Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Чаще всего жены миллионеров - учителя

Еще   [X]

 0 

Расскажи мне, как живешь (Кристи Агата)

Загадки древности – почище любого детектива. Особенно на Востоке, который сам по себе загадка и дело тонкое. На археологических раскопках в Сирии, которыми руководил муж Агаты Кристи Макс Маллован, иногда случались странные и загадочные события. Много знаменитых романов Леди Агаты создано по мотивам этих событий. О чем писательница и вспоминает в этой веселой и одновременно остросюжетной книге.

Год издания: 2009

Цена: 54.99 руб.

Об авторе: Агата Мэри Кларисса Маллоуэн (Agatha Mary Clarissa, Lady Mallowan, урождённая Миллер, более известная по фамилии первого мужа как Агата Кристи, 15 сентября 1890 — 12 января 1976) — английская писательница. Относится к числу самых известных в мире авторов детективной прозы и является одним… еще…



С книгой «Расскажи мне, как живешь» также читают:

Предпросмотр книги «Расскажи мне, как живешь»

Расскажи мне, как живешь

   Загадки древности – почище любого детектива. Особенно на Востоке, который сам по себе загадка и дело тонкое. На археологических раскопках в Сирии, которыми руководил муж Агаты Кристи Макс Маллован, иногда случались странные и загадочные события. Много знаменитых романов Леди Агаты создано по мотивам этих событий. О чем писательница и вспоминает в этой веселой и одновременно остросюжетной книге.


Агата Кристи Маллован Расскажи мне, как живешь

   Моему мужу Максу Малловану, Полковнику, Бампсу, Маку и Гилфорду эта петляющая хроника с нежностью посвящается

СИДЯЩИЙ НА ТЕЛЛЕ
(с извинениями в адрес Льюиса Кэрролла)

Я расскажу вам все сначала,
Раз слушать вы хотели —
Я эрудита повстречала,
А он сидел на телле.
«О, кто ты, сэр? Что ищешь тут?» —
Прошу я дать ответ.
Его слова в мой мозг войдут,
Как в книжку крови след.

«Ищу я старые горшки, —
Так он в ответ изрек, —
Потом я измеряю их
И вдоль, и поперек.
Потом пишу. Мои слова
Длиннее, чем у Вас,
И эрудированнее
Во много-много раз».

Но в мыслях было у меня
Совсем другое дело:
Миллионера как убить
И скрыть в фургоне тело.
И вот, не зная, что сказать,
Я обратилась так к нему:
«Скажи мне, вы живете как?
И где? И почему?»

«Что время лучшее, – сказал
С улыбкой мягкой он, —
Пять тысяч лет тому назад,
Я в этом убежден.
Вы научитесь презирать
Н. Э., и вот тогда
Вы можете прийти копать
Со мной, хоть навсегда».

Но как насыпать в чай мышьяк,
Решить хотелось мне
И перестроиться вот так
Задолго до Н. Э. Не получилось.
И вздохнув, Я задала вопрос ему:
«Скажи, что делаете вы?
И как? И почему?»

«Я вещи древние ищу,
Где древний люд жить мог,
И сделав фото, заношу
Находки в каталог.
Потом домой их шлю скорее,
Не с тем, чтоб продавать —
В отделе древностей Музея
Они должны стоять.

Порой находим амулет
Мы крайне откровенный,
Поскольку был тот древний люд
Груб необыкновенно.
Археология – не путь
К богатству, но она
Дает здоровие, и жизнь
У всех у нас длинна».

Его прослушала я речь,
Не отвлекаясь боле.
(Решив от пыли труп сберечь,
Сварив его в рассоле.)
И благодарности полна
За эту эрудицию
Я согласилась ехать с ним
В любую экспедицию.

И ныне, если палец вдруг
Я суну в кислоту,
Иль если вазочку из рук
Поставлю в пустоту,
И если вижу гладь реки
И слышу крик вдали —
Вздыхаю, вспоминая дни,
Что с ним мы провели,

С тем, у кого был кроткий вид,
Нетороплива речь,
Полны карманы черепков,
Чья мысль стремилась в глубь веков,
Кто знал так много умных слов,
Был черепки искать готов
Среди пустынь, вокруг холмов,
Чей взор упорный вновь и вновь
Исследовал земли покров,
Кто доказал без лишних слов,
Что мне полезна пыль веков,
И должен он меня привлечь
К раскопкам средь холмов!

ОТ АВТОРА

   «Так вы копаете в Сирии, да? Так расскажите же мне об этом. Как вы живете? В палатке?» и т. д. и т. п.
   Большинство людей, наверное, и не хотят ничего узнать. Это просто небольшой поворот в беседе. Но время от времени попадается один-два человека, которым действительно интересно.
   Кроме того, это тот самый вопрос, который археология задает прошлому: Ну, расскажи мне, как вы жили?
   И с помощью кирки, лопаты и корзин мы находим ответ.
   «Вот это были наши кухонные горшки». «В этой большой яме мы хранили зерно». «Этими костяными иголками мы шили одежду». «Это были наши дома, это наша ванная, это система санитарии». «Вот тут, в этом горшке, золотые серьги – приданое моей дочери». «Здесь, в горшочке, моя косметика». «Эти вот кухонные горшки у всех одинаковые. Вы их будете находить сотнями. Мы их брали у Горшечника на углу. Говорите, Вулворт – вы его так называете в ваше время?»
   Изредка попадается Королевский Дворец, иногда Храм, много-много реже Королевское погребение. Эти вещи производят впечатление. Они появляются в заголовках газет, о них читают лекции, их показывают на экране, о них слышат все! И все же мне кажется, что для тех, кто занят раскопками, настоящий интерес представляет повседневная жизнь горшечника, фермера, того, кто изготовлял орудия труда, того, кто так искусно вырезал печатки и амулеты с изображением зверей, – словом тех, кого перечисляют в детских стихах: мясник, пекарь, мастер, делающий подсвечники.
   И в заключение предупреждение, чтобы не было разочарования. Эта книга не претендует на глубину – она не осветит вам археологию с необычной стороны, в ней не будет ни красивых описаний природы, ни рассуждений по вопросам экономики и расовых проблем, ни истории.
   Словом, это мелочь, маленькая книжка, полная повседневных дел и событий.

Глава 1
PARTANT POUR LA SYRIE
[1]

   Через несколько недель мы уезжаем в Сирию!
   Покупка осенью или зимой того, что необходимо для жаркого климата, представляет определенные трудности. Ваша прошлогодняя летняя одежда, про которую вы оптимистически полагали, что она «сойдет», теперь, когда настал момент, отнюдь не «сходит». Во-первых, она оказывается (как пишут в своих действующих угнетающе описях перевозчики мебели) «Побитая, Поцарапанная, С пометками». (А кроме того, Севшая, Выгоревшая, Странная). Во-вторых – увы, увы, приходится это сказать, – она вам тесна повсюду.
   Итак, в лавки и магазины, и:
   «Но конечно же, Модом, сейчас у нас никто таких вещей не спрашивает. А вот есть у нас очаровательные костюмчики – O. S.[2] – темных тонов».
   Ох, это ненавистное O. S.! До чего это унизительно быть O.S.! И насколько еще более унизительно, когда тебя мгновенно определяют как O.S.!
   (Правда, бывают более удачные дни, когда, задрапировавшись в длинное черное, создающее впечатление стройности пальто с большим меховым воротником, слышишь от продавщицы приветливое:
   «Но ведь наверняка же Модом только Полная Женщина?»)
   Я смотрю на эти костюмчики с неожиданными нашлепками меха и юбками в складку. Я грустно объясняю, что то, что я хочу, это стирающийся шелк или хлопок.
   «Модом может попытаться посмотреть в Нашем Отделе Все для Круизов».
   Модом пробует посмотреть в Нашем Отделе Все для Круизов – но отнюдь не испытывая особых надежд. Круизы все еще относятся к области романтической фантазии. В них есть что-то от счастливой Аркадии. В круизы ездят девушки, юные и стройные, те, что носят несокрушимые льняные брюки, невероятно широкие у щиколотки и натянутые, как вторая кожа, по бедрам. Именно они, эти девушки, очаровательно занимаются спортом в Костюмах для Спортивных Игр. Именно для этих девушек в магазинах держат шорты восемнадцати разновидностей!
   Прелестное существо, заправляющее Нашим Отделом Все для Круизов, проявляет мало сочувствия.
   «О нет, Модом, у нас не бывает out-size». (Легкий ужас – out-size и круиз? Какая уж тут романтика?)
   Она добавляет:
   «Это едва ли было бы уместно, ведь правда?»
   Я грустно соглашаюсь, что это было бы неуместно.
   Еще остается одна надежда. Есть Наш Тропический Отдел.
   Наш Тропический Отдел состоит в основном из тропических шлемов топи – Коричневые Топи, Белые Топи, Особые Патентованные Топи. Немного в стороне, как несколько легкомысленные, цветут оттенками розового, голубого, желтого широкополые шляпы «дабл терай», как какие-то странные цветы тропических растений. Еще есть огромная деревянная лошадь и разнообразные джодпурз – брюки-галифе для верховой езды.
   Но да, здесь есть и другие вещи. Есть здесь одежда, уместная для жен строителей Империи. Чесуча! Простого покроя юбки и жакетки из чесучи – тут нет никаких девичьих глупостей, – они годятся и при большом объеме, и при худобе. Я удаляюсь в кабинку, прихватив предметы разных стилей и размеров. Через несколько минут я превращаюсь в мэмсахиб!
   У меня возникают некоторые сомнения, но я подавляю их. В конце концов, это прохладно, практично и я помещаюсь в этом.
   Я перехожу к выбору шляпы правильного типа. Так как шляп правильного типа в наши дни нет, мне приходится заказывать ее. Это совсем не так просто, как кажется.
   То, что я хочу и что я намерена получить, но чего я, скорее всего, не получу, это фетровая шляпа разумных пропорций, которая бы прочно сидела на голове. Это шляпа такого типа, как лет двадцать назад надевали, собираясь взять собак на прогулку или поиграть в гольф. Сейчас, увы, существуют только некие Предметы, которые надо прицеплять к голове – сдвинув на один глаз, или на ухо, или на затылок, в зависимости от того, что в данный момент диктует мода, или же «дабл терай» – по крайней мере ярд в поперечнике.
   Я объясняю, что я хочу шляпу с тульей, как у «дабл терай», но с полями в четыре раза уже.
   «Но ведь их специально делают широкими, чтобы они полностью защищали от солнца, Модом!»
   «Да, но там, куда я еду, почти всегда жуткий ветер, и шляпа с такими полями не удержится на голове и минуты».
   «Мы можем сделать для Модом резиночку».
   «Я хочу шляпу с полями не шире, чем у этой, что у меня на голове».
   «Конечно, Модом, с низкой тульей она будет вполне хорошо смотреться».
   «Не с низкой тульей! Эта шляпа должна держаться на голове!»
   Победа! Мы выбираем цвет – один из этих новых оттенков с милыми названиями: Грязь, Ржавчина, Глина, Мостовая, Пыль и т. д.
   Еще несколько мелких покупок – покупок, которые, как я инстинктивно чувствую, или окажутся бесполезными, или доставят мне неприятности. Например, дорожная сумка с Молнией. В наше время правит жизнью и усложняет ее безжалостная Молния. Блузки с Молнией снизу до верху, юбки с Молнией сверху до низу, лыжные костюмы с Молниями всюду. «Маленькие платьица» с совершенно ненужными кусочками Молнии – просто для развлечения.
   Почему? Есть ли что-нибудь более жуткое, чем Молния, которая решила вести себя с вами подло? Она ввергает вас в гораздо худшие беды, чем любая простая пуговица, зажим, застежка, пряжка или крючок и петелька.
   В ранние дни существования Молний моя мама, потрясенная этой чудесной новинкой, заказала себе корсет, который застегивался на Молнию по всей длине спереди. Результат оказался в высшей степени неудачным. Не только уже застегивание корсета на Молнию сопровождалось настоящей агонией, но главное, Молния корсета упорно отказывалась расстегиваться! Снимание корсета превращалось практически в хирургическую операцию! А благодаря милой викторианской скромности моей матери, некоторое время представлялось вполне вероятным, что она обречена носить этот корсет до конца своих дней – как некая современная Женщина в Железном Корсете!
   Поэтому я всегда смотрела на Молнии с опаской. Но, видимо, дорожные сумки теперь все с Молниями.
   «Старомодные застежки им намного уступают, Модом!» – говорит продавец, глядя на меня с сожалением.
   «Вы видите, как это просто», – говорит он, демонстрируя.
   Нет сомнений, это просто, но – думаю я – сумка сейчас пустая.
   «Что ж, – говорю я, вздыхая, – приходится не отставать от времени».
   С некоторыми нехорошими предчувствиями я покупаю сумку.
   Теперь я гордая обладательница сумки с Молнией, юбки и жакетки Жены Строителя Империи и, возможно, подходящей шляпы.
   Но еще нужно многое сделать. Я перехожу в отдел канцелярских принадлежностей. Я покупаю несколько вечных перьев и стилографов, так как, по моему опыту, вечное перо, которое в Англии вело себя самым примерным образом, как только оно выпущено на свободу в пустыне, сразу же ощущает, что теперь оно вольно начать забастовку, и ведет себя соответственно, или выплевывая чернила без разбору на меня, мою одежду, мою тетрадь и все, что попадется, или же стыдливо отказываясь оставлять на поверхности бумаги хоть что-нибудь, кроме невидимых царапин. Еще я покупаю скромное количество карандашей – всего два. К счастью, карандаши не так темпераментны, и хотя они и обладают способностью тихо исчезать, но у меня всегда под рукой есть резерв. В конце концов, для чего нужен архитектор, как не для того, чтобы занимать у него карандаши?
   Следующая покупка – это четверо наручных часов. Пустыня к часам неласкова. Проведя там несколько недель, ваши часы бросают размеренную ежедневную работу. Время – заявляют они – это всего лишь образ мыслей. Затем они выбирают – или начать останавливаться минут на двадцать раз восемь-девять в день, или же нестись без разбору вперед. Иногда они в смущении кидаются от одного варианта к другому. В конце концов они просто останавливаются. Тогда вы переходите к часам № 2 и так далее. Еще я покупаю двое часов по четыре фунта шесть шиллингов в предвидении того момента, когда муж скажет мне: «Не одолжишь ли ты мне часы для формена?».
   Наши арабы-формены, как бы хороши они ни были, обладают, можно назвать это, тяжелой рукой в отношении любых часовых механизмов. Определение времени уже требует от них большого умственного напряжения. Можно наблюдать, как они, деловито держа вверх ногами большие часы с круглым, как лунный диск, циферблатом, упорно смотрят на них, до боли напрягая внимание, и получают неверный результат! Заводят они эти сокровища так энергично и старательно, что не многие пружины способны вынести этот натиск!
   Поэтому к концу сезона оказывается, что часы всех членов экспедиции принесены одни за другими в жертву. Мои двое часов по четыре фунта шесть шиллингов – это способ отодвинуть этот злосчастный день.
   Складываем вещи!
   Есть несколько школ того, как складывать вещи. Есть люди, которые начинают паковаться за неделю и даже за две до отъезда. Есть люди, которые скидывают в кучку несколько предметов за полчаса до отъезда. Есть любители паковать аккуратно, ненасытные потребители мягкой упаковочной бумаги. Есть те, кто презирает бумагу и просто кидает вещи в чемодан и надеется на лучшее! Есть те, кто забывает взять с собой практически все, что им нужно! И есть те, кто берет с собой массу вещей, которые им никогда не понадобятся!
   Одно можно с уверенностью утверждать, когда пакуется археолог. Он пакует, главным образом, книги. Какие книги взять, какие книги возможно взять, для каких книг есть место, какие книги можно (с агонией) оставить. Я твердо убеждена, что все археологи собирают вещи так: они решают, какое максимальное число чемоданов многострадальная Компания Wagon Lit[3] разрешит взять. Затем они до краев набивают эти чемоданы книгами. После чего они неохотно вынимают несколько книг и заполняют образовавшееся место рубашками, пижамами, носками и т. д.
   Я заглядываю в комнату Макса, и у меня создается впечатление, что весь ее объем забит книгами! В щелку между книгами видно озабоченное лицо Макса.
   «Как ты думаешь, – спрашивает он, – хватит мне места для них?»
   Отрицательный ответ настолько очевиден, что кажется просто жестоким произнести его вслух.
   В четыре тридцать по полудню он входит ко мне в комнату и с надеждой спрашивает: «В твоих чемоданах не найдется места?»
   Долгий опыт должен бы подсказать мне, что надо твердо ответить «нет», но я медлю, и тотчас рок обрушивается на меня.
   «Не можешь ли положить одну-две вещи?»
   «Это не книги?»
   Макс смотрит слегка удивленно и говорит: «Конечно, книги, что же еще?»
   Он подходит и запихивает два огромных тома поверх костюма Жены Строителя Империи, который роскошно располагался поверх всего в чемодане.
   Я издаю вопль протеста, но поздно.
   «Глупости, – говорит Макс, – масса места», – и давит на крышку, которая яростно сопротивляется.
   «Он и сейчас еще не полон на самом деле», – оптимистически заявляет Макс.
   К счастью, его внимание отвлекает льняное платье с рисунком, лежащее в другом чемодане.
   «Что это?»
   Я отвечаю, что платье.
   «Занятно, – говорит Макс. – У него сверху вниз по всему переду символы плодородия».
   Одна из самых неприятных сторон брака с археологом – это то, что он как эксперт знает происхождение любого, самого безобидного на вид орнамента!
   В пять тридцать Макс между прочим замечает, что, пожалуй, ему надо сходить купить кое-что из вещей – рубашки, носки и прочее. Через три четверти часа он возвращается, возмущенный, так как магазины закрылись в шесть. Когда я говорю, что это всегда так, он отвечает, что никогда раньше не замечал этого.
   Теперь, заявляет он, у него не осталось никаких других дел, кроме как «навести порядок в бумагах».
   В одиннадцать вечера я ухожу спать, оставляя Макса за его столом (на котором под угрозой самых страшных кар запрещено наводить порядок или вытирать пыль), – он по локти в письмах, счетах, статьях, рисунках горшков, бесчисленных черепках и разнообразных спичечных коробках, ни в одном из которых нет спичек, а только отдельные бусины глубокой древности.
   В четыре утра он очень взволнованный появляется в спальне с чашкой чая в руке и объявляет, что наконец нашел ту страшно интересную статью о находках в Анатолии, которую он потерял в июле прошлого года. И добавляет, что надеется, что не разбудил меня.
   Я говорю, что, конечно, разбудил и что пусть он лучше даст чаю мне тоже!
   Вернувшись с чаем, Макс говорит, что еще он нашел массу счетов, про которые он думал, что они давно оплачены. Со мной было то же самое. Мы единодушны, что это неприятно.
   В девять утра меня призывают как тяжеловеса сесть на разбухшие чемоданы Макса.
   «Если ты не сможешь их закрыть, – говорит Макс без всякой галантности, – то никто не сможет!»
   В конце концов этот сверхчеловеческий труд выполнен, исключительно за счет моих фунтов и унций, и я возвращаюсь к борьбе с моей собственной трудностью – а именно, как пророческое чувство мне и предсказывало, с сумкой с Молнией. Пустая, в лавке мистера Гуча, она казалась простой, привлекательной и удобной. Как весело тогда бегала туда-сюда Молния! Теперь же, когда она полна до краев, закрыть ее представляется чудом сверхчеловеческой ловкости. Два края надо свести с математической точностью, и вот когда Молния медленно трогается в путь, возникают осложнения, вызванные уголком мешочка с губкой. Когда наконец она закрыта, я клянусь, что не открою ее, пока не приеду в Сирию!
   По размышлении, однако, признаю, что это вряд ли возможно. Как насчет выше упомянутого мешочка с губкой? Или мне ехать пять дней немытой? В данный момент даже это кажется предпочтительней, чем открывать Молнию сумки с Молнией!
   * * *
   Да, теперь момент настал, и мы действительно уезжаем. Масса важных дел осталась несделанными: Прачечная, как всегда, нас подвела; Чистка, к разочарованию Макса, не сдержала обещания – но разве это все важно? Мы едем!
   Одно-два мгновения кажется, что мы все-таки не едем! Поднять чемоданы Макса (обманчивые на вид) выше сил шофера такси. Он и Макс борются с ними и наконец с помощью случайного прохожего водружают их на такси.
   Мы отправляемся на вокзал Виктория.
   Милая Виктория – ворота в мир за пределами Англии, – как я люблю твою континентальную платформу. И как я вообще люблю поезда! С восторгом вдыхаешь их сернистый запах – совсем непохожий на слабый, безразличный, несколько маслянистый запах корабля, который всегда действует на меня подавляюще, предрекая дни морской болезни. А поезд – большой, фыркающий, торопливый, компанейский поезд, с большим пыхтящим паровозом, испускающим клубы пара, кажется, повторяющий «Мне пора фф-в путь, мне пора фф-в путь!» – он друг! Он разделяет ваши чувства, потому что вы тоже повторяете: «Я отправляюсь в путь, я отправляюсь, я отправляюсь, я отправляюсь...»
   У дверей нашего пульмана ждут друзья, чтобы проводить нас. Начинаются обычные нелепые разговоры. Знаменитые прощальные слова слетают с моих уст – инструкции о собаках, о детях, о письмах, которые надо переслать, о книгах, которые надо прислать, о забытых вещах, «и мне кажется, ты найдешь это на рояле, но может быть, на полочке в ванной». Все то, что уже было сказано раньше и что совершенно незачем повторять снова!
   Макса окружают его родственники, меня мои.
   Моя сестра со слезами в голосе заявляет, что она чувствует, что мы больше не увидимся. На меня это сильного впечатления не производит, так как она чувствует это каждый раз, как я отправляюсь на Восток. А что ей делать, спрашивает она, если вдруг у Розалинды сделается аппендицит? Казалось бы, нет никаких оснований, чтобы вдруг у моей четырнадцатилетней дочери сделался аппендицит, и единственное, что мне приходит в голову ответить, это: «Только не оперируй ее сама!». Потому что моя сестра известна той решительностью, с которой она применяет ножницы – все равно, в случае ли нарыва, кройки платья или стрижки волос, – и обычно, должна сказать, с большим успехом.
   Макс и я меняемся родственниками, и моя дорогая свекровь убеждает меня беречь себя, подразумевая, что я еду туда, где лично мне угрожает большая опасность.
   Звучит свисток, я обмениваюсь несколькими торопливыми словами с моей секретаршей и другом. Прошу ее сделать все, что я не успела, а также должным образом отчитать Прачечную и Чистку, и дать хорошую рекомендацию кухарке, и отослать те книги, что я не смогла упаковать, и получить из Скотланд-Ярда мой зонтик, и вежливо ответить священнику, обнаружившему сорок три грамматические ошибки в моей последней книге, и просмотреть список семян для сада и вычеркнуть кабачки и пастернак. Да, конечно же, она все это сделает, а если какой-то кризис возникнет в Доме или в Литературном Мире, она пошлет мне телеграмму. Это неважно, говорю я. У нее есть доверенность. Она может сделать все, что захочет. Она выглядит несколько встревоженной и говорит, что будет очень осмотрительной. Еще свисток! Я прощаюсь с сестрой и дико заявляю ей, что я тоже чувствую, что мы больше не увидимся и что, может быть, у Розалинды действительно будет аппендицит. Глупости, говорит сестра, с какой стати вдруг аппендицит? Мы забираемся в пульман, поезд хрюкает и двигается – мы отправились в путь.
   Секунд сорок пять я абсолютно несчастна, а затем, когда вокзал Виктория остается позади, радость вспыхивает снова. Мы начали чудесный, волнующий путь в Сирию.
   Есть что-то величественное и высокомерное в пульмане, хотя он далеко не так уютен, как уголок в обычном вагоне первого класса. Мы всегда ездим пульманом, исключительно из-за многочисленных чемоданов Макса (столько обычный вагон не потерпел бы). После того, как однажды его чемоданы, отправленные багажом, ушли куда-то не туда, Макс больше своими драгоценными книгами не рискует.
   Мы прибываем в Дувр и обнаруживаем, что море относительно спокойно. Тем не менее я удаляюсь в Salon des Dames[4], ложусь и погружаюсь в размышления с пессимизмом, который на меня всегда навевает движение волн. Но вскоре мы уже в Кале, и французский стюард приводит большого синеблузого человека, чтобы он занялся моим багажом. «Мадам найдет его в Douane[5]», – говорит он. «Какой у него номер?» – спрашиваю я. Стюард смотрит с осуждением: «Madame! Mais c`est le charpentier du bateau![6]»
   Я должным образом смущена, но через несколько минут соображаю, что это не ответ. Как может то, что он charpentier du bateau, помочь найти его среди нескольких сотен других синеблузых людей, кричащих «Quatre-vingt treize»[7] и т. д.? Одно его молчание не будет достаточной идентификацией. Более того, неужели то, что он charpentier du bateau, поможет ему с безошибочной точностью выбрать одну англичанку средних лет из целой толпы англичанок средних лет?
   На этом месте мои размышления прерывает появившийся Макс, он говорит, что привел носильщика для моего багажа. Я объясняю, что charpentier du bateau забрал мой багаж, и Макс спрашивает, зачем я ему это позволила. Весь багаж должен был идти вместе. Я соглашаюсь, но оправдываюсь тем, что морские путешествия всегда ослабляют мой интеллект. Макс говорит: «А, ладно, мы соберем его весь в Douane». И мы направляемся в это инферно вопящих носильщиков навстречу неизбежному общению с единственным существующим типом действительно неприятной француженки – с Женщиной-таможенником – существом, лишенным очарования и шика и хотя бы малейшего женского изящества. Она щупает и заглядывает, она недоверчиво говорит: «Pas de cigarettes[8]?» и наконец что-то неохотно буркнув, мелом рисует на нашем багаже таинственные иероглифы, и мы проходим через барьер, и на платформу, и затем к Симплонскому Восточному Экспрессу и путешествию через всю Европу.
   Много-много лет назад, когда я ездила на Ривьеру или в Париж, меня всегда завораживал вид Восточного Экспресса в Кале, и я мечтала отправиться на нем в путешествие. Теперь это старый добрый друг, но восторженный трепет так все-таки меня и не покинул. Я на нем поеду! Я уже в нем! Я действительно в синем вагоне с простой надписью снаружи Calais – Istanbul. Это, без сомнения, мой самый любимый поезд. Я люблю его темп, как он начинает с Allegro con furore[9], раскачиваясь и грохоча, бросая вас из стороны в сторону, в дикой спешке стремясь покинуть Кале и Запад, затем постепенно сбавляет ход rallentando10[10] по мере продвижения на Восток, пока не переходит к совершенно определенному legato[11].
   Ранним утром на следующий день я поднимаю шторку и смотрю на неясные очертания гор Швецарии, затем следует спуск в долины Италии, мимо чудесной Стрезы и ее синего озера. Затем, позднее, въезжаем в нарядный вокзал – и это все, что мы видим от Венеции, и снова в путь, вдоль моря к Триесту и в Югославию. Ход становится все медленнее и медленнее, стоянки все длиннее, показания станционных часов противоречивы. H.E.O.[12] сменяется C.E.[13]. Названия станций написаны потрясающими неправдоподобного вида буквами. Паровозы становятся толстыми и уютными на вид и изрыгают на редкость черный и противный дым. В вагоне-ресторане счета выписывают в сбивающих с толку денежных единицах и появляются бутылки незнакомой минеральной воды. Маленький француз, сидящий за столом напротив нас, несколько минут молча изучает свой счет, затем поднимает голову и встречается взглядом с Максом. В его полном эмоций голосе звучит жалоба: «Le change des Wagon Lit, c`est incroyable![14]». Через проход от нас смуглый человек с крючковатым носом требует, чтобы ему сказали, чему соответствует сумма в его счете в а) франках, б) лирах, в) динарах, г) турецких фунтах, д) долларах. Когда многострадальный служащий вагона-ресторана это выполняет, путешественник молча погружается в расчеты и, явно будучи финансовым гением, расплачивается в валюте, наиболее выгодной для его кармана. Таким способом, объясняет он нам, он сэкономил пять пенсов в английских деньгах!
   Утром в поезде появляются представители Турецкой таможни. Они никуда не торопятся, и наш багаж вызывает их глубокий интерес. Зачем, спрашивают они у меня, столько туфель? Это слишком много. Но, отвечаю я, зато у меня нет сигарет, так как я не курю, а тогда почему бы не взять еще несколько пар туфель? Douanier[15] принимает мое объяснение. Оно ему кажется разумным. А что это за порошок, спрашивает он, в этой маленькой жестяночке?
   Это порошок от клопов, говорю я, но вижу, что он меня не понимает. Он хмурится и смотрит с подозрением. Меня явно подозревают в контрабанде наркотиков. В его голосе звучит обвинение: это не порошок для зубов, и не для лица, а для чего же он? Исполняю яркую пантомиму! Я чешусь, очень реалистично, я ловлю виновника. Я опрыскиваю деревянные части. А, все понятно! Он запрокидывает голову и хохочет, повторяя турецкое слово. Так это для них, этот порошок! Он повторяет шутку коллеге. Они уходят дальше, очень довольные шуткой. Теперь появляется проводник Wagon Lit, чтобы дать нам наставления. Придут с нашими паспортами и спросят, сколько у нас с собой денег «effectif, vous comprenez?[16]». Мне очень нравится определение effectif[17], оно так точно описывает именно ту наличность, которая есть на руках. «У вас будет ровно столько-то effectif!» – продолжает проводник, он называет сумму. Макс возражает, что у нас больше. «Это неважно. Если сказать это, у вас возникнут сложности. Вы скажете, что у вас кредитное письмо, или туристские чеки, а вот effectif – столько-то!» Он добавляет, поясняя: «Понимаете, им все равно, что у вас есть, но ответ должен быть en regle. Вы скажете – столько-то».
   Наконец появляется господин, отвечающий за финансовые вопросы. Он записывает наш ответ, прежде чем мы успеваем его произнести. Все en regle[18]. И вот мы въезжаем в Стамбул, пробираясь между странными домами из узких деревянных дощечек, причем справа иногда мелькает море и тяжелые каменные бастионы.
   Возмутительный город Стамбул – пока вы в нем, его не видно! Только покинув европейский берег и пересекая Босфор на пути к азиатскому, вы действительно видите Стамбул. Он очень красив в это утро – ясное, бледно-сияющее утро, без дымки, когда мечети с минаретами четко выступают на фоне неба.
   «La Sainte Sophie[19] – она очень красива», – говорит французский джентльмен.
   Все соглашаются, за печальным исключением одной меня. Я, увы, никогда не восхищалась Sainte Sophie! Достойный сожаления недостаток вкуса, но это так. Мне всегда казалось, что она определенно неправильного размера. Стыдясь своих извращенных мыслей, я молчу.
   Теперь в поезд, который ждет в Хайдарпаша, и когда наконец поезд трогается, завтрак – завтрак, по которому вы к этому времени просто изголодались! Затем целый день чудесного путешествия вдоль извилистого берега Мраморного моря, мимо множества островов – чуть неясных и прелестных на вид. В сотый раз я думаю, что хотела бы владеть одним из этих островов. Странная вещь – желание иметь собственный остров! Большинство людей рано или поздно проходят через это. Остров в нашем сознании символизирует свободу, уединение, беззаботность. Однако я думаю, что на самом деле это означало бы не свободу, а заточение. Все ваши хозяйственные проблемы, скорей всего, зависели бы от материка. Приходилось бы постоянно писать длинные списки продуктов для заказов в магазины, договариваться о доставке мяса и хлеба, выполнять всю домашнюю работу, поскольку вряд ли кто-то из слуг захочет жить на острове, вдали от кино и друзей, даже без автобусного сообщения с себе подобными. Вот остров в южных морях, как мне всегда казалось, это было бы совсем другое дело! Там можно было бы сидеть и лениво есть самые лучшие фрукты, не затрудняя себя проблемами тарелок, ножей, вилок, мытья посуды и жира, оседающего в раковине! Но на самом деле единственные жители островов южных морей, которых я наблюдала за трапезой, ели из сервированных на очень грязной скатерти тарелок, полных горячего тушеного мяса, плавающего в жире.
   Нет, остров (и только таким он и должен быть) – это остров-мечта! На таком острове не нужно мести пол, вытирать пыль, стелить постели, стирать белье, мыть посуду, нет жирных пятен, проблем с едой, списков необходимых продуктов, требующих ухода керосиновых ламп, чистки картошки, мусорных ведер. На острове-мечте есть белый песок и синее море – и волшебный дом, построенный, должно быть, между рассветом и закатом, и яблоня, и пение, и золотые...
   Тут мои размышления прерывает Макс, спрашивая, о чем я думаю. Я отвечаю просто: «О рае!»
   Макс говорит: «А, подожди, пока ты увидишь Джаг-джаг!»
   Я спрашиваю, очень ли он красив, а Макс говорит, что не имеет ни малейшего представления, но это исключительно интересная область мира и на самом деле никто ничего о ней толком не знает.
   Поезд, извиваясь, пробирается вверх по ущелью, и мы покидаем море, оставляя его позади.
   На следующее утро мы приезжаем к Киликийским воротам и любуемся одним из самых прекрасных видов, которые я знаю. Кажется, будто стоишь на краешке мира и смотришь на Землю обетованную, и понимаешь, что должен был испытывать Моисей. Ибо сюда тоже не суждено вступить. Эта мягкая, дымчато-синяя прелесть – это край, который недостижим; настоящие города и деревни, когда в них попадаешь, оказываются всего лишь обычным повседневным миром, а не этой зачарованной красотой, которая влечет тебя вниз...
   Поезд свистит, мы снова забираемся в купе.
   Вперед в Алеппо. А из Алеппо в Бейрут, где мы должны встретиться с нашим архитектором и где нужно подготовить все для нашей предварительной разведки района Хабура и Джаг-джага, по результатам которой будет выбрано городище, подходящее для раскопок.
   Потому что это, как у Миссис Битон[20], начало всего дела. Сперва поймайте себе зайца, говорит эта достойная уважения дама.
   То есть, в нашем случае, сперва найдите себе городище. Именно это мы и намереваемся сделать.

Глава 2
РАЗВЕДКА

   Бейрут! Синее море, дуга залива, уходящие вдаль вдоль берега дымчато-синие горы. Это вид с террасы отеля. Из спальни, обращенной в сторону материка, мне виден сад алых пуансеттий. Комната высокая, выкрашенная белой клеевой краской, несколько напоминающая тюрьму. Современная раковина со всеми кранами и сливной трубой вносит смелый современный штрих. Над раковиной большой прямоугольный бак с открывающейся крышкой, он подсоединен к кранам. Внутри него пахнущая болотом вода, подающаяся только к холодному крану![21]
   Продвижение водопровода на Восток полно неприятных неожиданностей. Как часто из холодного крана идет горячая вода, а из горячего холодная! И как хорошо я запомнила ванну в одной только что заново оборудованной «западной» ванной комнате, где устрашающая система снабжения горячей водой выдавала кипяток в огромных количествах, холодной воды не было совсем, горячий кран никак не хотел закрываться, а задвижку на двери заело!
   Пока я осматриваю пуансеттии с энтузиазмом, а приспособления для умывания с отвращением, в дверь стучат. Появляется низенький, приземистый армянин. Он услужливо улыбается, открывает рот, тычет себе пальцем в глотку и произносит обнадеживающе: «Manger![22]».
   Этим простым методом он дает понять даже самому бестолковому, что ленч подан в столовой.
   Там я нахожу поджидающего меня Макса, а также нашего нового архитектора Мака, которого я пока почти не знаю. Через несколько дней мы должны отправиться в трехмесячную разведывательную экспедицию, чтобы обследовать местность в поисках подходящих площадок для раскопок. С нами в качестве гида, философа и друга должен поехать Хамуди, в течение многих лет неизменный формен на Уре, старый друг моего мужа, решивший эти осенние месяцы между сезонами провести с нами.
   Мак встает и вежливо приветствует меня. Мы садимся и принимаемся за очень неплохую, хотя и несколько излишне жирную еду. Я делаю несколько попыток приветливо заговорить с Маком, он эти попытки очень эффективно пресекает, отвечая: «О, да?», «Правда?», «Неужели?». Я чувствую себя несколько обескураженно. Во мне растет неприятное убеждение, что этот наш молодой архитектор окажется одним из тех людей, которым удается время от времени пробудить мою застенчивость и довести меня до состояния полного идиотизма. Слава богу, давно остались позади те дни, когда я стеснялась всех. Вместе со средним возрастом я обрела уравновешенность и умение держаться. Время от времени я поздравляю себя с тем, что эта моя дурь прошла и с ней покончено. «Я преодолела ее!» – говорю я себе радостно. Но стоит только мне так подумать, как тотчас же кто-нибудь самый неожиданный снова доводит меня до нервного слабоумия.
   Бесполезно говорить себе, что, возможно, молодой Мак тоже застенчив и что именно из-за своей собственной застенчивости он окружает себя защитным панцирем. Факт остается фактом – под влиянием его снисходительной холодной манеры, его вежливо приподнятых бровей, его подчеркнуто-вежливого внимания к моим словам, про которые я и сама знаю, что их и слушать-то не стоит, я на глазах увядаю и начинаю нести, как я и сама вижу, уже полную чепуху. К концу ленча Мак делает мне порицание. «Но ведь наверняка, – говорит он мягко в ответ на мое отчаянное утверждение о валторне, – это не так?»
   Он, конечно, совершенно прав. Это не так.
   После ленча Макс спрашивает, что я думаю о Маке. Я осторожно замечаю, что, по-моему, он не очень разговорчив. Это же, говорит Макс, великолепно. Я себе не представляю, говорит он, что такое – оказаться в пустыне с человеком, который ни на минуту не перестает болтать! «Я его и выбрал, потому что он мне показался молчаливым».
   Я признаю, что в этом что-то есть. Макс продолжает, что, может быть, он застенчив, но скоро разговорится. «Возможно, он тебя боится», – великодушно добавляет он.
   Я обдумываю эту утешительную мысль, но не чувствую себя убежденной.
   Я, однако, пытаюсь применить к себе внушение.
   Во-первых, говорю я себе, ты достаточно стара, чтобы быть Маку матерью. Кроме того, ты писательница – и писательница известная. В конце концов, один из твоих персонажей был использован как ключ в кроссворде в «Таймс» (высшая отметка славы). И более того, ты Жена Руководителя Экспедиции! Ну же! Если кто на кого и должен смотреть свысока, так это ты на молодого человека, а не он на тебя.
   Позже мы собираемся идти пить чай и я захожу в комнату Мака позвать его с нами. Я намерена быть естественной и дружелюбной.
   В комнате неправдоподобный порядок, а Мак сидит на сложенном пледе и пишет дневник. Он вежливо-вопросительно взглядывает на меня.
   «Не хотите ли вы пойти с нами выпить чаю?»
   Мак встает.
   «Спасибо!»
   «А потом, я думаю, вы захотите посмотреть город, – предлагаю я, – это так занятно, бродить по незнакомым местам».
   Мак мягко приподнимает брови и холодно произносит: «Разве?»
   Несколько утратив уверенность, я иду впереди него в холл, где Макс ждет нас. Мак в счастливом молчании поглощает в больших количествах чай и то, что подано к нему. Макс пьет и ест в настоящем времени, но его сознание пребывает где-то, грубо говоря, около 4000 г. до н. э.
   Он рывком выходит из своей задумчивости, когда съеден последний кекс, и предлагает сходить посмотреть, как продвигается дело с нашим грузовиком.
   Мы сразу же идем смотреть на наш грузовик – фордовское шасси, к которому приделывается местный кузов. Нам пришлось пойти на такой вариант, так как ни одного подержанного грузовика в достаточно приличном состоянии найти не удалось.
   В мастерской, кажется, царит оптимизм, по принципу Inshallah, а все сооружение выглядит таким высоким и величественным, что вызывает невольные сомнения, может ли оно таким быть. Макс несколько обеспокоен отсутствием Хамуди, к этому времени он уже должен был встретиться с нами в Бейруте.
   Мак отвергает мысль идти смотреть город и возвращается в свою спальню, чтобы сидеть на пледе и писать дневник. Я с любопытством пробую себе представить, что же он пишет в дневнике.
   * * *
   Раннее пробуждение. В пять утра дверь нашей спальни распахивается, и голос объявляет по-арабски: «Пришли ваши формены!».
   Хамуди и два его сына врываются в комнату, с отличающим их пылким очарованием хватают наши руки, прижимая их себе ко лбу. «Shlon kefek?» (Как вы себя чувствуете?) «Kullish zen». (Очень хорошо.) «El hamdu lillah! El hamdu lillah!» (Мы все вместе возносим хвалу Богу!)
   Стряхивая остатки сонного тумана, мы заказываем чай, а Хамуди и его сыновья удобно устраиваются на корточках на полу и продолжают обмениваться новостями с Максом. Языковой барьер исключает меня из беседы. Я уже использовала все свое знание арабского. Мне ужасно хочется спать, и я даже жалею, что семейство Хамуди не отложило свои приветствия до более удобного часа. И тем не менее я понимаю, что для них появиться таким образом – самая естественная вещь на свете.
   Чай разгоняет сонный туман, а Хамуди обращается ко мне с различными замечаниями, которые Макс переводит, так же как и мои ответы. Они все трое сияют от радости, и я понимаю, до чего же они милые люди.
   * * *
   Приготовления теперь идут полным ходом – покупка припасов, поиски шофера и повара, визит в Service des Antiquites[23], чудесный ленч с М-е Сейриг, директором, и его очаровательной женой. Невозможно быть к нам внимательнее, чем они, – и, между прочим, ленч изумительный.
   Не согласившись с мнением турецкого Douanier[24], считавшего, что у меня слишком много туфель, я продолжаю покупать туфли. Покупать туфли в Бейруте – наслаждение. Если нет вашего размера, их для вас делают за пару дней – из хорошей кожи, точно по ноге. Нужно признать, что покупать туфли – это моя слабость. Я не осмелюсь возвращаться домой через Турцию!
   Мы бродим по кварталам, где живет местное население, и покупаем заинтересовавшие нас куски ткани – это какой-то толстый белый шелк, вышитый золотой или темно-синей нитью. Мы покупаем шелковые «аба», чтобы послать домой в подарок. Макса потрясает разнообразие видов хлеба. Каждый, в ком есть французская кровь, любит хороший хлеб. Для француза хлеб значит гораздо больше, чем любая другая пища. Я слышала, как офицер Services Speciaux[25] говорил о коллеге, служившем на отдаленном пограничном форпосте: «Ce pauvre garcon! Il n`a meme pas de pain la bas, seulement la galette Kurde![26]» с глубокой, от самого сердца идущей жалостью.
   Еще мы вступаем в долгие и сложные взаимоотношения с Банком. Я потрясена, как и всегда на Востоке, нежеланием банков совершать какие-либо деловые операции. Они вежливы, очаровательны, но стараются избежать совершения самой сделки. «Oui, oui!» – сочувственно мурлыкают они. «Ecrivez une lettre![27]» И снова успокаиваются, со вздохом облегчения отложив всякое действие.
   Если же, несмотря на их сопротивление, их все-таки принуждают к действию, то они берут реванш с помощью сложной системы «les timbres». Каждый документ, каждый чек, каждая сделка вообще задерживается и усложняется требованием «les timbres[28]». Уплачиваются нескончаемые мелкие суммы. Когда, как вы думаете, все уже закончено, снова возникает задержка!
   «Et deux francs cinquante centimes pour les timbres, s`ill vous plait[29]».
   И все-таки наконец дело закончено, бесчисленные письма написаны, невероятное число марок приклеено. Со вздохом облегчения банковский клерк видит перспективу наконец от нас отделаться. Покидая банк, мы слышим, как он твердо говорит другому настойчивому клиенту: «Ecrivez une lettre, s`ill vous plait[30]».
   Все еще нужно найти повара и шофера.
   Первой решается проблема шофера. Хамуди появляется, сияя, и сообщает, что нам повезло – он договорился с прекрасным шофером.
   Как, спрашивает Макс, Хамуди заполучил это сокровище?
   Оказывается, очень просто. Он стоял на берегу, а поскольку работы у него уже некоторое время не было и он был в состоянии полного обнищания, то он согласен на очень небольшую плату. Таким образом, мы еще и экономим!
   Но можно ли как-то узнать, хороший ли это шофер? Хамуди отмахивается от такого вопроса. Пекарь это тот, кто ставит хлеб в печь и печет его, а шофер – это тот, кто берет машину и ведет ее!
   Макс, без излишнего энтузиазма, соглашается нанять Абдуллу, если ничего лучше не найдется, и Абдуллу призывают на беседу. Он на редкость похож на верблюда, и Макс со вздохом говорит, что, по крайней мере, он глуп, а это всегда хорошо. Я спрашиваю, почему, а Макс говорит – потому что у него не хватит мозгов жульничать.
   В наш последний день в Бейруте мы едем на Реку Собаки, Нахр-эль-Кельб. Здесь в лесистой лощине, ведущей в глубь страны, есть кафе, где можно выпить кофе, а затем с удовольствием бродить по тенистой дорожке.
   Но главное очарование Нахр-эль-Кельб в надписях, высеченных на скале там, где дорога ведет вверх к перевалу над Ливаном. Потому что здесь во время бесчисленных войн проходили армии и оставляли свои надписи. Вот египетские иероглифы – Рамзеса II, и похвальбы ассирийских и вавилонских армий. Там фигура Тиглатпаласара I. Синнахе-риб оставил надпись в 701 г. до н э. Александр прошел и оставил свою надпись. Асархаддон и Навуходоносор увековечили свои победы, и, наконец, присоединившись к древним, армия Аленби написала фамилии и инициалы в 1917 г. Мне никогда не надоедает смотреть на изрезанную поверхность скалы. Здесь история делается зримой...
   Я настолько увлекаюсь, что с энтузиазмом говорю Маку, что это просто потрясает, он согласен?
   Мак вежливо поднимает брови и совершенно незаинтересованным голосом говорит, что да, конечно, очень интересно...
   Следующее волнующее событие – это прибытие нашего нового грузовика и его загрузка. Верх корпуса, определенно, выглядит непропорционально тяжелым. Машина раскачивается и приседает, но при этом имеет настолько полный достоинства, даже скорее королевского величия вид, что немедленно оказывается окрещена «Королева Мэри».
   В дополнение к Королеве Мэри мы нанимаем «такси» – «ситроен», который водит приветливый армянин по имени Аристид. Мы нанимаем несколько меланхолического вида повара (Ису), у которого такие хорошие рекомендации, что они просто очень подозрительны. И наконец наступает великий день, и мы трогаемся в путь – Макс, Хамуди, я, Мак, Абдулла, Аристид и Иса, – чтобы быть неразлучными спутниками в радости ли, в горе ли, на ближайшие три месяца.
   Наше первое открытие – это что Абдулла самый скверный шофер, какого только можно себе представить; второе – что наш повар почти такой же скверный повар; третье – что Аристид хороший шофер, но у него неправдоподобно скверное такси!
   Мы выезжаем из Бейрута по дороге, идущей вдоль побережья. Мы проезжаем Нахр-эль-Кельб и продолжаем ехать дальше так, что море все время слева от нас. Мы минуем небольшие группы белых домов и обворожительные песчаные заливчики и бухточки между скал. Мне ужасно хочется остановиться и выкупаться, но теперь мы уже отправились в путь, туда, где ждет настоящее дело жизни. Скоро, слишком скоро, мы свернем от моря в глубь страны, и тогда долгие месяцы не увидим моря.
   Аристид, в манере, принятой в Сирии, непрерывно нажимает на гудок. За нами следует Королева Мэри, кланяясь и приседая, как корабль на море, со своим непропорционально высоким кузовом.
   Мы проезжаем Библ, и теперь группки белых домов делаются все реже, все дальше друг от друга. Справа от нас скалистый склон.
   И наконец, мы сворачиваем и направляемся в глубь страны к Хомсу.
   * * *
   В Хомсе есть хороший отель – очень хороший отель, сказал нам Хамуди.
   Великолепие отеля, оказывается, заключено главным образом в самом здании. Оно просторное, с огромными каменными коридорами. Его водопровод и канализация, увы, не слишком хорошо функционируют. Его обширные спальни мало что могут предложить в смысле комфорта. Мы смотрим свои комнаты, а затем мы с Максом идем осматривать город. Обнаруживаем, что Мак сидит на краю кровати, сложив плед рядом, и серьезно пишет дневник.
   (Что записывает Мак в дневник? Он не проявляет никакого энтузиазма взглянуть на Хомс).
   Может, он и прав, так как смотреть особенно не на что.
   Мы съедаем плохо приготовленный псевдоевропейский ужин и ложимся спать.
   * * *
   Вчера мы путешествовали в пределах цивилизации. Сегодня внезапно мы оставляем цивилизацию за спиной. Через час или два нигде не видно никакой зелени. Всюду кругом только коричневая песчаная пустыня. Дороги кажутся запутанными. Иногда, с большими интервалами, мы встречаем грузовики, которые возникают внезапно из ниоткуда.
   Очень жарко. Из-за этой жары, и неровной дороги, и скверных пружин такси, и пыли, которую мы глотаем и от которой лицо становится малоподвижным и жестким, – у меня начинается дикая головная боль.
   Есть что-то пугающее и в то же время завораживающее в этом огромном мире, лишенном всякой растительности. Это не равнина, вроде пустыни между Дамаском и Багдадом. Здесь, напротив, все время ползешь то вверх, то вниз. Ощущение, как будто ты превратился в песчинку среди песчаных замков, которые строил в детстве на пляже.
   А затем, после семи часов жары и монотонной езды и пустынного мира – Пальмира!
   В этом, мне думается, и есть очарование Пальмиры – ее стройная, светлая, нежно-теплого оттенка красота фантастически воздвигается посреди горячего песка. Она прелестна и фантастична и невероятна, со всей театральной неправдоподобностью сна. Дворцы и храмы, и разрушенные колонны...
   Я никогда не смогла решить, что же я действительно думаю о Пальмире. Для меня она так и осталась чем-то вроде сна, как она предстала передо мной в тот первый раз. Болевшие глаза и голова сделали ее еще более похожей на видение, порожденное лихорадкой. Этого не бывает – это не может быть реальным.
   Но внезапно мы среди людей – толпы веселых французских туристов, смеющихся, болтающих, щелкающих камерами. Мы останавливаемся перед красивым зданием – это отель.
   Макс торопливо предупреждает меня: «Не обращай внимания на запах. Нужно некоторое время, чтобы привыкнуть к нему».
   И это точно! Отель очарователен внутри, устроен с настоящим вкусом и шармом. Но запах затхлой воды в спальне очень силен.
   «Это вполне здоровый запах», – убеждает меня Макс.
   А милый пожилой джентльмен, который, как я понимаю, и есть владелец отеля, говорит с большим чувством:
   «Mauvaise odeur, oui! Malsain, non!»[31]
   Ну, значит, так и есть! А мне, во всяком случае, все безразлично. Я принимаю аспирин, пью чай и ложусь в постель. Позже, говорю я, я пойду смотреть достопримечательности – а пока мне ничего не надо, кроме темноты и покоя.
   В глубине души я несколько встревожена. Неужели я буду плохо переносить путешествие? И это я – которая так всегда любила езду на машине!
   Однако через час я просыпаюсь, чувствуя себя совершенно поправившейся и жаждущей увидеть все, что можно увидеть.
   Даже Мак в кои-то веки соглашается оторваться от своего дневника.
   Мы отправляемся смотреть город и чудесно проводим вторую половину дня.
   В самой удаленной от отеля точке мы натыкаемся на группу французов. У них беда. У одной из дам, которая (как они все) в туфлях на высоких каблуках, оторвался каблук. И она стоит перед проблемой – дойти пешком до отеля невозможно. Оказывается, они приехали сюда на такси, а теперь оно сломалось. Мы окидываем это такси взглядом. Похоже, что в этой стране существует только один тип такси. Это транспортное средство неотличимо от нашего – та же разваливающаяся обивка, то же общее впечатление, что все связано веревочками. Шофер – высокий худой сириец, с унылым видом ковыряется в моторе.
   Он качает головой. Французы все объясняют. Они прибыли вчера самолетом и завтра так же отправятся отсюда. Это такси они наняли на сегодняшний вечер в отеле, а теперь оно сломалось. Что делать бедной Madame? «Impossible de marcher, n`est ce pas, avec un soulier seulement[32]».
   Мы рассыпаемся в выражениях соболезнования, и Макс галантно предлагает наше такси. Он вернется в отель и приведет его сюда. Оно может сделать два рейса и забрать нас всех.
   Предложение принимается с признательностью и глубокой благодарностью, и Макс отправляется.
   Я братаюсь с французскими дамами, а Мак укрывается за непроницаемой стеной сдержанности. Он выдает голые «Oui» или «Non[33]» в ответ на любые попытки завязать беседу, и вскоре его милосердно оставляют в покое. Французские дамы проявляют очаровательный интерес к нашей поездке.
   «Ah, Madame, vous faite le camping?[34]»
   Я очарована этой фразой. Le camping![35] Это определенно относит наши приключения к области спорта!
   Как приятно, говорит другая дама, заниматься le camping. Да, говорю я, это будет очень приятно.
   Время идет, мы болтаем и смеемся. Внезапно, к моему полному изумлению, появляется раскачивающаяся Королева Мэри. За рулем Макс с сердитым лицом.
   Я требую объяснить, почему он не привел такси.
   «Потому что оно здесь», – в ярости отвечает Макс. И он драматически указывает пальцем на упрямую машину, во внутренности которой все еще с надеждой заглядывает худой сириец.
   Хор удивленных восклицаний, а я понимаю, почему эта машина казалась такой знакомой. «Но, – восклицает французская дама, – это машина, которую мы наняли в отеле». Тем не менее, объясняет Макс, это наше такси.
   Объяснения с Аристидом очень болезненны. Ни одна из сторон не желает понять точку зрения другой.
   «Разве я не нанял такси и тебя на три месяца? – требует Макс. – И разве тебе надо было за моей спиной самым бесстыдным образом сдавать его другим?»
   «Но, – говорит Аристид, весь оскорбленная невинность, – разве вы сами мне не сказали, что сегодня вам оно не понадобится? Естественно, тут у меня появился шанс получить дополнительно немного денег. Я договариваюсь с другом, и он везет эту компанию по Пальмире. Как это может повредить вам, если вы сами не хотите сидеть в машине?»
   «Это вредит мне, так как, во-первых, мы так не договаривались, а во-вторых, теперь машине нужен ремонт и вполне вероятно, что завтра она не сможет двигаться дальше!»
   «Ну, об этом, – говорит Аристид – вам нечего беспокоиться. Мы с другом, если понадобится, просидим над ней всю ночь».
   Макс кратко отвечает, что им лучше так и поступить.
   И в самом деле, на следующее утро верное такси ждет нас у дверей, с улыбающимся и по-прежнему не признающим своей вины Аристидом за рулем.
   * * *
   Сегодня мы приезжаем в Дейр-эз-Зор на Евфрате. Очень жарко. Город вонючий и непривлекательный. Services Speciaux[36] любезно предоставляет в наше распоряжение комнаты, так как здесь нет европейского отеля. За широким коричневым потоком реки красивый вид. Французский офицер мило осведомляется о моем здоровье и выражает надежду, что езда в эту жару не слишком тяжела для меня. «Madame Jaquot, жена нашего генерала, была completement knock out[37], когда она приехала».
   Это определение поражает мое воображение. Я, в свою очередь, выражаю надежду, что не буду completement knock out к концу нашей разведки.
   Мы покупаем овощи и огромное количество яиц и, нагрузив Королеву Мэри так, что пружины едва выдерживают, отправляемся, на этот раз начиная собственно разведку.
   * * *
   Бусейра! Здесь есть полицейский пост. На это место Макс возлагал большие надежды, так как это на слиянии Евфрата и Хабура. Римский Цирцезиум на противоположном берегу.
   Бусейра, однако, разочаровывает. Нет признаков никаких древних поселений, кроме как римского времени, на которые мы смотрим с праведным отвращением. «Min Ziman er Rum», – говорит Хамуди, неприязненно покачивая головой, и я послушно, как эхо, вторю ему.
   Потому что, с нашей точки зрения, римляне безнадежно современны – дети вчерашнего дня. Наши интересы начинаются во втором тысячелетии до н. э., с переменчивой судьбы хеттов, а в особенности мы хотим больше узнать о военной династии Митанни, пришлых искателей приключений, о которых мало что известно, но которые процветали в этой части мира, и чью столицу Вашшукканни еще предстоит идентифицировать. Правящая каста воинов, которые навязали свою власть этой стране, которые путем брачных союзов породнились с царским домом Египта и которые, видимо, хорошо понимали в лошадях, поскольку трактат по уходу и обучению лошадей приписывается некоему Кик-кули, человеку из рода Митанни.
   И конечно, от этого периода в глубь веков, в сумрачные доисторические времена – времена без письменных памятников, когда только керамика и планировка домов, и амулеты, украшения и бусы остаются, чтобы быть немыми свидетелями той жизни, которой жили эти народы.
   Поскольку Бусейра нас разочаровала, мы отправляемся в Меядин, дальше к югу, хотя тут у Макса особых надежд нет. После этого мы повернем к северу вверх по левому берегу реки Хабур.
   Именно в Бусейре я впервые увидела Хабур, который до этого был для меня только названием, хотя и названием, многократно повторяемым Максом.
   «Хабур – вот это место. Сотни теллей!»
   Он продолжает: «А если мы не найдем то, что хотим, на Хабуре, обязательно найдем на Джаг-джаге! »
   «Что, – спрашиваю я, в первый раз услышав это название, – что такое Джаг-джаг?»
   Такое название кажется мне совершенно фантастическим.
   Макс снисходительно говорит, что я, наверное, никогда не слыхала о Джаг-джаге. Очень многие не слыхали, признает он.
   Я принимаю обвинение и добавляю, что пока он не упомянул о Хабуре, я не слыхала даже и о нем. Вот это удивляет его.
   «Но неужели ты не знала, – говорит Макс в изумлении от моего потрясающего неведения, – что телль Халаф на Хабуре?»
   Он почтительно понижает голос, говоря об этом знаменитом месте обнаружения доисторической керамики.
   Я качаю головой и не решаюсь обратить его внимание на то, что не выйди я за него замуж, я, вполне возможно, никогда бы и не услышала о телле Халафе!
   Я могу сказать, что попытки объяснить людям, где мы копаем, всегда связаны с большими трудностями.
   Мой первый ответ обычно одно слово – «Сирия».
   «О! – говорит уже немного смущенно средний собеседник, задавший вопрос. На его или ее лбу собираются морщины. – Да, конечно, Сирия... – Библейские воспоминания оживают. – Погодите, это же Палестина, да?»
   «Это рядом с Палестиной, – говорю я одобрительно. – Знаете, дальше в глубь материка».
   Это не слишком помогает, так как Палестина, которая для людей связана скорее с Библейской историей и Воскресной школой, чем с географическим положением, вызывает ассоциации чисто литературные и религиозные.
   «Не могу точно себе представить, где она, – морщины углубляются, – а где приблизительно вы копаете – я имею в виду, около какого города?»
   «Не около какого-нибудь города. Около границы Турции и Ирака».
   Выражение беспомощности появляется на лице знакомого.
   «Но все-таки вы должны же быть вблизи от какого-нибудь города!»
   «Алеппо, – говорю я, – милях в двухстах оттуда».
   Человек вздыхает и сдается. Затем, оживившись, спрашивает, что мы едим: «Наверное, одни финики?»
   А когда я отвечаю, что баранину, цыплят, яйца, рис, фасоль, баклажаны, огурцы, апельсины по сезону и бананы, то на меня смотрят с осуждением и говорят: «Нельзя сказать, чтобы вам приходилось терпеть лишения!».
   В Меядине начинается le camping[38].
   Для меня ставят стул, и я величественно сижу посреди большого двора, или хана, в то время как Макс, Мак, Аристид, Хамуди и Абдулла борются с палатками, стараясь установить их.
   Нет сомнений, что мне достается лучшая участь. Это исключительно занимательное зрелище. Дует сильный ветер пустыни, что отнюдь не помогает, а все участники на имеют опыта. Возносит мольбы о сострадании и милосердии Божьем Абдулла, требует помощи у всех святых армянин Аристид, дикие подбадривающие вопли и смех привносит Хамуди, яростные проклятия Макс. Только Мак трудится в молчании, правда, даже он иногда бурчит что-то шепотом.
   Наконец все готово. У палаток несколько нетрезвый вид, какой-то не совсем правильный, но они поставлены. Мы все единодушно поносим повара, который вместо того, чтобы готовить еду, наслаждался зрелищем. Однако у нас есть очень полезные на такой случай консервы, которые мы открываем, чай готов, и вот, когда солнце садится, ветер стихает и неожиданно холодает, мы отправляемся спать. Это мой первый опыт запихивания себя в спальный мешок. Требуются совместные усилия – Макса и мои, но оказавшись наконец внутри, я чувствую себя сказочно удобно. Я всегда беру с собой одну действительно хорошую мягкую пуховую подушку – для меня в этом вся разница между уютом и бедственным существованием.
   Я счастливо говорю Максу: «Я думаю, что мне нравится спать в палатке!»
   Тут неожиданная мысль приходит мне в голову:
   «Как ты думаешь, крысы или мыши или еще кто-нибудь не будут ночью по мне бегать?»
   «Обязательно будут», – сонно и приветливо отвечает Макс.
   Я начинаю обдумывать эту мысль и засыпаю, а проснувшись обнаруживаю, что уже пять утра – восход и пора вставать и начинать новый день.
   * * *
   Городища в непосредственной близости от Меядина оказываются малопривлекательными.
   «Римские», – с отвращением бормочет Макс. Это с его стороны самая последняя степень осуждения. Подавляя остатки чувства, говорящего, что римляне были интересными людьми, я подражаю его тону, говорю «Римские» и выбрасываю подобранный мной черепок презираемой керамики. «Mir Ziman... er Rum», – говорит Хамуди.
   Во второй половине дня мы отправляемся посетить американские раскопки в Доуре. Это очень приятный визит, и они очень любезны с нами. Однако я обнаруживаю, что мой интерес к находкам слабеет и что мне все труднее слушать или принимать участие в разговоре.
   Их рассказ о трудностях, с которыми они первоначально столкнулись при найме рабочей силы, очень забавен.
   Работать за плату в этой, от всего далекой части мира оказалось совершенно новой идеей. Все попытки экспедиции упирались в непонимание и глухой отказ. В отчаянии они обратились к французским военным властям. Последовал ответ – немедленный и эффективный. Французы арестовали две сотни, или сколько там было нужно, и доставили их на работу. Пленники были дружелюбны, в самом прекрасном настроении и, казалось, работали с удовольствием. Им было сказано вернуться на следующий день, но они не появились. Опять попросили французов помочь, и они опять арестовали рабочих. Опять люди работали с видимым удовольствием. Но опять-таки не появились снова, и снова пришлось прибегнуть к военному аресту.
   В конце концов дело прояснилось.
   «Разве вам не нравится у нас работать?»
   «Нет, нравится, почему бы не нравиться? Дома нам делать нечего».
   «Тогда почему вы не приходите каждый день?»
   «Мы хотим прийти, но, естественно, мы должны ждать, когда аскеры (солдаты) придут за нами. Могу сказать, мы были очень возмущены, когда они не пришли за нами. Это их долг!»
   «Но мы хотим, чтобы вы работали у нас без того, чтобы аскеры вас приводили».
   «Что за странная идея!»
   В конце недели им выдали плату, и это довершило их изумление.
   Воистину, говорили они, они не в силах понять обычаи иностранцев.
   «Французские аскеры здесь командуют. Естественно, их право забрать нас и отправить в тюрьму или послать копать для вас землю. Но почему вы даете нам деньги? За что эти деньги? В этом нет смысла!»
   Однако в конце концов странные западные обычаи были приняты, хотя и с качанием головы и бормотанием. Раз в неделю им платили деньги, но некоторое недовольство аскерами осталось. Дело аскеров приходить за ними каждый день!
   Правда это или нет, но история хороша! Мне бы только хотелось чувствовать себя менее тупой. Что такое со мной? Когда я попадаю обратно в лагерь, голова у меня кружится. Я измеряю температуру и обнаруживаю, что она 102о F! Кроме того, у меня болит где-то в середине и меня очень мутит. Я рада забраться в свой мешок и заснуть, отвергая всякую мысль об обеде.
   * * *
   Утром Макс выглядит встревоженным и спрашивает, как я себя чувствую. Я отвечаю со стоном: «Как умирающий!» Он выглядит еще более встревоженным. Он спрашивает, думаю ли я, что действительно заболела.
   Я подтверждаю это предположение. У меня то, что в Египте называется «египетский желудок», а в Багдаде «багдадский желудок». Не очень забавно подхватить такое недомогание, когда ты в самой середине пустыни. Макс не может оставить меня одну, и все равно днем внутри палатки температура около 130о F! Разведка должна продолжаться. Я сижу скрючившись в машине, качаясь в лихорадочном бреду. Когда мы доезжаем до городища, я вылезаю и ложусь в том пятне тени, которую может дать высокий кузов Королевы Мэри, пока Макс и Мак бродят по городищу, исследуя его.
   Честно говоря, следующие четыре дня это сплошной неослабевающий ад!
   Одна из историй Хамуди кажется особенно подходящей к случаю – а именно о прелестной жене султана, которую он увез и которая дни и ночи воссылала жалобы Аллаху на то, что она осталась без подруг, совсем одна в пустыне. «И в конце концов Аллаху надоели ее причитания, и он послал ей подруг. Он послал ей мух!»
   Я чувствую особую ненависть к этой прелестной леди за то, что она разгневала Аллаха! Весь день тучи мух, окружающие меня, не дают покоя.
   Я горько сожалею, что вообще отправилась в эту экспедицию, и с трудом удерживаюсь, чтобы не сказать этого вслух.
   После четырех дней только на жидком чае без молока я неожиданно оживаю. Жизнь снова прекрасна. Я съедаю колоссальную порцию риса с тушеными овощами, плавающими в жиру. Мне это кажется самым изысканным блюдом, какое я когда-либо пробовала!
   После этого я взбираюсь на городище, у которого стоит наш лагерь – телль Сувар, на левом берегу Хабура. Здесь ничего нет вокруг – ни деревни, ни какого-нибудь жилья, даже шатров бедуинов.
   Есть луна над нами, а под нами Хабур изгибается большой двойной петлей. Ночной воздух нежно пахнет после дневной жары.
   Я говорю: «Какое чудесное городище! Нельзя ли нам копать здесь?» Макс грустно качает головой и произносит роковое слово.
   «Римское».
   «Как жаль. Это такое чудесное место».
   «Я говорил тебе, – отвечает Макс, – что Хабур самое подходящее место! Сплошь телли по обоим берегам».
   Несколько дней телли меня не интересовали, но я рада, что ничего интересного не пропустила.
   «Ты уверен, что здесь нет того, что ты хочешь?» – спрашиваю я с надеждой. Телль Сувар мне очень нравится.
   «Нет, конечно же, тут все есть, но оно все внизу. Нам пришлось бы копать вглубь сквозь римский слой. Мы можем найти что-нибудь лучше».
   Я вздыхаю и шепчу: «Здесь так тихо и спокойно – ни души вокруг». В этот момент очень старый человек появляется совершенно из ниоткуда.
   Откуда он пришел? Он медленно, неторопливо поднимается по склону городища. У него длинная белая борода и неописуемое чувство собственного достоинства.
   Он вежливо приветствует Макса. «Как вы себя чувствуете?» «Хорошо, а вы?» «Хорошо». «Хвала Богу!» «Хвала Богу!»
   Он садится рядом с нами. Наступает долгое молчание – вежливое молчание, предписываемое хорошими манерами, такое умиротворяющее после западной спешки.
   Наконец старик спрашивает у Макса его имя. Макс говорит. Старик обдумывает его.
   «Милван, – повторяет он, – Милван... Как светло! Как ярко! Как красиво!»
   Он еще некоторое время сидит с нами. Затем, так же спокойно, как он появился, покидает нас. Больше мы никогда его не видим.
   * * *
   Теперь, поправившись, я действительно начинаю получать удовольствие. Каждое утро, едва рассветет, мы двигаемся в путь, обследуя каждое городище по пути, обходя его раз за разом по кругу и собирая черепки керамики. Затем наверху мы сравниваем результаты, а Макс отбирает те образцы, которые могут пригодиться, складывает их в полотняный мешочек и надписывает.
   Между нами идет отчаянное состязание – у кого окажется главная находка дня.
   Я начинаю понимать, почему у археологов привычка ходить, опустив взгляд к земле. Скоро, предчувствую я, я сама забуду, что можно смотреть вокруг или на горизонт. Я буду ходить, глядя под ноги, как будто только там может быть что-то представляющее интерес.
   * * *
   Я потрясена, как это часто бывало и раньше, принципиальной разницей между расами. Ничто не может различаться больше, чем отношение наших двух шоферов к деньгам. Абдулла едва ли пропускает хоть один день, не попросив аванс в счет своего заработка. Его бы воля, он получил бы авансом все сразу и, как я склонна думать, все это было бы истрачено меньше чем за неделю. С арабским размахом Абдулла спустил бы все в кофейнях. Он бы показал себя! Он бы «создал себе репутацию»!
   Аристид, армянин, проявляет величайшее нежелание получить хотя бы пенни из своего жалованья: «Вы сберегите это для меня, Хвайа, до конца путешествия. Если мне будут нужны деньги на какие-нибудь мелкие расходы, я приду к вам». До сих пор он попросил всего четыре пенса из жалованья – купить пару носков!
   Его подбородок теперь украшает пробивающаяся борода, отчего он делается уже совсем похожим на какой-то библейский персонаж. Так дешевле, объясняет он, если не бриться. Экономишь деньги, которые пошли бы на бритвенное лезвие. А здесь, в пустыне, это не имеет значения.
   К концу путешествия Абдулла опять будет без гроша и, без сомнения, опять будет украшать собой берег в Бейруте, ожидая с арабским оптимизмом, что Божья милость пошлет ему новую работу. А у Аристида заработанные деньги останутся нетронутыми.
   «А что ты хочешь с ними делать?» – спрашивает Макс.
   «Они пойдут на то, чтобы купить такси получше», – отвечает Аристид.
   «А когда у тебя будет такси получше?»
   «Я буду зарабатывать больше, и у меня будет два такси».
   Я легко могу себе представить, что, вернувшись в Сирию через двадцать лет, я увижу Аристида обладателем огромного богатства и большого гаража, живущим, очень может быть, в большом доме в Бейруте. И даже тогда, смею утверждать, он не станет бриться в пустыне, раз на этом экономится цена бритвенного лезвия.
   А ведь Аристид вырос не среди своего народа. В один прекрасный день мы встречаем каких-то бедуинов и они окликают его, он им отвечает, размахивая руками и крича что-то приветливое.
   «Это, – объясняет он, – племя Анаиза, я к нему принадлежу».
   «Это как?» – спрашивает Макс.
   И тут Аристид своим добрым, счастливым голосом, со спокойной, веселой улыбкой рассказывает свою историю. Историю маленького мальчика семи лет, которого со всей его семьей и другими армянскими семьями турки живыми бросили в глубокую яму. Их полили дегтем и подожгли. Его отец и мать, двое братьев и сестры – все заживо сгорели. А он, оказавшись под ними всеми, был еще жив, когда турки ушли, и позже его нашел кто-то из арабов Анаиза. Они взяли его с собой и приняли в племя Анаиза. Он вырос как араб, кочуя вместе с ними по пастбищам. Но когда ему исполнилось восемнадцать, он отправился в Мосул и там потребовал, чтобы ему выдали документы, подтверждающие его национальность. Он армянин, а не араб. И все же кровное братство сохранилось, и для племени Анаиза он все еще один из них.
   * * *
   Хамуди и Максу очень весело вместе. Они смеются, поют песни, обмениваются историями. Иногда, когда смех уж очень веселый, я требую перевод. Бывают моменты, когда я завидую тому, как они веселятся. Мак все еще отделен от меня непреодолимым барьером. Мы сидим рядом на заднем сиденье и молчим. Любое мое замечание оценивается в соответствии с его достоинством, и Мак поступает с ним соответственно. Никогда мне не приходилось чувствовать, что мой успех в обществе столь низок. Мак, со своей стороны, кажется вполне счастливым. Есть в нем некая прекрасная самодостаточность, которой я не могу не восхищаться.
   * * *
   Тем не менее, когда упаковавшись в спальный мешок на ночь, в уединении нашей палатки я обсуждаю с Максом события дня, я упорно утверждаю, что Мак не совсем человеческое существо!
   Уж если Мак сам произносит какое-то замечание, то это, как правило, что-нибудь угнетающее. Враждебный критицизм, кажется, доставляет ему определенное унылое удовлетворение.
   Сегодня я встревожена все возрастающей неуверенностью моей походки. Каким-то таинственным образом мои ноги, похоже, утратили согласованность. Меня удивляет определенный крен на левый борт. Вдруг это, со страхом размышляю я, первый симптом какой-то тропической болезни?
   Я спрашиваю Макса, заметил ли он, что я не могу ходить по прямой.
   «Но ведь ты никогда не пьешь, – отвечает он – Бог свидетель, – добавляет он укоризненно, – я изо всех сил старался приучить тебя».
   Так возникает второй и при этом спорный вопрос. Каждый борется всю свою жизнь с какой-нибудь прискорбной неспособностью. В моем случае – это неспособность оценить ни табак, ни алкоголь.
   Если бы только я могла заставить себя осуждать эти важнейшие продукты, мое самоуважение было бы спасено. Но нет, напротив, я с завистью смотрю на уверенных в себе женщин, стряхивающих пепел тут, там и повсюду; и я самым жалким образом слоняюсь по комнате в поисках места, где бы спрятать мой нетронутый бокал, когда я бываю приглашена на коктейли.
   Настойчивость результата не дала. В течение шести месяцев я с религиозным упорством выкуривала по сигарете после ленча и после обеда, слегка давясь, откусывая частички табака и моргая, когда поднимающийся дым щипал мне глаза. Скоро, говорила я себе, я должна научиться любить курение. Я не научилась любить курить, а мое исполнение было жестоко раскритиковано как нехудожественное и неприятное для зрителя. Я признала свое поражение.
   Когда я вышла замуж за Макса, мы в полной гармонии наслаждались радостями стола – ели разумно, но даже слишком хорошо. Он был расстроен, обнаружив, что моя способность оценить хорошие напитки, а по правде говоря, любые напитки, равно нулю. Он принялся за дело моего образования, настойчиво испытывая на мне клареты, бургундские, сотерны, грав, и уже с отчаяния токай, водку и абсент! В конце концов он признал поражение. Моей единственной реакцией было, что некоторые из них на вкус еще хуже других! С усталым вздохом Макс представил себе жизнь, в которой он будет осужден на постоянную борьбу за то, чтобы добывать мне в ресторане воду. Это, говорит он, состарило его на несколько лет.
   Отсюда его замечание в ответ на мою попытку искать его сочувствия по поводу моей пьяной походки.
   «Меня, – объяснила я, – как будто все время сносит влево».
   Макс говорит, что, возможно, это одна из тех очень редких тропических болезней, которые различаются только именами тех, в честь кого они названы. Болезнь Стифенсона – или Хартли. Какая-нибудь такая, жизнерадостно продолжает он, которая может кончиться тем, что у тебя отвалятся один за другим пальцы на ногах.
   Я обдумываю такую приятную перспективу. Затем мне приходит в голову взглянуть на туфли. Сразу же тайна раскрыта. Наружный край подошвы левой туфли и внутренний правой совершенно сношены. Пока я сижу, уставившись на подметки, полное объяснение рассветает передо мной. С тех пор как мы покинули Дейр-эз-Зор, я обошла по кругу примерно пятьдесят городищ – на разной высоте, по крутому склону, но всегда так, что холм был слева от меня. Все, что требуется – это ходить в обратную сторону, обходить насыпи справа, а не слева. И в конце концов мои туфли сносятся равномерно.
   * * *
   Сегодня мы приезжаем к теллю Аджаджа, бывшему Арбану, большому и важному теллю.
   Где-то близко подходит основная дорога из Дейр-эз-Зора, так что мы чувствуем, что практически мы уже на большой дороге. Нам попадается три машины, все они несутся, как бешеные, в сторону Дейр-эз-Зора!
   Небольшие кучки глиняных домов украшают собой телль, и разные люди приходят провести с нами время на этом большом городище. Это уже практически цивилизация. Завтра мы приедем в Хассеке, у слияния Хабура и Джаг-джага. Там мы будем в цивилизации. Это французский военный пост и важный город в этой части мира. Там я впервые увожу легендарную и давно обещанную реку Джаг-джаг. Я просто взволнованна.
   * * *
   Наш приезд в Хассеке полон впечатлений! Это непривлекательное место с улицами, несколькими лавками и почтой. Мы наносим два церемониальных визита – один к военным, один на почту.
   Французский лейтенант очень любезен и готов помочь. Он предлагает свое гостеприимство, но мы уверяем его, что в наших палатках, поставленных у реки, вполне удобно. Мы, однако, принимаем приглашение на обед на следующий день. Почта, куда мы направляемся за письмами, оказывается более долгим делом. Почтмейстера нет на месте, и вследствие этого все заперто. Однако за ним отправляется мальчишка, и после соответствующей паузы (полчаса!) он появляется – сама любезность, приветствует наше прибытие в Хассеке, приказывает принести нам кофе и только после продолжительного обмена комплиментами переходит к самому делу – письмам.
   «Но не стоит спешить, – говорит он, сияя. – Приходите завтра снова. Я буду рад снова принимать вас».
   «Завтра, – говорит Макс, – нас ждет работа. Мы бы хотели получить письма сегодня».
   А, ну вот и кофе! Мы сидим и неторопливо пьем его. Наконец, после наших вежливых настойчивых просьб, почтмейстер отпирает свой личный офис и начинает поиски. От щедрости души он пытается навязать нам дополнительно письма, адресованные другим европейцам. «Лучше бы вы все-таки взяли вот эти, – говорит он, – они уже здесь месяцев шесть. Никто за ними не пришел Да, да, конечно же, они для вас».
   Вежливо, но твердо мы отказываемся от корреспонденции мистера Джонсона, месье Маврогордата и мистера Пая. Почтмейстер разочарован.
   «Так мало? – говорит он. – Ну пожалуйста, вот это, большое, может быть, вы его все-таки возьмете?»
   Но мы настаиваем на том, чтобы твердо ограничиться теми письмами и газетами, которые адресованы на наши имена. Как было условлено, нам прислан денежный перевод, и Макс поднимает вопрос о том, чтобы получить деньги. Кажется, это невероятно сложно. Насколько мы понимаем, почтмейстер никогда раньше не видел денежного перевода и, что совершенно понятно, относится к нему с большим подозрением. Он призывает двух ассистентов, и вопрос обсуждается очень глубоко, но в то же время весело. Это что-то совершенно новое и чудесное, и у каждого может быть по этому поводу свое собственное мнение.
   В конце концов вопрос решен и многочисленные бумаги подписаны, и тут происходит неожиданное открытие: наличных денег на почте нет! Этому, говорит почтмейстер, можно помочь завтра! Он пошлет на базар и там их соберет.
   Мы покидаем почту, чувствуя себе несколько изнуренными, и идем к тому месту у реки, которое мы выбрали для лагеря, – немного в стороне от пыли и грязи Хассеке. Печальное зрелище встречает нас. Иса, повар, сидит у кухонной палатки и, схватившись за голову, горько плачет.
   Что случилось?
   Увы, отвечает он, он опозорен. Мальчишки собрались вокруг и смеются над ним. Его честь погибла! Он на миг отвлекся, и собаки сожрали приготовленный им обед. Не осталось ничего, совсем ничего, кроме риса.
   Мы мрачно едим пустой рис, в то время как Хамуди, Аристид и Абдулла повторяют несчастному Исе, что главный долг повара – не позволять своему вниманию рассеиваться, не отвлекаться от обеда, который он стряпает, вплоть до того момента, когда этот обед благополучно подан тем, для кого он предназначается.
   Иса говорит, что он чувствует, что быть поваром выше его сил. Он никогда раньше не был поваром («Это многое объясняет!» – говорит Макс) и он бы лучше пошел работать в гараж. Не даст ли Макс ему рекомендацию как первоклассному шоферу?
   Макс отвечает, что, конечно, нет, так как никогда не видел, чтобы он водил машину.
   «Но, – говорит Иса, – я заводил ручкой Королеву Мэри в одно холодное утро. Вы это видели?»
   Макс признает, что видел.
   «Значит, – говорит Иса, – вы можете меня рекомендовать!»

Глава 3
ХАБУР И ДЖАГ-ДЖАГ

   Эти осенние дни – самые прекрасные дни, которые я когда-либо знала. Мы встаем рано, вскоре после восхода, пьем горячий чай, едим яйца и отправляемся в путь. Еще холодно, и я одеваю два свитера-джерси и большое пушистое пальто. Освещение прелестное – слабый нежно-розовый отсвет смягчает коричневые и серые тона. С верха городища смотришь на мир, кажущийся покинутым. Холмы поднимаются повсюду – можно насчитать, наверное, штук шестьдесят, глядя с одного места. То есть это шестьдесят древних поселений. Здесь, где теперь только бродят кочевые племена со своими коричневыми шатрами, когда-то была оживленная часть мира. Именно здесь около пяти тысяч лет тому назад была самая оживленная часть мира. Здесь были истоки цивилизации, и этот поднятый здесь мной черепок глиняного горшка, лепного, с рисунком из точек и крестиков, сделанным черной краской, он и есть предшественник той купленной в Вулворте чашки, из которой я пила чай в это самое утро.
   Я просматриваю содержимое оттопыренных карманов моего пальто (мне уже дважды пришлось чинить подкладку), выкидываю дубликаты и смотрю, что я могу предложить на суд Хозяина, соревнуясь с Маком и Хамуди.
   Ну вот, так что у меня есть?
   Довольно толстый серый черепок, часть венчика горшка (это ценно, так как позволяет судить о форме), какая-то грубая красная керамика, два фрагмента раскрашенных горшков, лепных, один из них с точечным орнаментом (старейшая керамика телля Халафа!), кремневый нож, часть донышка тонкого серого горшка, несколько других малопонятных кусочков раскрашенной керамики, кусочек обсидиана.
   Макс производит отбор, безжалостно выкидывая большую часть предметов, с удовлетворением похрюкивая над другими. У Хамуди глиняное колесо колесницы, а у Мака фрагмент керамики с резным орнаментом и обломок фигурки.
   Собрав все находки вместе, Макс ссыпает их в полотняный мешочек и, как всегда, надписывает на них название телля, на котором они были обнаружены. Этот конкретный телль не помечен на карте. Мы называем его телль Мак в честь Маккартни, который здесь сделал первую находку.
   Насколько физиономия Мака может вообще выражать хоть что-то, похоже, что она выражает легкое удовольствие.
   Мы сбегаем по склону телля и забираемся в машину. Я снимаю один из свитеров. Солнце начинает припекать.
   Мы посещаем еще два небольших телля и на третьем, с которого открывается вид на Хабур, едим ленч – крутые яйца, банка мясных консервов, апельсины и на редкость черствый хлеб. Аристид на примусе греет чай. Теперь уже очень жарко, и все тени и краски исчезли. Все вокруг одинакового, мягкого бледного желтовато-коричневого цвета.
   Макс говорит, что нам повезло, что мы ведем разведку сейчас, а не весной. Я спрашиваю – почему? И он говорит, потому что было бы гораздо труднее находить черепки, когда тут всюду кругом была бы растительность. Все это, говорит он, будет весной зеленым. Это, говорит он, плодородная степь. Я с восхищением говорю, что это звучит как слишком большое преувеличение. Макс отвечает, что это действительно плодородная степь!
   Сегодня мы берем Мэри и отправляемся вверх по правому берегу Хабура в телль Халаф, заезжая по пути на телль Руман (название зловещее, но на самом деле там нет ничего заметно римского) и телль Джума.
   В этом районе все телли могут представлять для нас интерес, в отличие от тех, что южнее. Черепки керамики второго и третьего тысячелетия попадаются часто, а римских остатков немного. Есть также ранняя доисторическая лепная расписная керамика. Трудность будет в том, чтобы выбрать из такого большого числа теллей. Макс снова и снова повторяет с торжеством и полным отсутствием оригинальности, что это, несомненно, самое подходящее место!
   В нашем посещении телля Халафа есть что-то от почтения, свойственного паломничеству к святыне. Телль Халаф – это название, которым мне за последние годы так прожужжали уши, что я едва могу поверить, что действительно увижу это самое место. И это очень красивое место, с петлей Хабура, охватывающей его подножие.
   Я вспоминаю наш визит в Берлине к барону фон Оппенхайму, когда он привел нас в Музей своих находок. Макс и он оживленно проговорили (как мне кажется) полных пять часов. Сесть там было негде. Мой интерес, острый вначале, начал ослабевать и под конец угас совсем. Тусклым взглядом я смотрела на различные на редкость уродливые статуи, найденные в телле Халафе, которые, по мнению барона, принадлежали к тому же времени, что и очень интересная керамика. Макс пытался вежливо высказывать другое мнение, прямо не противореча барону. Моему затуманенному взору все эти статуи казались до странности одинаковыми. Только спустя какое-то время я сделала открытие, что они и были одинаковыми, так как все, кроме одной, были гипсовыми копиями.
   Барон фон Оппенхайм прерывал свои увлеченные рассуждения, чтобы с любовью в голосе произнести: «Ах, моя прекрасная Венера» и нежно погладить статую. Затем он вновь бросался в дискуссию, а я грустно жалела, что нельзя, как говорит старая поговорка, «отрезать свои ступни и повернуть другим концом кверху!»
   * * *
   У нас много разговоров с местными жителями на различных городищах, пока мы приближаемся к теллю Халафу. Все они сводятся к разнообразным легендам о Эль Бароне – главным образом о неправдоподобных суммах, которые он платил, причем золотом. Со временем представление о количестве золота стало сильно преувеличенным. Чувствуешь, что даже германское правительство не могло изливать такие потоки драгоценного метала, как это сохранила традиция! Всюду к северу от Хассеке маленькие селения и признаки земледелия. С тех пор как французское правление сменило турецкое, эта страна оказалась оккупированной впервые с римских времен.
   Мы возвращаемся домой поздно. Погода меняется, поднимается ветер, и это очень неприятно – пыль и песок летят в лицо и щиплют глаза. Мы приятно проводим время на обеде у французов, хотя принять нарядный, а вернее, опрятный вид было нелегкой задачей, так как чистая блузка для меня и чистые рубашки для мужчин – это все, на что мы способны! Обед великолепный и вечер очень приятный. К нашим палаткам мы, однако, возвращаемся под хлещущим дождем. Ночь беспокойна – собаки воют, палатки хлопают и натягиваются на ветру.
   Покинув на некоторое время Хабур, мы сегодня совершаем экскурсию на Джаг-джаг. Огромный холм, совсем близко, вызывал мой живейший интерес, пока я не узнала, что это потухший вулкан Кокаб.
   Нашей конкретной целью был некий телль Хамиди, о котором мы слышали хорошие отзывы, но добраться до него трудно, так как прямой дороги туда нет. Это значит, что надо ехать напрямик, пересекая бесчисленные небольшие канавы и вади. Хамуди сегодня в прекрасном настроении. Мак спокойно мрачен и предсказывает, что мы никогда не доберемся до этого городища.
   Нам потребовалось семь часов – семь очень утомительных часов, так как машина не раз застревает и нам приходится ее откапывать.
   В этих случаях Хамуди превосходит самого себя. Он всегда рассматривает машину как некую низшего сорта лошадь, хотя и более быструю, чем настоящая лошадь. При малейших сомнениях при приближении к вади голос Хамуди взволнованно взлетает вверх с отчаянными советами Аристиду.
   «Быстрее – быстрее! Не давай машине времени упереться! Давай с ходу! С ходу!»
   Когда Макс останавливает машину и идет вперед оценивать препятствие, Хамуди глубоко возмущен. Он качает головой в полном неудовольствии.
   Нет, не так, кажется, говорит он, не так надо обращаться с упрямой и нервной машиной! Не давай ей времени задуматься, и все будет в порядке.
   Мы делаем крюки в сторону, возвращаемся на нужное направление, прибегаем к помощи местных проводников и наконец добираемся до нашей цели. Телль Хамиди очень красив под лучами вечернего солнца, и с чувством большого достижения машина гордо въезжает по пологому склону на его вершину, откуда мы смотрим вниз на болотистую местность, кишащую дикими утками.
   Мак настолько заинтересован, что произносит замечание.
   «А, – говорит он с мрачным удовлетворением, – стоячая вода, понятно!»
   С этих пор это делается его прозвищем.
   * * *
   Жизнь теперь делается торопливой и суматошной. Осмотр теллей день ото дня идет со все большим рвением. Для окончательного выбора существенны три вещи. Во-первых, это должно быть достаточно близко от селения или селений, чтобы было бы откуда взять рабочие руки. Во-вторых, должен быть источник воды – то есть это должно быть вблизи Джаг-джага или Хабура, или же там должна быть колодезная вода, не слишком соленая. И в-третьих, должны быть признаки того, что под насыпью есть то, что мы ищем. Любые раскопки это азартная игра – из семидесяти теллей, населенных в один и тот же период, как можно угадать, в котором из них скрывается здание или сложенные таблички с надписями, или коллекция объектов, представляющих особый интерес? От небольшого телля можно ожидать результатов не хуже, чем от большого, так как более крупные города с большей вероятностью могли быть разграблены или разрушены в далеком прошлом. Тут доминирующий фактор – везение. Как часто бывало, что сезон за сезоном площадка раскапывалась по всем правилам и самым дотошным образом. Результаты были интересными, но неэффектными. А затем – сдвиг на несколько футов и на свет появляется уникальная находка. Нас по-настоящему обнадеживает то, что какой бы телль мы не выбрали, что-нибудь мы обязательно найдем.
   Мы снова совершили однодневную поездку на противоположный берег Хабура к теллю Халафу и провели два дня на Джаг-джаге – сильно переоцененной (с точки зрения внешнего вида) реке – это бурый глинистый поток между высокими берегами – и наметили один телль – телль Брак – как подающий большие надежды. Это большое городище со следами нескольких периодов поселений от ранних доисторических до ассирийских времен. Он приблизительно в двух милях от Джаг-джага, где есть армянский поселок, а кроме того, есть еще и другие селения, раскиданные вокруг не очень далеко. От него около часа езды до Хассеке, что будет удобно для снабжения. Что касается недостатков – на самом телле нет воды, хотя, возможно, там удастся вырыть колодец. Телль Брак записывается как возможный вариант.
   Сегодня мы отправляемся по главной дороге от Хассеке к северо-западу на Камышлы – это еще один французский военный пост и пограничный город между Сирией и Турцией. Дорога идет некоторое время почти посередине между Хабуром и Джаг-джагом и в конце концов вновь подходит к Джаг-джагу около Камышлы.
   Поскольку осмотреть по пути все телли и вернуться в Хассеке в тот же вечер было бы невозможно, мы решаем остановиться на ночь в Камышлы и вернуться на следующий день.
   Мнения о возможности ночевки там расходятся. По словам французского лейтенанта, так называемый отель в Камышлы невозможен, ну просто невозможен! «C`est infecte, Madame![39]» По словам Хамуди и Аристида, это прекрасный отель, совершенно европейский, с кроватями! В самом деле, просто первоклассный!
   Подавив внутреннее убеждение, что французский лейтенант окажется прав, мы отправляемся в путь.
   Погода опять прояснилась после двух дней моросящего дождя. Следует надеяться, что плохая погода не установится всерьез до декабря. Между Хассеке и Камышлы два глубоких вади, и если они наполнятся водой, дорога на несколько дней будет перерезана. Сегодня в них совсем немного воды и мы ныряем вниз и снова выскакиваем наверх без особых затруднений – точнее было бы сказать, мы в такси Аристида. Абдулла, по своей неизменной привычке, съезжает вниз на высшей передаче и пытается выбраться на ней же на другую сторону. Затем пробует переключиться на вторую скорость, когда машина уже встала. Мотор протестует и глохнет, и Абдулла мягко съезжает обратно на дно вади, так что задние колеса оказываются в воде и грязи. Мы все вылезаем, и каждый вносит свой вклад в создавшуюся ситуацию.
   Макс обзывает Абдуллу проклятым дурнем и возмущается, почему тот не может действовать так, как ему сотни раз было сказано? Хамуди ругает его за недостаток скорости: «Быстрей! Быстрей! Ты слишком осторожничаешь. Не давай машине времени задумываться. Тогда она и не упрется». Аристид весело кричит: «Inshallah, мы отсюда выберемся за десять минут!» Мак нарушает свое молчание, чтобы произнести очередное мрачное заявление: «Пожалуй, хуже места, где застрять, он не мог найти. Посмотрите, какой здесь угол! Мы отсюда долго не выберемся». Абдулла воздевает руки к небу и начинает пронзительно оправдывать свой метод: «С такой прекрасной машиной, как эта, мы могли легко подняться на третьей и тогда совсем и не надо было бы переключать передачу, и это сэкономило бы бензин! Я все делаю, чтобы вы были довольны!»
   Хор жалоб сменяется практическими действиями. Доски, кирки и другое оборудование, которое у нас всегда с собой на такой случай, выгружается. Макс отпихивает Абдуллу и занимает его место за рулем Мэри; укладываются доски; Мак, Хамуди, Аристид и Абдулла занимают места, готовясь толкать. Так как Хатун на Востоке не должны работать (великолепная идея), я занимаю позицию на берегу, готовясь помогать подбадривающими криками и советами. Макс включает мотор и набирает обороты, клубы синего дыма вырываются из выхлопной трубы, практически удушив толкающих; Макс включает передачу и отпускает сцепление; дикий рев; колеса вертятся; синий дым разрастается; из его глубины слышны пронзительные вопли о том, что Аллах бесконечно милостив, Мэри сдвигается на пару футов, крики усиливаются, Аллах действительно очень милостив...
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →