитичный король завидовал в душе русскому авантюристу, которому удалось некоторое время властвовать над Америкой и всем миром. Прощение его королевского величества пошло впрок Гарину. Тот вскоре остепенился и с большим усердием занялся деятельностью, направленной на благо приютившей его новой родины.
   Очень много и плодотворно он поработал над улучшением конструкции радарных установок, что в несколько раз повысило их эффективность и разрешающую способность. Негромоздкие приставки к радарам, тепловые излучатели и локаторы дали возможность англичанам обнаруживать подлетающие к острову немецкие бомбардировщики – в начавшейся немного погодя Второй мировой войне – на дальних подступах. Получившие заблаговременно нужную информацию английские летчики успевали забраться в свои истребители «Харрикейны» и «Спитфайеры» и вылететь на перехват стервятников. Операция «День орла» была практически сорвана. Фашистам не удалось нанести внезапный удар по аэродромам страны и вывести из строя всю авиацию Англии. А в самый напряженный момент битвы, 15 августа 1940 года, когда в налете участвовало до тысячи самолетов люфтваффе, посланных по приказу Геринга, за один из собранных подпольно небольших гиперболоидов стал сам Петр Гарин.
   В тот день он был таким же неистовым, как и в те далекие славные времена своего взлета к вершине власти, к диктаторскому креслу. Он сбил 17 груженных бомбами «Хейнкелей». Те, попав под смертельный и невидимый луч, вспыхивали и взрывались в воздухе, напоминая яркие фейерверки. При каждом удачном попадании Гарин подпрыгивал, что-то орал, размахивая руками, сплевывал, добавлял еще непонятные три русских слова и опять наклонялся над прицелом гиперболоида. Еще 6 истребителей «Мессершмитт» нашли свой вечный покой на земле его королевского величества. За вторым гиперболоидом стояла чуть состарившаяся, располневшая и подурневшая, но все еще такая же очаровательная и неукротимая, его жена Зоя Монроз.
   Король Англии, возглавлявший оборону Большого Лондона и показывавший во время бомбежки из башни дворца кукиш немецким, еще уцелевшим, но уже изрядно потрепанным «орлам», – Георг VI, наградил Петра Гарина «Орденом Подвязки», даровал ему титул лорда Ричардсона, много земель в лесистой и холмистой местности и в придачу старинный большой замок.
   Сидя длинными зимними вечерами внизу в просторном зале у камина, погружаясь то в думы о прошлом, то о будущем, то бросая изредка настороженный взгляд на светившийся экран телевизора, ровно в двадцать, когда начинали показывать зарубежную военную хронику, марширующие колонны одетых в черное эсэсовцев, их бесноватого фюрера, Гарин кричал:
   – Да выключи ты его! Терпеть не могу этих диктаторов!
   И неразговорчивая Зоя Монроз, еще и сейчас увлекающаяся парижскими модами, тут же покорно выключала. И она терпеть не могла диктаторов. Вытерев сопливые носы младшим сыновьям, ползавших тут же рядом на толстом персидском ковре и забавляющихся игрушками, сделанными по своим чертежам Гариным, она бралась за вязание, заканчивая штанишки для меньшего, для Федрофа. Из всех наград, дарованных королем Англии ее мужу, она предпочитала лишь коротенькую приставку к его титулу, слово «сэр». Ей очень нравилось произносить это слово.
   По утрам, отыскав с трудом спрятанные детьми свои шлепанцы, надев розовый пеньюар, она выходила на площадку и кричала на весь замок:
   – Где сэр Ричардсон? Слуги, поищите его в парке! Сэр Ричардсон, конечно, возится в розарии! Скажите сэру Ричардсону, что я жду его в голубой спальне!
   И слуги отыскивали его. И недовольный Петр Гарин, то есть лорд Ричардсон, недовольный тем, что его оторвали от такого увлекательного занятия, перепачканный в земле, с исцарапанными шипами руками, нехотя поднимался в голубую спальню.
   Обнищали они потом. И уже Дику Ричардсону в наследство достались лишь часть заросшего бурьяном розария да еще – что не исключалось вовсе – некоторые гены авантюриста Петра Гарина. Но в отличие от своего далекого предка Дик уже не обладал таким напористым нравом в достижении своих целей. Более того, от матери он унаследовал мягкий и флегматичный характер и даже некую застенчивость и нелюдимость.
   Часто трогая пожелтевшие страницы книги историка и писателя Ч. Нормана[1], очевидца последнего межгосударственного катаклизма, Дик с огромным упоением вглядывался подолгу в старинные фотографии, дорисовывая в голове своим воображением события. На одной из них были запечатлены П. Гарин и З. Монроз в тот самый ответственный в обороне Англии и Большого Лондона день. Вымазанное в саже – вероятно, от копоти некачественных свечей – пирамидок гиперболоида – лицо Зои Монроз светилось бесшабашной удалью, было счастливым и радостным. Петр Гарин, такой же возбужденный и грязный, подмигивал фотографу левым глазом, как тот школьник, списавший контрольную по математике.
   И, вчитываясь еще и еще в строки этой книги, Дик Ричардсон, с его затянувшейся инфантильностью – так говорила его бабка, миссис Сабрина Ричардсон – очень жалел, что родился так поздно, родился в этой стране, где города застроены густо небоскребами, а не в лесистой Англии тех времен, что родился в такой скучной и напичканной разными роботами и автоматами тек[2], что уже давно канули в Лету все войны, давно кончилась эра сражений и подвигов, давно миновала эпоха приключений и фантастических изобретений, эра гениев и ученых одиночек. Тому пример судьба деда, Фила Ричардсона. Приехав в Америку с кучей гениальных проектов, – у деда все проекты были «гениальными» – он не пожал плоды своей научной деятельности, не стал профессором какого-либо университета, не разбогател, а лишь превратился в неврастеника, скрягу, брюзжащего противного старикашку.
   Компании и концерны использовали его идеи, выплатив тому жалкие гроши. И сколько он ни тягался по судам, сколько ни нанимал адвокатов, так ничего и не добился. Как говорят русские в таких случаях – ободрали деда как липку. Так ему и надо! Нечего было соваться в эту Америку.
   Дик удивился, что произнес про себя это слово, наименование своей страны, как-то отчужденно, будто со стороны, будто она ему и не родина, будто он и не полюбил уже ее, ее сохранившиеся еще в глубинке леса и реки, луга и горы. А все от того, догадался он, что у меня чертовски плохое настроение. Оно плохое вот уже полгода, как остался без работы… И что ждет меня сегодня? Не наврал ли этот Грорэман? Мог и наврать. Он ведь не обязан говорить мне всю правду.
   Раздался паромный свисток. Дик вздрогнул, очнулся, попытался припомнить лицо того человека, полного, с жиденькой черной бородкой, и весь разговор с ним на мосту.

Глава 2. ВСТРЕЧА НА БРУКЛИНСКОМ МОСТУ

   Автомобиль был дорогой, и Дик понял, что его, видимо, приняли за очередного самоубийцу, пришедшего сюда сводить счеты с жизнью. Он скривился, предчувствуя, что сейчас этот тип начнет читать ему лекцию о жизни, начнет доказывать, как хорошо жить, что и в лишениях есть какая-то своя прелесть, что и борьба за существование была заложена с самого рождения еще их господом богом, Иисусом Христом.
   Незнакомец извинился, попросил разрешения постоять рядом. Дик что-то буркнул. Тот наклонился и попытался заглянуть в лицо Дику, и тому стало неприятно, он хотел уйти. Но толстяк, назвавшийся Гарфи Грорэманом, остановил его, придержав за плечо.
   – Не спешите, мистер Ричардсон, – сказал он.
   И Дик понял, что эта, показавшаяся ему сначала случайной, встреча является на самом деле не такой уж и случайной. Грорэман вынул тонкую сигару, угостил Дика, сам закурил такую же, выпуская вверх с наслаждением кольца дыма. Он спросил, как чувствует себя мистер Ричардсон. Тот промямлил, что неважно, сказал это как-то неопределенно, махнув рукой.
   – Мы вам можем помочь, – ответил тип и наклонился опять к Дику, как к своему хорошему знакомому; по мосту как раз проезжала медленно полицейская машина. – Но вы должны ответить на мои вопросы, – добавил Грорэман, внимательно изучая лицо Дика.
   Взгляд его был цепкий, пристальный, Дику никак не хотелось сейчас болтать здесь на мосту, с незнакомым человеком, никак не хотелось откровенничать. Но каким-то внутренним чутьем он уловил, что, возможно, от этого разговора зависит его будущее, что, возможно, это и есть та соломинка, за которую ему следует уцепиться.
   – Что вас интересует?
   – Все. Расскажите все о себе.
   Дик помолчал немного, собираясь с мыслями, прикидывая, что же ему сказать, какие данные из своей биографии.
   – Окончил колледж в Чикаго. Холост. Тридцать два года. Живу с бабкой на Лонг-Айленд. Играл за команду факультета в бейсбол. Физически здоров. Онанизмом не увлекаюсь…
   – Не надо таких подробностей, мистер Ричардсон, – прервал его Грорэман. – И не бойтесь откровенничать. Я ваших идей не украду. Моя специальность – психология. Поведение человека в экстремальных условиях… Что вы безработный, я знаю. За что вас уволили из компании «Электронный мозг»?
   Меньше всего ожидал Дик услышать этот вопрос от незнакомца. Он постарался сосредоточиться, замешкался, подбирая правдоподобные аргументы, но ничего подходящего не приходило в голову.
   – Я уволился сам… Поругался с шефом.
   – Вы говорите неправду, мистер Ричардсон! Сейчас никто сам не увольняется. Сорок миллионов безработных. За что вас выгнали?
   Грорэман уставился на Дика своими выпуклыми как у совы черными глазами, замерев в ожидании. Дик все молчал.
   – Я вам подскажу, – не выдержал Грорэман. – Вы что-то изобрели. Фирма потребовала ваши чертежи. Возник конфликт. Вы еще что-то натворили и вас уволили. Не так ли?
   – Да…
   – Как называется ваше изобретение? Отвечайте!
   – Генератор случайного действия, – пробормотал Дик, впадая снова в уже знакомое ему безразличие и апатию. – Точнее, приставку к генератору биоволн.
   – Тогда вам и повысили зарплату?
   – Не только мне, но и другим служащим… Возможно, это случайное совпадение, но кто-то донес на меня шефу. Тот потребовал представить ему весь генератор ГСД в формулах и чертежах. Я послал его к черту… И вот никто не хочет брать меня на работу, как только узнают, откуда меня уволили…
   – Достаточно, мистер Ричардсон! Достаточно! – зарокотал Грорэман и вдруг засмеялся, показывая крупные прокуренные зубы, дергаясь своим животом. Смех его чем-то напоминал выступление актера в провинциальном театре.
   – Вы… как я понял, – сказал Грорэман, вытирая слезы платочком, – смогли управлять на расстоянии поступками своего шефа? Его поведением. Не так ли, мистер Ричардсон?
   Дик молчал, насупившись, уже жалея, что сболтнул лишнее.
   – Вы молодец, мистер Ричардсон! – снова пророкотал Грорэман, убирая с лица улыбку.
   – Думаю, что вы понравитесь моему патрону. Да, должен вас немного проинформировать. Он тоже помешался на всяких фантастических идеях.
   Грорэман дал Дику телефон, попросил позвонить завтра.
   И он звонил по нескольку раз в день. Грорэман вел себя как-то странно, то никак не мог вспомнить, кто такой Дик Ричардсон, то переспрашивал, откуда у него этот телефон, то ссылался на свою занятость, то обещал с кем-то переговорить и тут же клал трубку. Наконец вчера вечером он назвал один адрес, по которому следовало явиться Дику. Еще он предупредил, чтобы мистер Ричардсон не выпендривался там сильно, так как профессор этого не любит.

Глава 3. ДОМА У ПРОФЕССОРА

   Поеживаясь от холода, от сырого и порывистого ветра, вот уже минут десять Дик переминался с ноги на ногу перед металлической оградой. На начищенной до ледяного блеска медной пластине было выгравировано крупными буквами «ПРОФЕССОР ФИЗИКИ ПЕРРИ ХИМЕНС». Сквозь решетку забора зеленел ухоженный дворик с подстриженной аккуратно травой, красным выделялся в глубине двухэтажный добротный особняк, выложенный из кирпича. У пожелтевшего клена стояла черная машина, мощный «кадиллак». На капоте был оранжевый круг, предупреждающий, что в конструкции автомобиля применен гравитр. Такая же машина была у того незнакомца, у Гарфи Грорэмана.
   Который уже раз Дик протягивал руку к звонку и одергивал. Легкий озноб проходил по телу. Ему было сейчас как-то боязно и тоскливо. Вероятно, оттого, что все эти дни он находился в предчувствии, что его вот-вот ждут удача и интересная работа, что вот-вот все его беды и мытарства останутся позади, уйдут в прошлое. И теперь ему никак не хотелось оказаться опять обманутым в своих надеждах, получить очередной отказ. Наконец он заставил себя нажать кнопку и сказать в микрофон:
   – Я прибыл по рекомендации Гарфи Грорэмана! Моя фамилия Ричардсон! Дик Ричардсон!
   Его, кажется, ждали, так как замок тут же щелкнул и решетчатая калитка отворилась. Вымощенная мраморными голубыми плитами дорожка вела вдоль кустов жасмина к дому. Во дворе никого не было. Массивная дубовая дверь особняка оказалась незапертой. Витые ручки, сверкающие позолотой, отдавали холодом.
   В просторном холле ему навстречу вскочил с обитого зеленым бархатом дивана рыжеватый коротышка. Изобразив на своей плутоватой физиономии радушие, промычав сипло что-то наподобие извинения и брякнув короткое: – «Майкл», – он взял плащ и шляпу Дика. Бросив их на диван и снова промычав извинения, он пошарил по бокам Ричардсона, провел ладонью по спине, даже попытался отыскать что-то у потомка лордов подмышками.
   Майкл слегка побаивался безработных из породы ученых, навещавших изредка его хозяина. Какие-то они были не такие, как все. И вот этот, стоявший перед ним субъект, вовсе не похож на тех, кто по целым дням околачивается на бирже труда. Белое холеное лицо, нос прямой, лоб высокий, волосы светлые, зачесанные наперед, глаза голубые, рот небольшой, губы узкие, подбородок чуть тяжеловат, возраст за тридцать, одет прилично, смотрит уверенно, холодно, с презрением, рост выше среднего, худощавый.
   Как бы давая понять, что досмотр окончен, Майкл толкнул в спину Дика и указал на широкую с перилами букового дерева лестницу, устланную зеленым ковром.
   На площадке второго этажа его уже поджидала стройная девушка лет 25, появившаяся откуда-то из боковой комнаты, Она была хорошо сложена, просто и со вкусом одета. Красивые вьющиеся волосы каштанового цвета ниспадали на кофточку, оттеняя чистоту кожи и шеи и создавая темный фон, на котором ярко выделялись свисавшие с ушей сережки, сделанные в форме застывшей капли золота. Пухлые губы были накрашены. А большие светло-карие глаза грустны, и правый чуточку косил.
   – Кэти Орен, секретарь профессора Перри Хименса, – сказала она, мило улыбаясь и протягивая Дику маленькую нежную руку.
   Дик чувствовал теплоту и мягкость ладони, – почему-то вдруг вспомнил первую любовь, девочку из четвертого класса, вспомнил тот случай, когда он отнял у нее конфету и она заплакала, – и боясь причинить Кэти боль, продолжал держать ее, не зная, пожать или нет. Кэти высвободила руку и пригласила Дика следовать за ней. Она шла немного впереди, легко ступая по коврику и покачивая чуть-чуть бедрами. Ричардсон старался не смотреть на них, для чего-то начал считать шаги.
   В конце коридора Кэти постучала кулачком в обитую красной кожей дверь и, не дождавшись ответа, толкнула ее.
* * *
   – Дик, я о вас все знаю. Есть работа. Интересная работа. Садитесь.
   Эти слова произнес мужчина лет пятидесяти, широкоплечий, восседавший в высоком кресле, похожем на королевский трон. Жилистыми руками он держался за подлокотники. Он будто сросся с этим креслом. Потертый кожаный пиджак, коричневый пуловер, синяя клетчатая рубашка, никак не гармонировавшая с остальным. Грубое загорелое лицо, греческий нос, обильно тронутые сединой черные волосы, жесткие и густые.
   Если бы Дик встретил профессора в другом месте, то принял бы его за энергичного страхового агента, а то и за менеджера, уставшего менеджера, только что закончившего подготовку команды по боксу какого-нибудь городка к предстоящим соревнованиям.
   Голова Хименса была чуть наклонена набок, и он вглядывался в Дика одним глазом, как тот петух, нашедший в пыли сельской дороги крупное зернышко. Полноватое лицо немного портила кривая улыбка, как бы говорящая: я знаю, парень, чего ты стоишь, за что тебя выгнали из солидной фирмы.
   «Все не все, а кое-что, видимо, и знает», – подумал Дик, присаживаясь с противоположной стороны стола. Вслух же произнес:
   – Я очень рад, мистер Хименс, что вы знаете обо мне все.
   Дик отвел взгляд и принялся изучать обстановку: он не любил, когда его рассматривают в упор, когда долго глядят тебе в глаза. Ему, с болезненной мнительностью, которую он скрывал, напуская иногда на себя бравурную развязность, тогда начинало казаться, что его видят насквозь, читают все его мысли. А последние были не всегда идеальными. Нет, он не был мизантропом, не был и отъявленным кругликом. Но не всегда мог заставить себя думать о собеседнике хорошо. Что-то часто не нравилось. К примеру, у того же Хименса, кривая улыбка, короткая шея, засаленный воротничок рубашки, ямка на подбородке… Да мало ли что может не соответствовать его, потомка далеких лордов, эстетическим вкусам и понятиям.
   Стены кабинета были украшены картинами, выполненными в модернистском стиле. Над головой у профессора висела больших размеров цветная фотография. Юноша с волевым лицом, схожий чем-то с Перри Хименсом, рядом обаятельная женщина. Фотограф уловил момент, когда женщина шутя трогает пушистые волосы мальчика, а тот пытается уклониться от ее ласки. Лицо женщины притягивало к себе какой-то внутренней одухотворенностью, теплотой и счастьем.
   Стол был завален чертежами, бумагами, журналами. Среди всего этого «хлама» выделялась модель длинного однопролетного моста. Шесть крошечных обезьянок в зеленых мундирчиках, в ботинках, замерли в походном строю в самом начале моста.
   Профессор раздвинул на столе книги, подтолкнул Дику банку с пивом, спросил, растягивая слова:
   – Если не ошибаюсь, то вы, Дик Ричардсон, являетесь специалистом по слабым взаимодействиям? А еще увлекаетесь биоволнами?
   – Да.
   Хименс горделиво улыбнулся. Он словно нахваливал себя, свое чутье.
   – Три тысячи восемьсот долларов! В месяц! И хватит! – громко сказал он; ударив ладонью по столу. – Потом добавим!
   – Что я должен делать? – Дик обдумывал, что означают слова Хименса «хватит» и «потом добавим»? Следует ли поторговаться, ведь это почти на пятнадцать процентов меньше того, что он получал в компании «Электронный мозг». На всякий случай выдавил из себя: – Мне бы не хотелось заниматься разработкой роботов для мойки посуды и домашнего сервиса.
   Брови профессора полезли вверх. Он молча поднялся, швырнул пустую банку в урну, заковылял к холодильнику. Не дойдя остановился, обернулся и выкрикнул:
   – Не считайте нас глупее себя, мистер Ричардсон!
   На обратной дороге к столу, придерживая в руках и подмышками банки с пивом, Хименс качнулся и задел плечом шкаф с книгами, большая китайская ваза покачнулась и свалилась Хименсу на голову. Гулкий удар, профессор чуть согнулся, сморщился, посыпались куски фарфора на пол.
   Дик не удержался и озорно рассмеялся. Сказалось, вероятно, нервное напряжение. Он хохотал от души. Более смешной сценки, как казалось ему сейчас, он еще не видел.
   Перри Хименс некоторое время с удивлением таращился на Дика, потом, плюхнувшись в кресло, начал и сам смеяться.
   В кабинет вошла Кэти, собрала обломки вазы, что-то взяла со стола с пишущей машинкой, покосилась любопытно на Дика, на профессора, и тихо вышла.
   – Так говорите, роботы для мойки посуды? – переспросил профессор. – Ну не совсем так. Хотя мы и выполняем некоторые мелкие заказы… Вот съездите со мной на побережье, посмотрите, ознакомитесь, и ваши увлечения пойдут и вам и нам на пользу… Но не это главное!
   – А что же?
   – У нас вы займетесь моделированием физических полей, – произнес Хименс голосом ректора, ощупывая все еще голову, приличную шишку. – В природе все устроено намного проще… Мы с вами, Дик, физики! Я работаю всю жизнь на стыке механики и теории поля. Казалось бы, что общего между ними? Но, как я уже сказал, природа сотворена намного проще, чем это думают многие ученые.
   Профессор отхлебнул пива, кивнул Дику, мол, пей, не стесняйся.
   – Мы выдумали квантовую механику, благодаря гению Н. Бора и М. Планка. И это был шаг вперед, шаг в глубины материи. Затем появился А. Эйнштейн, этот гений-еврей с его чрезмерным самолюбием; и нате вам теорию относительности! А вместе с ней – и «Малыша», унесшего, как вы знаете, не менее двухсот тысяч жизней ни в чем неповинных перед его величеством Эйнштейном… Скорость света постоянна? Так решил Эйнштейн! Так ему было удобно в его теории. Нужно же было ее утвердить. Ничто не может двигаться быстрее света. И это его постулат. Время – относительно! Вот это уже неплохо, хотя это предсказали еще задолго до Эйнштейна…
   Хименс потряс над столом очередной пустой банкой, поднялся. Его уже немного покачивало. Дик был не лучше. В холодильнике нашлось еще две банки.
   – Пей, Дик! Пей! Я тебе скажу сейчас еще одну истину. Так вот, еще английский физик Исаак Ньютон, этот гений механического периода в естествознании, предсказал этот парадокс: сила гравитации определяет ход времени. – Профессор отхлебнул из банки, пиво полилось на подбородок, на рубашку. – Мы отмахнулись от Исаака Ньютона как от мухи. О каком слабом взаимодействии тогда могла идти речь? А ведь он все понял. Я повторяю, Дик, все понял!.. И хватит! – выкрикнул Хименс, смахивая со стола чертежи и подтягивая к себе модель моста.
   Он нажал кнопку и обезьяны-солдатики, поднимая высоко ботинки, пошли к мосту, чеканя шаг. Мост начал вибрировать, а когда взвод вояк достиг середины пролета, вдруг рухнул вниз, сложившись буквой V. Перри Хименс с азартом мальчишки нажал другую кнопку, и мост восстановился, зеленые фигурки отодвинулись на исходный рубеж, замерли. Профессор опять нажал кнопку, и все повторилось.
   – Слабое взаимодействие! Вот оно, Дик! Вот где таится разгадка тайны и мгновенного перемещения в пространстве и, если я не ошибаюсь, во времени! Металлический гигант, подвесной Анжерский мост, как вы знаете, рухнул в 1850 году. И от чего рухнул? От каких исполинских нагрузок? От чего развалилась конструкция, выдерживающая по расчетам миллионы тонн?
   Как опытный лектор профессор сделал паузу, не длинную, но и не короткую, а точно выверенную, а потом взревел:
   – От равномерного шага солдат! Взво-о-ода, Дик! Со-о-олдат!
   В дверь просунулась голова Кэти. Секретарша испуганно поводила глазами, не требуется ли вновь ее помощь, сообщила, что профессора вызывают по тевиду Грей.
   – Занят! Занят! Пусть завтра позвонит! – отмахнулся Хименс. – Это сын, ищейка, работает в ФБР. Говорят, неплохой специалист. Уже стал большим начальником, – объяснил он Дику.
   Они беседовали еще часа три, спорили, кричали, когда профессор тяжело вздохнул, стукнув кулаком по столу, что аж обезьянки запрыгали по мосту, выкрикнул:
   – Хватит, Дик! Хватит!
   И выбравшись из-за стола, махнув рукой перед носом Дика, пробормотал:
   – Мы с тобой, Дик, можно считать, кол-ле-ги по несчастью… Хе-хе-хе. Меня тоже… попросили в одно прекрасное время из университета, из Колумбийского. Видите ли, хе-хе, им не понравилось… – слюнтяи! – что я высказался перед студентами о преимуществе сильной власти в Штатах, сильной личности… Еще сказал, что не советую уничтожать «Вдовушку». Фашистом обозвали… И этим, как его, ква… квадриком! Да, я член партии «Сильная нация»!.. И сочувствую квадрикам!.. Но прокатить из-за этого на переизбрании?… Вот тогда и… – Хименс ткнул заскорузлым пальцем в сторону цветной фотографии, – и ушла жена, с сыном…
   Пожимая сильно на прощание руку Дику, обнимая его и похлопывая по спине, профессор как бы в шутку попросил:
   Дик смутно помнил, какие плоские комплименты говорил в коридоре Кэти, та поддерживала его за талию, чтобы он не свалился на ковер и тут же не уснул. Смутно он помнил, как пытался поцеловать Кэти, а она уклонялась, но продолжала вести его к лестнице. И уж вовсе не помнил, как его усадили в «Кадиллак», как он порывался из него выбраться и снова подняться к профессору и сказать тому что-то очень важное. Но а что высказывала ему бабка, когда его втаскивал Майкл в дом на Лонг-Айленд, она ему напомнила утром.

Глава 4. СУД В КЕЙПТАУНЕ

   Дик Ричардсон еще ни разу не был в ракетном центре, хотя и проработал уже у профессора Хименса более пяти месяцев. И каких месяцев! А чего заслуживали эти, предкомандировочные дни?…
   Машину остановил военный патруль километров за тридцать от лаборатории. Рослый сержант, одетый в маскхалат желтого цвета с зелеными разводами, обшарил багажник, проверил тщательно документы Дика, сверяя упорно фотографию с подлинником, мельком пролистал удостоверение Перри Хименса и легким кивком поздоровался с Майклом. Тот, видимо, уже примелькался здесь.
   Вся эта унизительная процедура раздражала Дика. Кроме того, он чувствовал себя неважно. Вид за окном нагонял тоску, песчаные дюны, поросшие кое-где колючками, чахлые кустики. Дик ерзал на сидении, в голове туманилось, изредка проносились какие-то видения, слышался в ушах истерический крик Кэти: «Без тебя я не уеду отсюда!», возникали какие-то лица. Среди них, отодвигая остальных на задний план, ширилась физиономия прокурора А. Согхеке.
   Когда они отъехали с милю от секретного поста, Дик саркастически прошептал на ухо профессору:
   – Я думаю, шеф, если они уж меня впустили на территорию базы, значит, я для них не опасен! Оборона Америки от этого не пострадает!
   – Не опасен, Дик. Это не Кейптаун, – ответил холодно Хименс.
   – Извините, – буркнул Дик.
   – Э, пустяки.
   Дик малость успокоился, подумал, что профессор прав, что нечего так нервничать, что Хименс, вероятно, о чем-то догадывается…
   – Должен ли я выказывать им свои знания? – спросил снова Дик.
   Профессор молчал, делал вид, что не слышит вопроса.
   – Ну, могу ли я расспрашивать о параметрах их генератора? – уточнил свой вопрос Дик.
   – Все, что тебя интересует, спрашивай, – ответил как-то нехотя, не поворачиваясь и почти не разжимая губ, Перри Хименс. – Спрашивай, Дик, но помни уроки прошлого! Логические построения пропущенных связей делай сам, в уме. Не возвращайся никогда к спрошенному ранее. Это настораживает отвечающего. И еще вот что запомни: гидами на базе работают не представители от какого-то варьете с полуголыми девицами!
   Хименс повернулся грузно к Майклу, уставился на круглую мордашку того.
   – А может быть, Дик, ты круглик, как вот Майкл? – засмеялся он на всю кабину, откидываясь назад. – Кругликов здесь боятся как внезапных подводных мелей и коралловых рифов… Им везде мерещатся то круглики, то коммунисты… Хотя, по правде говоря, я и сам не знаю, чем они их пугают? Я вот лет пять назад познакомился на симпозиуме физиков в Женеве с одним коммунистом. Тоже профессор, Колотаев Андрей Васильевич. Приятнейший и умнейший человек! И вовсе не демагог! Мы долго дискутировали о проблеме мгновенного перемещения в пространстве и во времени. И знаете что, вы не поверите, он подробно объяснил мне конструкцию разрабатываемого ими… О черт, Майкл! Ты разучился тормозить! – возопил Хименс, чуть не врезавшись головой в лобовое стекло.
   «Кадиллак» еще некоторое время ехал рывками. Конопатая потная физиономия Майкла насупилась, сморщилась. Только сейчас, наверное, он что-то понял из сказанного ему на заправке Бобом Дауди.
   – Господи, Майкл, да ты никак обиделся за сравнение с кругликом! Да ты взгляни, взгляни на себя в зеркало! Вылитый круглик!.. Хе-хе! Да, на чем я остановился, Дик?
   – Вы говорили о животных, – напомнил ему Дик, замечая, как настороженно косится на него Майкл.
   – А, да, это наши «малютки», – засмеялся Хименс. – Но я не об этом. Обрати внимание на доктора Мак-Кея! Дональд Мак-Кей! Знаменитый бихевиорист. Преподает в университете Филадельфии. Крупнейший специалист по моделированию психической деятельности человека.
   – Человека?… Но ведь лаборатория «Послушные животные»…
   – Да, да, Дик! Животные! Ты прав. И хватит!
   Дик попытался изобразить улыбку, но не получилось. Сказывались и усталость, и переживания, и недосыпание.
   Профессор поднял брови, рот его начал кривиться сам собой, спросил, глядя внимательно:
   – Никак, дорогой Дик, ты объелся в Кейптауне бананами?
   И, отвернувшись, уже хохотал на всю машину. Казалось, что та и сама начала смеяться, чуть сотрясаясь. И коротышка Майкл захихикал, хотя ничего и не понял.
   – Я… я вам не «дорогой»!..
* * *
   Профессор был не так уж и далек от истины. Дик и в самом деле объелся в аэропорту Кейптауна. Но объелся не бананами, по той причине, что те а Африке не культивировались, а ананасами. Так и Кэти тогда сказала: «Ты, Дик, обожрался ананасами!»
   Все, собственно, и началось из-за нее, из-за этой ненормальной секретарши профессора, из-за Кэти Орен. В Кейптауне он побывал как репортер из США, мистер Артур Дюрант. Не меньше и не более! Мистер Артур Дюрант!
   Так вот, эта Кэти выпросила у Хименса на недельку отпуск и куда-то исчезла. И эта неделя показалась Дику очень длинной. Последнее время они часто встречались с Кэти. То ездили смотреть киношку, приключения путешественников, драки с животными – Дику очень нравились подобные фильмы, – то носились как бешеные по штатам, не забывая целоваться до одури. Дик чувствовал, как быстро начинает влюбляться в Кэти. Но она порой вела себя как-то странно. Кому-то звонила, уезжала куда-то, внезапно появлялась.
   Вот и на этот раз она исчезла. Прошла неделя, вторая, третья, а Кэти как сквозь землю провалилась. Они бы ее еще долго ждали, лет десять, а то и двадцать, если бы Дик совершенно случайно не наткнулся на ту телепередачу. Он хотел посмотреть встречу двух университетских команд по бейсболу, часы чуть спешили, включил телевизор. Гнали какую-то судебную хронику из Кейптауна.
   Набитый до отказа зал, африканцы и негры, судья в черной мантии, белый, присяжные, дамочки в белом, тоже белые, внизу полицейские с дубинками у пуленепробиваемой перегородки. На скамье подсудимых сидят два прилично одетых джентльмена среднего возраста и женщина. И вот когда камера уперлась крупным планом в террористов, он и узнал Кэти.
   Дик подавился яблоком, которое грыз, развалившись в кресле дома. Он так закашлялся, что поднялась наверх миссис Сабрина Ричардсон и стукнула костлявым кулачком внука по спине. Он не ошибся. Это была Кэти. И ей грозил срок до двадцати лет! За вмешательство во внутренние дела суверенного государства, Южно-Африканской республики. За подстрекательство к бунту черного населения, за бросание бомб в блюстителей порядка, за убийство полицейского, отца пяти детей, белого, хотя жена его и была метиской. Ее тоже показали крупным планом. Заплаканное одутловатое лицо, черная шаль на голове.
   Один из террористов был француз, второй – итальянец. Адвокаты говорили об их невиновности, о том, что они не бросали бомб, что кто-то из студентов бросил самодельный пиропатрон, тот угодил в ноги полицейского, последний испугался, попятился, наступил на мандариновую корку, поскользнулся, неудачно упал, ударившись головой об асфальт.
   Все адвокаты говорили хорошо.
   Прокурор, лысый, бочкообразный и добрейший на вид мистер А. Согхеке, поминутно протирал белым платочком лысину, задавал вопросы свидетелям, вставлял реплики, что вот к чему приводит мягкотелость властей, отменивших буквально месяц назад смертную казнь за такие провинности. Самое большее, что они могут сейчас дать, так это 20 лет.
   Но ему, Дику Ричардсону, почему-то вовсе не хотелось ждать ровно 20 лет, – тогда Кэти выйдет на свободу – чтобы продолжить с ней так внезапно прервавшийся роман.
   Брюс Дженки уже давал справку – численность коренного населения Южно-Африканской республики, численность белых, состав правительства. Высказал причины недовольства кейптаунских студентов, те требовали установить еще один выходной, день свободной любви и увеличить численность черных в парламенте. Дженки выдвинул предположение, что террористам-мужчинам дадут лет по 15, а женщине – увы, эмансипе, нашей соотечественнице – лет 10.
   Но и эта цифра показалась Дику чрезмерно большой. И он тут же вызвал Хименса по тевиду. Тот был не лучше. Смотрел мрачно, недовольно бормотал: «И это наша Кэти! Милая тихоня Кэти!» Дик его прервал, сказал, что он срочно уезжает, что его не будет на работе три дня. Хименс снова забормотал: «И это наша Кэти! Милая тихоня Кэти!» Дик поспешно выключил тевид.
   И он вылетел в Кейптаун. Суд был справедлив. Никаких расовых предрассудков. И французу, белому, и итальянцу, желтому, дали поровну, по 15 лет. Должна, судя по речи прокурора Согхеке, подтвердиться и вторая цифра, приведенная Брюс Дженки.
   Сейчас разбирали дело Кэти Орен, гражданки США, пособницы террористов. Распихав толпившихся в проходе, Дик, то есть Артур Дюрант, протиснулся к самой кафедре, с которой вещал прокурор. Бесцеремонно сунул тому под нос свой микрофон на длинной никелированной ручке. Согхеке недовольно покосился, прервав свою речь, собираясь отдать, видимо, распоряжение, чтобы вывели из зала «посторонних», но, углядев на лацкане пиджака вновь прибывшего молодого корреспондента, – одетого с иголочки, по последней парижской моде, как обычно одевается и их президент X. Тоба, когда принимает иностранных послов, светящую бирку – «США, репортер Артур Дюрант, радиостанция «Вуман» – осекся, полез за платочком, вытер вспотевшую лысину.
   Воспользовавшись паузой, Артур Дюрант задал прокурору несколько простых вопросов. Тот ответил на них, еще раз повторил свои же слова, произнесенные ранее:
   – У нас давно покончено с апартеидом. И суд у нас, вы в этом и сами могли убедиться, мистер Дюрант, самый справедливый. Для нашей Фемиды что белый, что цветной, что черный – все равны перед законом. И мы не потерпим никакого терроризма у себя в стране.
   Дик во всем почти соглашался с прокурором, говорил, что терроризм – это позор не только Африки, но и Америки, что терроризм нужно искоренять сообща, всем миром, и что он, без сомнения, выразит здесь взгляды всех честных граждан США, потребовав, чтобы суд Кейптауна по всей строгости законов их страны наказал виновных.
   Кэти таращила на Дика свои покрасневшие от слёз глаза, сжимала кулачки, вскакивала со скамейки, готовясь как кенгуру перепрыгнуть через заградительный барьер и разорвать на кусочки этого типа, этого репортеришку Артура Дюранта, – интересно, с чего это он так вырядился и так себя назвал, – исцарапать ему всю его нагловатую рожицу. И этого типа, этого фарисея, этого хамелеона и обманщика – как ей недавно казалось – она любила?…
   Но тут, ее ухажер, теперешний Артур Дюрант, притворился глухим. Он не слышал покашливаний Кати, ее вздохов. Он все подсовывал и подсовывал прокурору под нос свой идиотский старинный микрофон на длинной никелированной ручке. И у Согхеке будто открылось второе дыхание, будто возникла какая-то новая версия, будто он недавно и не собирался заканчивать свою речь обвинительным приговором – он как бы пошел на новый круг, проявляя удивительные способности в риторике. Теперь уже Согхеке утверждал, что эта хрупкая девушка, гражданка США, оказавшись на скамье для подсудимых, была втянута в банду помимо своей воли. И посчитав, видимо, что этого мало, что эти доводы неубедительны, тут же выдвинул свою новую версию, обвинив во всех грехах социалистическую партию «Умконто ве сизве»[4], ее левацкое крыло, не раз устраивающее подобные демонстрации и митинги, выражая, таким образом, оппозиционное отношение к правительству.
   Заполнившие галерку студенты, набившиеся туда как сельдь в бочке, засвистели, затопали ногами, размахивая плакатами. Передние же ряды, где разместились преуспевающие бизнесмены и нувориши, дружно захлопали в ладоши. Прокурор выжидал тишины. И тут вдруг в зал вбежал клерк-негр в белоснежной рубашке и таких же штанах – и выкрикнул: «Бвана репортера Дюранта вызывает Нью-Йорк!»
   Звонил Перри Хименс. Профессор, глядя поверх головы Дика, просил, чтобы тот немедленно возвращался в Штаты, нужно срочно ехать в командировку. Срываются сроки выполнения ответственных работ по одному из дорогостоящих контрактов. Еще он задал несколько вопросов по ходу судебного процесса, потом начал что-то говорить о своем сочувствии, о том, что он будет молиться богу, чтобы все закончилось удачно для Кэти Орен. На это тевидное рандеву ушло пять минут.
   Когда Дик вернулся в зал, прокурор успел уже поменять свое мнение, успел уже перестроить свою речь и сейчас требовал приговорить террористку к 5 годам лишения свободы.
   И эта цифра, увы, молодому влюбленному, Дику Ричардсону, опять же показалась слишком большой. Он снова ринулся к кафедре и опять подсунул прокурору под нос свой микрофон на длинной никелированной ручке, опять начал задавать прокурору вопросы, смущаясь и краснея.
   Заканчивая свою речь, Согхеке договорился до того, что эта «невинная овечка» – он указал на Кэти; та смотрела не на прокурора, а на Дика, вытаращив вопрошающие и заблестевшие радостно глазки – была, по его твердому убеждению, лишь случайной зрительницей среди демонстрантов и арестована полицией по ошибке.
   Пыхтя и отдуваясь, прокурор сошел с кафедры и потопал к пуленепробиваемой стеклянной перегородке, никак собираясь поцеловать ручку такой очаровательной мисс и высказать свои наилучшие пожелания.
   Артур Дюрант не отставал от прокурора, громко высмеивал его речь, выражая свое недоумение, мол, как же так, суд должен быть справедливым, у себя дома, в Америке, они не терпят террористов, что будь он сам здешним прокурором, то приговорил бы эту Кэти Орен как минимум к 30 годам тюрьмы. Согхеке растерянно оборачивался к нему, кротко улыбался, вытирал пот с лысины, что-то напевал тихо, что-то национальное.
   Не успели дочитать оправдательный приговор, как Дюрант – все находившиеся в зале видели собственными глазами – оттолкнув блюстителей порядка, вошел за перегородку, взял за руку плачущую террористку и силой увлек за собой к выходу.
   Кэти слегка упиралась, но она уже поняла, что роль Дика Ричардсона здесь более сложная, чем видимые его паясничания перед прокурором, что ее освобождение каким-то образом связано с ним, с его глупыми вопросами и таким же поведением. И она уже переживала за него, догадываясь, что ему грозит, хотя еще и продолжала чуть дуться на Дика. А когда на улице он затолкал ее в такслет, протягивая пачку билетов на разные рейсы и шепча, что ему нужно еще задержаться здесь, нужно еще что-то выяснить у присяжных и судьи, она разрыдалась и стала кричать: «Нет! Нет! Без тебя я не уеду отсюда!»
   Черные прохожие, да и те, кто выходил из здания суда, обращали на них внимание – какой там еще «Дик»? Это же Артур Дюрант, репортер из США!.. И надо же, вот они, янки, вот их нравы, перед самим Дворцом справедливости и равноправия устроили свои американские сценки, ссорятся, будто уже давно знакомы…
   И он махнул рукой, была не была, авось и пронесет. А через полчаса они вылетели самолетом «Боинг-1027» рейсом Кейптаун – Монреаль в Канаду. Перед этим, в аэропорту, он и – как говорила Кэти, поминутно беспричинно хохоча – и «обожрался» ананасами: за весь день и поесть было некогда.
   Дик усмехнулся, припоминая, как злилась на него в суде Кэти, какой у нее был разъяренный вид и как она была в то время обворожительно хороша.
   «Приеду из командировки, – подумал он, разглядывая появившиеся уже за окном машины кипарисы и платаны, – расскажу ей все. И неплохо было бы провести с ней денек на пляже. Но где-нибудь подальше, чтобы не мешали наши воспитанные и чопорные обыватели, такие милые и такие дотошные…»

Глава 5. «ПОСЛУШНЫЕ ЖИВОТНЫЕ»

   Доктор Дональд Мак-Кей, сутуловатый мужчина лет семидесяти, с морщинистой кожей и обвислыми щеками, принял их радушно у себя в большом кабинете. Широко поставленные глаза, спрятанные за стеклами очков, широкий рот и квадратная челюсть делали его лицо властным, бульдожьим.
   Мак-Кей приподнял очки и посмотрел на Дика Ричардсона, потом на Хименса, зашевелил губами.
   – Да, Дональд.
   – Что меня волнует? Наши подопечные, – он кивнул на бухту, – стали вытворять что-то непонятное. Многие, получив еду, тотчас же уплывают в океан. На сигналы биогенератора с вашей приставкой, Хименс, не реагируют. Нам кажется, что ваша приставка излучает не те волны, которые бы нам хотелось иметь.
   Мак-Кей посмотрел на Дика, на этот «черный ящик», подсунутый несговорчивым Перри Хименсом. Дик уткнул свой взгляд в противоположную стену, на картину. Хаотически пересекающиеся линии, квадратики и ромбы, собранные вместе на полотне, сложились в очертания «Вдовушки». Он сдвинулся корпусом чуть в сторону, и картина «рассыпалась». Дик подумал, что это, возможно, игра света, игра его воображения.
   – Излучаемые пси-волны не соответствуют нашим целям, – конкретизировал сказанное Мак-Кей. – Мощность вашей приставки мизерная!
   Дик не подал виду, что слова доктора Мак-Кея «нашим целям» его заинтересовали, что ему хотелось бы узнать об этих целях побольше. Уроки психологии, даваемые Дигеном и его помощником Грорэманом, не прошли даром. И чтобы испытать себя, он уставился на Мак-Кея тем ничего не выражающим стеклянным взглядом, подчеркивающим оскуденностъ эмоционального нутра личности. Высвеченная на экране схема биогенератора была ему знакома. Ее он видел в статье одного из сотрудников лаборатории «Послушные животные». Перри Хименс так о ней отозвался тогда: «Писанина для домохозяек, страдающих синдромом повышенной сексуальной активности».
   – И как он работает? – спросил Дик, принимая правила игры, продиктованные доктором Мак-Кеем.
   – В сигналы основного биополя вносятся команды, превышающие общий фон по мощности на два-три порядка, – ответил Мак-Кей, улавливая, что беседа пошла в нужном ему направлении. – Какие команде? Назовите фазовые и амплитудные характеристики, мощность нашей приставки, замеренную вашими сотрудниками.
   Ричардсон задавал те вопросы, на которые заранее уже знал ответы. В лаборатории профессора Перри Хименса он много занимался разработкой и наладкой приставок нового поколения к генераторам биоволн ВМС.
   Хименс кашлянул, как бы предупреждая Дика, чтобы тот не увлекался, не переигрывал. Он попросил у Дональда, если, конечно, можно, бутылку минеральной воде: что-то пересохло в горле, объяснил профессор.
   Мак-Кей зашевелил челюстью, но ничего не сказал, недовольно сверкая линзами очков и поводя дремучими бровями.
   «Лицо бульдога», – снова подумал Дик. – Потерпите немного, уважаемый Перри. Мы скоро закончим совещание. Я отвечу на вопросы Дика Ричардсона. Наш генератор излучает общепринятые для подобных устройств пси-волны, – он пододвинул к Дику чертежи генератора; тот заметил стоявшую внизу дату пятилетней давности. – Вот общий вид установки, – доктор поводил пальцем с золотым перстнем по пожелтевшей синьке. – Нас не совсем устраивает конструкция вашего излучателя, – речь Мак-Кея все убыстрялась. – Действует он на незначительном расстоянии, с перебоями. Не проще ли вернуться к старой модели, зарекомендовавшей себя более выгодно. Работу «старой» вашей приставки с нашим генератором биоволн, с нашим ГБВ, вы сможете сейчас посмотреть.
   Мак-Кей стремительно встал и пригласил жестом руки следовать за ним на террасу. Окаймленная скалами обширная бухта открывалась под ними. Вдалеке чуть перемещались какие-то черные точки. Киты лениво погружались, всплывали, выбрасывая фонтанчики брызг. Пологий и песчаный берег был пуст. Красный катер застыл у причала. Дональд откинул прозрачный колпак с устройства, напоминающего гарпунную старинную пушку со стволом, обмотанным фокусирующими проводами, включил питание и повел излучателем по глади воды.
   Черные, блестевшие под лучами солнца спины китов задвигались, стягиваясь в одну точку бухты. Вот они собрались, выстроились в одну линию, замерли на месте.
   Дональд что-то покрутил на шкале ГБВ, и двадцать китов, набирая с каждой секундой скорость, устремились к берегу. Двадцать гигантских живых торпед, двадцать древнейших млекопитающих, разойдясь в своем интеллектуальном развитии с человеком от одной жизненной ветви, сейчас подчинялись ему, исполняли его требования, рассекали своими телами синюю воду залива. Уже можно было различить невооруженным глазом их чуть раскрытые пасти.
   До берега оставалось метров 800. Киты неслись на него, казалось, обезумев от страха, будто за ними гнались сотни касаток. Пятьсот метров. Четыреста. Триста. Двести. Гибель китов была практически неминуемой.
   «Еще одна заметка появится в газетах о таинственном выбросе на сушу стада китов-самоубийц», – мелькнуло в голове у Дика. Он был не в силах оторваться от воды. Вдруг – краем глаза Дик заметил – Дональд легонько стукнул скрюченным пальцем с золотым перстнем по ручке частот. И в тот же момент кашалоты резко затормозили свое движение, погнав на берег высокую волну. Затем, ударив хвостами об воду, нырнули, развернулись под водой и вынырнули уже метров за 500 от гибельного для их жизней места. Выбросив высоко фонтаны воды, продув свои чудо-легкие, они медленно и величаво поплыли в сторону океана.
   Сколько раз профессор не наблюдал эту картину, столько же раз и восхищался ею. И сейчас не удержался, громко кашлянул, высморкайся. Дик же, как ни пытался управлять своими эмоциями, с восторгом глядел на генератор, на доктора Мак-Кея.
   – Поразительно! – воскликнул Дик.
   – Так можно управлять и человеком! – поддержал его Мак-Кей.
   – Да, несложно поменять приставку к излучателю и подобрать частотную модуляцию для альфа-волн, – выпалил Дик, находясь все еще в сильно приподнятом и возбужденном состоянии.
   – Но защитные центры мозга человека блокируют внешние воздействия биоволн, – возразил так же быстро Мак-Кей. – Можно, конечно, увеличить выходную мощность генератора…
   – Ерунда! – прервал доктора Дик. – Это не поможет! Главное – совместить ритм альфа-волн со случайными, самонаводящимися волнами участка воспоминаний.
   – Мне думается, дорогой Дональд, что вы зря нас вызвали, – вмешался в разговор Хименс. – Наша приставка, вы ведь, если я не ошибаюсь, показали работу новой модели, отвечает предъявленным требованиям.
   – Да, мой друг Хименс, вы как всегда чертовски проницательны. Действительно – это ваша новая приставка, помещенная в старый корпус. Но нам хотелось бы увеличить дальность ее действия, увеличить мощность излучателя пси-волн… К нам обращаются за помощью многие компании, занимающиеся освоением дна океана на больших глубинах. И наши «малютки» оказывают им существенную помощь.
   Они беседовали еще минут двадцать о проблемах управления китами, о параметрах новой приставки, о заключении нового контракта, о дополнительных финансированиях, о безработице, кризисе в промышленности, о климатических особенностях бухты Сики-Тана, о погоде на Гаваях.
   Дональд Мак-Кей умел заставить нужных ему собеседников, физиков, бионщиков, электронщиков высказаться в споре, в дискуссии по интересующему его вопросу. Мак-Кей просеивал потом сказанное, выуживая ценные советы, необходимые для решения своей научной задачи. Хватка у Дональда Мак-Кея была цепкой. И никто после не мог доказать, что это его, собственно, идея воплощена доктором в той или иной конструкции биогенераторов. Придав оригинальной мысли завершенный вид, Мак-Кей пожинал плоды своей словесной ловушки, расставленной для ученых.
   «Что полезно Пентагону, – любил часто повторять доктор Мак-Кей, – то полезно и мне». И он не ошибался. Получал он от ВМС много, очень много. За последние пять лет, – как рассказывал уже сидя в машине на обратном пути профессор Хименс, с завистью в голосе, – военно-ракетный центр удвоил Дональду ставку, доведя ее до 80 тысяч долларов в год.
   «Все же – бульдог», – подумал Дик, расстегивая еще одну пуговку на рубашке. Кондиционер в машине по-прежнему барахлил, шипел тоненькими холодными струйками воздуха.

Глава 6. ДИК ИСПРАВЛЯЕТ СВОИ ОШИБКИ

   Может Кэти и вовсе не думает, что она ему чем-то обязана, должна все время благодарить его. Исчезли почему-то те чистые отношения, что сложились у них до Кейптауна. Он наговорил ей много лишних резких и грубых слов, не разделяя ее «террористических увлечений». Кэти, в свою очередь, ответила ему не лучшим образом, обозвав «воспитанным мальчиком» и «мечтательным утопистом».
   Неизвестно, сколько бы еще длилось это их разногласие, если бы в пятницу Брант Уорден не намекнул Дику, что тот ведет себя глупо. «Ее, твою девушку, – сказал он, – вчера катал на шикарной «тойоте» какой-то прыщеватый кретин из управления партии «Сильная нация». Даю тебе три минуты. Иди в мой кабинет, звони, договаривайся».
   И он подумал, что нужно исправлять свои ошибки. Кэти обрадовалась его звонку, смеялась, блестя глазками, болтала о разных пустяках, о погоде, театре, теннисе. Она не возражала против того, чтобы провести уик-энд на побережье Лонг-Айленда.
* * *
   Дика разбудила бабка, миссис Сабрина Ричардсон, по его же просьбе. Она почему-то заметно волновалась, боялась, что внук проспит. В окно уже врывались лучи солнца.
   Сабрину Ричардсон радовала спешка, с которой ее «перезревший» внук собирался сегодня на свидание. Никак он по-настоящему влюбился. Никак наступает крах его холостяцкой жизни. Так она подозревала. И этот крах, Сабрина посмеивалась исподтишка, будет самым желаемым, в карьере Дика.
   – Как ее зовут, Дик? – закинула она удочку, возясь с сандвичами.
   – И откуда ты все знаешь? Как да как?… А может быть я еду с приятелями!
   – Дик, ты стал невыносимым. Я с пяти часов готовлю тебе еду, а ты насмехаешься надо мной… Рад, что я ослабла после гриппа… Вот я бы тебе показала!..
   Он чмокнул бабку в щеку, схватил пакет с сандвичами, прихватил из холодильника бутылку сухого вина и выбежал во двор.
* * *
   Кэти не захотела, чтобы он подъезжал к ее дому. И сейчас, наряженная в оранжевую теплу курточку, ожидала его возле газо-заправочной станции, прислонившись спиной к стене и о чем-то нехотя переговаривалась с Бобом Дауди. Поздоровавшись с подбежавшим к машине Бобом, он попросил заправить оба баллона. Сонное лицо Кэти было припухшим, капризным. Она улыбнулась ему как Мона Лиза, приподняла ресницы, с опаской забралась в машину, будто зная, что та сейчас развалится. Она всегда так в нее садилась. И одно время Дик даже начал подумывать, а не купить ли новую, более современную, но было жалко расставаться с этой, повидавшей виды, колымагой. Тем более, что он внес в ее механизмы кое-какие усовершенствования. Кэти прислонилась к Дику и уже опять спала. От нее еще веяло теплом постели, домашнего уюта и дорогими бразильскими духами.
   Остались позади жилые кварталы Куинса; старенькая «ясура» неслась по скоростной автомагистрали, приподнятой над низменностью, когда Кэти открыла глаза, взглянула на Дика, потом в окошко. Справа открывался берег океана, желтый песок, разноцветные грибки, тенты, натянутые над летними барами и кафе. Над некоторыми уже подымался к небу сизый дымок: подогревались завтраки и готовились бифштексы для застрявших где-то на паромной переправе горожан.
   – Куда мы едем, Дик? Не хочешь ли ты завезти меня подальше и там изнасиловать?
   – Угу, соня, – засмеялся он, краснея и обнимая ее одной рукой за плечи. – Тебя не каждый сможет… Вот Брант Уорден, тот горазд.
   – А, этот верзила в очках. Он так на меня пялится, что к вам и заходить страшно.
   – Толковый ученый. И кроткий, как ягненок.
   – Как же, так я тебе и поверила.
   Она еще что-то промычала и опять задремала. Он открыл окошко. В машину ворвался свежий воздух, наполняя ее запахами водорослей, йода. Двигатель посапывал, сжимая в двенадцати керамических цилиндрах водород, ритмично перерабатывал энергию взрыва в механические поступательные и круговые движения. И Дик радовался, что не продал ее, что «ясура» может послужить еще не один год, так как цены на водород опять упали.
   Эта оконечность острова Лонг-Айленда, его восточная часть, была почти совершенно пустой. Раздевалки из пластика, будто поссорившись, отстояли далеко друг от друга, чуть ли не на целую милю. Возле одной из них копошились фигурки взрослых, бегали дети. Пока он переносил из машины кульки с едой, Кэти скрылась в стоявшей поодаль раздевалке, а погодя плавно и грациозно вышла из нее в купальнике. Дик впервые увидел ее в таком одеянии. Золотистый, как чешуя у рыбы лифчик, такие же и трусики.
   – Не смотри на меня так пристально, Дик, – застыдилась Кэти, чему-то улыбаясь. – Будь примерным мальчиком, – она погрозила ему пальцем и растянулась на коврике, уткнувшись в него носом.
   Они лежали, касаясь плечами, слушали крик чаек, тихо переговариваясь.
   Потом они долго купались, заплывали далеко от берега, ныряли и дурачились. Он нахлебался соленой воды, пообещав Кэти достать дна. Совсем уставшие они выползли на песок и тут же свалились. Волны набегали на их ноги, перекатывались через головы, но им лень было передвинуться дальше.
   – А ты помнишь, Кэти, как я первый раз пришел к Хименсу? Как… приставал к тебе в коридоре.
   – Ты не приставал, Дик. Ты был пьян в стельку.
   – Случайно как-то получилось… – смутился Дик.
   – Ну, не красней, Дик. Ты очень хорошо воспитанный мальчик, – с иронией сказала Кэти, прищурив глазки. – Ведь ты уж и не такой и паинька. Я немного знакома с твоими анкетными данными.
   – И что же вы, мисс Орен, там такого нашли?
   – Ты знаешь, Дик, чего мне сейчас захотелось? – Кэти повернулась к нему, пропуская мимо ушей его вопрос, почувствовав своей женской интуицией, что эта тема ему почему-то неприятна. – Я бы не отказалась… от мороженого.
   Дик с недоумением посмотрел на эту милую особу: до ближайшего ларька было километра два, одеваться ему не хотелось, чтобы переться туда на «ясуре», и завезли ли туда мороженое уже, тоже было под сомнением.
   Он надел брюки, закатал их до колен и, помахав рукой Кэти, побежал в направлении города по самой кромке воды. Кэти стала кричать, что она пошутила, что ей не хочется мороженого, но он не остановился. Дик ощутил какую-то внутреннюю потребность побыть одному, пробежаться: уж слишком на него подействовали слова Кэти, ее слова о том, что она заглядывала в его досье. Ничего, конечно, компрометирующего там не было, да и не должно быть.

Глава 7. РОЗОВЫЕ КАМУШКИ

   Поравнялся с бредущей навстречу пожилой парочкой. Строгий мужчина в старомодных шортах и пробковом шлеме манерно нагибался, что-то отыскивал и показывал своей подружке, напудренной женщине. Оттопырив мизинец, она несла полиэтиленовый кулек, на одну треть наполненный розовыми камушками. Не белыми, не черными, не плоскими, не круглыми, а именно розовыми, как рубцы от ожога на теле, и продолговатыми.
   И он почему-то вспомнил, что вот такие же примерно камушки привезла ему мать. Это было давно, очень давно. Он тогда ходил не то в пятый, не то в шестой класс второразрядной школы в штате Иллинойс. Матери не было дома уже года два. И сейчас он с тоской подумал, что тогда больше обрадовался этим камушкам, чем появлению в комнате матери. А та смотрела на него как-то снисходительно, лицо ее, постаревшее и почерневшее, было печальным, глаза блестели и слезились.
   Намного позже, года через четыре, Дик узнал, что мать была осуждена и отрабатывала наказание где-то в Калифорнии. Местный судья, их хороший знакомый, не разобравшись в сварганенном правлением фабрики «Верхняя одежда» деле, – на той произошла забастовка, окончившаяся пожаром – присудил мать за порчу имущества к крупному штрафу. Денег взять было неоткуда, и его заменили двумя годами тюрьмы с отработкой на сооружении нужного очень для страны военно-морского объекта. Отец был чем-то занят, Дик уже не помнит, и слабо вмешивался в ход разбирательства, а может быть, доверял судье и даже не нанял адвоката.
   Дик сплюнул, пнул ногой попавшую консервную банку. Та запрыгала по гальке, задребезжала, зазвенела. Чопорная парочка нервно вздрогнула, замерла на месте, опасливо оборачиваясь. Он извинился, обругав в душе себя кретином.
   Километра с полтора еще оставалось до их стоянки. Широкий пологий берег уходил изогнутой полосой, чуть ли не до самого горизонта. Слева, метрах в трехстах от пляжа, на холмах зеленели причудливые кактусы, стройные кипарисы. По шоссе изредка проносились машины. Кто-то, видимо, уже спешил домой, торопился обхитрить всех, прорваться по свободной пока дороге к паромной переправе.
   Дик посмотрел на часы. Было без двадцати три.
   С этого, наверное, все и началось – снова вернулся он мыслями к тому далекому прошлому. Мать после заключения сделалась тихой, робкой, почти ни с кем не разговаривала, ушла вся в себя, на фабрику не захотела устраиваться, хотя профсоюз и пообещал ее восстановить; нанялась мыть посуду в доме для престарелых. А спустя год бросила и эту работу и, ничего и никому не сказав, куда-то уехала. Через полгода вернулась, снова начала искать работу. Так повторялось каждый год. Ее уже в городке все знали и никто не брал на работу.
   Он окончил школу, год проработал в мастерских Питерсона и ушел в армию. Их часть перебросили на Хоккайдо, на усиление военно-воздушной базы челночных истребителей типа «земля-космос». На ней и прошли два года монотонной скучнейшей армейской службы. И он уже оформлял документы на увольнение, получив даже благодарность и знак отличия от бригадного генерала, когда пришло письмо от отца. Тот писал, что мать пыталась поджечь их дом и застрелить его, и что ему пришлось отправить ее в пансионат для граждан, имеющих отклонения в психике. Тогда ему подумалось, что хорошо, что он сдал карабин, сдал еще неделю назад, а то бы что-то натворил. Осталось одно – пойти и напиться. И вечером он нализался в баре корейца Кима, и его привезли на джипе дружки на базу, дотащили до постели. Дик Ричардсон уже не числился в штате роты, и капрал только выругался грубо и рявкнул: «Присмотрите за этим лордом, не то он облюет всю казарму!»
   Мать он увидел спустя шесть лет после армии.
   Он подался сначала на север Штатов, промышлял на Аляске у эскимосов, потом перебрался на юг, в крупный город, окончил краткосрочные курсы и встал за конвейер, собирал роботов. Более нудной работы он еще не видел.
   И его потянуло опять на свежий воздух, снова очутился на севере Больших Штатов, гонял рефрижератор от Северной Дакоты до скотобоен в Чикаго. Тогда он и познакомился с «Дже» и его группой… А что было дальше?… Бегство на Луну, где вспыхнула известная сейчас всем Лунная золотая лихорадка.
   Неподалеку от одного из карьеров в «Море Дождей» экскаваторщик Матуро нашел кусок золота. «Море дождей»! Они животы надрывали со смеху над этим названием. «Море», да еще и «Дождей»! И это там, где нет ни капельки вода, не то что пресной, но и соленой нет, ни тучки, ни росинки, ни тумана, ни моросящего летнего дождика! Пыль, кратеры, камни, днем жара неимоверная, ночью такая же холодина; даже обогреватели в скафандрах не помогали.
   А что то была за дорога к тому «морю»! Вдоль обочин валяются перевернутые сломанные вездеходы, отбрасывают устрашающие тени, застыли, будто готовясь на тебя прыгнуть, настоящие монстры. И они, вытянувшись на много миль, блестя скафандрами, все прыгают и прыгают в одном направлении, как те кузнечики, все удаляясь и удаляясь от основной базы. Безумцы! Так их окрестило объединенное правительство Луны. Самоубийцы! Авантюристы!
   Почти все найденное золото уходило на оплату воздуха и воды, не говоря уже о жалких тюбиках с кашей. Кто ж нажился на золотой лихорадке, так это торговцы.
   Дик усмехнулся, припоминая, как задыхался поляк Хендрик. Уже синея без воздуха, он продолжал требовать, чтобы уменьшили цену. Ему пришлось делать искусственное дыхание, всунув шланг с кислородом прямо в рот. А очнувшись, тот отпихивал его, визжал, что у него нет таких денег и столько золота, чтобы оплатить расход воздуха. Остальным пришлось сброситься, иначе Хендрик так бы и не захотел дышать, прожив с месяц в лагере золотоискателей, покрывшись сажей из кратера Ильфонр, выбрасывавшего на них тучи черного вулканического газа, разъедавшего постепенно металлическую оболочку скафандров. Он попытался отделиться от всех ушел незаметно в другое место, еще более богатое. Но его притащили в лагерь, хорошо поколотили. Он попытался возражать, наладить порядок, руководить этим сбродом, но опять был бит.
   И он вернулся снова на Землю, вернулся с одной единственной целью – он хотел учиться. Трудно сказать, он и сам в то время не мог понять, отчего зародилось это желание. А что он поступит в колледж, и обязательно в Биоволновой центр в Чикаго, у него не возникало никаких сомнений.
   Мать умерла, когда он учился на третьем курсе, о чем сообщал отец той же дрожащей рукой. Рука стала дрожать еще сильнее, и почерк был совсем непонятным; он с большим трудом читал письмо. «Ты прости меня, Дик, – писал отец фиолетовыми чернилами, с помарками на дешевой почтовой бумаге с гербом штата Иллинойс, – но я вынужден тебя огорчить снова, – Дик подумал, что имеет ввиду отец, что он считает за первый раз, писем от него он не получал уже почти два года, – но у нас случилась беда». И дальше на четырех страницах рассказывал о случившемся.
   Мать умерла не дома. Умерла за околицей, в поле, умерла под утро, в стогу сена. По ее виду было похоже, что она ничего не ела уже несколько дней, моталась по оврагам и лескам, уходила от людей и умерла от истощения сил. Сердце ее не выдержало, перестало биться, остановилось. И ее лицо, бывшее до этого напряженным, за много лет впервые стало естественным, умным, и улыбка застыла на губах, как будто мать, наконец, обнаружила, что обрела то, к чему стремилась так безалаберно всю жизнь, и что оно находится неподалеку, здесь же, рядом с городом, в этой заброшенной прерии, в пахнувшей весной и полынью скирде сена.

Глава 8. ВТОРАЯ ПОЛОВИНА ДНЯ

   Он снова подумал, что же она могла узнать из его досье и из какого досье. Кроме тех фактов из его биографии, которые он указал в анкете для профессора Перри Хименса, и считал нужными, ничего больше не было. Не могло там быть и его участия в подготовке выступлений на заводах Чикаго, не было там и его участия в организации «Всеобщий социализм», так как к тому времени он был уже кое-чему обучен.
   Он обратил внимание на ее испуганное лицо. Кэти подходила к нему грациозной походкой. Распущенные сухие волосы, оригинальный купальник, красивое тело, чуть прищуренные глаза.
   – Дик. ты изверг! – воскликнула Кэти и отвернулась, готовая расплакаться.
   – Ох, изверг! Какой изверг! Как же, обидел маленькую девочку!
   – Изверг и чурбан!
   – Полегче, мисс Орен! Полегче!.. Там была большая очередь, – соврал Дик, успокаивая Кэти.
   Они подошли к коврику. На нем был уже приготовлен обед, разложены бумажные мисочки, стаканчики. Он разлил вино, посмотрел на Кэти.
   – Дик, что-нибудь случилось? Поругался с кем-то?
   – Прости, Кэти. Вспомнилось кое-что.
   – А ты не думай о плохом, Дик. Нам сейчас хорошо, и будь только со мной, здесь…
   – Здесь я, дорогая мисс Орен, здесь. Весь ваш, – неизвестно почему начал он злиться.
   – Не рефлектируй, Дик! Нужно быть проще. Женщины любят сильных и уверенных. Не нужно копаться в самом себе. Тебе не хватает самоуверенности! Са-мо-уве-рен-ности, Дик! Среди нас ты бы не выжил!
   – Среди кого это «вас»? Среди террористов?
   – Не придирайся к словам, Дик!
   – Самоуверенным!? Не сомневаться!? Только животные не сомневаются. Спроси вон хоть у Джун. Она тебе скажет.
   – Джун! Джун! Все Джун! Она крутит тобой как своими подопытными кроликами. А тебе это, наверное, нравится?
   – Нравится. Я ее больше знаю, чем тебя.
   – Меня, значит, лорд Ричардсон, вы не знаете, – прошипела разъяренная Кэти. – Так кто же я по-вашему? Закоренелая террористка, хобби которой взрывать самолеты и убивать полицейских?…
   Рассерженное лицо Кэти было обольстительным. Дик притянул ее к себе и поцеловал; губы были мягкими, влажными, солоноватыми.
   – Дик, милый, успокойся, – отпихнула его осторожно Кэти. – На нас смотрят. Ты на меня сердишься за досье? Я просто хотела узнать о тебе чуточку больше.
   Он покраснел, – Кэти прочла его мысли – примолкнул и думами своими, ведь не дай бог она и дальше отгадает, какую чушь он возгородил на нее. Еще он припомнил, что Кэти ему еще в первые дни их знакомства рассказывала, что она окончила курсы психологии творческой личности, что профессор ее интересует как «материал», который она собирает, проводя свои научные исследования. И он понял, что Кэти и его, как и Хименса, хочет взять под свое заботливое крылышко и создать и ему, неврастеническому типу – как выражается иногда бабка – необходимые условия для работы.
   Вино было выпито сразу. Потом они накинулись с жадностью на курицу, захваченную из дому Кэти, на сандвичи, на мороженое.
   – О, Дик, я обо-жра-лась! – простонала Кэти, сползая с коврика. – Больше не могу. В школе так пирожными объедались… Мальчики угощали…
   Она чему-то засмеялась, катаясь по песку, что-то, видимо, вспоминая.
   – А я отличаюсь от них, от твоих мальчиков, Кэти?
   – Отличаешься, Дик. Ты большой мальчик. Тебе все время, как мне кажется, хочется всем нравиться. Но так не бывает… Ты и присяжным, дамочкам в сером, в Кейптауне, подмигивал.
   – Подмигивал? Кэти, ты прелесть!
   Они снова долго бегали по холмам, по пляжу, целовались, смеялись, купались до самой темноты. А когда уже выруливали на скоростное шоссе, Дик предложил заехать к нему.
   – А не поздно ли для визита, Дик?
   – Нет, я уверен, бабка дожидается нас.
   Кэти вдруг разволновалась, прижалась к Дику, попросила включить в машине свет, начала расчесывать густые волосы, прихорашиваться. Дик и сам чуть волновался. Бабка давно просила привести в их дом хозяйку, ей хочется нянчить внуков, если, конечно, они не сдадут ее в пансионат для престарелых.
   Не доезжая до окраин Куинса, машина свернула вправо на узенькое шоссе, уходящее к темным силуэтам высоких деревьев.
* * *
   Миссис Сабрина Ричардсон прохаживалась возле дома. Старомодно кланяясь, она пригласила Кэти во двор. И уже когда они шли по дорожке, усыпанной белым ракушечником, она забегала то с одной стороны, то с другой, стараясь разглядеть получше Кэти.
   Большой двухэтажный деревянный особняк был окружен старым садом. Лунный свет высветил столик, плетеные кресла, кроны фруктовых деревьев, аккуратные газончики.
   В гостиной миссис Ричардсон еще раз окинула внимательным взглядом Кэти, и, кажется, осталась довольной. Вот только лицо у нее какое-то заплаканное. Ни обидел ли чем-то Дик, этот псих и неврастеник.
   – На первом этаже у нас столовая, гостиная, подсобные помещения. На втором – спальни, ванные комнаты, кабинет Дика и небольшой спортзал, – объясняла она Кэти, констатируя про себя, что на вертихвостку девушка не похожа, серьезная и, наверно, робкая и пугливая. – Жаль, что я не могу показать вам сейчас наш сад, – с обидой в голосе добавила миссис Ричардсон. – Вот утром!.. Солнце поднимается из-за лазурного океана. Легкий ветерок, его называем бризом, шевелит листьями. Вы бы видели, Кэти, как он изумителен. Раньше всех солнце красит верхушки вязов, потом касается яблонь, перескакивает на апельсины. И те, вы не поверите, загораются как игрушечные фонарики, подвешенные к веткам. Сад оживает, будто та оркестровая яма перед спектаклем, наполняется писком, свистом, трелями птиц.
   – Ба, ты так красочно описала наш сад, что я должен задержать у себя Кэти до утра.
   – Не паясничай! – обозлилась бабка, замахнувшись кулачком на Дика.
   – А как же восход солнца?
   – Я заеду к вам как-нибудь потом, утром, – смутилась Кэти, слегка краснея.
   – Вы его не слушайте, Кэти. Он у меня совсем одичал. Ему нужна твердая и волевая рука… Дала бы я тебе, – разошлась миссис Ричардсон, – если бы не прогрипповала! Грубиян! И чему только тебя учили в колледже?!
   Дик обнял бабку за плечи, потерся щекой о ее нос. Сабрина Ричардсон слабо вырывалась, махала кулачками. Ее морщинистое лицо сморщивалось еще больше. Она уже улыбалась. Спросила у Кэти, где та живет. А когда узнала, что на пятой авеню, в фешенебельном квартале, от зависти присвистнула, уставившись на Дика – мол, почему же ты не предупредил меня заранее, а я тут хвастаюсь нашим старым домом.
   Кэти было здесь по душе. Просторный деревянный дом, большой сад, много деревьев, чистый морской воздух, не тот, что в центре Нью-Йорка. «Хорошо бы летом жить тут, – думала она. А на зиму перебираться к нам. О, господи, – всполошилась она, – я думаю так, как будто уже стала женой Дика».
   Пока миссис Ричардсон возилась на кухне, приготовляя свои угощения, они поднялись по витой лестнице на второй этаж, вошли в комнату Дика. Письменный стол, два компьютера, шкаф с книгами, на креслах валяются журналы, выделяется пестрой обложкой «Фридом»[6], рулоны пожелтевших, чертежей, подвешенные на проволоке к потолку, у стены телевизор, напротив тахта. Большое окно выходило в сторону океана. Дик распахнул его. Вдали светились огнями надстройки субмарин, всплывших на поверхность в бухте. На восточном мысе Лонг-Айленда чернел высокий маяк, поглаживая воды светлым лучом.
   Заглянули в спортзал. Всевозможные гантели и штанги, предназначенные больше культуристам, чем простым спортсменам, боксерская груша на крюку, шведская стенка, брусья, перекладина.
   Они вернулись в комнату и еще долго беседовали у распахнутого окна. А снизу чуть слышно доносилось поскрипывание половиц: миссис Ричардсон волновалась почему-то, переживала за своего вспыльчивого внука. Тому ничего не стоило обидеть своей напускной надменностью человека, как она считала, и не заметить даже этого.

Глава 9. ПЕРЕД СОВЕЩАНИЕМ

   Специалисты разных профессий собрались в спецзале фирмы «Хименс и Электроника», собрались ровно в девять. И каждый раз перед совещанием Тони Эдкок проверял зал на внешнюю изоляцию. Два раза за последний год ему удалось обнаружить в тевидах трех «хамчиков»[7]. Тевиды из зала убрали. Сегодня Тони извлек «хамчика» из-за грифельной доски, причуды профессора, без которой тот не мог обойтись. Запершись в кабинете, Перри Хименс и Тони вот уже пять минут обсуждали случившееся. Тони предполагал, выдвинул такую гипотезу, что кто-то сотрудничает с АНБ, или подсобляет, – не безвозмездно, конечно, нашему конкуренту на выживание, могущественной корпорации «Электронный мозг». Что вызвало у профессора бурю негодования. За отдельными столиками сидели участники сегодняшнего «коллективного сумасбродства», как окрестил про себя эти совещания Дик, Морисон, чернявьй, начальник отдела «Шумовые корреляции», о чем-то переговаривался с Джойсом, примерно, его же возраста мужчиной, с начальником отдела «Трансформации времени». Джойс контрастно отличался от своего товарища цветом шевелюры. Огненно-рыжие волосы были уложены в модную и замысловатую прическу. За ними сидели два ведущих конструктора, Олсон и Хейс, постарше первой пары, уже джентльмены в зрелом возрасте, лет под пятьдесят. Олсон был совершенно лысый, с крупной головой на бычьей шее, угловатый. Хейс же – наоборот, овальный, кудряшки на голове, как у овцы, бородка жиденькая. Главный психолог фирмы Уильям Даген изображай учтивость и внимание к своему соседу, нейрофизиологу Эрику Тэйту, сухопарому педанту, серому и безликому. Грегори Волкер, вакуумщик, плечистый, принципиальный физик, примерный семьянин; поговаривали, что он коммунист и круглик, сидел один. Слева от него, с другой стороны прохода, сидела как королева красивая женщина в белом халатике, заведующая отделом «Четвероногие мутанты», остренькая на язычок Джун Коплинз. И конечно, как всегда, рядом с ней за одним столом примостился молодой и способный математик Ленг Мун. Очки он носил с простыми стеклами, придавая себе солидный вид. Мун был влюблен в чудную Джун Коплинз. Впереди возвышался своей богатырской фигурой Брант Уорден. Он пощипывал свою шкиперскую бородку и был спокоен, как бог на Олимпе. Чем занимался его отдел, носящий ортодоксальное название «Мгновенное перемещение», никто толком и не знал. Моделировали в нем условия существования «черных дыр», условия существования «белых дыр», изучали последовательно взаимодействие их с различными органическими и неорганическими материальными телами, записывали краткие отчеты лично для Перри Хименса. Сзади же, по тому ряду, на чуть приподнятом помосте, мрачно посматривая в зал, критически как бы оценивая всю эту ученую братию, зависящую как-никак от них, молча сидели недолюбливаемые многими начальник координационного центра фирмы «Хименс и Электроника», выглядевший солидно как сенатор, Стэнли Пакард и его заместитель Дэвид Кэшон, старый еврей, носивший всегда на лице, как маску, какое-то сонно-безразличное выражение.
   Каждому начальнику отдела, без исключения, чудилось, что им недостаточно выделяют финансов, что им недостаточно поставляют новейшую аппаратуру, а ведь его отдел на фирме самый важный, ведь они проводят самые нужные исследования. И во всем обвиняли Пакарда и Кэшона. И сейчас на них сыпался град колких шуточек и подковырок.
   И еще две леди в белых халатах, две привередливые англичанки, миссис Кэрол Боумэн и Салли Клементс, как те наставницы и хранительницы своих подопечных девственниц в средневековом монастыре со знатной реликвией, магистры окультистских и медицинских наук, обводили строгим взглядом собравшихся в зале. Боумэн и Клементс восседали тоже на подмостках. В обязанность этих двух чопорных дам входило следить за ходом дискуссии, прерывать ее в тот момент, когда они посчитают нужным, чтобы не доводить того или иного индивидуума до рискованного состояния, до границы его умственных возможностей. Они знали о здоровье сидящих в зале всё. Их даже побаивался сам Перри Хименс.
   Дик Ричардсон не переносил эти совещания. За два года работы в отделе «Мгновенные перемещения» фирмы Хименса он так и не привык к ним. После них чувствовал себя будто вывернутым наизнанку и выжатым. Единственным утешением было то, что подобные «коллективные сумасбродства», как он их именовал, устраивались редко, не чаще одного-двух раз в месяц.
   В зале присутствовала, по существу, элита фирмы, его, Перри Хименса, мозговой кулак, мощный неординарный привод. Но почти никто из них, возможно, кроме Гарфи Грорэмана, Пакарда, Кэшона и Дика, не ведал, да и не очень-то и стремился к тому, откуда и каким образом поступают в лабораторию субсидии на научные исследования. На текущем счету фирмы в банке «Ферст нэшнл сити банк оф Нью-Йорк» деньги пока еще были. Пока еще.
   – Слыхали скабрезную новость? Гэлвин увел у сенатора Макдональда его молодую жену и сбежал с ней на Марс! – возмущенно произнесла миссис Клементс.
   – Неслыханная дерзость и невоспитанность! Вот к чему приводит современная мораль, – поддержала ее миссис Боумэн.
   Их лица покрылись розовыми пятнами. Зал и себе заволновался, зашумел, как растревоженный улей. Молодые ученые одобряли поступок Гэлвина, признанного всем миром специалиста в исследовании космоса, пожилые же брюзжали, осуждая его. С антресолей – он уже успел подняться к Гарфи и отдать какие-то распоряжения – спускался Роберт Даген, импозантный, уверенный в себе.
   – А вы помните, миссис Клементс, – обратился он, повернувшись всем корпусом к аристократической леди, – как фантасты прошлого века рисовали наше будущее? Как они представляли себе нашу мораль? Особенно – русские утописты и идеалисты?
   – Мне некогда читать всевозможную белиберду! – парировала та, еще больше покрываясь красными пятнами.
   – Если вы имеете ввиду писателя Н. Ефимова, уважаемый Даген, то он вовсе и не был идеалистом. Он был ученым, не то земледельцем, не то радиофизиком. И написал он прекрасные книги. Их и сейчас еще читают, – вмешалась Джун и тут же скорчила обиженную мордашку, надув губы. – И он сочинял не утопии, а это, как ее…
   – Ну, ну, Джун! – подошел к ней Даген, – смелее, смелее! Что же вы замолчали? Я вам подскажу. Он занимался экстраполяцией. Ефимов провел борозду схожести от своего общества к будущему, натурально, подправив его по своему субъективному убеждению. И это и не удивительно. Ведь они тогда все предсказывали скорую гибель нашей системы, кричали в один голос, что похоронят нас, все люди братья, пролетарии объединяйтесь! Хо-хо-хо!.. Ну, почти как наши нагло-экстремистские круглики. Эти бунтовщики, которым наплевать на интересы нашей нации.
   – Подбирайте более точные слова, Даген! – сказал Грегори Волкер.
   – Виноват, мой друг. Совсем забыл, – Даген контральто засмеялся.
   – Какой вы, однако, Даген, злючка, – Джун отвернулась от него. Наклонив величаво голову, Даген жеманно взял руку Джун и поцеловал и тут же спросил:
   – Сколько у вас в доме роботов, Джун?
   – Роботов?… Зачем вам, Даген, мои роботы?
   – А все же?
   – Четыре. Квартиру нужно же кому-то убирать. За покупками ходить. Готовить, стирать, подстригать траву в садике, следить за порядком…
   – И ваши роботы не обижаются на вас? Не проявляют свое недовольство? Ведь вы их эксплуатируете.
   – Не-ет… Куда это вы клоните, Даген? – Джун растерянно взглянула на Ленга, прося глазками помощи, если этот зануда-психолог еще задаст ей каверзный вопрос.
   Все притихли, ожидая, что скажет Даген. Его здесь почти все опасались. Он числился знатоком человеческих душ и был непревзойденным полемистом и спорщиком.
   – Довольны, значит? – процедил Даген. – Всем довольны? Не возмущаются?… Вот видите, Джун, этим все и сказано! И у вашего любимого фантаста, у Ефимова, в его «Зареве Андромеды» такие же люди будущего! Всем довольны, херувимчики, никто не желает жены ближнего, никакой преступности!..
   Аплодисменты согласия раздались в зале. Даген продолжал развивать свою мысль:
   – Только роботы могут быть всем довольны. А человек – на то он и гомо сапиенс – всегда чем-то недоволен, всегда ему чего-то не хватает, всегда он что-то ищет, творит, ошибается. Но этим он же и хорош, наш злой, добрый, скупой, щедрый, честолюбивый, самоотверженный, ипохондрический, самоуверенный, часто рефлектирующий человек. У всех нас, в отличие от роботов, имеются нервы… И у вас, милая Джун, они есть… Вот, кстати, интересно, где вы будете в день «Т»? Как ваши нервишки, крепки ли?
   – Причем здесь день «Т» и русский писатель? – удивился Ленг Мун, подымаясь, словно собираясь закрыть своим телом слабенькую Джун от натисков этого настырного психолога. – Русский ученый никакого отношения к нашей «Вдовушке» не имеет!
   – Э, не скажите, не скажите! – завыл нейрофизиолог Эрик Тэйт, вскакивая и подбегая к ним. – Ученые всегда имеют самое прямое дело с достижениями науки. Разве не они, не мои далекие во времени коллеги в Германии, придумали о зависимости человеческого настроения от формы черепной коробки? Они! А что потом вышло? Одна раса начала превозносить себя до небес. Других начали считать неполноценными, отправлять в газовые камеры! Так что тут я с вами, Джун, не согласен. И с вами, юный наш математик, тоже. Ученый, даже если это и не его поле деятельности, за многое отвечает. За многое!
   – Нас перебили, дорогая Джун. Вы так и не ответили на мой вопрос, где вы будете встречать день «Т»?
   Мы с Ленгом заказали билеты в горный заповедник Колорадо… Я давно намеревалась отдохнуть там с денек, побродить по глубоким пещерам этого плато. Там, говорят, чуднейшие гроты, изумительные сталактиты, вырастающие прямо с пола пещеры, а сверху свисают бриллиантовые сталагмиты. Или наоборот. Я их всегда путаю. И еще мне говорили, что там очень целебный микроклимат. А у меня, вы наверно знаете, кашель давно не проходит, – Джун деланно закашлялась, краснея и тушуясь.
   – Вам, милочка, повезло! – воскликнули в один голос миссис Боумэн и миссис Клементс. – А нам не досталось билетиков!
   – Какое бескультурие! – сказала миссис Боумэн, опередив на мгновение уже открывшую рот миссис Клементс. – Какая бестактность у этих музейных, или как их там зовут, заповедных работников. Знаете, что они мне ответили?… Все билеты на день «Т» проданы! Вы только подумайте?! Миллион билетов, и все проданы! И все на этот день! Предложили на следующий. Так я выключила тут же тевид. Зачем нам на следующий день билеты? Ничего, господь бог нас не оставит беззащитными. Мы будем молиться в церкви святого Патрика. Хоть там успели заказать места.
   Дик не встрявал в разговоры. Он думал, что и им с Кэти не мешало бы на этот день выехать из города, забраться куда-нибудь подальше. И еще он подумал, что Даген, очевидно, передергивает карты, что нужно будет перечитать того фантаста. Но, вспомнив, что у сынишки прорезаются зубки, скривился. Опять будет весь вечер плакать, опять бабка будет ворчать на него.
* * *
   В дверь ворвался профессор Перри Хименс. В левой руке он нес клетку с мечущимся по ней испуганным белым кроликом. Под мышкой придерживал свернутый лист ватмана. Поставив клетку на стол, профессор прикрепил к доске ватман. На аляповатом плакате был нарисован подозрительный тип – заросшие черной щетиной пухлые щеки, тяжелая квадратная челюсть, маленькие плутоватые глазки, одет в полосатую пижаму.
   По рядам прошелся смех. Джун не удержалась и спросила:
   – Перри, кто это вам позировал, если не секрет? Случайно – не Мун?
   Дружный хохот заглушил её слова. Ленг Мун заерзал на стуле, краснея, как девица. От этой миловидной женщины, к которой он был неравнодушен, можно было ожидать всяких насмешек.
   Я извиняюсь за свое опоздание, – прогремел в микрофон Перри Хименс, кланяясь и приветствуя сидевших в зале. – Но наша милая Джун явно сегодня не в духе, задавая такие вопросы. Я рисовал его, этого представителя рода человеческого, глядя в зеркало.
   В зале снова разразился хохот. Профессор обождал, пока все утихомирятся, и снова продолжил:
   – Как всякий художник, как всякая творческая личность, я, разумеется, вносил сюда элементы фантазии и воображения. Так вот, к нам обратился за помощью сам губернатор штата Пенсильвания, хорошо вам известный джентльмен, я не ошибусь, если скажу – первый претендент на будущий пост президента мистер Ральф Хилдбер. Его поверенный в таких делах, доктор Мак-Кей, просит использовать наши открытия, наши ГСД, на благо всего их штата.
   Хименс сделал паузу, давая всем переварить услышанное, продолжил через минуту свою чуточку напыщенную речь.
   – По телевидению, да и по нашей вездесущей прессе, вы могли заметить, что преступность в штате названного мною губернатора растет бешеными темпами. За полгода она увеличилась более чем на пять процентов! Грабежи, избиения невинных, вандализм, драки в ресторанах, кафе, барах, на дансингах, на стадионах, на теннисных кортах, захват персональных звездолетов. Губернатор считает, так мне передавал Мак-Кей, что наши ГСД могут оказать им существенную помощь. Воздействие на психику молодежи, еще не полностью сложившуюся, в русле нашей морали, позволит умножить количество честных сограждан, направить их на путь созидания и приумножения наших национальных богатств. Я сказал все! Теперь слово за вами!
   Наступила тишина. Здесь сидели не дети, не юнцы в коротеньких штанишках, ничего еще не сведущих в делах государства и подводных политических течениях. И многие понимали, куда могут завести их дальнейшие разработки генераторов случайного воздействия.
   – Мы затеваем новую Хиросиму, Перри! – сказан Волкер.
   – Губернатор действует с дальним прицелом: сократить преступность в своем штате, свести ее к нулю. Неплохие дивиденды заработает перед началом избирательной кампании, – заметил Уорден.
   – В этом нет ничего предосудительного, дорогой Брант, – поднял руку профессор, как бы удерживая других от подобных выступлений. – Все мы знаем, что партия «Сильная нация» хочет посадить в кресло президента своего человека, и не просто человека, а сильную и волевую личность. По их мнению, эта сильная личность и должна покончить с безработицей, анархией, терроризмом, ростом преступности в Штатах.
   Хименс снова сделал паузу, выверенную паузу, помолчав с минуту, потом добавил:
   – Но я вот что еще собирался вам сообщить. Наша фирма находится на грани банкротства. Через три месяца от нашего счета в банке останется лишь золотая пыльца. Чем будем платить рабочим? Чем будем платить городским властям за аренду помещений, за электричество, за воду, за газ?… И без нашей помощи силами лаборатории «Послушные животные», силами доктора Мак-Кея и его коллектива, будет решена эта задача. А мы потеряем 800 тысяч долларов!
   Очередная выверенная пауза. Пусть переносят такой удар в дых, распетушились, Хиросима, дивиденды!..
   – Что он, Дональд Мак-Кей, от нас требует? Ускоренными темпами разработать вместо приставки, излучающей пси-волны, установку, генерирующую альфа-волны. Вот и вся проблема.
   И как бы преуменьшая риск, как бы заземляя конфликт, профессор отвлекся, что-то записал в блокнотик, что-то смахнул со стола, невидимую пылинку, кашлянул. В зале по-прежнему было тихо. Новая техника, рассчитанная уже не на океанских «малюток», а на человека, требовала от каждого принятия решения, выбора, переступать ли эту черту, идти дальше, или остановиться. В то же самое время никому не хотелось остаться сейчас без дела, без средств к существованию, к неплохому существованию.
   Смекнув, что не следует выпускать из своих рук вожжи правления, вожжи инициативы, Хименс открыл еще один свой козырь, бросив его на чашу весов, с одной стороны которых были «сомнения» и «риск», а с другой – «успех» и «наука». Он поднял клетку с белым кроликом высоко над головой и торжественным голосом сказал:
   – Вчера нам впервые удалось перебросить этого кролика из восточного крыла лаборатории в западное. Перебросить мгновенно.
   Ликующий крик огласил зал. Хименс дождался установления тишины, задал риторический вопрос:
   – Я спрашиваю вас, что же нам теперь делать? Закрывать лабораторию или нет?

Глава 10. МОЗГОВАЯ АТАКА

   Профессор кивнул Грорэману, мол, давай, включай свою аппаратуру. Из стереодинамиков негромко зазвучала музыка модного темпераментного танца. Сидевшие на стульях заерзали, подняли вверх растопыренные два пальца, одобряя эстетический вкус Гарфи Грорэмана и Дагена. Даже и миссис Клементс, находясь в задумчивости, машинально повела шаловливо плечами, заулыбалась как школьница. Но потом спохватилась и приняла снова гордую и строгую позу. А ноги ее подруги, миссис Боумэн, все еще продолжали под столом что-то ритмическое отстукивать в такт музыке. Покосившись же на миссис Клементс, она затихла, воздерживаясь от проявления чувств.
   – Сегодня нам предстоит решить несложную техническую задачу! – гремел уже в микрофон Перри Хименс. – Разработанный нами экспериментальный ГСД, излучающий альфа-волны, к сожалению, маломощный.
   Профессор, однако же, горделиво подмигнул Дику Ричардсону. Дружный гул восхищения пронесся по залу, раздались выкрики: «Ну и Перри! Нy и дока! Ну и бестия! Они уже с Ричардсоном сделали все, а нас просто дурачат!»
   – Нам нужно увеличить радиус его действия, увеличить в несколько раз эффектность сигнала! Вот основная наша о вами задача на сегодня! Что может предложить отдел «Трансформации времени»?
   – Увеличить мощность излучателя биоволн, – ответил Джойс, приподнявшись из-за столика.
   – Это не поможет! – выкрикнул Дик. – Нам все равно не заглушить помехи. Те на порядок выше полезного сигнала.
   – Нужно в передатчик заложить свои дискретные помехи, – предложил начальник отдела «Шумовые корреляции» Моррисон.
   – А как их будет расшифровывать наш «приемник»? – спросил с ехидцей Тэйт. – Это вам не малютки доктора Мак-Кея, которые могут без большого труда отсеять ненужные сигналы. Это человек. У него мозг устроен по другому принципу.
   – Я согласна с Эриком, – сказала Джун. – В опытах над кроликами мы получили аналогичные результаты. Кролики плохо воспринимают биоволны повышенной мощности. Они просто убегают от излучателя. Они не отсеивают шумовые сигналы. Иногда они приближаются к генератору, чтобы расслышать лучше.
   – Особенно, когда вы им обещаете морковь! – воскликнул профессор.
   Все засмеялись, оживились, зашушукались. Из стереодинамиков в зал ворвалась песня Кригера «Моя кобыла споткнулась у дома милой». Популярный певец Эл Бузер приятно хрипел, слышалось ржание лошади, женский смех.
   Два больших экрана, расположенных по обеим сторонам грифельной доски, превращались постепенно из белых в голубые, свет в зале гас. На левом экране появилось голубое чистое небо, зеленоватая внизу морская вода, желтый песок берега. Загорелые мускулистые люди в одних набедренных повязках что-то делали, пытались спихнуть в воду продолговатую деревянную лодку. Крик птиц, всплеск волн, сопение людей. Им мешает набегавшая на берег волна. И они снова и снова толкают лодку к морю.
   – Что могут нам предложить ведущие конструкторы? – спросил профессор.
   – Нужно перестроить форму изучающей антенны, – ответил вяло Хейс.
   – Это не решение! – воскликнул Хименсю – Это доработки! Нам же нужны оригинальные идеи. Посмотрите на правый экран. Что вы там видите?… Вот именно, – загрохотал профессор, одобрительно помахав Дагену, поднявшемуся несколько минут назад на антресоли, – вот нетривиальное решение! Я имею в виду решение художника, а не конструктора. Его часы! Да, именно часы!
   Даген вместе с Грорэманом демонстрировали картину Сальвадора Дали, гениального творца шедевров мирового искусства, по мнению одних, по мнению других – параноика и шизофреника. Яркими красками были нарисованы какие-то камни, развалины фонтана без воды, везде лежали и стояли разной формы часы, старинные часы, механические со стрелками. Часы-блины, растекшиеся, возможно, от жары, – солнце в зените – свесившись через край камня, не переставали идти. Такое было, по крайней мере, ощущение. Все эти предметы как бы переносили зрителей в другой мир, в другое измерение.
   – Вот оригинальное решение, – снова повторил Хименс, ткнув указкой на свисавшие тестом с куба часы. – Какая раскованность, глубина проникновения в сущность предмета, в мир своего мышления, кажущегося необычным для нашего мышления, выработанного земной эволюцией и логикой того же Аристотеля. Но вещи художника кажутся нам необычными и абсурдными по той причине, что мы живем на Земле. Мышление определяет планета, ее гравитация, ее атмосфера, пути эволюции организма от простейшего к сложному. Мышление не может быть стандартным у всех гомо сапиенсов, у всех разумных существ, населяющих далекие галактики. Нам же нужно выйти из обычного мышления, заложенного в нашем мозгу.
   – Но там же нет генератора случайного действия! – крикнул с места сиплым голоском проснувшийся Дэвид Кэшон.
   – Нет там и животных. Там вообще нет ничего живого, – возмущенно заметила Джун Коллинз. – Вот только эти часы… Да, они кажется… живые… И не лучше ли показать нам мастеров эпохи Возрождения. Я не люблю всех этих авангардистов, прошлых и настоящих времен. Вот Джотто, Моне, Дега, Васнецов, Шишкин, Леонардо да Винчи, Рафаэль…
   – Джун немного смешала в одну кучу художников, живших в разное время, – замычал с иронией Ленг Мун. – Это у нее от большой любви к природе.
   Коллинз пнула сильно под столом ногой Муна. Тот отодвинулся, с трудом сдерживая смех. Потом начал успокаивать хорошенькую заведующую отделом, рисуя на бумаге забавных медвежат, забравшихся на поваленное дерево. Джун выхватила у него фломастер и дорисовала медведицу, мать этих зверушек. Та, задрав морду вверх, взирала на свое потомство.
   Из динамиков снова послышался шум волн; на левом экране вновь засверкал бирюзой океан. И та же лодка в воде, те же загорелые люди, но теперь уже они работают веслами, продвигая лодку в безбрежную соленую пустыню. Навстречу лодке несутся, словно оторвавшиеся от кратера вулкана, огромные длинные океанские волны, окрашенные в багровый цвет. Из-за кромки океана, из-за темно-синего горизонта выползает кровяное солнце. С шумом плеска о лодку волн сливается постепенно какая-то неземная музыка. Набегающие волны вздыбливают лодку на огромную высоту, затем опускают в водяной каньон.
   – С ними не надо бороться! – выкрикнул кто-то в зале.
   – Кто сказал, что с ними не нужно бороться? – спросил тотчас профессор. – Я понял, что не нужно бороться с шумами!
   – Это я предложил, Гpeгopи Волкер. Можно попробовать как-то использовать помехи для усиления наших же сигналов, – пояснил он свою мысль.
   – Как это сделать? – спросил Хименс.
   – Я пока не знаю… Вы видели волну, подхватившую сейчас лодку? – Гарфи уже повторял кадр. – Так вот, шумовые волны-помехи должны подхватить, мне так думается, альфа-волны ГСД.
   – Идею Грегори можно выразить графически, – произнес, чему-то улыбаясь, Ленг Мун, уже пробираясь к доске. – Вот, например, идет большая волна. Пусть это будет шум, – он провел сверху торчавших, как колья, огибающую эти штришки линию, поверх нее нарисовал синусоиду с маленькой амплитудой. – Как на воде, по большой волне бежит мелкая рябь! Так, по мнению Волкера, можно попытаться смоделировать этакий симбиоз биоволн с шумами.
   – Здесь что-то есть, но это «что-то» нужно довести до конца! – вещал в микрофон Перри Хименс, вытирая вспотевший лоб. – И это нужно сделать сейчас же. Через час-другой оно утратит свою новизну. Объявляю пятиминутный перерыв! Никому не выходить!
* * *
   Тони Эдкок, толкая одной рукой тележку с бутербродами, пепси-колой, пивом, бумажными стаканчиками, а другую, подняв с приветственно сжатым кулаком, улыбаясь и кланяясь во все стороны, вошел в спецзал.
   Органная музыка, отрывок из «Пассакалии» Иоганна Себастьяна Баха, властно зазвучала в зале, разделяясь в стереодинамиках по тональности, множась и опять же сливаясь в неповторимое единое созвучие.
   На левом экране появилось заснеженное пространство, и больше ничего. Ни скоростных дорог, ни домов, ни роботов-дворников, ни деревьев, ни малейшего кустика. Камера неизвестного оператора как бы поднималась вверх, в само поднебесье, и белое пространство все увеличивалось и увеличивалось, убегая и растягиваясь во всю ширь, убегая до самого горизонта. И там, впереди, словно мухи поздней осенью, чуть копошились микроскопические черные точки. Камера подала крупным планом нарты, собачью упряжку, путешественника, очередного, вероятно, безумца, старавшегося добраться в одиночку до Северного полюса.
   Лай собак, визг, скрип полозьев, хруст снега под ногами закутанного в меховую оранжевую курточку человека, лисья шапка на голове. И все звуки раздавались так отчетливо, будто тот, одиночка, чокнутый, брел где-то совсем рядом, у самого экрана. Скрип снега напоминал, что мороз был сильный, не менее шестидесяти градусов ниже нуля.
   – Кто это?… Кто это?… – послышалось в зале.
   Все притихли, магически уставившись на экран. Даже и сейчас, в век космических пассажирских перелетов, в век атомных самолетов, такие вот походы одиночек к Северному полюсу, почти всегда совершавшиеся на санях конструкции времен Амундсена и Скотта, с собачьей упряжкой, без применения обогреваемой одежды, вызывают восхищение у людей. Часто такие броски одиночек к полюсам заканчиваются трагически, но число желающих испытать себя все росло и росло. И часто могилы их были там же во льдах, затеряны на огромном белом пространстве. Так пропал без вести пять лет назад и парень, которого любила Джун Коллинз, и который работал в этой же лаборатории, весельчак и отличный специалист по слабым взаимодействиям Семми Рикс.
   И словно услышав вопросы из зала, невидимый оператор укрупнил кадры, опустившись на снег. Красное обмороженное лицо человека в черных очках, на бороде сосульки, незнакомец упирается плечом в шест, толкает нарты; рыжие собаки в упряжке выглядят злыми, тощими, уставшими. Путник останавливается, чтобы перевести дыхание, снимает очки, протирает стекла, медленно, медленно поворачивает голову назад, куда-то смотрит в синюю даль.
   – Семми! Это Семми! – вдруг закричала Джун и, опрокидывая стулья, побежала к экрану. Она водила руками по лицу Семми Рикса, пытаясь поцеловать того, обнять за шею. – Это Семми, – как-то тихо повторила она, повернувшись к залу и глядя с немым укором на антресоль, на высунувшегося Дагена.
   Тому почему-то стало неуютно, он спрятался. Но тут же появился Гарри Грорэман, выпучив свои черные глаза на Джун.
   – Останови его, Гарри! – попросила та, опускаясь на подставленный профессором стул. – Останови его, – опять прошептала Джун, и ее голова склонилась, плечи задрожали; плакала она не совсем красиво, по-бабьи, навзрыд.
   Даген продолжал крутить ролики, продолжал показывать последний день, скорее всего, именно последний, Семми Рикса. Миссис Клементс на своем табло высветила красный предупредительный сигнал, но профессор, кивнув ей, что, мол, вижу, не прерывал фильма. Да и на втором табло, у миссис Боумэн, светился зеленый знак, чуточку багровея с края.
   Ни Даген, ни Грорэман не обязаны были докладывать Хименсу, что они будут транслировать в зал заседаний и как. Накануне совещания они обговаривали с профессором некоторые вопросы возникшей проблемы, уточняли, кто может выдать наилучшую идею, как могут влиять остальные на ход эвристического коллективного мышления. Даген знал всю подноготную, или почти всю, каждого. Знал привычки сотрудников, их увлечения, семейные затруднения, временные разногласия, планы на отпуск, увлечения спортом, хобби, характер и темперамент, волевые качества.
   Снова камера стала подниматься вверх. Возможно, эффект создавался за счет применения объектива с переменным фокусным расстоянием. И на экране пространство белой пустыни разрасталось, заполняя собой всю его площадь. Бесконечность снежной западни, бесконечность еще непокоренного пространства, еще не пройденного пути. И все это, умноженное на мороз, сложенное с мыслью, что тебе никогда не дойти до цели, что еще нужно будет вернуться назад и опять пройти тот же бесконечный путь, а запас продуктов тает на глазах, может свести с ума и сильного человека. И трудно вдвойне тому, кто начнет так думать уже в начале пути к полюсу. Это гибель. И лишь уверенность, или, точнее, бесшабашность, помноженная на точный расчет, может спасти человека от разрушающей его изнутри, как червь, мысли, что он на тысячи километров в этот белой прорве один, что его шаг неизмеримо мал по сравнению с расстоянием до конечной цели.
   Рыжие букашки-собаки продолжают, как муравьи, продвигаться вперед; и снова человек останавливается, переводит дыхание, снова упирается в шест, прибитый к нартам. И, забегая далеко вперед, оператор показывает, что ждет путешественника дальше. Нагромождение льдов, торосы и опять та же белая бесконечная пустыня, дышащая семидесятиградусным морозом. И все, сидевшие в зале, уцепившись в стулья и столы, подавшись чуть вперед, как бы помогая толкать нарты Семми Риксу, почуяли этот холод.
   Главный психолог фирмы «Хименс и Электроника» выключил кинопроектор, оставив Семми Рикса одного с его проблемами, оставив где-то там, далеко внизу. Как удалось Дагену откопать это в архивах НАСА, в материалах, поступивших со спутников компании «Реклама и бизнес», никто не ведал. А что съемка велась именно со спутника, сомнений не возникало. Уже более пятидесяти лет район Северного полюса значился заповедной зоной, закрытой для всех видов транспорта. В этом, собственно, и был весь смысл для путешественников-одиночек. Только на самого себя мог тот рассчитывать, на силу своих мышц, своего духа.
   Джун успокоилась, вытерла слезы. К ней подошел Ленг Мун и, поддерживая ее под руку, увел к столику. Лицо математика было не менее осунувшимся.
   «Немного они сегодня перестарались», – подумал Перри Хименс, хотя и ему было интересно посмотреть эти редкостные кадрики, до сих пор никем не обнаруженные. Семми был молодцом, думал Хименс, вспоминая своего коллегу по исследованиям поля пересекающихся пространств. Может, он и к полюсу потому пошел, что хотел до конца понять суть наших с ним открытий, суть пространства. Нужно будет повнимательней отнестись к Джун. Ей сейчас тяжело. Даген, наверное, подумал, что она уже его забыла.
   А задача у них с Семми Риксом была одна и та же. Они вдвоем взялись первыми прощупывать резонансные свойства гравитационного поля, первыми уцепились за слабые взаимодействия, первыми стали задумываться над броском к звездам, но не на ракетах с тяговыми двигателями и за сотни световых лет, а над броском мгновенным, броском через искусственно созданные на Земле «черные дыры», через узловые точки пересекающихся пространств. Эти исследования приближали их также к преодолению косности в понимании времени, к скачкам через потенциальные временные ямы в прошлое, в будущее. Все должно быть подвластно человеку. Но на это требовались деньги, деньги и снова деньги. И свобода. Свобода их поисков, их труда, их разработок, свобода от сиюминутных выгодных работ, от сиюминутных заказов, от сиюминутных хлопот и забот. Семми Рикс от них освободился, освободился, очевидно, навсегда… А он, профессор Перри Хименс?… Он понесет свой альтруистичный крест – ведь он, собственно, и есть альфа и омега науки – свою тяжелую ношу до конца…
* * *
   Из динамиков захрипел чарующе Эл Бузep. Он пел о малютке из штата Северная Дакота, о парне с кривыми ногами и в ковбойской шляпе, о том, как они контрабандным путем, облачив своего четвероногого друга в скафандр, переправили его на Луну, и как там скакали во всю, ха-ха-ха, хо-хо-хо, хи-хи-хи, прыть по пыльной дороге к «Морю Дождей». Еще он пел о том, как девушка, обхватив парня руками, прижималась к спине того маленькими упругими штучками, и как споткнулся конь о кусок золота, величиной с тыкву, что осталась у ковбоя дома в огороде.
   Задиристый напев, ржание лошади, пощелкивание кнута заставили постепенно всех, сидевших в зале зашевелиться, задвигаться, заулыбаться.
   Профессор постучал пальцем по своим часам, показывая их Дагену, но тот продолжал транслировать запись песен Эл Бузера, даже прибавив немного громкость.
   К доске направился танцующей походкой конструктор Олсон, сверкая своей лысиной, и быстро, в унисон с ритмом песни, стал набрасывать на доске один из вариантов схемы симбиоза генератора биоволн с шумовым модулятором.
   Хименс пригласил к доске и второго ведущего конструктора, Хейса. И тот, не меняя кроткого выражения лица, запрыгал по проходу как-то боком, подергивая плечами и водя головой вверх-вниз, как лошадь. Они минут десять о чем-то совещались у доски, набрасывали разные схемы; те тотчас же записывались в памяти кассетного видмага. Профессор, было похоже, остался доволен результатами этого минисовещания, подал знак, что можно сесть за столики, и, взяв микрофон, громко спросил:
   – Возможно, имеются еще некоторые идеи?
   – Да, у меня, – поднялась Джун, направляясь к доске. – Я думаю, что следует вернуться к китообразным. Грегори хорошо сказал: «С шумами не нужно бороться».
   Хименс незаметно помахал рукой Дагену, мол, убавь громкость, тише, еще тише. Он почувствовал, что намечается еще какая-то новая, вероятно, и неплохая идея. И ее вот-вот выдаст эта взбалмошная, еще заплаканная, миссис Джун.
   – Так делают все киты и дельфины, – продолжила Джун Коллинз и начертила мелом на доске три прямые линии, обозначила их осями времени; на самой верхней она нарисовала хаотические сигналы помех, отстоящие на различном расстоянии друг от друга; ниже – правильной формы однотипные биосигналы, заданные с определенной частотой; на третьей оси, самой нижней, показала суммарную картину. – Я подумала вот о чем – между помехами должны проскакивать наши альфа-волны…
   – Помехи можно отнести к случайным функциям, со своими амплитудами и частотами. Это я перевожу мысль Джун на язык математики. Следует заложить в наш ГСД модулятор случайной выдачи частотных биосигналов, если его еще не заложили.
   – Мун понимает меня с полуслова, – сказала Джун, чуть улыбнувшись. – Из моих рисунков видно, что при очень частых биопосылках нерационально используется временной интервал. Возможны такие случаи, когда ряд одинаковых биокоманд попадает на длинный шумовой сигнал. Это может привести к тому, что мозг «приемника», мозг мутанта, не успевает забыть предыдущий сигнал. Но нельзя делать и большие интервалы между биопосылками. Редкие сигналы могут «провалиться» в шумовые ямы. Оптимальным, на мой взгляд, является вариант, предложенный Муном. Биопосылки следует выдавать через интервалы, все время хаотически меняющиеся.
   – Молодец, Джун! – выкрикнул нейрофизиолог Эрик Тэйт, да так громко, что, теперь уже чуть кунявшие без дела миссис Клементс и миссис Боумэн вздрогнули и вытаращили глаза на возмутителя спокойствия. Одна из них, кажется, миссис Клементс, спросонья нажала не ту кнопку, и загорелось красное табло. Но она тут же спохватилась и высветила зеленое. Хименс, кажется, ничего не заметил. А миссис Боумэн захихикала. Ей вторил булькающим смехом и Кэшон, будто он и сам не спал. Кэшон потер ладонь о ладонь, предвкушая ждущие его впереди еще некоторые забавные сценки.
   – Да, еще, – добавила Джун, развивая свою мысль, – генератор ГСД должен выдавать не по одной биокоманде, а небольшим пакетом, в котором имеются несколько однотипных сигналов. А уж сколько, это нужно уточнить.
   – Мне приходится только восхищаться женской логикой, – засмеялся довольный Хименс, постукивая кулаком по столу. – Вот самое простое, и в то же время самое неординарное решение задачи! Умница наша Джун! Разложила задачу по полочкам! Все этапы ее решения! Единственной теперь проблемой остается найти желающих принять участие в эксперименте. Но и это не проблема. На бирже труда за умеренную плату можно подобрать несколько человек.
   – Я этим займусь, – предложил Тэйт.
   – Да, я как раз вам и хотел предложить. Вам и Грореману. Вам, конечно, не нужно напоминать – максимум секретности, никаких лишних разговоров. Временные «кролики» не должны заходить в другие отделы. И постараетесь подобрать «кроликов» с разными интеллектами. Как вы считаете, Тэйт, не вредно ли альфа-излучение для здоровья?
   – Нет, Перри, если облучать непродолжительное время. Но все же нужно взять с них расписки о добровольном содействии науке и прогрессу.
   – Это правильно, Тэйт. Я как-то об этом и не подумал. Этим займется Тони Эдкок. Он у нас большой специалист по таким делам, – сказал Хименс. – И по «хамчикам» тоже!
   Совещание в спецзале фирмы «Хименс и Электроника» было окончено. Профессор попросил задержаться начальника координационного центра Паккарда, начальника отдела «Шумовые корреляции» Моррисона, ведущего конструктора Олсона. Сотрудники повскакивали и с шумом стали пробираться к выходу. Джун Коллинз медленно поднималась наверх, к выглядывавшему с антресолей Гарри Грорэману. Она, видимо, хотела еще раз посмотреть тот фильм, те редкостные кадры, на которых были засняты последние, а может быть, и предпоследние дни Семми Рикса.
   Дик Ричардсон продолжал сидеть за своим персональным столиком. Он нужен будет профессору, знал он, при обсуждении еще некоторых деталей разработки будущего ГСД. Все мышцы Дика подрагивали, как у той породистой охотничьей собаки, учуявшей за покрытой густой травой кочкой притаившегося бекаса и принявшей уже соответствующую стойку. Он чувствовал всем нутром, что с этого дня что-то изменится, что начинается в его жизни новый этап, да и в работе фирмы «Хименс и Электроника», новый по содержанию, захватывающий и даже чуть рискованный и опасный. Но это его сейчас совершенно не пугало, а только радовало, наводило почему-то на думы о его наивном деде, с его разными «гениальными» проектами, вело его дальше, к его далекому предку, к энергичному и буйному инженеру Петру Гарину, властвовавшему одно время над всем миром.

Глава 10. ХИМЕНС ИДЕТ НА РИСКОВАННУЮ СДЕЛКУ

   Ему нравился Вито Фелуччи. Деловой, цепкий, тот лез стремительно по лестнице карьеры вверх, заправлял и в партии «Сильная нация». Но сколько он с ним не встречался, все время Фелуччи чего-то не договаривал.
   У профессора тоже были свои планы, свои потайные мысли. Не мешало бы, думал он, заключить с этой крупнейшей фирмой, выбрасывавшей на рынки сбыта миллионы роботов для домохозяек, солидный контракт. Но все их разговоры, обычно, сводились к научным открытиям, к внедрению их в промышленность, вокруг эффективности некоторых изобретений, экономического кризиса и тому подобного.
   На этот раз он долго не соглашался на встречу, – было чертовски некогда, много работы – но Фелуччи настаивал, намекая, что это и в интересах фирмы «Хименс и Электроника», что дело пойдет о крупном контракте в 600–900 тысяч долларов.
   «Что же он потребует от нас? – никак не мог домыслить Перри Хименс. – За так, за здорово живешь, такие деньги давать не станут. Речь пойдет, не исключено, о наших ГСД…»
   Профессор криво улыбнулся, припоминая большую и пространную статью в «Дейли ньюс», появившуюся на той неделе. Какой-то писака, некий Л. Дардик, сыпал словечками «потрясающие», «замечательные», «восхитительные», расхваливая успехи губернатора Ральфа Хилдбера в борьбе с преступностью в штате Пенсильвания. Упоминалась там и лаборатория Дональда Мак-Кея, большие заслуги доктора по разработке «удивительных невидимых лекарств» по излечению порочных наклонностей отдельных членов нашего общества. И ни слова о фирме «Хименс и Электроника», ни слова о нем.
   Хименс взглянул на часы. До запланированной встречи оставалось еще полчаса. Он специально выехал чуть пораньше, чтобы пройтись по свежему воздуху, подышать, еще раз обдумать детали щекотливого разговора с Вито Фелуччи.
   – Где вас ждать, шеф? – спросил Майкл, высаживая профессора на углу Центрального парка.
   Тот ничего не ответил, хлопнул сильно дверцей и, распрямляя плечи, убирая почти незаметную сутулость, направился к аллее.
* * *
   Шелест листьев под ногами, желтых, оранжевых, красных, – их специально днем не подметали – создавал обстановку уединения, легкого контакта с этой частью природы, осмелившейся отвоевать себе кусочек земли у каменных домов, у небоскребов и асфальтовых катков. Легкий ветерок чуть шевелил кронами, сквозь них уже просвечивалось голубое небо. Лучи солнца проскакивали между веток, падали на лицо, попадали в глаза. Было приятно остановиться, будто у тебя и нет никаких важных встреч, и подставить лицо под эти лучи. Он так и сделал. И кожа лица тут же ощутила ласку осеннего солнца. И он, словно испарившись и поднявшись высоко в небо, улетел мысленно с этим ветерком очень далеко, в тот край, где было еще больше этого тепла, где солнце не спускалось на зиму от зенита, где среди вечнозеленой растительности, среди причудливых деревьев, выделяющихся пестро своей зеленью на фоне возвышающейся у горизонта розовой дымчатой стены, было их древнее семейное бунгало. И они с меньшим братом пропадали по целым дням в лесу, плескались на мелком в реке, спускали по воде бумажные и бальсовые кораблики. А устав, чуть живые, возвращались домой, и уже высохший как мумия худой прадед что-то бурчал, а потом рассказывал уже в который раз им перед сном страшную историю, как возникло оно, то розовое сияние, как туда ушли его соплеменники и больше никогда не дававшие о себе знать…
   Хименс медленно брел по аллее, с юношеской жадностью вглядывался в сидевших на скамейках молодых нянь с разодетыми в разноцветные курточки малышами. Те, маленькие изверги, а так их, конечно, обзывали про себя няньки, и себе таращили на редких прохожих глазенки-пуговки. Одни уже научились ходить, но все продолжали по привычке цепляться за подол юбок, за ноги своих воспитательниц. Другие ползали среди листьев и каштанов.
   Он присел на скамейку. С противоположного ее конца малыш пнул мячик; тот покатился к профессору. Хименс подал его няне. Девушка поблагодарила, покраснела, смутилась, настороженно окинув его взглядом. Ее нельзя было назвать ни белой, ни черной, в отличие от других нянь, склонявших свои добродушные негритянские физиономии над колясками, напевая что-то малышам, поминутно улыбаясь и сверкая белыми зубами. Метиска, со смуглыми свежими щечками, симпатичная, с чуть длинноватым раздвоенным как у утки носом, с черными большими глазами. Она чем-то напомнила ему его самый акафистский день, когда его чудесный картонный кораблик, – над ним он провозился тогда с месяц, устраивая мачты, паруса, ванты, прикрепив даже на баке длинный, раздвоенный спереди бушприт – подгоняемый ветром, уткнулся носом в высунувшуюся из воды бугристую пасть аллигатора. И тот проглотил его, а он потом весь день плакал, молился богу, расхваливая все того деяния, и просил наказать этого зубастого обидчика и утопить его в той же реке. Метиска, с монголоидным разрезом глаз, с широким ртом, скуластенькая, чувствовалась примесь индейской крови, без сомнения, была чем-то напугана. Она, вероятно, приняла Хименса за налогового инспектора.
   Профессор и в самом деле выглядел таковым, одевшись на скорую руку. Светло-кофейный плащ, затянутый широким поясом, широкополая шляпа, башмаки на толстой кожаной подошве, потертый портфель в руках. «Наверное, подрабатывает, – подумал он. – Вот и пугается». Он и сам в бытность студенческого периода своей молодости старался утаить от городских властей свой приработок.
   – И как же зовут этого маленького гангстера? – спросил Хименс.
   – Он вовсе не гангстер, – буркнула обидчиво девушка, прижимая к себе малыша. – Это будущий наш президент, Билл Ванбрук…
   Она снова покосилась на профессора, очевидно, теперь уже принимая его за какого-нибудь комиссара из ФБР. Он понял, что пошутил неудачно, грубовато, собирался уже извиниться. Но метиска повернулась опять к нему, глазки ее заблестели, она открыла рот, намереваясь объяснить свои слова, но тут карапуз, уловил, что речь идет о нем, залепетал:
   – Хочу быть плезидентом! Хочу быть плезидентом!
   – Вот видите, сэр, – засмеялась та, – и так каждый день: «Хочу быть президентом! Хочу быть президентом!»
   Она еще что-то говорила гортанным голосом, с каким-то знакомым акцентом, сообщала, что ее зовут Эхина Альфарес, что их род происходит из Эквадора, что у нее есть родители, но она сама хочет зарабатывать себе на образование, что учится она в колледже на врача, – тут Хименс подсознательно отметив, что он не ошибся, еще подумал, что и сел-то он на эту скамейку не так уж и случайно: его поразила яркость наряда девушки, на плечах наброшена розовая накидка, юбка из красно-желто-зеленой полосатой ткани – он ее уже не слушал, поглядывал на часы. А Эхина, поборов робость, перестав дичится, чуть краснея спросили, а не в ФБР ли он работает.
   – О, что вы, мисс Альфарес! Избавь меня бог от такой службы!.. – встрепенулся профессор, отгоняя невеселые мысли. – Мой сын работает в этом заведении. Вылавливает бандитов, – криво усмехнулся он, протягивая девушке свою визитную карточку.
   – Это же опасная работа! – воскликнула с испугом Эхина, еще крепче обнимая малыша.
   Тот вытаращил на профессора синие глазенки, скорчил на личике угрожающее выражение, почуяв, наверно, что незнакомый дядя чем-то обидел его няню.
   – Ого! Теперь я вижу, что он будет президентом, – пробасил Хименс, трогая сжатые в кулачки руки Билла, выставленные в его сторону; но храбрости малышу хватило ненадолго, он взял и как-то совсем не по-президентски разревелся.
   – Вот те на! А еще хочешь стать президентом, – Эхина старалась утихомирить карапуза, но тот все ревел, настойчиво, требовательно, вероятно, самоутверждаясь таким образом. Она косилась на Хименса, ожидая от него помощи. – Ведь президенты никогда не плачут. Не так ли, мистер Хименс?
   – Да, да! Никогда! Самые настоящие мужчины – это наши президенты!.. Вот хотя бы этот, наш настоящий, Джимми. Так тот один раз упал со стула… Вы верите мне, мисс Эхина, прямо при мне и с такого высокого-превысокого стула, и набил себе шишку на лбу! И что же вы думаете? Ни слезинки! Ни единой слезинки! Даже и не захныкал!
   Маленький Билл внимательно прислушивался к голосу профессора. Потом, видимо, решив, что будущему президенту не личит так долго находиться на руках у няни, сполз на землю, отошел от скамейки и, повернувшись к ним, заулыбался, сверкая молочными зубами.
   И профессор, глядя на этого малыша, которого не касались никакие экономические кризисы, никакие заботы, на ковер из разноцветных опавших листьев, на гладкие и поблескивающие каштаны, только что народившиеся на свет и еще не успевшие обсохнуть, ощущал, как в него стало что-то проникать, что-то внешнее, бодрящее, вселяющее уверенность в завтрашнем дне и говорившее, что жизнь – прекрасная штука, прекрасная вот этим свежим воздухом, этим осенним днем, этой случайной встречей с Эхиной, этим карапузом-президентом, что даже из самых сложных ситуаций всегда да найдется хоть бы один выход.
   Потянуло почему-то в горы, на природу, в прерии. «Взять бы с собой Дика, Грегори, Бранта, Ленга, Джун, Майкла… и махнуть бы куда-нибудь. И им нужен отдых».
   И как бы прочитав его задумки, Эхина Альфарес посоветовала профессору с женой и друзьями съездить на ранчо к ее отцу, в предгорья Северных Аппалачей. Она сказала, что тот держит там небольшую хижину, предоставит им за умеренную плату ночлег, все удобства, есть хорошая кухня, небольшой ресторанчик. Они смогут там отдохнуть и поохотиться на диких животных.
   Хименс обрадовался такому предложению, пустился тут же в изъяснения, что он вовсе не женат, что он старый холостяк, что его жена давно сбежала от него с каким-то политиканом в Вашингтон, брыкнув напоследок его копытом под дых, забрав с собой сына.
   Эхина с минуту с недоумением смотрела на профессора, потом гортанно рассмеялась. И сам Хименс, обнаружив с некоторым запозданием свой юмор, сравнение жены с лошадью, удачной шуткой, тоже захохотал на всю аллею, чуть не напугав до смерти будущего президента. Все няньки на ближайших скамейках заулыбались, особенно выделялись лица негритянок, рот до ушей, зубы так и белеют, как фосфорические вставки. А Билл, набрав в руки каштанов, вернулся к скамейке с явным намерением запустить их в голову Хименса. Мисс Альфарес шлепнула «президента» под зад, посадила в коляску, – малыша пора было кормить – попрощалась и, помешкав, слегка краснея и сверкая черными светлыми глазами, зачем-то сказала, что через неделю она едет к родителям и могла бы сообщить им о предстоящем визите группы отдыхающих, и те бы приготовили все необходимое.
* * *
   Проводив взглядом удаляющуюся по аллее Эхину, – цветастая юбка широко развевалась и долго еще маячила среди деревьев – профессор минут пять еще сидел на скамейке. Он уже прикидывал, как наилучшим образом распределить деньги Фелуччи. В первую очередь нужно пополнить заработный фонд фирма; выдать ряду сотрудников премии, те их заслужили, хотя и небольшие. Это будет стимулировать дальнейшие исследования, и, что самое главное, покажет, что дела фирмы «Хименс и Электроника» пошли лучше, что они уверенно держатся на плаву. Остальные тысяч сто нужно оставить на «черный день». Тысяч 200 пойдет сразу же на оплату помещений, коммунальных услуг, на закупку нового оборудования. Работы по мгновенному перемещению двуногого мутанта следует формировать как можно более ускоренными темпами… Но нужна очередная встряска!
   Хименс поднялся, сдвинул набок шляпу, направился к оранжевой будке, набрал номер отдела «Мгновенное перемещение», вызвал к тевиду Дика Ричардсона.
   – Дик, как видимость? Узнаешь? Это я, Перри Хименс. Звоню тебе вот по какому поводу. Как ты относишься к двухнедельному отпуску? Не кривись! Не кривись! Отпуск будет оплачен мною! Это будет разгрузочная прогулка… Даген советовал ее устроить.
   – Гранд каньон?
   – Нет, не угадал.
   – Йеллоуcтонский парк?
   – Дик, да ты совсем потерял нюх! Я предлагаю немого размяться! – заревел, как бык, наливаясь кровью, Перри Хименс. – Ты понял? Размяться! Пройдемся по Аппалачской тропе километров 200–250, пока не выдохнемся. Ну как? Подходит?
   – Согласен, шеф. Но не многовато ли? Не будем ли мы бежать все эти дни, как угорелые?
   – Струсил, Дик, – засмеялся Хименс, довольный произведенным эффектом. – И еще свернем в одном месте и несколько дней поживем на ранчо, поохотимся там.
   – Как бы нас не приняли там за дичь, – пошутил Дик, намекая на инцидент в Скалистых горах: их тогда обстреляли издали какие-то «охотники» и скрылись.
   – А Тони Эдкок зачем? А Майкл? Они тоже пойдут с нами? У Майкла, как я знаю, есть автоматический винчестер! Из него не то что пуму, а и медведя уложить можно. Да, Дик, слушай меня внимательно! Нужно сразу же закупить лицензии на отстрел диких кабанов, лосей и канадских оленей. Дик, это нужно провернуть быстро. Бросай все дела. Послезавтра мы выходим. Поговори с Грегори, Брантом, Ленгом, Джун… Пусть собирают рюкзаки!
   – И откуда же мы начнем? – Дик ехидненько улыбался и смотрел куда-то поверх головы профессора.
   – Откуда?… Гм!.. Я думаю, от стоянки «Ущелье старой ведьмы». Это вштате Мэриленд… Ну а закончим… у «Вигвама индейца», штат Западная Виргиния. Да, вот еще что. Охотиться мы будем по-настоящему, с егерем, в штате Oгaйo… Ну, это где ранчо Эхины!
   – Странное имя, шеф. Вы и ее уже уговорили идти с нами?
   – Гм… Не смейся, Дик! Я говорю серьезно… Уговорю, если надо.
   – А как вы смотрите, если с нами пойдет и Кэти?
   – Вот ты-то, Дик, и есть самый, что ни на есть, самоуверенный тип! Она же, хи-хи, на третьем месяце! Ты, как я посмотрю, времени зря не теряешь! Потому у нас и работа застопорилась. Не там ты выкладываешься, Дик! – захохотал профессор.
   – Но… она сама попросится с нами. Она хочет больше двигаться.
   – Ну, это твое дело, сам договаривайся с Кэти. И еще вот что, проверни-ка маршрутный листок с охотничьими талонами. Эдкок тебе поможет… Передай это ему. Хотя нет, ладно, я ему сейчас сам позвоню.
   Дик что-то хотел еще спросить, наверно, поинтересоваться, как у профессора идут переговоры с Вито Фелуччи, он был в курсе дела, но Хименс поспешил, выключил тут же тевид. Ему было сейчас не до вопросов: он уже начал догадываться, какие услуги потребует от него этот представитель концерна «Сверхточные приборы», сцепившегося в схватке за рынки сбыта со своим конкурентом, с фирмой «Цейтис и Джексон».
* * *
   Можно было подумать, глядя на сияющую физиономию Вито Фелуччи, прогуливающегося с небольшим лакированным чемоданчиком у входа в музей им. Н. К. Рериха «Красная птица», что тот специально прилетел из Питтсбурга в Нью-Йорк, чтобы поглазеть па полотна великого художника. А почему бы и нет? Вот уже почти неделю подряд все газеты броско извещали об этой выставке. В просторных залах трехэтажного здания были собраны все картины русского художника Н. Рериха. Все! Так утверждали организаторы этого уникального шоу. И из частных коллекций, и из сверхсекретных комнат подозрительных меценатов, застраховавших свои шедевры на миллионы долларов, и из богатых коттеджей, где они хранились под многими замками, и из государственных музеев многих стран мира были доставлены сюда картины. Более тысячи картин прославленного художника, рисунков, эскизов, театральных декораций, иллюстраций к произведениям Блока, Метерлинка, виньеток, заставок украсили стены музея. Устроители оговорили и условие – никаких расспросов, никаких притязаний к ним, даже если кто и обнаружит в залах похищенные ранее картины.
   И профессору давно хотелось побывать на этой грандиозной выставке, но проезжая бывало мимо этого, сверкающего стеклом и золотом, здания, он чуть ли не хватался за голову: очередь с километра два-три, опоясав несколькими кольцами весь парк, тянулась к кассам. Так было и утром, так было и в обед, так было и поздно вечером. И за эти дни она не убыла нисколечко. А через три дня выставка должна закрыться.
   Фелуччи крепко пожал ему руку, улыбнулся, помахав перед лицом профессора двумя билетами. Как ему удалось их достать, было уму непостижимо. Не мог же Фелуччи приехать сюда ночью и выстоять все это время в очереди. Одет тот был, как всегда аккуратно, но не броско. Светлое легкое пальто, с большими нашивными карманами, чуть темнее шляпа, оттеняющая красиво его загорелое смуглое лицо, подстриженные черные волосы, выбивавшиеся ровными прядями и из-под шляпы. В руке небольшой лакированный чемоданчик. Шел уже третий час, а они все еще переходили от картины к картине. Фелуччи быстрее осматривал их, а Хименс задерживался возле некоторых минут по десять-пятнадцать. И Фелуччи чуть ли не силой, дергая его за рукав, вел профессора дальше.
   После Сальвадора Дали никто так не воздействовал своими картинами на психику профессора, как вот этот взрывокрасочный русский живописец Н. Рерих. Его картины как бы втягивали тебя в неведомый мир, в иное бытие, полностью поглощая и перенося тебя в загадочно-фантастическое новопоселение, в мир красок, звуков, магии, таинств.
   Уже минут двадцать профессор стоял около картины «Властитель ночи», и его правая нога подергивалась, сама собой собиралась ступить в ту «белую дыру», подернутую синевой, что открывалась между приподнятых тяжелых охристых занавесей в центре несложной композиции. И как бы продолжая его внутренний замысел, будто специально для него разместили чуть правее картину «Генисаретский лов». И она служила вроде доказательством, что он, шагнув в ту «сине-белую дыру», смог попасть в иное пространство. Необозримое, чудное, вечное, безграничное. И фигурка в нижнем правом углу человека, застывшего у залива с нимбом вокруг чуть склоненной к воде головы, напоминала самого бога, тоже переселившегося в эти удивительные края и созерцающего деяние свое, созданных им же рыбаков в лодке.
   Произведения Н. Рериха были дополнены картинами мексиканца X. Ороско, американца Р. Кента и другими последователями этого живописца. Вито Фелуччи рассматривал красочное полотно Ороско, отойдя от него чуть ли не на середину зала, где застыл, как монумент, полисмен, скорчив меланхолическую рожицу.
   – Я вам очень благодарен, Вито, – сказал ему профессор, подходя. – Вам удалось вытащить меня сюда. Вы знаете, здесь все наши заботы и треволнения кажутся такими мелкими и утилитарными.
   – Должен с вами не согласиться, – с иронией ответил Фелуччи. – Мелочные заботы не позволяют нам с вами находится в этом зале, постигать сущность бытия. Вы обратите внимание на публику, Хименс. Ни одного нищего или безработного. Цена билетов им недоступна. Вот вам и утилитарные заботы.
   – Вы меня превратно поняли, Фечуччи. Мастера кисти, действительно, заставляют нас лучше ощутить все многообразие мира. Я вовсе не отрицаю фактора упорядочения взаимоотношений посредством денег. Хотя, уже давно от них можно было бы и отказаться.
   Полисмен покосился на профессора, крякнул, кашлянул.
   – Не нужно к художникам совать политику, профессор, – недовольно прошипел Вито и зло посмотрел на подвалившую к ним дамочку с черной сумочкой, та стала рядом и тоже начала разглядывать картину Ороско.
   – Лет десять назад, – продолжил Хименс, не обращая внимания ни на полисмена, ни на дамочку – я летел с представителями вашей фирмы на Сатурн. Мы сделали промежуточную посадку на Марсе. Так я вам скажу, дорогой Вито, ничего подобного на Земле я не видел, кроме, возможно, картин Рериха. Необычный ландшафт Марса, его изрезанные трещинами в сотни метров высотные горы и равнины, почти абсолютно черное небо, покрытое звездами. И представьте себе, на этом фоне голубые купола поселений шахтеров с молибденовых рудников, красные стартовые площадки. Все это как-то перекликается с картинами Рериха.
   – Но вам еще больше, – Вито снова ехидненько улыбнулся, – я подозреваю, понравилось на нашей Земле, Хименс. Или я ошибаюсь? Как мне известно, вы после того больше не стремились на другие планеты!?
   – Да-а!.. Не стремился! Не стремился! Вы правы, Вито. Там я понял, как чертовски хорошо дышать без скафандра, вдыхать аромат опавших осенних листьев, смотреть на разукрашенные детские коляски и на ползавших у ног нянь малышей.
   – Вы стали сентиментальным, Перри.
   – Стал, Вито, стал! И хватит!..
   – Цвет этих детских колясок, уважаемый мистер Хименс, обусловлен нашими земными потребностями. И наши доллары тоже имеют цвет. Предлагаю продолжить наш с вами разговор об особенностях восприятия цвета глазом человека на свежем воздухе. Не возражаете, Перри?
   – Одну минуту, Вито! Одну минуту! Я только взгляну еще раз на картину Эль Греко, на его «Наводнение»…
* * *
   Они свернули в боковую аллею. Позади них, метрах в тридцати, появились два типа в коричневых одинаковых плащах. Вероятно, люди Фелуччи по партии «Сильная нация». Возникшая откуда-то дамочка с черной сумочкой ринулась было и себе в боковую аллею, но те бесцеремонно преградили ей дорогу. С противоположного конца аллеи замаячили еще два каких-то рослых типа в таких же коричневых плащах.
   Вито предложил сесть на скамейку, с ухмылкой покосился на метавшуюся дамочку и на своих ребят.
   – Что же вы хотели предложить, Вито?
   – Ну, сначала сандвичи с ветчиной, – ответил тот, открывая свой чемоданчик. – Надеюсь, у вас еще нет язвы, Хименс?
   – Бог миловал, бог миловал! Спасибо, Вито. Я и в самом деле сильно проголодался.
   Профессор чуть нервничал. Для него вся эта детская игра в разбойники была не совсем приятной. В то же время ему никак не хотелось упустить и такой куш, так необходимый сейчас фирме.
   – Вы уж извините меня, Дока, но я, знаете, после сандвичей привык созерцать и слушать легкую музыку. Врачи говорят, так лучше усваивается пища. Вы верите врачам, Хименс? – спросил Вито, включая празистор.
   – Как же не верить эскулапам, дорогой Вито? Вы ведь тоже обратились ко мне как к некоему «эскулапу». Чем же я могу помочь концерну «Сверхточные приборы»? – Хименс попытался взять инициативу переговоров в свои руки.
   – Улучшить ее финансовое положение.
   – Каким образом. Вито? Говорите яснее.
   – При помощи ваших ГСД.
   – Подавление забастовок? Самоубийства?…
   – Зачем так заострять вопрос, Хименс? Поменьше эмоций.
   – Что же тогда?
   – Сбои в работе конкурента.
   – Аварии?
   – Случайные аварии, профессор! Случайные! Каждый день в мире происходит до тысячи аварий. Поверьте мне, наша затеряется среди них как песчинка в Сахаре.
   – А человеческие жертвы?!
   – Это уже ваша забота, Хименс. Но мой вам совет – нельзя все время оставаться чистеньким, если хотите добиться чего-то в этом мире.
   – Вы меня взялись перевоспитывать, Фелуччи?
   – Извините, Перри. Я сказал банальную чушь… Знаете, наглость фирмы «Цейтис и Джексон», наших главных конкурентов, кого хочешь выведет из себя. А их еще и подкармливают эти болтуны от демократической партии своими бредовыми лозунгами о всеобщем благе. К тому же куча дел по подготовке к предстоящим президентским выборам… Тут хочешь ли ты того или нет, а станешь раздражительным… Но вы держитесь за нас, профессор. Не прогадаете.
   – Ответьте, Вито, еще на один мой вопрос. Как вы узнали о наших работах в области биогенераторов? Если, конечно, это не секрет.
   – Ну какие же это секреты, профессор. Вы сотрудничаете с лабораторией «Послушные животные», крупно помогли губернатору Ральфу Хилдберу, инрегиональные отклики на статейку доктора Мак-Кея… А с другой стороны, профессор, я же вас не спрашиваю, о чем вы так мило беседовали с моим компатриотом Чезаро Кассини.
   Хименс был не на шутку встревожен. Он заерзал на скамейке, поглядел то в одну сторону аллеи, будто ожидая, что там вот-вот появится наряд полисменов и его арестуют тут же, то в другую. Но кроме тех типов в коричневых плащах, там никого не было. Профессору тогда думалось, что его случайная, конечно, беседа на скачках с молодым Чезаро осталась никем не замеченной.
   – Мне что-то угрожает в этом аспекте?
   – Пока нет, – противно захихикал Фелуччи. – Но вам нужно быть поосмотрительней. Если мы вышли на вашу встречу с Чезаро, а он, надеюсь, вы догадываетесь, человек дона Лаки Дженовази, то то же самое могли проделать и мальчики из ФБР.
   – Хорошо, Вито. Благодарю за предупреждение. И хватит! – профессор все еще никак не мог прийти в себя от сообщения Фелуччи.
   А тот опять улыбнулся, поправляя пальцем усы. Он, очевидно, был доволен собой. Фелуччи пустил в ход свой основной козырь как-то небрежно, под конец их разговора, но он дал понять Хименсу, что в случае отказа, может последовать непредсказуемое воздействие. Завуалированный, скромный, итальянский шантаж – так расценил эти слова Фелуччи профессор. И, наверно, не ошибся. В самый последний момент, когда он решал, принимать ли условия или отказаться, когда он задумался о морали, о человеческих жертвах, которые повлекла бы за собой авария, Вито и открыл припрятанный до нужного времени козырь… И свой мизер, казалось бы, с одним слабеньким проколом, был проигран Хименсом.
   – Когда вы сможете приступить к «иглоукалыванию»? – нажимал уже открыто на психику Хименса итальянец.
   – Через две недели.
   – Кто примет участие в операции?
   – Я должен перед вами отчитываться, Вито? – вскипел профессор.
   – Не сердитесь, Перри. Это же в ваших интересах. Чем меньше людей будет задействовано, тем лучше. От нас буду я сам.
   – Скорее всего, это будут Дик Ричардсон и Коннет Стерджен. Первого, я думаю, вам представлять не надо. Второй – из отдела «Четвероногие мутанты»… Да, вот что я хотел спросить. Кто будет осуществлять доставку аппаратуры, выбирать время и место?
   – Пусть это вас не волнует, профессор, – ухмыльнулся опять Фелуччи. – Я беру все на себя. Но почему через две недели? Мы могли бы подготовить все и раньше… Улетаете на Цейлон?
   – А вот этого я вам уже и не скажу, – засмеялся профессор, пожимая на прощание руку Вито Фелуччи.

Глава 12. СЛУЧАЙНОЕ БЕЗДЕЛЬЕ

   Хименс попросил его задержаться после работы и зайти в шесть часов в спецзал для совещаний. Когда Дик Ричардсон поднялся на скоростном лифте на двадцатый этаж и пошел по коридору, то навстречу ему уже никто не попадался. Все разошлись по домам. В спецзале он увидел Хименса, сидевшего за первым столиком. Рядом с ним сидели Тони Эдкок и сотрудник отдела «Четвероногие мутанты», принимавшего участие в разработках ГСД, вялый и неповоротливый Коннет Стерджен. За другим столиком сидел, положив перед собой лакированный чемоданчик, смуглый брюнет, лет под сорок, уставившийся сразу же на Дика своими карими нагловатыми глазами, как только он вошел.
   – Вито Фелуччи, представитель фирмы «Сверхточные приборы», наш новый друг и компаньон. Прошу любить и жаловать, – сказал профессор, подводя Дика к гостю.
   Фелуччи привстал, улыбнулся, поздоровался с Диком за руку. Потом, считая, что вступительная часть окончена, открыл чемоданчик и бросил на стол пачку документов. Хименс уже информировал Дика о предстоящем щепетильном мероприятии. И сейчас, пока они с Коннетом выбирали из кучи бумаг свои разные паспорта и шоферские удостоверения, еще раз напомнил им, посматривая на Фелуччи, их задачу. Они отправляются разными путями в Хьюстон. Части генераторов с батареями питания упакованы в беспорядке в три разные чемодана. Там, на месте, и состыкуете. Неприбытие одного из вас влечет за собой автоматический срыв «научного эксперимента».
   Коннет хихикнул как-то невнятно, Дик был и сам готов разразиться глупым смешком. Фелуччи уже сально улыбался. Профессор еще раз подчеркнул, что они берут два биогснератора с излучателями альфа-волн и пси-волн. Этим он как бы поставил точку на сказанном.
   Дик вспомнил как в Аппалачских горах профессор убеждал, скорее всего, себя, а не его, в пользе проведения операции «иглоукалывание». Два гиганта электронной промышленности вцепились друг другу в горло. И если они немного изойдут кровью, то это не повредит фирме «Хименс и Электроника», а даже напротив, улучшит ее финансовое положение. А значит, они смогут спокойно завершить начатые исследовательские работы по перебросу, мгновенному перебросу, человека уже в ближайшие три-четыре месяца. И их разработки необходимы всему человечеству, а не только этим разъевшимся буржуям. Тут профессор, конечно, хватил лишку в своей агитации, как бы относя себя к пролетариям, к бедному классу.
   Вито Фелуччи задал Дику и Коннету маршрут их следования, попросил держаться как можно более естественно, не опаздывать в Хьюстон.
* * *
   В тот же вечер Дик Ричардсон с чемоданом выехал в аэропорт им. Дж. Кеннеди. Под именем Мериэна Фишера он отбыл в Канзас-Сити на «Боинге-1307». Там он, пересев на небольшой реактивный самолет компании «Текас эйруэйс», под именем Оуэна Плика вылетел в Даллас. И валясь уже от усталости, – небольшой чемодан с деталями генератора был все же тяжеловатым – он заказал тут же билет до Хьюстона на имя Клайда Гонсалеса. Уже поздно ночью его поджидали в аэропорту Хьюстона тот усатый итальянец с каким-то низеньким аборигеном в кожаной замасленной курточке, не то китайцем, не то мексиканцем. Ткнув пальцем в кургузого, заулыбавшись, Фелуччи сказал: «Лим Чень – наш водитель. Свое дело знает хорошо».
   Китаец, поблескивая плешью, поклонился, подхватил чемодан Дика и потащил его к машине. Пока Дик усаживался в старенькую снаружи «ясуру», без оранжевых кругов на дверцах, но по светящейся приборной доске он определил, что машина снабжена гравитром последней модели, Вито кому-то позвонил, а потом грузно ввалился в кабину, сев рядом с китайцем.
   Было душно как перед грозой. «Ясура» выехала на скоростную магистраль и понеслась к городу. Возле отеля «Прерия» их уже поджидал с чемоданом Коннет Стерд-жен. Тот втиснулся на заднее сиденье к Дику, протянул тому пакет с сандвичами. «Ясура» снова выбралась на федеральное шоссе и со скоростью двухсот километров в час устремилась к мексиканской границе.
   Ехали молча, не разговаривая. Темень сгустилась еще больше, и сзади, наседая им на хвост, приближался ураган. По стеклам ударили крупные капли дождя, вспыхнула молния, и сразу же загрохотало, словно кто-то пытался расколоть шоссе надвое. «Как в преисподней», – подумал Дик.
   – Заденет, заденет он нас, – лопотал китаец. – Нам будет совсем-совсем плёхо. Он может поднять «ясуру» и унести в Мексиканский залив.
   Лим Чень пронзительно засмеялся, зыркнул узкими глазками в боковое зеркало и нажал на акселератор. Стрелка поползла к отметке 220. И тотчас китаец включил гравитр. Машина присела, отяжелела, улучшив сцепление протекторов с асфальтом. Но и с гравитром их слегка покачивало. Одно неосторожное движение руля могло прервать их поездку. Спидометр уже показывал 250. Другого выхода, вероятно, у китайца не было. Шутки с ураганом на мексиканском побережье были «осень и осень» опасны, повторял все китаец.
   – Тебе тоже будет плёхо! Совсем-совсем плёхо! – не выдержал Вито Фелуччи, повернувшись к китайцу сердитым лицом. – Я тебе кишки выпущу здесь же, в машине.
   Лим задиристо хихикнул, оценив весьма и весьма оригинальную шутку этого янки, и снова взревел мотор, увеличивая скорость «ясуры». Дождь приотстал от них, молнии продолжали вспыхивать, озаряя чернеющие островки деревьев на раскинувшейся вокруг необъятной прерии. Было похоже, что им все же удалось оторваться от тайфуна, что тот идет стороной, сметая на своем пути все живое и неживое.
   Они ехали еще часа полтора, потом свернули с основной автострады вправо, на узкую дорогу и где-то километров через пять подрулили к затерявшемуся среди мески-товой рощи дому китайца.
   Окна на первом этаже еще светились, и тотчас во двор на звук двигателя машины повыскакивали чумазые детишки. За ними как колобок выкатилась толстая неопрятно одетая женщина, загнала мальчиков в дом.
   На втором этаже для них уже были приготовлены постели. Лим шустро затаскивал, скрипя половицами, чемоданы. Когда они немного отдохнули и привели себя в порядок, толстушка, скорее всего, мексиканка, жена китайца, внесла на подносе зажаренную большую индюшку, сложенные горкой пухлые белые тортильи[8], два пузатых графина с какой-то розовой жидкостью, стаканы, вилки, ножи. Поводя по комнате черными глазками, толстушка не переставала улыбаться, повторяя: «Кушайте, господа! Кушайте!»
   И на этот раз, почти как в Кейптауне, Дик чуть не объелся. Он все старался потушить вином пожар во рту от чиле[9], которым была посыпана густо индюшка. Коннету же показалось мало, и он подбивал Фелуччи попросить у мексиканки еще такую же живность и еще графинчик вина. Вито недовольно потопал вниз, там и пропал. Они уже и спать завалились, а тот все о чем-то беседовал с китайцем, часто взвизгивавшим от хохота и лопотавшим что-то неразборчивое. Видимо, Фелуччи что-то смешное наговаривал коротышке, позабыв об индюшке. Да она уже и была не нужна. Стерджен, развалившись спиной на кровати, мощно похрапывал.
   Как вспышки магния в распахнутое окно влетали всполохи далекой зарницы, раздавались глухие раскаты грома, долетавшие до стен гасиенды мексиканки, ударяясь об них, отражаясь и затихая эхом в мескитовой роще.
* * *
   Дик открыл глаза, проснулся, уставился недоуменно на стропила, на свисавшие с них желтые связки лука, пучки какой-то травы. В комнате было тихо. Кровать Вито была пуста. Коннет лежал на боку и не храпел. Снизу донесся неимоверный металлический стук. Поняв, что спать ему уже не дадут, Дик встал, выглянул во двор. Трое чумазых детей Лим Ченя, трое чернявых как цыгапчата мальчиков, забравшись на капот «ясуры», отплясывали никак харабе тапатио[10]. Заметив физиономию Дика, те чуть не свалились с машины, торопливо начали сползать, нащупывая грязными босыми ногами упоры. Дик рассмеялся, погрозил им пальцем, посмотрел на небо. Тучи, тяжелые, грозовые, надвигались откуда-то с моря, затягивая все голубое серым, черным, мрачным. Накрапывал редкий дождик. Погода явно испортилась.
   Дожди шли четыре дня. Как с самого раннего утра принималось моросить, так и до ночи. Выпросив у китайца плащ – тот чуть покрывал спину Дика – и резиновые сапоги, приличного размера, вероятно, мексиканки, он облазил уже все окрестности, всю мескитовую рощу, выбираясь за ее пределы, в овраги и прерию. Издали, в дымке дождя, роща была сходна с персиковыми зарослями. В неописуемый восторг Дика приводили коренья и сложенные полусухие стволы деревьев. А там, где они были сложены кучей, москитом топились печи, причудливые формы, причудливые изгибы, переплетения, создавали иррациональный хаос, черную сюрреалистическую скульптуру. Законченность же этого произведения, возникшего по воле случая, еще больше подчеркивал глянцевый блеск, этот лак дождя и воды.
   Вот бы сюда Хименса, подумал Дик, радуясь, что идет дождь, что не надо куда-то лететь, что у них возникло случайное незапланированное безделье. Рощу и прилегавшие овраги и прерии населяли разные животные, что-то рыжее вдруг промелькнет среди деревьев, какой-то зверек – не то земляная белка, не то кенгуровые мыши нырнут тут же в норку. А один раз – он сидел тогда за рощей на поваленном бурей дереве – подбежал большеухий заяц и замер, глядя на него. Заяц не мог, видимо, понять, что это там за изваяние в плаще, живое или неживое. Ветер подувал в сторону зайца, и если бы он не кашлянул, если бы Дик не рассмеялся и не засвистел, тот бы еще долго сидел рядом с ним. И тут заяц сорвался с места и огромными прыжками понесся в прерию. Дик видел его далеко, видел его желто-коричневую спинку, мелькавшую между чахлой растительностью. Заяц бежал по прямой, но все же эта кажущаяся прямая, будто подчиняясь законам Лобачевского, где-то там, далеко, в бесконечности прерии, сжималась, сворачивалась в дугу, забирая большим кругом влево. Возможно, – на охоте в штате Огайо, профессор ему рассказывал, посвящая во все тонкости мужского хобби, – заяц спустя час-два выбежит на это же место, описав пустынный гигантский круг.
   Вито Фелуччи ходил мрачный, злой. Все зло косился на них, будто это они с Коннетом накликали туман, дождь, все курил и бормотал под нос:
   – Песте! Песте!..[11] Бастарди!..[12]
   Держался он особняком, часто куда-то уходил с китайцем, о чем-то с ним совещался, размахивая руками, жестикулируя ими, как тот знаменитый дирижер в оперном театре, в «Метрополитене»…
   Дик осклабился. Они тогда были в нем с Кэти. Он достал с трудом два билета в ложу бельэтажа. Колумбийская знаменитая труппа. Но Кэти музыка не понравилась. А вот певица – та изображала Джульетту и была как эта мексиканка толстая и жеманная – кажется, да. И Кэти на ухо ему с упоением шептала: «Ну и корова! Ну и жирнющая! Бомбу бы сюда! Бомбу бы в нее швырнуть!» И пнув локтем под бок прижимавшегося справа к ней какого-то очкатого студентика, пропищала: «Из нее такая же Джульетта, как из меня кот Базилио». Почему-то ей кот Базилио очень нравился. Она вообще обожала все мультики, старые и новые.
   Жаль, что отсюда нельзя позвонить Кэти. А то бы вызвал ее сюда, по роще бы мескитовой погуляла, поносила бы важно свой живот. Он опять про себя фыркнул. Дик сейчас завидовал китайцу, завидовал этому щупленькому хитроватому человечку. Такой дом, такая роща, такие вокруг прерии, ни небоскребов, ни машин, ни шума. За эти четыре дня он даже посвежел, отдохнул, не вскакивал на малейший детский крик, спал после дневных прогулок, как убитый. А по вечерам было единственное развлечение – телепрограммы.
   Вот и сейчас детишки тащат к телевизору стулья, шумно спорят, кто и где должен сесть. Спорят, пока не вмешается Лим Чень. Тот щедро, направо и налево, раздавал подзатыльники. Сначала все смотрели мультики, – то приключения тигренка на Луне, то космические войны с какими-то прилетевшими из бездны страшилищами, то тот же кот Базилио, захватив чей-то звездолет, подняв на нем пиратский флаг, высунув в иллюминатор когтистую лапу с пистолетом, носился от планеты к планете, разбойничая и грабя невинных жителей, с длинными, как у мышей, мордочками. Ну а потом слушали выступления политических обозревателей, и как и в тот вечер, обязательно показывали «Вдовушку». И как всегда в это время в этот импровизированный зал отдыха, расположенный в просторной гостиной первого этажа, входила миссис Чень. Все работы, возможно, были выполнены, и толстушка позволяла себе отдохнуть.
   «Вдовушка» была еще наряднее. Ее комплекция была копией увеличенной в сотни раз фигуры мексиканки. Никакой совершенно талии, от ног и до головы, повязанной красным платочком, одни толстые бока, сверкавшие под лучами юпитеров. Коротенькие плоские ручки, растопыренные во все стороны, будто «Вдовушка» чему-то удивлялась. Такие же плоские ножки, и тоже не двое, а много, сколько и рук. И они, эти плоские блестящие ножки, казалось, прочно вросли в землю и никак не соглашались с ней расставаться. А придется…
   Комментатор с кислой миной на холеной мордочке уже в который раз сообщал, что до дня «Т» осталось столько-то и столько дней и часов. Его физиономия как никак лучше подходила именно ко дню «Т», то есть к дню «Траура», как его окрестили некоторые политиканы из партии «Сильная нация». Так это слово и прижилось. Обозреватели говорили одни и те же слова, что, дескать, вот наш президент в последний год своего правления, в последние месяцы совершил такой мужественный поступок – ему удалось уговорить конгресс ратифицировать, наконец, тот уникальный договор. И, как вы знаете, по этому договору мы должны уничтожить нашу «Вдовушку».
   Обозреватель, с длинной как у лошади головой, чуть не плакал с экрана. Дав, наверно, ему выплакаться в сторонке, его место занял другой политик, круглолицый. Но и у этого была такая же постная физиономия. Он минут десять восхвалял губернатора штата Пенсильвания Ральфа Хилдбера за заботу о «Вдовушке», за его преемственную старательность, что дало нашей «Вдовушке» прожить безбедно одной более полувека. Но теперь мы с ней прощаемся и навсегда.
   Мексиканка захлюпала носом, вытирая слезы, Фелуччи вскочил, отшвырнув от себя стул, чуть не угодив им в аляповатое трюмо, доставая сигарету и выкрикивая: «Слюнтяи! Бастарди!»
   Лим, подняв бровишки, вытаращился на Вито, не понимая того волнения. Детишки смеялись, толкаясь между собой, хотели переключить канал, но хорошо поужинавший Коннет, развалившийся в единственном во всем доме, в этой гасиенде, кресле и ковырявшийся в зубах зубочисткой, сказал: – нет! И те поняли – янки не разрешает.
   По поводу уничтожения «Вдовушки» у Дика было двойственное мнение. С одной стороны, он не разделял того плебейского ликования, с которым лидеры кругликов в пространных статьях и выступлениях подводили итоги своей многолетней общественной борьбы, констатируя, что первая половина их программы выполнена. Они обещали добиться выполнения и второй, более грандиозной части своей программы. А с другой стороны – чего было ее, «Вдовушку», бояться. Что она одна могла сделать. Ведь вся научная документация на воспроизводство подобных реликвий, на технологию, все заводы, занимавшиеся этим, были давно уничтожены и переведены на выпуск детской продукции.
   В то же время, копнувшись поглубже в своей душе, Ричардсон как-то ехидненько, почти как иногда Фелуччи, посмеиваясь, был рад, что скоро не станет «Вдовушки». Он чувствовал в ней конкурента. Да, конкурента. Пока в мире есть «Вдовушка» им, с их ГСД делать нечего. «Вдовушка» на их биоволны никак не реагирует, хоть ты обойди ее со всех боков, хоть ты приблизься к ней, как к тому прокурору в Кейптауне, на метр, на полметра. Она из неорганики. Она не мыслит. У нее нет в башке ни одной извилины. Даже укороченной. И этим все сказано. Конечно, их генераторы биоволн – это не гиперболоиды далекого предка, лорда Петра Ричардсона, но все же, хи-хи-хи, с ними шутки плохи.
   Еще один обозреватель протащил мысль о коварстве русских азиатов, взворошил и материалы чуть ли не двухсотлетней давности, когда те, подписав договоры, тут же их нарушали. И он высказался за то, что нужно быть осторожными, все еще раз взвесить и не допускать неблагонадежных военных спецов на похороны «Вдовушки».
   Дик еще подумал, что в те далекие времена было намного проще, легче подняться наверх. А что бы он сделал, если бы стал властелином мира?…Он бы установил равноправие, искоренил бедность, с ней бы исчезли и преступность, коррупция, а следовательно, полицию можно бы разогнать, все карательные органы распустить, государственный аппарат упразднить. Он бы настроил везде колледжей университетов, музеев, филармоний, консерваторий, стадионов, теннисных кортов, бассейнов, разных спортивных площадок. Ибо только образованный и здоровый человек, гармонически развитый, способен творчески работать. И здесь, возможно, был прав Н. Ефимов, рисуя в своем романе «Зарево Андромеды» такое общество будущего. Но нельзя и не согласиться с Дагеном, что человека там изобразили послушным роботом. А уж что касается любви, отношений между женщиной и мужчиной, то и вовсе что-то примитивное, рабское.
   Дик подумал еще, что для Кэти он построил, конечно, бы хрустальный замок, с пальмами и павлинами, и обязательно, чтобы неподалеку от него был оборудованный полигон, где Кэти могла бы бросать свои бомбы в различные макеты… Вот до чего додумался я, сидя в этой, пропахшей чесноком и чиле, комнате. Еще он подумал, что если дождь будет идти и дальше, то он превратится здесь в философа и приступит к написанию трактата о влиянии окружающей среды на мозговую деятельность гомо сапиенса.
   На пятый день проглянуло солнце, но Фелуччи, все еще такой же мрачноватый и злой, махнул рукой, мол, гуляйте, господа ученые, отдыхайте, дышите свежим воздухом, и куда-то уехал с китайцем.
   А в обед опять пошел дождь, и он изрядно промок в мескитовой роще. Появился насморк, кашель. Не хватало еще тут простыть и заболеть, а то и умереть. Ведь в доме нет ни одного тевида, ни одного лечащего компьютера. Он начал поругивать этого «макаронника», заманившего их в эту глушь. Мысль о том, что он может умереть, так его напугала, что он покрылся холодным потом, дрожащей рукой отыскивая пульс. Как это он может умереть? Ведь он еще даже не взошел на первую ступень власти, ведь они с Хименсом еще не закончили даже свои исследования! И вдруг – «умереть»! Нет, так нельзя! Он должен еще жить!
   И он тут же спустился вниз, на кухню к миссис Чень, пару раз чихнул возле нее, шмыгнул носом. И толстушка тоже всполошилась, а не заболел ли сэр Ричардсон, а не простыл ли он. И давай его поить всевозможными настойками из трав, горячими и невкусными, противными. Но он пил, морщась от отвращения и обиды. Да и руки у мексиканки были грязные, черные, заскорузлые. И его чуть не стошнило. А она все подавала ему какие-то микстуры, все вздыхая: «Как же это так, сэр Ричардсон? Где же это вы так простыли?»
   На ночь она его укрыла ватным одеялом и еще чем-то. Он пропотел и утром встал бодр и свеж, как огурчик. И даже иронизировал по поводу страхов мексиканки.
   И день начинался лучезарным, пахнувшим прерией, скошенной травой. На небе ни облачка. Одна голубизна и бесконечность. Техас, самый большой штат страны, дышал озоном, полынью, пыреем. В листве деревьев пищала какая-то пичужка, как бы спрашивая: «Кто вы? Кто вы?» Дик, в трусах и майке, стоял у окна и все смотрел на расстилавшийся перед гасиендой пейзаж, словно он видел его в первый раз.
   Заскрипели половицы лестницы, кто-то подымался к ним. Вошел Фелуччи, приветливо поздоровался, толкнул в плечо дрыхнувшего еще Коннета.
   – Пора приниматься за дело, господа ученые. Спите много, – сказал он, шутя, подмигивая Дику. – Через два часа мы должны быть над заданным районом Мексиканского залива. Позавтракаете в самолете. Миссис Чень уже все приготовила. Опять индюшка…
   Последние слова Вито подействовали на Стерджена лучше всяких тумаков под бок. Он тут же открыл глаза и стал водить ими по комнате, отыскивая зажаренную индюшку. Мясистые губы его уже сами собой шевелились, жуя что-то воображаемое. Фелуччи с Диком разразились диким хохотом.

Глава 13. «ИГЛОУКАЛЫВАНИЕ»

   Дик с Коннетом поздоровались за руку с Лим Ченем, понимая, что с этой минуты многое зависит от китайца. И тот тоже это понял и дружелюбно щелился на еще невыспавшихся белых великанов. Он втащил в кабину чемоданы, начал помогать привязывать к сидениям биогенераторы.
   – Быстрее! Быстрее! – подгонял его Фелуччи, поглядывая на часы.
   – Моя самолета дает 500 километров час. Мы будем лететь осень шустро, – отшучивался Лим, показывая свои кривые зубы.
   Двигатели прогревались минут пять, затем, набирая скорость, самолет понесся по бетонной полосе в сторону прерии. Плавно оторвавшись, он сделал крутой вираж, пролетел над гасиендой, почти касаясь колесами верхушек высоких мескитов. Шесть маленьких цветастых фигурок, отделившись от сверкающей крышей «ясуры» и выбежав на середину двора, махали руками, прыгали, что-то выкрикивали им вслед, задрав к небу свои мордашки.
   Солнце поднималось над лазурной поверхностью моря, проникало в кабину сквозь иллюминаторы, внося в этот наполненный гулом мирок что-то призрачное, фантастическое, усиленное еще больше продолговатыми конструкциями биогенераторов, переплетением проводов, фокусирующих катушек.
   Ровно в девять они кружились в трех километрах от оживленной морской трассы. Где-то здесь должен пройти гигантский непотопляемый контейнеровоз «Форчун оптима» с грузом электронного оборудования фирмы «Цейтис и Джексон». Фирма «Цейтис и Джексон», во избежание всяких непредвиденных аварий, – самолеты часто взрываются, разбиваются, поезда сходят с рельс – пользовалась лишь надежным транспортом. Продукция фирмы доставлялась во все точки земного шара, на рынки Европы и Азии, Африки и Японии, доставлялась вот уже в течение многих лет без опозданий и сбоев. Заказчики сверяли свои часы по приходу в порт назначения этого исполина океанских вод. Упакованные в пластмассовые ящики миллионы электронных роботов экстра класса, этих незаменимых помощников всех домохозяек, разукрашенные под белых, желтых, черных жителей всех континентов с миниатюрными глазками-лампочками тоже любого цвета, всегда послушные и приветливые, покоились пока в электронном сне в сотнях тысяч ящиков фирмы «Цейтис и Джексон», готовые исполнить приказ их будущего хозяина.
   Фелуччи слегка осунулся, нервничал, курил одну сигарету за другой, обшаривая в бинокль пространство слева, откуда должен появиться контейнеровоз с ценным грузом. Дик Ричардсон уже настроил аппаратуру, встал за генератор пси-волн, увеличил громкость приемника ультразвуков. И тотчас кабину захлестнули волны писков, визгов, скрежетов. Чудилось, что все море, весь Мексиканский залив, в радиусе десятков километров, вдруг ожило, радовалось теперь хорошей погоде, солнцу и торопилось сообщить об этом всем, торопилось посплетничать и поболтать.
   Солидную громкую речь финвалов перебивали легкомысленные повизгивания дельфинов. Вито прильнул к стеклу – но под самолетом не было ни одного кита, ни одного дельфина. Дик ухмыльнулся, включил приставку излучения пси-волн, кивнул повелительно Фелуччи на дверь, мол, давай, открывай. Тот тут же метнулся к китайцу. Лим, оставив без присмотра штурвал, актерскими чрезмерно замедленными шажками, подошел к люку, откинул его внутрь, высунул свою китайскую маску-физиономию наружу, сплюнул вниз, прищурился и, захихикав, ткнул пальцем куда-то на горизонт. Там возникла черная точка, увеличиваясь с каждой минутой в размерах.
   Свежий воздух наполнил кабину, выветрил едкий дым, задышалось намного легче. Вито уже мог различить в бинокль, что то идет своим курсом «Форчун оптима». Он подскочил к Лиму, что-то крикнул тому на ухо.
   Заваливаясь на правое крыло, самолет развернулся и полетел низко над водой, придерживаясь курса контейнеровоза и удаляясь от него. Они сместились километров на десять от заданной точки, когда заметили идущее навстречу небольшое рыболовецкое судно.
   Не выпуская из виду очертания контейнеровоза «Форчун оптима», Фелуччи гнал самолет все вперед и вперед, обшаривая биноклем трассу. И они еще километров на двадцать удалились от запланированного района.
   – Стоп, Лим! Стоп! Вот он, песте! Идет, крошка! – заорал Вито, потирая руки и вытаскивая из своего чемоданчика плоскую бутылку.
   Далеко впереди и чуть слева показался идущий под либерийским флагом мастодонт нефтяной промышленности, танкер «Пинта». Танкер «Пинта» вмещал в своих трюмах до миллиона тонн сырой нефти, выкачанной из скважин Гондураса. Раз в неделю «Пинта» доставлял нефть на перерабатывающие заводы Нового Орлеана, забирая из резервуаров Пуэрто-Кортеса почти третью часть месячных ее запасов.
   Дик повел генератор по поверхности воды. И вот со всех сторон потянулись киты. Они выныривали высоко над водой, неслись, словно наперегонки к какому-то ведомому им центру. Он потрогал ручку частот, и киты вмиг остановились, заметались по сторонам. Дик снова изменил частоту, и вскоре киты нырнули, тут же вынырнули, выбросив фонтаны брызг. Они лениво переворачивались с бока на бок, показывала свое брюхо, били хвостами.
   Лицо Фелуччи вытянулось от удивления и восторга. Он отвернул пробку, сделал хороший глоток, протянул Дику бутылку. Дик не увлекался спиртным, но чтобы не выглядеть перед Фелуччи мальчиком-идиотом, и себе отхлебнул малость, сразу же поперхнувшись и закашлявшись. Зато Коннет Стерджен чуть ли не до дна осушил бутылку.
   Стерджен сильно волновался и был недоволен сложившимся положением. Он стоял за вторым генератором ГСД, излучающим альфа-волны. В этом и была вся загвоздка. Еще в Нью-Йорке он прикидывал в уме всю ответственность их действий и не намеривался становиться за этот ГСД. Но этот Ричардсон как-то случайно, или преднамеренно, занял первый генератор, оборудованный приставкой для выдачи пси-волн, для воздействия на животных, а не на человека. И теперь ему, Коннету Стерджену, ничего другого не оставалось делать, как обслуживать генератор с альфа-волновым излучателем. Требовать же от Дика Ричардсона поменяться с ним генераторами было неприемлемым и нетактичным. И Коннет лелеял надежду, что, возможно, в ходе операции «иглоукалывание», в самый ответственный момент ему удастся поменяться местами с Диком.
   Вот здесь, примерно, думал Фелуччи, эти два гиганта и должны пройти на минимальном расстоянии друг от друга. А этот Ричардсон малый не промах, скосился на Дика он, словно пытаясь разгадать все того манипуляции с генератором. И Дик, как бы подтверждая мысли Фелуччи, что-то изменил в настройке, и полосатые спины китов выстроились в один широкий ряд и поплыли ровным строем вслед за движением самолета.
   Дик покрутил рукой, мол, вверх, вверх, и Вито уже отдавал распоряжения китайцу. Делая большие круги «Дуглас эркрафт» упорно лез вверх. Высота была уже порядка двух километров над уровнем залива. Расстояние по курсу между контейнеровозом и танкером продолжало сокращаться.
   – Пора, Дик! Пора! – прохрипел Вито. – Или они через полчаса разойдутся, как два ковбоя в прерии Техаса. Тогда ищи их…
   Киты плыли к танкеру, гоня перед собой высокую волну. Вдруг они притормозили свое движение, встали все сразу на головы, помахивая в воздухе хвостами, балансируя всем туловищем. Потом, выбросив из дыхала фонтаны воды, начали гоняться друг за другом по кругу.
   С танкера углядели китов. Матросы размахивали шапочками, реготали, бегали по полубаку. Танкер взял чуть левее, чтобы команда смогла налюбоваться таким зрелищем. Команда несла службу отлично, и капитан танкера Смит Крафт был великодушен.
   Контейнеровоз «Форчун оптима», не сворачивая с курса, тоже подходил к этому месту. И его команда тоже сгрудилась на палубе у левого борта, наблюдая пляску китов. Редко когда такое увидишь, любовная коллективная игра финвалов – явление уникальное.
   – Стерджен, не спи! Не спи! Делай же что-нибудь! – кричал чуть ли не в ухо Коннету итальянец. – Еще двадцать минут и будет поздно!
   Коннет, потный и красный, водил своим ГСД по капитанской рубке контейнеровоза, целясь в нее через проем дверей. Но эффекта от воздействия биоволн не было. «Форчун оптима» продолжал идти своим курсом. Уже можно было и без бинокля различать лица моряков. Дик видел, как Стерджен будто менял частоты, увеличивал мощность альфа-приставки, направляя дуло генератора в сторону контейнеровоза, но тот ни на йоту не отклонялся от заданного направления.
   – Это провал! Провал! Бастарди! Бастарди! – бормотал Фелуччи, опустившись на пол и обхватив голову руками.
   – Прикажи ему летать по треугольнику! – заорал Дик. – Я так работать не могу!
   Вито пополз к китайцу, стал тому что-то объяснять, жестикулируя руками. Дик в это время подтянул китов ближе к контейнеровозу, те начали закручивать замысловатую спираль. «Форчун оптима» дал протяжный гудок, не то намереваясь разогнать китов, не то предупредить капитана «Пинты» об опасном сближении.
   Когда самолет пролетал над судами, перпендикулярно их курсам, Вито снова определил, что две прямые, пути следования объектов, разнесены друг от друга метров на триста и нигде не пересекаются. Он умоляюще уставился на Ричардсона, будто тот бог и сейчас вот сотворит чудо. Но чуда не было, все оставалось по-прежнему, стрелка часов Вито отсчитывала последние минуты, последние мгновения удачи, упущенной ими.
   И тогда Дик оттолкнул Коннета, встал за его генератор, что-то изменил в настройке приставки, излучающей альфа-волны, и, припав к окуляру прицела, полоснул по капитанской рубке «Пинты», затем по рубке «Форчуна оптимы».
   – Давай, дотто! Давай! – стонал Фелуччя, вцепившись Дику в плечо.
   Дик снова что-то изменил в настройке и опять направил генератор на «Пинту», потом резко на «Форчуна оптиму». Опять – на «Пинту» и снова на «Форчуна оптиму».
   Капитан танкера Смит Крафт вспомнил лицо жены, вспомнил шаловливые мордашки своих детей, вспомнил последний отпуск, проведенный с семьей на яхте в средиземноморских водах, вспомнил, как они там забавлялись с дельфинами, и еще круче свернул к этим малюткам, к этим полосатым безобидным животным.
   Вэнс Мартин, капитан контейнеровоза, прослуживший до поступления на работу в концерн «Цейтис и Джексон» двадцать лет в военно-морских силах США, увлекавшийся чтением исторических военных мемуаров, видел в этот момент перед собой боевой корабль противника, рвущегося к их стратегической базе. Он уже видел его черное угрожающее тело, ощерившиеся стволами орудия, нацеленные на их маленький торпедный катер. И он уже хотел отдать приказ выпустить торпеды, но тут вспомнил, что уже все израсходованы, принял мужественное решение и направил свое суденышко в бок эсминца самураев.
   Сокрушительный удар потряс танкер «Пинту». Стальная обшивка разошлась, и из образовавшейся дыры на палубу «Форчун оптимы» хлынули потоки нефти, заливая ее черной рекой и проникая в машинное отделение, в трюмы. Из щелей повалил черный дым, где-то внизу контейнеровоза бушевал уже огонь.
   С самолета было видно, как за борт контейнеровоза полетели надувные спасательные плоты, тут же раскрывавшиеся на лету и принимавшие нужную форму, как следом попрыгали моряки, спеша уплыть подальше от своего судна, объятого пламенем, да и от этой нефтяной бомбы, уже тоже начавшей гореть. Танкер дернулся назад, пытаясь разъединиться с факелом огня, но «Форчун оптима» потащился за ним, глубоко застряв носом в пробоине.
   Фелуччи, отхлебнув из новой фляжки, велел китайцу разворачиваться и лететь домой и поднес Дику свое питие. Тот взял чуть подрагивающими пальцами фляжку, сделал три глотка и опустился на сиденье, тяжело дыша и вытирая пот.
   Лим Чень все еще оглядывался назад, высунувшись из кабины, поражаясь тому, что он недавно увидел – он был свидетелем случайного столкновения двух пароходов. Какую роль играли в происшествии белые янки и что это у них за установки, он не знал. Но ему и не нужно было это знать. Итальянец еще раньше ему вдалбливал, что они будут снимать любительский фильм о китах и что ему, Лим Ченю, однако же, не помешает держать язык за зубами. То, что они не бросали вниз бомб, он знал. Он бы заметил. Он следил за пассажирами все время. Такая уж была привычка. И из автоматов они тоже не стреляли. Их они и не брали с собой. И ему запретили брать. Вот только эти три чемодана…
   Затем китаец сказал себе, настойчиво повторяя: «Лим, ты ничего не видел. Ты просто катал над морем этих белых туристов. Танкер ты не видел. Контейнеровоза ты не видел. Что же ты видел, Лим? Видел синюю воду внизу, солнце вверху, еще спины полосатых китов, финвалов и… будто какой-то дымок, да, дымок, черный дымок далеко-далеко на горизонте. Это так, на всякий случай, для полиции».
   Чень стал думать о своей красавице, о старшей дочери Синь. Та в этом году перешла уже на третий курс Медицинской школы Техасского университета в Галвестоне, стал думать о том, что плата за обучение снова подскочила, о своей жене, хрупкой мимозе, об оставшихся с нею на гасиенде детях, о том, как стало «осень и осень» мудрено сводить концы с концами. Еще он подумал, что пора уходить на покой, пора превращаться в порядочного обывателя, пора открывать овощную добротную лавочку неподалеку от зимнего каменного бунгало в Сан-Антонио.
   Он вычислил, что для этого ему нужно еще собрать тысяч пятнадцать долларов и что у этих белых, в их карманах и кошельках, денег намного больше. Еще он растянул узкие губы, хихикнув, будто только что обнаружил, что под сидением у него лежит скоростной бесшумный пистолет-пулемет, и подумал, что он сможет вытащить его шустро-шустро, что залив огромен, и если кто-нибудь и останется недобитым, то акулы завершат его дело.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
УБИЙЦА СКРЫЛСЯ

Глава 1. ДЕНЬ «Т» НАЧАЛСЯ

   Желающих в этот день побывать на природе, покинуть Нью-Йорк, было предостаточно. И уже чуть ли не с ночи, еще не успели развеяться утренние сумерки, город бурлил, гудел автомобилями, стрекотал с крыш вертолетами. Те, как стрекозы всех мастей, будто их, таких легких и изящных, сносил бриз, устремлялись на север, густо покрыв все небо, начавшее светлеть. Покидали город в основном, как предположил Хименс, очень впечатлительные и мнительные люди и квадрики. Убежденным в своей правоте толстокожим кругликам сейчас спалось хорошо. Те, вероятно, еще досматривали свои радужные кумачовые сны.
   Многие подались в Пенсильванию, в этот образцовый штат, где губернатор Ральф Хилдбер свел преступность к нулю. Но обыватель торопился на своем вертолете, усадив в него всю семью, вовсе не убегая от своих американских гангстеров – а поглазеть на историческое событие, не теряя надежды, что и удастся купить кусочек «Вдовушки». Последнее предположение было очень хрупким, так как Ральф Хилдбер в интервью телекомпании Эй-би-си заявил, что он запретил это делать.
   Рьяные поклонники «Вдовушки» надели черные галстуки, а некоторые – и черные ленточки, вставив их в петлицы, а то и черные повязки на рукава. День Траура есть день Траура. Так считали квадрики. Но ту же букву «Т» их противники, круглики, расшифровали по-своему. День Торжества. Торжества их идей. И хотя круглики пока еще спали, но ровно в 13 ноль-ноль, когда на обширной поляне под Питтсбургом начнется церемония уничтожения «Вдовушки», они займут свои места у телевизоров. Ведущие телекомпаний всего мира прислали своих репортеров, тысячи журналистов оккупировали все гостиницы столицы штата Пенсильвания еще за неделю до дня «Т».
   И сейчас, подходя к длиннющему автобусу фирмы «Хименс и Электроника», большинство сотрудников – да что там большинство, почти все – задавали почти один и тот же вопрос.
   – TV взяли?
   – Взяли! – отвечал за всех Майкл, поглядывая на крышу автобуса: большой переносной телевизор был привязан к решетчатому багажнику, выделяясь своими формами, своим экраном, среди каких-то ящиков.
   – Когда будем на месте? – следовал второй вопрос, не менее существенный, чем первый.
   – В десять! – опять же отвечал Майкл, у которого уже, наверное, и язык заболел говорить одно и то же.
   Хименс и себе вдел в петлицу серого пиджака черный бант. Он подкатил не один, с Эхиной Альфарес. Эхина оделась опять же пестро, нарядно, преобладал красный цвет, мило улыбалась, изредка что-то недовольно шепча профессору. И тот, будто оправдываясь, трогал свой черный бант, что-то принимался рассказывать девушке, и та уже смеялась его шуткам. Чувствовалось, что Эхина имела над Хименсом какую-то власть, он вел себя намного тише, уже не взрывался поминутно тем своим лошадиным смехом.
   Эхина, грациозно покачивая бедрами, обширной полосатой юбкой с множеством складок, подходила к некоторым сотрудникам. Кое-кого она знала по осеннему прошлогоднему отдыху в штате Огайо, на ранчо у отца. Она здоровалась с ними, перекидывалась парой словечек. Тони Эдкок, высунувшись из окна, окликнул ее, подмигнул. Его тут же одернула какая-то женщина, видимо, жена, сидевшая рядом с ним на заднем сидении. Два мальчика, лет по десять, с характерными азиатскими личиками, прижались носами к стеклу, таращились на Эхину.
   Лицо очкарика Ленг Муна было опечаленным. И все догадывались почему. Профессор не отпустил математика в Колорадо, в пещеры. И Джун улетела туда одна, точнее, с Уильямом Дагеном. Нет, он не ревновал ее к этому пожилому психологу фирмы. Но просто без Джун было ему немного скучновато и тоскливо. Патриция Мун, мамочка Ленга, дородная напудренная женщина, того успокаивала, поглядывая на Хименса тоже косо и недружелюбно. Подружку профессора она нашла не в меру экстравагантной, так вырядиться в такой день. И что это за наряд, что это за колумбийская или мексиканская накидка, красная как мулета, ею только быков дразнить. Патриция чуть наклонила голову, отвечая на приветствие Эхины, тряхнув крашеными синими волосами.
   Грегори Волкер ехал тоже с женой, высокой женщиной лет тридцати, и с двумя девочками; старшей было лет двенадцать, вылитая копия мамочки, другой – не более пяти, похожей на Грегори, с черненькими глазками и пушистыми темными локонами. Девочки сразу же сдружились с Эхиной, уже о чем-то своем шептались, посматривая на окружающих и прыская визгливым смехом.
   Собирались уже часа два, но еще не приехал Дик Ричардсон. И профессор, поглядывая на часы, уже начал нервничать. Он то подходил к Майклу, спрашивал, все ли погрузили, что взяли, ничего ли не забыли, то пробирался по проходу к Тони и опять заводил разговор о том же. Волновался он и еще потому, что это был первый такой эксперимент – они хотели осуществить мгновенный переброс человека на столь большое расстояние, Аппалачи – лаборатория фирмы «Хименс и Электроника». Кроме того, они так и не договорились толком, кто же будет этим первым мутантом. Брать же с собой и сюда, на плато, нанятого на время безработного никому не хотелось. На всякий случай профессор приказал захватить и клетку с четырьмя кроликами. С этой клеткой, не зная куда ее наилучшим образом пристроить, и носился вокруг автобуса Коннет, никак не желавший с нею расставаться.
   В главной лаборатории отдела «Мгновенное перемещение» остались по просьбе Хименса его заместитель Брант Уорден, начальник отдела «Трансформации временных интервалов» Рой Джойс и обслуживающие базовый комплекс ГМП ведущие конструкторы Олсон и Хейс. Еще по комнатам прогуливался пуэрториканец Чак Мартин, работавший у Тони Эдкока.
   Чтобы чем-то занять народ, Хименс стал выдвигать разные догадки – удалось ли миссис Боумэн и миссис Клементс занять лучшие места в церкви святого Патрика, или им пришлось преклонить колени у оградки, в тиши каштанов. Но его рассуждения ни Патриция Мун, ни остальные женщины не поддержали. Тема для шуток, уразумел Хименс, была выбрана им неудачно.
   Профессор уже начал сомневаться, приедет ли Дик, отпустила ли его Кэти, как подкатило такси, и из него выбрался виновник волнений и переживаний. Дик, как всегда, одет был с иголочки, будто он ехал не на лоно природы, а шел на прием к президенту. Светлый костюм, светлая шляпа, светлые туфли, светлый теплый джемпер. И даже небольшой шрам, – как объяснял всем Дик, удар мескитовой ветки – на левой щеке около самого глаза, не портивший лица, а немного его огрубляя, был светлый, светло-розовый. Подняв руку и поприветствовав всех, Ричардсон неторопливо открыл заднюю дверцу, и из нее выбралась вся красная от негодования, вероятно оттого, что пришлось так долго ждать, миссис Сабрина Ричардсон с большой плетеной корзинкой.
   Миссис Ричардсон семенила за своим невоспитанным внуком, не доверяя ему своей корзинки, тяжелой на вид, так как одно плечо старушки опустилось, и она часто останавливалась передохнуть. Грегори подбежал к ней, пытаясь помочь, но и ему миссис Ричардсон не доверила свои домашние печеные пирожки и прочие сдобные булочки, не говоря уже о тортах и коврижках. Она сама их испекла, сама, а не с помощью этих механических, ничего не понимающих в домашней кулинарии, роботов. Сабрина Ричардсон могла бы и остаться дома, на Лонг-Айленде, тем более, что там было сейчас с кем и поговорить, посудачить, – мать Кэти приехала к ним на несколько дней в гости, – но она боялась оставлять внука одного. За ним нужен глаз да глаз. Вон и в ту командировку, жаль, что она не полетела вместе с ним, ничего бы такого не случилось. А то надо же, и куда он только там глядел, чуть в самый глаз веткой не попал. Это ж надо как бегать по этой самой, по мескитовой рощице… Теперь же ее больше волновала не другая какая-нибудь роща, а то, что в этой компании будет и та соблазнительница, та самая Джун. И хотя Дик сколько не объяснял бабке, что Джун с ними не будет, та не поверила. И сейчас все еще, подтаскивая к автобусу корзину, посматривала во все стороны, пытаясь отыскать ее. И когда Тони втащил корзину, она забралась в автобус и там выискивала Джун. Но там ничего подозрительного, окромя рыжей девицы, с которой обнимался в своей кабине и целовался Майкл, не обнаружила. Но и это ей показалось не совсем подходящим занятием на улице Нью-Йорка, и она закашлялась, да так, будто у нее чахотка последней стадии.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →