Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

По оценкам Фиделя Кастро, он экономил по десять рабочих дней в год, не тратя времени на бритье.

Еще   [X]

 0 

Жуков. Взлеты, падения и неизвестные страницы жизни великого маршала (Громов Алекс)

Его называют «полководцем, выигравшим Вторую мировую войну», и его же обвиняют в некомпетентности, жестокости, пренебрежении солдатскими жизнями – никто из отечественных военачальников не вызывал столько споров, как Георгий Жуков. Кем на самом деле был четырежды Герой Советского Союза Жуков и каков его настоящий вклад в историю? Ответы на свои вопросы вы найдете в этой книге, из которой узнаете о крестьянском детстве маршала Победы, о первой любви и Первой мировой войне, о взаимоотношениях со Сталиным и высшими армейскими чинами, о битве за Сталинград и прорыве блокады Ленинграда, о капитуляции Германии, об опале Жукова и его возвышении…

Год издания: 2013

Цена: 161 руб.



С книгой «Жуков. Взлеты, падения и неизвестные страницы жизни великого маршала» также читают:

Предпросмотр книги «Жуков. Взлеты, падения и неизвестные страницы жизни великого маршала»

Жуков. Взлеты, падения и неизвестные страницы жизни великого маршала

   Его называют «полководцем, выигравшим Вторую мировую войну», и его же обвиняют в некомпетентности, жестокости, пренебрежении солдатскими жизнями – никто из отечественных военачальников не вызывал столько споров, как Георгий Жуков. Кем на самом деле был четырежды Герой Советского Союза Жуков и каков его настоящий вклад в историю? Ответы на свои вопросы вы найдете в этой книге, из которой узнаете о крестьянском детстве маршала Победы, о первой любви и Первой мировой войне, о взаимоотношениях со Сталиным и высшими армейскими чинами, о битве за Сталинград и прорыве блокады Ленинграда, о капитуляции Германии, об опале Жукова и его возвышении…


Алекс Громов Жуков. Взлеты, падения и неизвестные страницы жизни великого маршала

   © Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2013
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2013
   © ООО «Книжный клуб “Клуб семейного досуга”», г. Белгород, 2013

Введение

   Он был ярчайшим воплощением образа истинного полководца, стоял особняком даже в обширной плеяде современников, талантливых и беспощадных советских военачальников. Его заслуги отметило государство – Жуков стал одним из двух четырежды Героев Советского Союза за всю историю, причем в отличие от второго четырехкратного Героя Леонида Брежнева, награждение маршала Жукова подавляющим большинством общества воспринималось как справедливое.
   Несмотря на многочисленные споры, именно Жуков стал одним из национальных героев на все времена, одним из великих военачальников, спасителей Отечества, в одном ряду с Александром Невским, Суворовым и Кутузовым. На официальном уровне его порой упрекали в бонапартизме и создании культа собственной личности, но следует признать, что этот культ в широких массах сложился стихийно. А гонения, которым подвергался Жуков сразу после войны и в конце жизни, лишь закрепили в коллективном сознании ассоциацию «мы говорим – Победа, подразумеваем – Жуков».
   Он был плоть от плоти народа – крестьянин, бедный подмастерье, рядовой боец Первой мировой… Но в масштабе мировой истории он оказался тем самым легендарным, рядовым, который, как повествуется в сказках и преданиях, носил в своем вещмешке маршальский жезл.
   При этом именно Жуков, когда в 1957 году в СССР началась решающая схватка за власть, осмелился играть не только военную, но и политическую роль, сказав знаменитую фразу: «Ни один танк не тронется без моей команды!» Но прежде всего он был военным, с первого дня, когда он встал под ружье, и до самого конца.
   Он прожил яркую и драматичную жизнь, полную противоречий. Требовал от командиров беречь людей – и зажил славы того, кто не жалел солдат. Одолел лучшую армию Европы, германский вермахт, – и потерпел поражение на полях аппаратных интриг. Любил женщин – и пробуждал у них неимоверные муки ревности.
   Каким же он был, маршал Победы, полководец и человек?..

I. На фронтах Первой мировой и Гражданской

Крестьянское детство

   Ближайший населенный пункт назывался Угодский Завод, что соответствовало местным реалиям: там, на берегу реки Угодки, стоял завод, основанный голландскими промышленниками еще в правление Алексея Михайловича Тишайшего. Стрелковщина появилась позже как поселение заводских мастеров; здесь отливали пушки и испытывали на расположенном неподалеку стрельбище. Осенью 1812 года в этих местах происходили сражения, в результате которых французы были вынуждены отступить на разоренную ими же старую Смоленскую дорогу.
   Отец будущего маршала был приемным сыном вдовы Анны Жуковой. Своих детей она не имела, поэтому взяла двухлетнего Константина на воспитание из приюта, где его оставила неизвестная женщина, приложив лишь записку с именем.
   Мать Георгия Константиновича Устинья Артемьевна – уроженка соседней деревушки Черная Грязь, рано стала вдовой и после долгих мытарств вышла замуж за Константина Жукова, тоже вдовца. Ей было тридцать пять лет, а ему пятьдесят. Обвенчались они 27 сентября 1892 года в Никольской церкви села Угодский Завод. 20 марта 1894 года появилась на свет дочь Маша. Через два с половиной года родился сын Георгий. Мальчика крестил отец Василий – батюшка, который венчал родителей.
* * *
   Земледелие в этих краях особой прибыли не давало, земля была неплодородная. Мужчины уходили «на отхожий промысел» – рабочими, мелкими ремесленниками. Семья Жуковых жила бедно, мать, как и многие односельчанки, подряжалась возить товары из Малоярославца в Угодский Завод. Она обладала недюжинной физической силой – без видимых усилий поднимала и переносила с места на место пятипудовые мешки. И с лошадью управлялась легко. Но особой прибыли извоз не давал: «За поездку она зарабатывала рубль – рубль двадцать копеек. Ну, какой это был заработок? Если вычесть расходы на корм лошадям, ночлег в городе, питание, ремонт обуви и т. п., то оставалось очень мало. Я думаю, нищие за это время собирали больше»[1].
   Маленькие дети оставались дома. Жуков вспоминал, как мать была вынуждена оставить новорожденного сына на попечение старшей сестры, чтобы семья не голодала.
   «В том году нас постигла и другая беда: от ветхости обвалилась крыша дома.
   – Надо уходить отсюда, – сказал отец, – а то нас всех придавит. Пока тепло, будем жить в сарае, а потом видно будет. Может, кто-нибудь пустит в баню или ригу[2].
   Я помню слезы матери, когда она говорила нам:
   – Ну что ж, делать нечего, таскайте, ребята, все барахло из дома в сарай.
   Отец смастерил маленькую печь для готовки, и мы обосновались в сарае как могли.
   На «новоселье» к отцу пришли его приятели и начали шутить:
   – Что, Костюха, говорят, ты с домовым не поладил, выжил он тебя?
   – Как не поладил? – сказал отец. – Если бы не поладил, он нас наверняка придавил бы».
   В обсуждении «что теперь делать» решающее слово было за Устиньей Артемьевной – пришлось продать корову и, пока не наступили холода, купить сруб и построить к зиме новый дом, хоть и маленький, крытый соломой. Из старых досок сколотили крылечко, кое-как застеклили окна – и радовались пусть и тесному, но теплому своему собственному жилищу.
   Следующий год был неурожайным, поэтому все деньги ушли на хлеб. «С наступлением весны дела немного наладились, – писал в воспоминаниях Жуков, – так как на редкость хорошо ловилась рыба в реках Огублянке и Протве. Огублянка – небольшая речка, мелководная и сильно заросшая тиной. Выше деревни Костинки, ближе к селу Болотскому, где речка брала свое начало из мелких ручейков, места были очень глубокие, там и водилась крупная рыба. В Огублянке, особенно в районе нашей деревни и соседней деревни Огуби, было много плотвы, окуня и линя, которого мы ловили главным образом корзинами. Случались очень удачные дни, и я делился рыбой с соседями за их щи и кашу».
   Из этого рассказа видно, что Жуковы жили так же, как и миллионы крестьянских семей в средней полосе России.
   «Нам, ребятам, особенно нравилось ходить ловить рыбу на Протву, в район Михалевых гор. Дорога туда шла через густую липовую рощу и чудесные березовые перелески, где было немало земляники и полевой клубники, а в конце лета – много грибов. В этой роще мужики со всех ближайших деревень драли лыко для лаптей, которые у нас называли “выходные туфли в клетку”».
   Дети с ранних лет как могли помогали родителям. Георгию было семь, когда он вместе со сверстниками отправился наравне со взрослыми работать на заготовке сена: «Работал я с большим старанием, и мне было приятно слышать похвалу старших. Но, кажется, перестарался: на ладонях быстро появились мозоли. Мне было стыдно в этом признаться, и я терпел до последней возможности. Наконец мозоли прорвались, и я уже не мог больше грести». Но мозоли зажили, и Георгий снова работал наравне с остальными. А когда кончился сенокос, Устинья Артемьевна сказала: «Пора, сынок, учиться жать. Я тебе купила в городе новенький серп. Завтра утром пойдем жать рожь». Во время своей первой жатвы Георгий сильно порезал мизинец – шрам остался на всю жизнь.
   Осенью 1903 года Георгий пошел учиться в церковно-приходскую школу в соседней деревне Величково. Он уже начал осваивать грамоту по букварю старшей сестры. Кому-то из ровесников повезло – родители купили им настоящие ранцы, как у городских гимназистов. Но Георгию и его другу Лешке Колотырному, который на самом деле тоже был Жуков (в Стрелковке проживало пять семей с такой фамилией), матери сшили простые сумки из холста. Георгий взбунтовался: с такой сумой нищие ходят по деревням, а значит, он в школу с ней не пойдет. Мать ответила: «Когда мы с отцом заработаем деньги, обязательно купим тебе ранец, а пока ходи с сумкой».
   Своего первого учителя Жуков запомнил на всю жизнь и уделил ему место в мемуарах: «Учителем в школе был Сергей Николаевич Ремизов, опытный педагог и хороший человек. Он зря никого не наказывал и никогда не повышал голоса на ребят. Ученики его уважали и слушались.
   Отец Сергея Николаевича, тихий и добрый старичок, был священником и преподавал в нашей школе «Закон Божий».
   Сергей Николаевич, как и его брат Николай Николаевич – врач, был безбожник и в церковь ходил только ради приличия. Оба брата пели в церковном хоре. У меня и у Леши Колотырного были хорошие голоса, и нас обоих включили в школьный хор.
   Во второй класс все ребята нашей деревни перешли с хорошими отметками, и только Лешу, несмотря на нашу коллективную помощь, не перевели – по “Закону Божьему” у него была двойка».
   Сестра Георгия училась во втором классе, но не успешно, поэтому ее тоже оставили на второй год. Тогда родители решили забрать Машу из школы, чтобы девочка занималась хозяйством. Но та со слезами уверяла, что пропускала занятия, присматривая за младшим братишкой Алешей, когда Устинья Артемьевна уезжала в извоз. Георгий вступился за сестру, вместе они убедили родителей и Маше позволили остаться в школе.
   Георгий часто ходил на охоту вместе с братом крестной Прохором летом на уток, зимой за зайцами – дичи в окрестностях деревни было много. В воспоминаниях Жуков признавался, что страсть к охоте осталась у него на всю жизнь.
   В 1906 году Жуков-старший вернулся из Москвы и сообщил семейству, что в Первопрестольную вернуться не может – попал в поле зрения полиции как неблагонадежный «революционный элемент». Георгий, хоть и понимал, что потеря отцовского заработка усложнит их и без того непростую жизнь, но все же радовался. «Я очень любил отца, и он меня баловал. Но бывали случаи, когда отец строго наказывал меня за какую-нибудь провинность и даже бил шпандырем (сапожный ремень), требуя, чтобы я просил прощения. Но я был упрям – и сколько бы он ни бил меня – терпел, но прощения не просил. Один раз он задал мне такую порку, что я убежал из дому и трое суток жил в конопле у соседа. Кроме сестры, никто не знал, где я. Мы с ней договорились, чтобы она меня не выдавала и носила мне еду. Меня всюду искали, но я хорошо замаскировался».

Московский подмастерье

   Школу-трехлетку Георгий окончил с похвальным листом и отличными оценками по всем предметам. За это мать подарила ему новую рубашку, а отец собственноручно сшил сапоги и потом сказал: «Ну вот, теперь ты грамотный, можно будет везти тебя в Москву учиться ремеслу». На вопрос, кем бы хотел стать, Георгий ответил, что хочет работать в типографии. Однако знакомых, которые имели бы отношение к печатному делу и могли помочь устроиться, не нашлось, поэтому решено было отдать Георгия в учение к брату матери Михаилу Пилихину, который своим трудом сумел выбиться из бедности и теперь держал в Москве небольшую, но прибыльную скорняжную мастерскую.
   Подходя к дому Пилихиных в соседней деревне Черная Грязь, отец сказал Георгию:
   – Смотри, вон сидит на крыльце твой будущий хозяин. Когда подойдешь, поклонись и скажи: «Здравствуйте, Михаил Артемьевич».
   – Нет, я скажу: «Здравствуйте, дядя Миша!» – отозвался сын.
   – Ты забудь, что он тебе доводится дядей. Он твой будущий хозяин, а богатые хозяева не любят бедных родственников. Это ты заруби себе на носу.
   Георгий насупился, но все же приветствовал Пилихина, как велел отец. Дядя внимательно посмотрел на мальчика и произнес:
   – Ну, здравствуй, молодец! Что, скорняком хочешь быть?.. Ну что ж, дело скорняжное хорошее, но трудное.
   – Он трудностей не должен бояться, к труду привычен с малых лет, – сказал Жуков-старший.
   – Грамоте обучен?
   Увидев похвальный лист, дядюшка сказал:
   – Молодец! – и позвал собственных сыновей: – Эй, вы, оболтусы, идите сюда! Вот смотрите, как надо учиться, а вы все на тройках катаетесь.
   Повернулся к Жуковым и изрек:
   – Ну что ж, пожалуй, я возьму к себе в ученье твоего сына. Парень он крепкий и, кажется, неглупый.
   Из деревень тогда многие стремились в город, поскольку это был единственный шанс выбиться в люди. Никакого имущества будущий ученик скорняка с собой не взял – нечего было. «Мать завернула пару белья, пару портянок и полотенце, дала на дорогу пяток яиц да лепешек. Помолившись, присели по старинному русскому обычаю на лавку.
   – Ну, сынок, с Богом! – сказала мать и горько заплакала, прижав меня к себе.
   Я видел, что у отца покраснели глаза и пробежали по щекам слезинки. И я чуть-чуть не заревел, но удержался… Раньше мне не приходилось ездить в поездах, и я никогда не видел железной дороги. Поэтому поездка эта произвела на меня огромное впечатление… Вокзал меня ошеломил. Все страшно спешили к выходу, толкаясь локтями, корзинами, сумками, сундучками. Я не понимал, почему все так торопятся.
   – Ты рот не разевай, – сказал мой провожатый. – Здесь тебе не деревня, здесь ухо востро нужно держать».
   Так Георгий Жуков впервые оказался в Москве. Раньше он не видел домов выше двух этажей, мощеных улиц, лихих извозчиков и уличной толпы. Мальчик был потрясен и молчал всю дорогу, озираясь по сторонам. Наконец Георгий и его провожатый оказались на углу Большой Дмитровки и Камергерского переулка. Дядя Сергей показал ему дом, в котором находилась мастерская Пилихина. В мастерской хозяйка сообщила младшему ученику, что ему придется чистить обувь, подметать комнаты, зажигать лампады у икон и выполнять множество других поручений.
   О хозяине мастерской Жуков впоследствии отзывался нелестно, очень уж крут характером тот был. Да и не принято было в то время, когда писал воспоминания советский маршал, хвалить разбогатевшего предпринимателя. Однако даже тогда Жуков отметил, что хозяин одобрял его тягу к образованию, за чтение книг хвалил, а вот азартные игры запрещал категорически.
   Но особо измывался над учениками приказчик Василий Данилов, и однажды четырнадцатилетний Георгий не выдержал и дал сдачи: огрел обидчика дубовой палкой по голове да так, что тот свалился без памяти. К счастью для Георгия, приказчик остался жив.
   Городская жизнь была всегда полна впечатлений. Так, на четвертом году ученичества Георгий поехал с хозяином на прославленную ярмарку в Нижнем Новгороде и был потрясен великолепием Волги, рядом с которой его родная Протва казалась ручейком. Позже, в том же году, он впервые получил отпуск и смог съездить домой.
   «На полустанке Оболенское меня встретила мать. Она очень изменилась за эти четыре года и состарилась. Что-то сжало мне горло, и я еле сдержался, чтобы не разрыдаться. Мать долго плакала, прижимала меня шершавыми и мозолистыми руками и все твердила:
   – Дорогой мой! Сынок! Я думала, что умру, не увидев тебя.
   – Ну, что ты, мама, видишь, как я вырос, теперь тебе будет легче.
   – Дай-то Бог!
   Домой мы приехали уже затемно. Отец и сестра поджидали нас на завалинке. Сестра выросла и стала настоящей невестой. Отец сильно постарел и еще больше согнулся. Ему шел семидесятый год… Думая о чем-то своем, он сказал:
   – Хорошо, что дожил. Вижу, ты теперь взрослый, крепкий.
   Чтобы скорее порадовать своих стариков и сестру, я распаковал корзину и вручил каждому подарок, а матери, кроме того, три рубля денег, два фунта сахара, полфунта чая и фунт конфет.
   – Вот спасибо, сынок! – обрадовалась мать. – Мы уже давно не пили настоящий чай с сахаром.
   Отцу я дал еще рубль на трактирные расходы.
   – Хватило бы ему и двадцати копеек, – заметила мать.
   Отец сказал:
   – Я четыре года ждал сынка, не омрачай нашей встречи разговором о нужде».

«Гроза девок»

   Среди односельчан Георгий Жуков имел славу парня лихого и веселого – «грозы девок». А тем из ровесников, кто отваживался приревновать свою зазнобу к без пяти минут городскому мастеру, было не сдобровать. Или, что не легче, оказаться посмешищем. Так, местный почтальон Филя сцепился с Георгием из-за некой Мани Мельниковой. Жуков не отходил от нее на вечерних посиделках, танцевал с ней. Позднее Георгий Константинович вспоминал: «Я когда молодым был, очень любил плясать. Красивые были девушки!» А когда Филя выхватил свой служебный револьвер и закричал: «Еще раз станцуешь с Маней – убью!», Георгий вырвал у противника оружие, швырнул в кусты и как ни в чем не бывало опять пустился в пляс. Филя под хохот всей компании был вынужден ретироваться.
   А потом Георгий влюбился, но девушка по имени Нюра Синельщикова взаимностью ему не ответила, а вскоре вышла замуж за другого. Узнав об этом, Жуков бросился к ее дому с криком: «Нюрка, что ты сделала?!» Он готов был избить ее новоиспеченного мужа, но мать и сестра успели увести Георгия прочь и успокоить.
   Вскоре сердечное огорчение забылось, и Георгий снова стал душой компании на деревенских гуляниях. Однажды в разгар веселья парни и девушки увидели зарево и дым над соседней деревней Костинкой. «Все бросились в пожарный сарай, быстро выкатили бочку и потащили ее на руках в Костинку. Наша помощь подоспела первой, даже пожарная команда Костинки пришла позднее. Пожар был очень сильный, и, несмотря на отчаянные усилия пожарных команд, которые собрались из соседних сел, выгорело полдеревни».
   Георгий вместе со всеми носил воду, когда услышал отчаянный вопль: «Спасите, горим!» Он ринулся в дом, откуда звали на помощь, и вынес из огня детей и старуху. Утром, увидев на новом пиджаке Георгия, хозяйском подарке, прожженные дыры, мать заметила, что хозяин будет недоволен. Георгий ответил: «Что ж, пусть он рассудит, что важнее: пиджак или ребята, которых удалось спасти…»

Первая любовь и разлука – война помешала жениться

   В шестнадцать лет Георгий стал молодым мастером. Хозяин его ценил и за старание, и за честность. «Он часто посылал меня в банк получать по чекам или вносить деньги на его текущий счет. Ценил он меня и как безотказного работника и часто брал в свой магазин, где, кроме скорняжной работы, мне поручалась упаковка грузов и отправка их по товарным конторам. Мне нравилась такая работа больше, чем в мастерской, где, кроме ругани между мастерами, не было слышно других разговоров. В магазине – дело другое. Здесь приходилось вращаться среди более или менее интеллигентных людей, слышать их разговоры о текущих событиях».
   Поначалу Георгий принял предложение Пилихина жить при мастерской, но вскоре решил снимать жилье, чтобы иметь больше свободы, в том числе и от хозяйских поручений, которые для него постоянно находились после работы. Поселился квартирантом за три рубля в месяц у вдовы Малышевой. А у той была дочка на выданье – Мария. Очень скоро между молодыми людьми возникла симпатия, и Георгий решил жениться на Марии.
   Но началась Первая мировая война. Надежды на ее быстрое завершение и то, что российская армия справится своими силами без дополнительной мобилизации, не оправдались. В мае 1915 года был объявлен досрочный призыв на военную службу юношей 1895 года рождения, что означало – скоро призовут и Георгия. Свадьбу с Марией пришлось отложить на неопределенное время.

Первая мировая война. Рядовой кавалерии и побитый унтер

   – Мне понятно желание Александра, у него отец богатый, ему есть из-за чего воевать. А тебе, дураку, за что воевать? Уж не за то ли, что твоего отца выгнали из Москвы, не за то ли, что твоя мать с голоду пухнет?.. Вернешься калекой – никому не будешь нужен.
   Георгий отказался, а Александр обиделся, но осуществил свою затею в одиночку. Через несколько месяцев он вернулся в Москву с тяжелым ранением.
   «Мой хозяин, ценивший меня по работе, сказал:
   – Если хочешь, я устрою так, что тебя оставят на год по болезни и, может быть, оставят по чистой.
   Я ответил, что вполне здоров и могу идти на фронт.
   – Ты что, хочешь быть таким же дураком, как Саша?
   Я сказал, что по своему долгу обязан защищать Родину. На этом разговор был закончен и больше не возникал».
   Георгия призвали в армию летом того же года. Он попал в кавалерию. В армию Жуков пошел простым солдатом, хотя, по его собственным словам, имел право оказаться в школе прапорщиков как призывник, закончивший четырехклассное училище, находившееся тогда в Брюсовском (Газетном) переулке, и поэтому имевший достаточный образовательный ценз для обучения в школе прапорщиков. Как говорил в воспоминаниях сам Жуков, он специально не сообщил на призывном пункте правильные сведения о своем образовании, указал лишь то, что окончил два класса церковно-приходской школы. Он видел наскоро обученных прапорщиков и унтер-офицеров, не нюхавших пороха, которых никто не уважал, потому что они не умели заботиться о подчиненных им солдатах – ни в бою, ни во время коротких передышек между сражениями.
   7 августа 1915 года он надел военную форму – это произошло в небольшом городке Малоярославце, расположенном в Калужской губернии. «Вечером нас погрузили в товарные вагоны и повезли к месту назначения – в город Калугу. Впервые за все время я так сильно почувствовал тоску и одиночество. Кончилась моя юность…» Георгию тогда не было и девятнадцати.
   Ночью прибыли в Калугу, там новобранцев построили в колонну и повели куда-то за город. Один из них поинтересовался у ефрейтора, куда они направляются, и получил в ответ рекомендацию никогда не задавать таких вопросов начальству. Оно-де лучше знает, куда идти, а солдат обязан без рассуждений выполнять приказы.
   Наутро оказалось, что будущие кавалеристы для начала будут учиться пехотному строю. Всем выдали учебные винтовки. Командир отделения ефрейтор Шахворостов показался Жукову удивительно злобным субъектом: «Говорил он отрывисто и резко, сопровождая каждое слово взмахом кулака… как будто мы были его заклятыми врагами». Да и остальные новобранцы, улучив момент, перешептывались, мол, от этого малого добра не жди.
   Взводный командир, подошедший позже, сказал несколько парадных слов об обязанности солдата верно служить царю и Отечеству, а потом грозно добавил: «Самоволия я не потерплю!»
   В первый день все старались как могли, однако начальство осталось недовольным и гоняло новобранцев так, что они чуть было не остались без ужина.
   Дальше, по словам Жукова, «дни потянулись однообразные, как две капли воды похожие один на другой. Подошло первое воскресенье. Думали отдохнуть, выкупаться, но нас вывели на уборку плаца и лагерного городка. Уборка затянулась до обеда, а после «мертвого часа» чистили оружие, чинили солдатскую амуницию и писали письма родным… Втягиваться в службу было нелегко. Но жизнь нас и до этого не баловала, и недели через две большинство привыкло к армейским порядкам».
   Ротный командир штабс-капитан Володин проинспектировал взвод новобранцев только через две недели. Жуков удивился, что тот не проявил никакого интереса к подготовке подчиненных. Только в конце смотра равнодушно произнес, что надо стараться, поскольку «за Богом молитва, а за царем служба не пропадут».
   Осенью Жуков был распределен в драгунский эскадрон. Вместе с товарищами слегка досадовал, что не попал в гусары: и не только потому, что там форма красивее, но и из-за слухов, что гусарские унтеры добрее. «Через день нам выдали кавалерийское обмундирование, конское снаряжение и закрепили за каждым лошадь. Мне попалась очень строптивая кобылица темно-серой масти по кличке Чашечная… Труднее всего давалась конная подготовка, то есть езда, вольтижировка и владение холодным оружием – пикой и шашкой… Взводный наш, старший унтер-офицер Дураков, вопреки своей фамилии, оказался далеко не глупым человеком. Начальник он был очень требовательный, но солдат никогда не обижал и всегда был сдержан. Зато другой командир, младший унтер-офицер Бородавко, был ему полной противоположностью: крикливый, нервный и крайне дерзкий на руку. Старослужащие говорили, что он не раз выбивал солдатам зубы».

   Г. К. Жуков. 1916 год

   Когда взводный уехал в короткий отпуск, Бородавко разошелся. Тех, кто был призван из Москвы, он терпеть не мог – «ишь, грамотеи!» – и всячески измывался над ними на занятиях. По ночам проверял дневальных и нещадно бил провинившихся. Кончилось тем, что потерявшие терпение Жуков с товарищами подловили Бородавко в конюшне, накинули ему на голову попону и жестоко избили до беспамятства. За это им грозил военный трибунал, но приехавший взводный разобрался в ситуации и сумел замять дело, добившись, чтобы Бородавко перевели в другой эскадрон.

Впервые на фронте

   – На фронте ты еще, друг, будешь, а сейчас изучи-ка лучше глубже военное дело, оно тебе пригодится.
   На новом месте Жуков столкнулся с очередным злобным начальником. «Я не помню его фамилии, помню только, что солдаты прозвали его Четыре-с-Половиной. Такое прозвище ему дали потому, что у него на правой руке указательный палец был наполовину короче. Однако это не мешало ему кулаком сбивать с ног солдата. Меня он не любил больше, чем других, но бить почему-то избегал. Зато донимал за малейшую оплошность, а то и, просто придравшись, подвергал всяким наказаниям. Никто так часто не стоял “под шашкой при полной боевой”, не перетаскал столько мешков с песком из конюшен до лагерных палаток и не нес дежурств по праздникам, как я».
   Неожиданно сменив гнев на милость, Четыре-с-Половиной сказал Жукову:
   – Вот что, я вижу, ты парень с характером, грамотный, и тебе легко дается военное дело. Но ты москвич, рабочий, зачем тебе каждый день потеть на занятиях? Ты будешь моим нештатным переписчиком, будешь вести листы нарядов, отчетность по занятиям и выполнять другие поручения.
   Жуков отказался:
   – Я пошел в учебную команду не за тем, чтобы быть порученцем по всяким делам, а для того, чтобы досконально изучить военное дело и стать унтер-офицером.
   Тогда тот снова рассвирепел и пообещал Жукову, что тот никогда унтер-офицером не станет. И почти осуществил угрозу. Незадолго до окончания учебы Жукову объявили, что за неоднократное нарушение дисциплины и неуважение к начальству он отчислен из учебной команды. Но за него вступился вольноопределяющийся Скорино, который сообщил о ситуации начальнику учебной команды. Тот вызвал Жукова, расспросил его обо всем и отменил злосчастный приказ, после чего Жуков получил звание вице-унтер-офицера.
   Но вскоре после этого часть новоиспеченных унтеров отправили на фронт, и в числе первых – Жукова. Списки составлял Четыре-с-Половиной, который, по убеждению будущего маршала, решил хоть так отыграться.
   «Нас высадили в районе Каменец-Подольска. Одновременно выгрузили и маршевое пополнение для 10-го гусарского Ингерманландского полка и около сотни лошадей для нашего 10-го драгунского Новгородского полка со всей положенной амуницией. Когда разгрузка подходила к концу, раздался сигнал воздушной тревоги. Все быстро укрылись, кто где мог. Самолет-разведчик противника покружился над нами и ушел на запад, сбросив несколько небольших бомб. Был убит солдат и ранено пять лошадей. Это было наше первое боевое крещение».

Контузия. Два Георгиевских креста

   Но в октябре 1916 года Жукову не повезло: будучи в разведке на подступах к Сайе-Реген в головном дозоре, он вместе с товарищами наткнулся на мину. Двое были тяжело ранены, а Жуков – выброшен взрывом из седла и сильно контужен. Пришел в себя он только в госпитале спустя сутки. Последствия контузии долгое время напоминали о себе, прежде всего ухудшением слуха. После госпиталя Жуков был направлен в маршевый эскадрон в село Лагери, где встретил своих друзей по новобранческому эскадрону. «Попал я из эскадрона в учебную команду молодым солдатом, а вернулся с унтер-офицерскими лычками, фронтовым опытом и двумя Георгиевскими крестами на груди…»

Революция 1917 года

   Появился командир эскадрона барон фон дер Гольц, скомандовал «рысью!». Эскадрон двинулся в сторону города Балаклеи, где находился штаб 5-го запасного кавалерийского полка. Жуков и остальные увидели, что на плацу уже стоят в развернутом строю киевские драгуны и ингерманландские гусары. Пока еще никто ничего не понимал, но тут появилась толпа демонстрантов с красными знаменами. «Высокий солдат громким голосом обратился к собравшимся. Он сказал, что рабочий класс, солдаты и крестьяне России не признают больше царя Николая II, не признают капиталистов и помещиков. Русский народ не желает продолжения кровавой империалистической войны, ему нужны мир, земля и воля. Солдат закончил свою короткую речь лозунгами: «Долой царизм! Долой войну! Да здравствует мир между народами! Да здравствуют Советы рабочих и солдатских депутатов! Ура!». Солдатам никто не подавал команды. Они нутром своим поняли, что им надо делать. Со всех сторон неслись крики «ура». Солдаты смешались с демонстрантами…»
   Так революция пришла в армию. Никто в толпу не стрелял. Армия начала разваливаться… Участились случаи самосуда над офицерами и массового дезертирства. Солдатам надоело гнить в окопах уже казавшейся бесконечной «империалистической» войны.

Жуков в Красной Армии. Бок о бок с Чапаевым. Встреча с Фрунзе

   Вскоре эта дивизия была переброшена в Поволжье, в район Самары, где революционные войска вели тяжелые бои с отрядами Колчака. Наступление колчаковских войск на Восточном фронте началось в марте 1919 года, и уже 14 марта белые взяли Уфу. В начале апреля атаман Дутов захватил Актюбинск и перерезал железную дорогу Оренбург – Ташкент. Противостояла колчаковцам 5-я армия, которая потеряла в боях половину личного состава. Именно в это тяжелое время командование 5-й армией было возложено на Михаила Тухачевского.
   Дивизия, в которой служил Жуков, вошла в состав Южной группы армий Восточного фронта под руководством Михаила Фрунзе. 17 мая дивизия достигла станции Ершов – важного транспортного узла. Жуков вспоминал, что после прибытия в Ершов «изголодавшиеся в Москве красноармейцы прямо из вагонов ринулись на базары, скупили там караваи хлеба и тут же начали их уничтожать, да так, что многие заболели. В Москве-то ведь получали четверть фунта плохого хлеба да щи с кониной или воблой». Но кроме голода была и другая опасность – войска адмирала Колчака уже вышли на ближайшие подступы к Самаре и Казани, казачьи части осадили Уральск.
   Командующий Восточным фронтом бывший царский генерал Самойло приказывал Фрунзе «напрячь все усилия к быстрейшему подавлению восстаний в Уральской и Оренбургской областях и прочному обеспечению за нами этих районов…»
   Михаил Фрунзе об обстановке на Восточном фронте
   Войска Колчака уже надвигались вплотную к Волге: мы едва удерживали Оренбург, окруженный с трех сторон; защищавшая его армия все время стремилась к отходу; к югу от Самары уральские казаки прорвали фронт и двигались на север, угрожая Самаре и железной дороге Самара – Оренбург. Почти всюду мы отходили, но я не могу сказать, чтобы мы сознавали себя более слабой стороной, но так как инициатива находилась в руках белых и так как ударами то в том, то в другом направлении сковывалась наша воля, то мы чувствовали себя не особенно приятно. И требовалась не только колоссальная воля, но и яркое убеждение в том, что только переход в наступление изменит положение, чтобы действительно начать таковое. В тот момент пришлось считаться не только с отступательным настроением частей, но и с давлением сверху, со стороны главного командования, бывшего тогда в руках т. Вацетиса. Он стоял за продолжение отступления. К счастью, я имел поддержку в лице присутствующего здесь т. Каменева, который тогда был командующим Восточным фронтом. Невзирая ни на что, мы перешли в наступление и начали блестящую операцию, приведшую к полному разгрому Колчака.
   В этих боях участвовал и Жуков. Первое столкновение произошло возле станции Шипово, в то самое время, когда бойцы Чапаева подходили к Уральску. «Помню отчаянную рубку недалеко от самой станции, – вспоминал Жуков. – Нас атаковали казаки силой примерно восемьсот сабель. Когда они были уже совсем близко, из-за насыпи выскочил скрытый там наш эскадрон с пушкой. Артиллеристы – лихие ребята на полном скаку развернули пушку и ударили белым во фланг. Среди казаков – полное смятение. Артиллеристы метким огнем продолжали наносить врагу большие потери. Наконец, белые не выдержали и повернули назад. Успешная боевая схватка с казаками подняла дух бойцов-кавалеристов».
   Так, медленно, в постоянных яростных схватках части Красной Армии двигались к Уральску, когда пришла новость – чапаевцы заняли город. Это всех изрядно обрадовало.
   Для Жукова, по его словам, очень знаменательной была встреча с Фрунзе в эти дни. Тот вместе с Куйбышевым направлялся в Чапаевскую дивизию, а по дороге остановился, чтобы побеседовать с солдатами 4-го кавалерийского полка, «интересуясь их настроением, питанием, вооружением, спрашивал, что пишут родные из деревень, какие пожелания имеются у бойцов. Его простота и обаяние, приятная внешность покорили сердца бойцов.
   – Ну, теперь наши дела пошли неплохо, – сказал М. В. Фрунзе, – белых уральских казаков разгромили и обязательно скоро добьем остальную контрреволюцию. Добьем Колчака. Освободим Урал, Сибирь и другие районы от интервентов и белых. Будем тогда восстанавливать нашу Родину!»

Царицын и Ахтуба: долгие сражения, тяжелая рана, госпиталь

   26 октября 1919 года войска Деникина переправились через Волгу в районе хутора Букатин и села Нижне-Погромное и начали наступление в южном направлении вдоль реки Ахтуба. Им противостояли части Красной Армии, в том числе кавалерийский полк, в котором служил Георгий Жуков. Его ранили осколками ручной гранаты в левую ногу и бок, но боевой товарищ, политрук Янин, вытащил Жукова с поля битвы и, будучи сам ранен, доставил в Саратов в госпиталь, где работала его давняя знакомая и возлюбленная Полина Волохова – она ухаживала за женихом, а Жуков оказался на попечении ее младшей сестры, еще гимназистки, по имени Мария. Встреча оказалась судьбоносной – между Георгием и Марией вспыхнуло нежное чувство. Девушка вы́ходила красноармейца и от последствий ранения, и от вновь настигшего его тифа.
   Впоследствии их внук Георгий утверждал, что дед рассказывал ему, как с первого взгляда влюбился в Марию «за ее милосердие и чудесные голубые глаза… Благодаря им появилось ее ласковое прозвище Незабудка».
   Но тогда едва начавшийся роман прервался – выздоровевший Жуков уехал на родину, как и сестры Волоховы, уроженки Полтавы. Новая встреча состоится лишь через несколько лет…

Курсы красных командиров в Рязани

   После отпуска Жуков снова готов был идти воевать, но в военкомате сочли, что он еще слаб, а потому может употребить необходимое для окончательной поправки здоровья время на учебу. Его направили в Тверь в запасный батальон, а потом на Первые Рязанские кавалерийские курсы, где учили преимущественно кавалеристы, отличившиеся в боях. Там Жукова назначили на должность курсанта-старшины 1-го эскадрона. Ему было поручено обучать курсантов умению обращаться с холодным оружием, пикой и шашкой, штыковому бою, а также заниматься с ними строевой и физической подготовкой.
   В начале августа 1920 года курсанта Первых Рязанских кавалерийских командных курсов РККА Георгия Жукова вместе с товарищами отправили на борьбу с Врангелем. 120 человек курсантов, в том числе и Жуков, приказом были откомандированы в распоряжение 2-й московской стрелковой бригады и середине августа отправлены в эшелоне в Москву. Их разместили в Лефортовских казармах, где уже располагались московские и тверские курсанты. Из них был сформирован Сводный курсантский кавалерийский полк под командованием Г. П. Хормушко. «…Курсантов спешно погрузили в эшелоны. Никто не знал, куда нас везут. Видели только, что едем в сторону Москвы. В Москве курсы сосредоточили в Лефортовских казармах, где уже были расквартированы тверские и московские курсанты. Нам объявили, что курсы войдут во 2-ю Московскую бригаду курсантов, которая будет состоять из двух пехотных полков и одного кавалерийского. Бригада будет направлена на врангелевский фронт. Мы получили все необходимое боевое снаряжение и вооружение. Экипировка и конская амуниция были новые, и внешне мы выглядели отлично».
   Более всего Жуков, будучи в Москве, хотел предстать в новенькой экипировке перед своей первой любовью – другой Марией, с которой его так надолго разлучила судьба и которую, несмотря на увлечение Волоховой, он не забыл. Более чем кого бы то ни было из родственников и друзей он, по его собственному признанию, хотел увидеть ту, «по которой страдало молодое сердце, но, к сожалению, я так и не смог никого навестить. Командиры эскадрона, часто отлучавшиеся по различным обстоятельствам, обычно оставляли меня, как старшину, за главного. Пришлось ограничиться письмами… Не знаю, то ли из-за этого или по другой причине, между мной и Марией произошла размолвка. Вскоре я узнал, что она вышла замуж, и с тех пор никогда ее больше не встречал».
   Полк, входивший в состав 2-й московской бригады 9-й Кубанской армии Кавказского фронта, первоначально располагался в городе Екатеринодаре (переименованном в 1920 году в Краснодар), а потом принял участие в боевых действиях по ликвидации десанта белого генерала С. Г. Улагая, направленного правителем Крыма бароном Врангелем на Кубань в поисках поддержки кубанских казаков. Но десант Улагая был разбит при участии сводного полка курсантов…
   Красноармейцам было предписано всячески помогать местному населению, тем казакам, что были победнее, дабы показать им на деле, что Советская власть не враждебна казачеству. В одной из станиц полковой комиссар вызвался почистить общественный колодец, «который белогвардейцы завалили разным хламом. Колодец был довольно глубокий, и когда он спустился на дно, то чуть не задохнулся. Комиссара вытянули наверх еле живого, однако, отдышавшись, он вновь приказал спустить его в колодец. Через некоторое время его снова пришлось поднять наверх, и так продолжалось до тех пор, пока колодец не был очищен. К вечеру все село только и говорило о мужестве комиссара».

Командир взвода. «Красные штаны»

   1 ноября 1920 года Георгий Жуков прибыл в кавалерийскую бригаду 14-й стрелковой дивизии имени А. К. Степина и был назначен на должность командира взвода 1-го кавалерийского полка. Он досрочно сдал экзамены по итогам обучения на Рязанских кавалерийских командных курсах – произошло это в походных условиях в Армавире. Когда Жуков принимал взвод, случился курьез – бойцы насмешливо смотрели на нового командира, носившего красные брюки. Заметив это, Жуков сказал: «У меня, знаете ли, других нет. Ношу то, что дала Советская власть, и я пока что у нее в долгу. Что касается красного цвета вообще, то это, как известно, революционный цвет…»
   Командиром Жуков оказался хорошим и удачливым. «Через несколько дней в операции по очищению Приморского района от остатков банд мне довелось идти во главе взвода в бой. Бой закончился в нашу пользу. Бандиты были уничтожены и частично взяты в плен, и, самое важное, наш взвод не понес при этом никаких потерь. После боя никто из бойцов уже не говорил мне о красных брюках».

Тамбовское восстание. Встреча с Тухачевским и знакомство с Уборевичем

   В дальнейшем кавалерийская бригада была направлена против участников Тамбовского крестьянского восстания, – иначе «антоновцев», – вызванного негодованием деревенских жителей по поводу продразверстки. Тогда Жуков лично встретился с Тухачевским: «…на станции Жердевка, на Тамбовщине, куда он приехал в штаб нашей 14-й отдельной кавалерийской бригады. Мне довелось присутствовать при его беседе с командиром бригады. В суждениях М. Н. Тухачевского чувствовались большие знания и опыт руководства операциями крупного масштаба. После обсуждения предстоящих действий бригады Михаил Николаевич разговаривал с бойцами и командирами. Он интересовался, кто где воевал, каково настроение в частях и у населения, какую полезную работу мы проводим среди местных жителей».
   Жуков отмечал, что под руководством Тухачевского и его заместителя Уборевича, а также Антонова-Овсеенко борьба с бандами пошла по хорошо продуманному плану. Хотя надо отметить, что Красная Армия проявляла в этой борьбе немалую жестокость. Как, впрочем, и другая сторона…
   Наглядным свидетельством того времени, жестокого и противоречивого, может служить переписка людей, вовлеченных в кровавый круговорот революции и Гражданской войны.
   Павел Жуков, друг детства – Георгию Жукову
   Дорогой друг Георгий! После твоего ухода в Красную Армию почти все наши друзья и знакомые были призваны в армию. Мне опять не повезло. Вместо действующей армии меня послали в Воронежскую губернию с продотрядом выкачивать у кулаков хлеб. Конечно, это дело тоже нужное, но я солдат, умею воевать и думаю, что здесь мог бы вместо меня действовать тот, кто не прошел хорошую школу войны. Но не об этом я хочу тебе написать.
   Ты помнишь наши споры и разногласия по поводу эсеров. Я считал когда-то их друзьями народа, боровшимися с царизмом за интересы народа, в том числе и за интересы крестьян. Теперь я с тобой согласен. Это подлецы! Это не друзья народа, это друзья кулаков, организаторы всех антисоветских и бандитских действий.
   На днях местные кулаки под руководством скрывавшегося эсера напали на охрану из нашего продотряда, сопровождавшую конный транспорт хлеба, и зверски с ней расправились. Они убили моего лучшего друга Колю Гаврилова. Он родом из-под Малоярославца. Другому моему приятелю, Семену Иванишину выкололи глаза, отрубили кисть правой руки и бросили на дороге. Сейчас он в тяжелом состоянии. Гангрена, наверное, умрет. Жаль парня, был красавец и удалой плясун. Мы решили в отряде крепко отомстить этой нечисти и воздать им должное, да так, чтобы запомнили на всю жизнь.
Твой друг Павел.
   Вскоре после отправки этого письма погиб и сам Павел Жуков. Георгий узнал о его судьбе только по окончании Гражданской войны…
   11 июня 1921 года был издан приказ Полномочной комиссии ВЦИК «О начале проведения репрессивных мер против отдельных бандитов и укрывающих их семей». Согласно этому приказу, подписанному Антоновым-Овсеенко и Тухачевским, разрешалось расстреливать без суда и следствия всякого человека, отказавшегося назвать большевистским уполномоченным свое имя. Если в доме находили спрятанное оружие или обнаруживали скрывающегося участника восстания, надлежало на месте расстрелять старшего из трудоспособных мужчин проживавшей в этом доме семьи. Такая же кара полагалась тем, кто укрывал родственников повстанцев или держал у себя их вещи. Дома повстанцев предписывалось сжигать или разрушать иным способом.
   На следующий день Тухачевский приказал использовать против скрывающихся в лесах повстанцев химическое оружие, «чтобы облако удушливых газов распространялось полностью по всему лесу, уничтожая все, что в нем пряталось».
   5 марта 1921 года рано утром недалеко от села Вязовая Почта разведка неожиданно наткнулась на отряд повстанцев в несколько тысяч сабель. Полк был поднят по тревоге, и вскоре начался бой. В тот день Жуков дважды чуть не погиб – под ним были убиты две лошади, и от верной смерти командира эскадрона оба раза спасала личная храбрость в рукопашной схватке и подоспевшие на помощь товарищи.

Встреча с будущей женой Александрой. Семейная жизнь во фронтовых скитаниях

   Они остановились переночевать в доме священника и сидели за ужином, когда Георгий внезапно напрягся и прошептал: «За печкой кто-то прячется». Встал и гаркнул:
   – А ну, вылезай!
   Оказалось, там притаилась хорошенькая девушка, которая испуганно пролепетала, что она, мол, поповна. Но впоследствии в официальных данных не было упоминания о каком-либо родстве с лицами духовного звания у первой супруги Георгия Жукова.
   «Родилась она в 1900 году в селе Анна Воронежской области, – рассказывала дочь маршала Эра Георгиевна, – в многодетной семье агента по продаже зингеровских швейных машин Зуйкова Дия Алексеевича. Имя Дий дал сыну его отец, волостной писарь, встретив это редкое имя в каких-то бумагах. Жили бедно. Но маме удалось закончить гимназию, а затем учительские курсы. Недолго проработав в деревенской школе, она встретилась с отцом, отряд которого в те годы был направлен в Воронежскую область для борьбы с бандой Антонова, и в 1920 году стала его женой».
   …Георгий засмеялся и позвал незнакомку к столу. Потом выяснилось, что зовут ее Александра и она учительница в сельской школе. Жуков недолго думая зачислил приглянувшуюся ему девушку к себе в штаб, сказав Янину: «Жалко девку. Все равно убьют, война ведь. Пусть лучше будет у нас писарем в эскадроне».
   Борис Соколов в книге «Неизвестный Жуков», ссылаясь на слова Эры Георгиевны, приводит более драматическую, но в то же время и более романтическую версию знакомства Георгия и Александры: «Однажды нашу маму стали преследовать несколько красноармейцев, и отец ее защитил. Понравились они друг другу с первого взгляда и больше уже не расставались».
   Дочь маршала со слов матери рассказывала, что «отец спрашивал с нее так же строго, как и с других бойцов. А однажды муж-командир чуть не отправил жену на гауптвахту. Лишь в последнюю минуту сменил гнев на милость».
   Но война войной, а любовь любовью, которая, впрочем, была омрачена трагическим происшествием. Тяготы походной жизни – «часами тряслась в разваленных бричках, тачанках, жила в нетопленых избах. Перешивала себе гимнастерки на юбки, красноармейские бязевые сорочки – на белье, плела из веревок «босоножки»…» – привели к тому, что Александра потеряла нерожденного сына.
* * *
   В конце лета 1921 года эскадрон Жукова участвовал в подавлении последних очагов восстания. В это время произошел случай, который мог стать трагическим, но обернулся курьезом: «Преследуя банду, мы неожиданно столкнулись с двумя бронемашинами, которые выскочили из соседнего села. Мы знали, что банда не имеет броневиков, а потому и не открывали по ним огонь. Однако броневики, заняв выгодную позицию, повернули в нашу сторону пулеметы. Что за оказия? Послали связных. Оказалось, что это наши, и в головной бронемашине сам И. П. Уборевич. Узнав об уходе банды в направлении леса, он решил перехватить ее на пути…» Так вот и познакомился Жуков с Уборевичем, с которым ему впоследствии доведется служить вместе в Белорусском военном округе.
   31 августа 1922 года вышел приказ Реввоенсовета Советской республики, согласно которому командир 2-го эскадрона 1-го кавалерийского полка отдельной кавалерийской бригады Жуков был награжден орденом Красного Знамени. В приказе говорилось: «Награжден орденом “Красного Знамени” командир 2-го эскадрона 1-го кавалерийского полка отдельной кавалерийской бригады за то, что в бою под селом Вязовая Почта Тамбовской губернии 5 марта 1921 г., несмотря на атаки противника силой 1500–2000 сабель, он с эскадроном в течение 7 часов сдерживал натиск врага и, перейдя затем в контратаку, после 6 рукопашных схваток разбил банду».
   Но Гражданская война заканчивалась. Наступало время мирной жизни, в которой тем не менее все равно оставалось место для провозглашенного когда-то Лениным принципа «революция лишь тогда чего-то стоит, если она умеет защищаться».

II. Мирные 1920-е годы

Командир полка

   После окончания Гражданской войны среди первоочередных задач советского правительства было создание регулярной Красной Армии. С одной стороны, началась массовая демобилизация – и из армии ушли кадровые бойцы и командиры. С другой стороны, в этом был и плюс, как писал Жуков, «в армии оставались в основном те, кто в соответствии с наклонностями и способностями решил посвятить себя военному делу». Началась разработка единой военной доктрины, организация подготовки военных кадров, работы по перевооружению и созданию технических подразделений – пулеметных, артиллерийских, автоброневых, авиационных частей.
   Тем временем в РКП(б) продолжались дискуссии о том, стоит ли сохранять кадровую армию, не лучше ли заменить ее народной милицией. Против этого рьяно выступал сторонник кадровой армии Фрунзе. В конечном итоге агитация против регулярной армии была признана «неправильной и практически опасной для настоящего момента».

   Командир 39-го Бузулукского кавалерийского полка 7-й Самарской кавалерийской дивизии Г. К. Жуков. 1923 год

   С июня 1922 по март 1923 года Жуков служил командиром эскадрона 38-го кавалерийского полка, а затем заместителем командира 40-го кавалерийского полка 7-й Самарской кавалерийской дивизии. По его словам, он многому научился у опытных командиров Димитрова и Косенко. Хотя условия были нелегкими: «Благоустроенных казарм, домов начальствующего состава, столовых, клубов и других объектов, необходимых для нормальной жизни военного человека, у большинства частей Красной Армии тогда не было. Жили мы разбросанно, по деревням, квартировали в крестьянских избах, пищу готовили в походных кухнях, конский состав размещался во дворах».
   Весной 1923 года телефонограммой из штаба дивизии Жукова вызвали к комдиву, заставив поволноваться, повспоминать, нет ли каких прегрешений. Однако комдив Н. Д. Каширин никаких претензий не высказывал, наоборот, усадил за стол и завел заинтересованный разговор о боевой и тактической подготовке. После чего неожиданно спросил:
   – Как вы думаете, правильно у нас обучается конница для войны будущего? И как вы сами представляете себе войну будущего?
   Жуков ответил не сразу. Впоследствии он вспоминал, что основательно растерялся в этот момент. Наконец сказал:
   – Необходимых знаний и навыков, чтобы по-современному обучать войска, у нас, командиров, далеко не достаточно. Учим подчиненных так, как учили нас в старой армии. Чтобы полноценно готовить войска, нужно вооружить начальствующий состав современным пониманием военного дела.
   – Верно, – кивнул комдив. – Но это длительный процесс, а учебных заведений у нас пока маловато. Придется первое время учиться самим.
   И сообщил Жукову, что уже подписан приказ о его назначении командиром 39-го Бузулукского кавалерийского полка.
   «Когда в конце мая 1923 года я вступил в командование полком, он готовился к выходу в лагеря. Это был первый выход частей конницы на лагерную учебу после гражданской войны, и многие командиры не имели ясного представления о работе в новых условиях. При приеме полка обнаружились недостатки в боевой готовности. Особенно плохо обстояло дело с огневой и тактической подготовкой, поэтому внимание подразделений было сосредоточено на организации учебно-материальной базы в лагерях.
   В начале июня лагерь в основном был готов. Полк получил хорошо устроенный палаточный городок, прекрасную летнюю столовую и клуб. Были оборудованы навесы и коновязи для лошадей. Гордостью полка было стрельбище для огневой подготовки из всех видов оружия».
   Жуков искренне гордился и самим фактом налаженной боевой учебы, и тем, что может продемонстрировать свои достижения вышестоящим командирам.

Встреча с комдивом Гаем

   Примерно в это же время Жуков познакомился со знаменитым героем Гражданской войны Гаей Димитриевичем Гаем, который вскоре вступил в командование дивизией. Впоследствии Георгий Константинович описывал его в мемуарах как «красивого человека, по-военному подтянутого. Его глаза светились доброжелательностью, а ровный и спокойный голос свидетельствовал об уравновешенном характере и уверенности в себе». После первой беседы с командирами Гай сообщил о намерении проинспектировать подготовку полка, которым командовал Жуков. Тот честно признался, что недостатков еще много. Будем вместе устранять, пообещал Гай.
   «Через три дня согласно распоряжению штаба дивизии полк был выведен в полном составе на смотр. Комдив на белоногом вороном коне поднялся на пригорок и внимательно следил за учением полка. Конь под комдивом был очень горяч, но всадник твердой рукой и крепкими шенкелями решительно подчинял его своей воле.
   Учение шло вначале по командам голосом, потом по командам шашкой (так называемое «немое учение»), а затем по сигналам трубы. Перестроения, движения, захождения, повороты, остановки и равнения выполнялись более четко, чем я того ожидал. В заключение полк был развернут «в лаву» (старый казачий прием атаки), и я направил центр боевого порядка на высоту, где стоял комдив. Сомкнув полк к центру и выровняв его, я подскакал к комдиву, чтобы отрапортовать об окончании показа. Не дав мне начать рапорт, комдив поднял руки вверх и закричал:
   – Сдаюсь, сдаюсь, сдаюсь! – а затем, подъехав ко мне, тепло сказал: – Спасибо, большое спасибо».

Первые крупные маневры

   В том же году осенью 7-я Самарская кавалерийская дивизия выступила в район Орши для участия в окружных маневрах. Подобные маневры проводились впервые после Гражданской войны. Перед дивизией была поставлена задача: совершить форсированный марш-бросок в район Орши. Полк Жукова стоял в авангарде главных сил дивизии. Требовалось не просто пройти большое расстояние за короткое время, но и выполнить задачу походного охранения, оставаясь в постоянной готовности и обеспечивая условия основным силам для того, чтобы они могли вступить в бой с условным противником.
   «Марш-бросок дивизии был завершен за 30 часов. Мы прошли около 100 километров, сделав два пятичасовых привала. Для конского состава это было тяжелое испытание на выносливость. А кавалеристам на привалах еще нужно было кормить, поить лошадей и приводить в порядок всю амуницию и снаряжение… На рассвете высланная вперед разведка доложила, что за железнодорожной линией Москва – Орша движутся в направлении станции Орша войска «противника». На подступах к Орше завязался «бой» с частями, прикрывавшими подступы к железнодорожному узлу.
   Как это всегда бывает на маневрах, со всех сторон подскакивали к полку посредники с белыми повязками на рукавах.
   – Что вам известно о «противнике»?
   – Ваше решение?
   Я ответил, что сейчас выеду к головному отряду, произведу личную рекогносцировку и там приму решение».
   Выяснилось, что два полка пехоты условного противника атаковали пехоту противоположной стороны, при этом командиры «противника» не позаботились выставить боевое охранение и провести разведку и, судя по всему, не подозревали о подходе кавалерийской дивизии.
   В это время к месту событий прискакал комдив Гай, и Жуков доложил ему, что налицо прекрасная возможность для атаки условного противника в фланг, благо холмистая местность позволяла подойти скрытно. Гай согласился, что это редкий удачный случай и атаку надо начинать после короткого артобстрела. А там подтянутся основные силы, которые ударят «противнику» в тыл.
   «Через час все поле «сражения» сплошь было затянуто дымом и пылью, кавалерийские полки 7-й дивизии, развернувшиеся в боевые порядки, с громкими криками «ура» мчались на «врага». Картина была поистине красочная и захватывающая: лица у бойцов разгоряченные, глаза устремлены вперед, как в настоящем бою…»
   Вскоре стало известно, что за маневрами наблюдал сам Тухачевский, и он особо хвалил 7-ю кавалерийскую дивизию за форсированный марш-бросок и за стремительную атаку.

Знакомство с Блюхером

   Заметным событием для бойцов и командиров стал визит знаменитого полководца Гражданской войны Блюхера. По словам Жукова, в первую очередь прославленный герой проинспектировал кухню, где осмотрел все тщательно и остался доволен. «Уходя из кухни, он крепко пожал руки всем поварам. Надо было видеть их лица!» А потом, обойдя казармы и заглянув в клуб, Блюхер спросил у Жукова: «Как у вас обстоит дело с боевой готовностью? Ведь вы стоите недалеко от границы». Выслушав ответ, что, мол, свои задачи понимаем и готовы исполнять воинский долг, потребовал дать сигнал тревоги.
   «Через час полк был собран в районе расположения. В. К. Блюхер очень внимательно проверил вьюки всадников, их вооружение, снаряжение и общую боевую готовность. Особенно тщательно он осмотрел пулеметный эскадрон и сделал довольно суровое замечание одному пулеметному расчету, у которого не была, как положено по тревоге, залита вода в пулемет и не имелось никакого ее запаса.
   – Вы знаете, к чему эта оплошность приводит на войне? – спросил В. К. Блюхер.
   Бойцы молчали и порядком краснели.
   – Учтите эту ошибку, товарищи…»
   Оценив боевую готовность, Блюхер неожиданно предложил такую вводную: условный противник в данный момент движется к некоему важному тактическому рубежу, намереваясь быстро захватить его. Расстояние между полком и авангардными частями противника таково, что этот самый рубеж находится примерно посередине между той и другой противостоящей стороной. Кратко описав ситуацию, Блюхер предложил Жукову найти оптимальное решение. Тот рассудил, что тратить время «на ознакомление командного состава с обстановкой и разъяснение боевой задачи было неразумно: «противник» выйдет к рубежу раньше нас. Принимаю решение: 1-му эскадрону с четырьмя станковыми пулеметами и одним орудием в качестве головного отряда двигаться за мной рысью. Боевая задача будет поставлена в пути. Главным силам полка под командой моего заместителя идти вслед за головным отрядом в трех километрах в готовности к встречному бою».
   Расчет оправдался – головной отряд успел к условному рубежу вовремя, чтобы занять его и организовать оборону. Блюхер остался доволен и произнес перед полком короткую прочувствованную речь.
   «Я был очарован душевностью этого человека, – вспоминал Жуков. – Бесстрашный боец с врагами Советской республики, легендарный герой, В. К. Блюхер был идеалом для многих. Не скрою, я всегда мечтал быть похожим на этого замечательного большевика, чудесного товарища и талантливого полководца. Кто мог бы тогда подумать, что через тринадцать лет этот прославленный и безгранично преданный всеми фибрами своей души нашей Родине и партии знаменитый Блюхер будет оклеветан и бездоказательно обвинен во вражеской деятельности, а затем и уничтожен».

Новая встреча с Марией

   «Спустя несколько лет отец снова повстречал мою маму и начал жить «на два фронта», – рассказывала в одном из своих интервью Маргарита, дочь Марии. – А в 1929 году родилась я. Отец ушел от Зуйковой, но та заявила: она ославит его на весь свет, и даже предлагала взять меня на воспитание. И маме грозилась облить лицо кислотой. В конце концов Зуйкова все-таки написала заявление на Жукова. И Георгию Константиновичу объявили партийный выговор за «двоеженство»: ведь еще до моего рождения, в 1928 году, Александра Диевна вместе с Жуковым удочерили девочку Эру. А в 1937 году взяли Эллу. Эра и Элла всегда говорили – они родные дочери Жукова. Я их не осуждаю: признаться в «приемности» было тогда смерти подобно. Однако многие знали – Александра Диевна страдала бесплодием. А девочек взяла, чтобы создать видимость полноценной семьи и держать Георгия Константиновича при себе».

Жена и любовница – битва за сердце будущего маршала

   Можно предположить, что когда все участники любовного треугольника встретились в Минске, какие страсти разгорелись. Потомки обеих любимых женщин будущего маршала впоследствии рассказывали взаимоисключающие версии тех событий.
   Маргарита Георгиевна, например, говорила, что соперница ее матери не была в то время ни законной женой, ни даже постоянной сожительницей Жукова: «В Минске Георгий Константинович жил без Александры Диевны. У них никогда ничего совместного не было. И все ее приезды к отцу были для отца неожиданными. Он не хотел с ней жить, неоднократно повторял, что не любит. Александра Диевна, видимо, страдала – пыталась вселиться в дом Жукова, и когда ей это удавалось, отцу ничего не оставалось, как уходить к Яниным и там скрываться. Чтобы избавиться от Александры Диевны, которая все терпела, отец много раз покупал ей билет на поезд домой в Воронежскую губернию, ботики и другие подарки, лично сажал ее на поезд и просил больше не возвращаться. Она покорно уезжала, но затем писала, что жить без него не может, что уже сообщила всем родственникам, что у нее есть муж, и вновь возвращалась в Минск».
   У Эры Георгиевны была иная точка зрения относительно того, кому принадлежало главное место в сердце ее отца: «В 28-м году, в Минске мама была в положении и очень плохо себя чувствовала. К ней часто приходили чем-то помочь, да и просто навестить подруги, в том числе и эта женщина… Она намеренно появлялась одна, чтобы отец ее потом проводил. В результате в 29-м году и родилась Маргарита. Все сразу поняли, от кого – общество-то маленькое, все друг у друга на виду. У отца тогда были большие неприятности по партийной линии. Видимо, она пожаловалась. Состоялся даже какой-то суд по поводу алиментов. Судя по письмам, отец не хотел их платить, а мама его вынудила. Но это увлечение было минутным, и мама папе его простила».
   Сам Жуков в мемуарах этой истории не упоминал…

Почему Жуков так долго не регистрировал брак

   Младшая сестра Эры Георгиевны – Элла – рассказывала, что родители заключили официальный брак в 1922 году: «Но, видимо, за годы бесконечных переездов документы потерялись, и вторично отец с мамой зарегистрировались уже в 53-м году в московском загсе». Документальных свидетельств этой версии не существует. Тем более, что в те времена официальная регистрация брака, во-первых, не являлась обязательным условием того, чтобы отношения мужчины и женщины считались законным супружеством, а во-вторых, считалась пережитком темного прошлого среди особо продвинутых молодых людей и девушек».
   Сын Маргариты – Георгий – рассказывал, что дедушка неоднократно предлагал бабушке оформить их отношения официально, но комсомолка Волохова придерживалась убеждения, что брак есть старомодная пошлость. При этом их привязанность была пылкой и прочной, что подкреплялось дружбой Жукова и мужа Марииной старшей сестры: «Дома Жукова и Янина стояли рядом, и два друга – командир и комиссар полка – были практически неразлучны. А в 26-м году у Полины и Антона Митрофановича рождается сын Владимир. И Георгий Константинович с Марией становятся крестными. Дедушка был в восторге от малыша и все время говорил о том, что самая большая его мечта – иметь сына… Дедушка всегда утверждал, что Александра Диевна не в состоянии иметь детей. Это… тоже послужило причиной его к ней охлаждения… Дедушка-холостяк практически жил у Яниных, состоял в гражданском браке с Марией и неоднократно просил ее выйти за него замуж. Но Мария Николаевна была активная комсомолка и регистрировать брак считала пережитком прошлого. Да и по закону до 44-го года регистрация браков в загсах не требовалась».
   Рассказ о крещении сына красного комиссара, конечно, вызывает сомнения.
   «Тут, думается, в рассказ жуковского внука вкралась какая-то ошибка, – замечает по этому поводу Борис Соколов в книге «Неизвестный Жуков». – Воля ваша, но не может “активная комсомолка”, которая даже регистрацию брака считает “пережитком прошлого”, участвовать в обряде крещения, пусть даже вместе с любимым человеком. Да и комиссара полка за крещение ребенка по головке бы не погладили, а, вероятно, исключили бы из партии и заодно уволили из армии. Мне кажется, что, скорее всего, это были не крестины, а как раз входившие в ту пору в моду “октябрины” – коммунистическая альтернатива обряду крещения. Вот “октябритъ” янинского ребенка Жуков с Марией вполне могли».

Учения и учеба

   Свой образовательный уровень Жуков, будучи уже командиром полка, оценивал весьма критически: «…в 26 лет командуя кавалерийским полком, что я имел в своем жизненном багаже? В старой царской армии окончил унтер-офицерскую учебную команду, в Красной Армии – кавалерийские курсы красных командиров. Вот и все. Правда, после окончания гражданской войны усиленно изучал всевозможную военную литературу, особенно книги по вопросам тактики.
   В практических делах я тогда чувствовал себя сильнее, чем в вопросах теории, так как получил неплохую подготовку еще во время Первой мировой войны. Хорошо знал методику боевой подготовки и увлекался ею. В области же теории понимал, что отстаю от тех требований, которые сама жизнь предъявляет мне, как командиру полка. Размышляя, пришел к выводу: не теряя времени, надо упорно учиться. Ну, а как же полк, которому надо уделять двенадцать часов в сутки, чтобы везде и всюду успеть? Выход был один: прибавить к общему рабочему распорядку дня еще три-четыре часа на самостоятельную учебу, а что касается сна, отдыха – ничего, отдохнем тогда, когда наберемся знаний».
   Руководство, судя по всему, тоже задумывалось об обучении молодых командиров. В конце июля 1924 года Георгия Жукова вызвал к себе командир дивизии Г. Д. Гай. Начальник дотошно расспросил будущего маршала о том, как тот повышает свой образовательный уровень. Жуков отвечал, что изучает материалы, посвященные военным операциям Первой мировой войны. Гай заключил, что этого недостаточно, и приказал готовиться к поступлению в Высшую кавалерийскую школу, находившуюся в Ленинграде.
   Жуков, как он вспоминал впоследствии, пообещал оправдать доверие и немедленно «сел за учебники, уставы и наставления». Однако последовавшие вскоре экзамены оказались легче, чем он ожидал. Однокурсниками Жукова стали Рокоссовский, Баграмян, Еременко и другие будущие советские военачальники.

Высшая кавалерийская школа в Ленинграде

   «Учебная нагрузка была очень велика, – вспоминал Жуков. – Приходилось после лекций много заниматься самостоятельно. Теперь, на склоне лет, порой удивляешься тогдашней выносливости и фанатическому упорству… Часто у нас устраивались конноспортивные соревнования, на которых всегда бывало много ленинградцев. Особой популярностью пользовалась наша фигурная езда, конкур-иппик и владение холодным оружием, а летом гладкие скачки и стипль-чез. Во всех этих состязаниях непременными участниками были мы с К. К. Рокоссовским, М. И. Савельевым, И. X. Баграмяном, Рыбалко, Тантлевским, Тросковым, Никитиным, Синяковым (к сожалению, не помню их имен) и другими…»
   Нашлось и немало любителей фехтования на саблях, охотно тративших на тренировки даже свободное личное время. Были в программе обучения и занятия по преодолению водных препятствий. Иногда они заканчивались курьезами.
   «Припоминаю один забавный случай во время учений на реке Волхов. Когда закончились занятия, слушатель нашего отделения командир 42-го кавполка Михаил Савельев, желая блеснуть кавалерийской удалью, предложил показать технику переправы, стоя на седле, чтобы не замочить обмундирования и снаряжения.
   Начальство согласилось, но дало указание на всякий случай держать на реке пару лодок для страховки. Перекинув стремена через седло, Савельев смело въехал в реку. Лошадь, пройдя мель, поплыла, а всадник уверенно стоял на седле, держась за трензельные поводья. Вначале все шло хорошо, но примерно на середине реки лошадь, видимо, утомившись, стала волноваться. И как ни балансировал на седле всадник, он все же полетел вниз головой и скрылся под водой. Если бы не страховочные лодки, быть беде. Лошадь одна выплыла на берег, а вскоре причалила лодка с Савельевым, с которого ручьями стекала вода. Конечно, его встретили громким смехом и шутками, но ему-то было не до смеха – с переправой осрамился да еще в воде сапоги потерял. Они у него во время переправы были перекинуты через шею. Так и пришлось до казармы ехать в одних носках…»

Конный пробег из Ленинграда в Минск

   По окончании курсов выпускники Жуков, Савельев и командир эскадрона 37-го Астраханского полка Рыбалкин решили вернуться к месту службы в Минск не поездом, а на лошадях. Предстояло пройти 963 км по полевым дорогам. Маршрут намеченного пробега проходил через Витебск, Оршу, Борисов и составлял свыше 900 км по проселочным дорогам. Руководство идею одобрило, но помочь ничем не могло, заботиться о питании, как для себя, так и для коней участникам пробега предстояло самостоятельно. Однако кавалеристы не отступились от задуманного. Предполагалось одолеть дистанцию за семь суток.
   Подобные пробеги не проводились в мире еще ни разу, поэтому участники надеялись, если повезет, установить новый советский рекорд.
   «Двинувшись в путь-дорогу, мы решили идти переменным аллюром, то есть шаг рысь, и изредка применять галоп. В первый день мы прошли меньше, чем планировали, на 10 километров, так как чувствовалось, что лошади устали, да к тому же захромала моя лошадь, чистокровная кобылица Дира: ей было уже 12 лет, а для лошади это преклонный возраст.
   Мы порядком устали, хотелось скорее отдохнуть. Крестьяне встретили нас радушно: накормили нас как следует, покормили лошадей.
   Утро для меня началось неудачно – лошадь все еще хромала. Залив воском прокол и забинтовав копыто, я решил провести Диру в поводу. К счастью, скоро лошадь перестала прихрамывать. Сел верхом. Нет, ничего, не хромает. Пошел рысью – хорошо. Чтобы уменьшить нагрузку на правую больную ногу, решил идти дальше только шагом и галопом с левой ноги».
   На седьмой день, как и рассчитывали, участники пробега достигли Минска, где уже на окраине их встречали толпы восторженных зрителей с флагами и транспарантами. Чтобы продемонстрировать, что силы еще остались, последний участок пути преодолели галопом и торжественно доложили начальнику гарнизона и председателю горсовета о завершении пробега.
   Но испытание все равно было нелегким. Как показало контрольное взвешивание через два дня, кони за семь суток потеряли в весе от 8 до 12 килограммов, а всадники – 5–6 килограммов.
   23 сентября 1925 года был издан приказ по 7-й Самарской кавалерийской дивизии, посвященный тому, что «комполка 39-го т. Жуковым, комполка 42-го т. Савельевым и комэск № 1 37-го кавполка т. Рыбалкиным был сделан пробег Ленинград – Минск, установивший высокую норму – 139 верст в сутки, при общей дистанции в 973 версты». Храбрые кавалеристы получили премию от Совнаркома Белоруссии и благодарность от командования части.

Рождение двух дочерей от двух женщин. Партийное указание: вернуться «к той, что родила первой»

   По возвращении возобновилось соперничество между двумя женщинами, которым выпал жребий любить одного мужчину. Ситуация еще больше осложнилась, когда с разницей в полгода на свет появились две девочки – дочери Георгия Жукова от двух возлюбленных.
   Маргарита, как мы уже знаем, утверждала, что Эра, родившаяся на полгода раньше, была на самом деле приемным ребенком. Никаких документальных оснований для такого вывода не приводится. Но легко предположить, что соперницы не очень заботились о точности, рассказывая подрастающим дочерям историю своих отношений с их отцом.
   Борис Соколов, тщательно разбирая историю двоеженства Жукова, пишет: «В 1928 году Александра Диевна, находясь у родственников в Воронежской губернии, написала, что беременна от него и приедет в Минск рожать. По утверждению внука Георгия, узнав о беременности Зуйковой, его дедушка “был в отчаянии, потому что боялся потерять Марию Николаевну, к которой испытывал серьезное чувство”. Со слов отца, матери и своего отчима A. M. Янина Маргарита Жукова так излагает дальнейшие события: “Когда Александра Диевна принесла из роддома болезненную девочку, которую назвала Эрой, она сказала Георгию Константиновичу, что больше его никогда не покинет. В ответ отец ушел из собственного дома и поселился у Яниных. Но Александра Диевна продолжала требовать, чтобы он жил с ней. А через шесть месяцев после рождения Эры в июне 29-го года Мария Николаевна родила Жукову меня. Папа потом мне рассказывал, что я была такая розовенькая, голубоглазая, просто настоящая маргаритка, что он меня назвал – Маргаритой. Месяц спустя – 6 июля – отец зарегистрировал меня в загсе в качестве своей дочери и оформил метрическое свидетельство. Так я получила фамилию Жукова и отчество Георгиевна”. Сын Маргариты Георгий добавляет: “Конечно, это вызвало бурю протеста со стороны Александры Диевны, которая то бегала за Марией Николаевной, угрожая залить ей глаза серной кислотой, то просила отдать ей Маргариту. Требовала она и чтобы Георгий Константинович вернулся домой, помог с Эрой, которая все время болела…”»
   Но развязка этой истории, вполне вневременной и достойной пера лучших драматургов мира, была выдержана в самом что ни на есть советском стиле. Александра Диевна пожаловалась в партийную организацию, и коммуниста Жукова немедленно вызвали на ковер.
   Кому из дочерей маршала прикажете верить – Эре и Элле или Маргарите? Думаю, что все они и правы и не правы одновременно. Каждая из двух первых жен Жукова, Александра Диевна и Мария Николаевна, от которых дочери и получили информацию, выстраивала наиболее благоприятную для себя версию взаимоотношений с первым мужем, представляя соперницу не в лучшем свете. Я полагаю, что Георгий Константинович попеременно жил то с Волоховой, то с Зуйковой, мучительно разрывался между двумя любившими его женщинами и никак не мог решить, к кому из них испытывает более сильное чувство. Похоже, что Маргарита права, когда утверждает, что Александра Диевна бывала у Жукова лишь наездами, большую часть времени проводя у родителей в Воронежской губернии. Ведь в автобиографии 1938 года Георгий Константинович отметил, что его тогдашняя жена Зуйкова «в 1918–1919 гг. была сельской учительницей, в 1920 году поступила в РККА и служила в штабе 1-го кавалерийского полка 14-й Отдельной кавалерийской бригады до 1922 года». Значит, позднее Александра Диевна в Красной Армии ни на каких должностях – писарем или кем-то еще – не служила. Возможно, вернулась в Воронежскую губернию. Не исключено, что в Ленинградское училище Жуков так стремился не только для приобретения столь необходимых военных знаний, но и в попытке вырваться из запутанного любовного треугольника, сложившегося в Минске.
   Соколов: «Тем временем продолжал запутываться любовный треугольник. В Ленинград к Жукову несколько раз наведывалась Зуйкова. В Минске Георгию Константиновичу опять пришлось разрываться между двумя женщинами. Дедушка отказывался, говорил, что это не его дочь, и продолжал жить у Яниных».
   Утверждение, что Эра не была в действительности дочерью Жукова, оставим на совести Маргариты Георгиевны и ее сына, симпатий к Александре Диевне, понятное дело, не питавших. Но страсти в ту пору в Минске бушевали почти шекспировские. Вот только завершилась драма вполне по-советски.
   По словам сына Маргариты, Георгий Константинович даже на собрании, где разбиралось его персональное дело, заявил, что жить с Александрой не намерен. Получил выговор за двоеженство и строгое указание вернуться к той из женщин, которая родила первой, то есть как раз к Александре Диевне. Иначе – партбилет на стол и увольнение из армии. И тогда Мария Николаевна решила пожертвовать своим счастьем, порвав с любимым человеком…

Замужество Марии и ее отъезд

   Впрочем, Маргарита Георгиевна излагала свою версию чуть иначе. Когда страсти в этой истории достигли пика, произошла трагедия – Полина, старшая сестра Марии, заболела тифом и умерла, оставив трехлетнего сынишку. Овдовевший комиссар Янин сказал Жукову: «Ты запутался. Забудь о Марии и дочери, я о них позабочусь сам…» И Антон Янин увез Марию с малышкой и своим сыном в Минеральные Воды, куда он перевелся по службе. Кстати, и их брак официально зарегистрирован не был, хотя по некоторым сведениям, Янин удочерил Маргариту.
   …Антон Янин погиб во время битвы за Сталинград, Владимир Янин был тяжело ранен во время высадки десанта в Керчи и умер в госпитале. Жуков в своих «Воспоминаниях и размышлениях» писал о Янине: «Особенно хотел бы отметить нашего комиссара Антона Митрофановича Янина. Это был твердый большевик и чудесный человек, знавший душу солдата, хорошо понимавший, как к кому подойти, с кого что потребовать. Его любили и уважали командиры, политработники и красноармейцы. Жаль, что этот выдающийся комиссар не дожил до наших дней – он погиб смертью храбрых в 1942 году в схватке с фашистами на Кавказском фронте. Погиб он вместе со своим сыном, которого воспитал мужественным защитником Родины».
   А в конце двадцатых годов общение между Георгием Жуковым и Марией Волоховой прекратилось надолго. Переписываться они начали только во время войны. Кстати, тогда Георгий Константинович среди прочего написал, что по-прежнему не женат. Из этого логично будет сделать вывод, что регистрации брака между ним и Александрой Диевной в начале двадцатых годов все же не было. То есть будущий маршал Победы и впрямь был двоеженцем, ведь брак де-факто был тогда равнозначен штампу в паспорте.
   Правда, Борис Соколов придерживается мнения, что парторганизация встала на сторону Александры Диевны, руководствуясь не столько защитой морали и восстановлением справедливости: «И дело тут не в том, что Александра Диевна родила первой. Коллеги Жукова прекрасно понимали: если он останется с Волоховой, то поток жалоб от Зуйковой не прекратится (позднее она будет жаловаться в инстанции на третью и четвертую из жуковских жен, требуя, чтобы мужа вернули в семью). Поэтому для начальства и партбюро желательно было, чтобы комполка отказался от Марии Николаевны и остался с Александрой Диевной. Нельзя, однако, представлять дело так, будто Александру Диевну Жуков совсем не любил и жить с ней согласился только под угрозой исключения из партии…»

Служба в Белоруссии. Соревнования и интриги

   На следующий год после знаменитого пробега, когда дивизии находились в летних лагерях, соревнования между разными подразделениями проводились постоянно. Жуков справедливо уделял физической подготовке бойцов большое внимание: «Все мы, бывалые солдаты, лучше, чем кто-либо другой, знали, что только закаленные, крепкие бойцы способны вынести тяжесть войны. От подготовки каждого бойца зависит и успех части в целом. На войне, как известно, приходится в любую погоду, днем и ночью, по дорогам и вне дорог совершать напряженные и форсированные марши и марш-броски, с ходу развертываться в боевые порядки для стремительной атаки на врага и часто преследовать его после боя до полного разгрома и уничтожения. В случае неудачного исхода сражения важно быстро выходить из боя и производить новые перегруппировки. Все это под силу лишь физически подготовленной части. Иначе она быстро «выдохнется» и везде и всюду будет опаздывать…»
   39-й кавалерийский полк во всех видах конного спорта был главным претендентом на призовые места среди лучших частей конницы Белорусского военного округа. Возглавлял бы группу спортсменов сам командир. Соперники иной раз пытались пойти на хитрость, лишь вырвать победу.
   «Как-то на окружных конных состязаниях, желая блеснуть мастерством и показать особую физическую выносливость коня, один из командиров 6-й кавдивизии на полпути пробега заранее спрятал в лесу другого коня, схожего по масти с тем, на котором он вышел со старта. Проскакав с предельной резвостью первую половину пробега, этот ловкач отдал полузагнанного коня своему ординарцу, а сам пересел на спрятанную лошадь и так же лихо закончил дистанцию. При всеобщем ликовании болельщиков ему вручили первый окружной приз. Однако счастье оказалось недолгим: вскоре эта проделка была раскрыта, и виновник получил по заслугам. Но соперники наши все же не успокоились: то во время скачек “зажмут” явного конкурента в “коробочку”, то во время рубки своим спортсменам ставят сырую лозу, а нам засушенную, чтобы затруднить ее рубку клинком…»
   Впрочем, проблемы возникали и там, где их никто никак не ожидал.

Приезд Буденного

   «Днем мне позвонил командир 38-го полка В. А. Гайдуков:
   – Встречай гостей, поехали к тебе.
   Разговаривать не было времени. Собираю своих ближайших помощников: заместителя по политчасти Фролкова, секретаря партбюро полка А. В. Щелаковского, завхоза полка А. Г. Малышева. Выходим вместе к подъезду и ждем. Минут через пять в ворота въезжают две машины. Из первой выходят С. М. Буденный и С. К. Тимошенко. Как положено по уставу, я рапортую и представляю своих помощников. С. М. Буденный сухо здоровается со всеми, а затем, повернувшись к С. К. Тимошенко, говорит: “Это что-то не то”. С. К. Тимошенко ответил: “Не то, не то, Семен Михайлович. Нет культуры”. Я несколько был обескуражен и не знал, как понимать этот диалог между С. М. Буденным и С. К. Тимошенко, и чувствовал, что я допустил какой-то промах, что-то недоучел при организации встречи».
   – Какие будут указания? – обратился Жуков к Буденному.
   – А что вы предлагаете?
   – Желательно, чтобы вы посмотрели, как живут и работают наши бойцы и командиры.
   – Хорошо, но прежде всего хочу посмотреть, как кормите солдат.
   Кухня и столовая оказались в порядке, Буденный все одобрил и объявил начпроду и поварам благодарность. Потом пожелал осмотреть лошадей полка. Был дан сигнал полку «на выводку», эскадроны построились. «Просмотрев конский состав, Семен Михайлович поблагодарил красноармейцев за отличное содержание лошадей, сел в машину и сказал: “Поедем, Семен Константинович, к своим в Чонгарскую” – и уехал в 6-ю Чонгарскую дивизию. Когда машины ушли, мы молча смотрели друг на друга, а затем секретарь партбюро полка А. В. Щелаковский сказал: “А что же мы – чужие, что ли?” Фролков добавил: “Выходит, так”».
   Вскоре в полк приехал комдив Шмидт. Жуков подробно рассказал обо всем происшедшем. «Комдив улыбнувшись сказал: “Надо было построить полк для встречи, сыграть встречный марш и громко кричать «ура», а вы встретили строго по уставу. Вот вам и реакция”. Замполит полка Фролков сказал: “Выходит, что не живи по уставу, и живи так, как приятно начальству. Непонятно для чего и для кого пишутся и издаются наши воинские уставы”».

Личные ценности для индустриализации

   Среди тех, кто инспектировал Самарскую дивизию и в частности полк Жукова, был прославленный военачальник времен Гражданской войны А. И. Егоров, занимавший тогда должность командующего округом. Он появился неожиданно – Георгий Жуков руководил очередным тактическим занятием по теме «Скрытый выход кавполка во фланг и тыл противника и стремительная атака на врага», когда ему доложили о приезде командующего. Тот пожелал присутствовать на занятиях, держался весело, поэтому и обстановка была непринужденная. По завершении занятия Егоров высказал свои соображения, порекомендовав учить командиров не только тактическим приемам, но и оперативному искусству. А потом спросил у Жукова:
   – Как обстоят дела с разработкой мобилизационного плана полка?
   – Над мобпланом полка мы много работали, но у нас возникли некоторые вопросы, на которые высшее начальство ответа пока не дало, – ответил комполка.
   Егоров внимательно изучил план и спросил, что же остается неясным.
   – Сложность нашего положения заключается в близости государственной границы, – ответил Жуков. – По тревоге мы вынуждены были бы выступать в большом некомплекте. Кроме того, полк должен был еще выделить из наличного состава кадры на формирование вторых эшелонов.
   – Это верно, – сказал командующий, – но у нас нет иного выхода. А формировать вторые эшелоны частей необходимо. Врага нельзя недооценивать. Надо готовиться к войне по-серьезному, готовиться драться с умным, искусным и сильным врагом. Ну, а если враг на деле окажется менее сильным и недостаточно умным – это будет только нашим преимуществом.
   Как известно, проблема мобилизации и обеспечения комплектности частей первого эшелона в полной мере дала себя знать в начале Великой Отечественной войны, хотя незадолго до того Жуков не раз озвучивал этот вопрос в присутствии самого Сталина…
   А тогда командующий округом Егоров среди прочего поинтересовался, выполняет ли Георгий Константинович правило по добровольной сдаче личных ценностей в золотой фонд СССР – на нужды индустриализации. Жуков ответил, что сдал четыре серебряных портсигара, которые получил в качестве призов на конноспортивных состязаниях, а кроме того – золотое кольцо и серьги жены.
   Иначе и быть не может, резюмировал Егоров.

Переезд в Москву

   Поэтому когда Жукову позвонил Рокоссовский, сообщил, что получен приказ о новом назначении, и поинтересовался, сколько времени потребуется на сборы, то получил ответ, что хватит двух часов.
   – Мы вас так не отпустим, – заметил Рокоссовский, – ведь вы ветеран 7-й дивизии, и проводим вас как положено, таково общее желание командно-политического состава второй бригады.
   Устроили торжественный обед с участием всех командиров и комиссаров, говорили добрые слова. Жуков вспоминал, что был «очень тронут». Вечером следующего дня он вместе с Александрой Диевной и Эрой уехал в Москву.

III. Бурные 1930-е

Инспекция кавалерии РККА Буденным

   По мнению некоторых военных историков, та самая, на первый взгляд не слишком удачная встреча с Буденным, в перспективе пошла Жукову на пользу. «Наверняка, практически, во всех полках Буденного принимали именно так, как говорил комдив Шмидт, с торжественным построением, с музыкой, с криками “ура”, – отмечает Борис Соколов. – Георгий Константинович должен был запомниться Семену Михайловичу как едва ли не единственный командир полка, действовавший строго по уставу. А поскольку в жуковском полку никаких недостатков не было обнаружено, у Буденного в памяти остался не только неприятный осадок от не слишком теплой встречи, но и впечатление о Жукове как о толковом командире. И в дальнейшем покровительство Буденного способствовало стремительному взлету нашего героя к высшим постам в военном ведомстве».
   Подтверждает эту версию тот факт, что сам Буденный в воспоминаниях описал означенную встречу достаточно подробно: «Осенью 1927 года я приехал с инспекцией в Белорусский военный округ, в частности, в 7-ю кавалерийскую дивизию, входившую в состав 3-го кавкорпуса С. К. Тимошенко. Командир дивизии Д. А. Шмидт, который незадолго до моего приезда принял 7-ю дивизию от К. И. Степного-Спижарного, произвел на меня хорошее впечатление.
   – Разрешите узнать, какие полки будете смотреть? – спросил комдив.
   – А какой полк у вас лучше других?
   Стоявший рядом С. К. Тимошенко сказал:
   – У нас все полки на хорошем счету. Но лучше других полк Жукова, о котором я докладывал вам. Он умело обучает бойцов, особенно хорошо проводит занятия по тактике…
   Я сказал Д. А. Шмидту, что постараюсь побывать во всех полках, а начну с 39-го. Вскоре мы въехали на территорию полка. Я вышел из машины, следом за мной С. К. Тимошенко. Командир 39-го кавполка Г. К. Жуков встретил меня четким рапортом. Строевая выправка, четкость – все это говорило о том, что командир полка свои обязанности знает хорошо…»
   Дальнейшие воспоминания Буденного рисуют посещение полка в сугубо положительных тонах, он даже отмечает, что объявил тогда Жукову благодарность. «Вот только насчет того, что рассчитывал на торжественное построение полка и приветственные крики “ура” в свой адрес, Семен Михайлович, разумеется, ничего не пишет. Стыдно ему было признаваться в столь мелком тщеславии…»
   Из аттестации, данной Жукову Рокоссовским
   …Сильной воли. Решительный. Обладает богатой инициативой и умело применяет ее на деле. Дисциплинирован. Требователен и в своих требованиях настойчив. По характеру немного суховат и недостаточно чуток. Обладает значительной долей упрямства. Болезненно самолюбив. В военном отношении подготовлен хорошо. Имеет большой практический командный опыт. Военное дело любит и постоянно совершенствуется. Заметно наличие способностей к дальнейшему росту. Авторитетен. В течение летнего периода умелым руководством боевой подготовкой бригады добился крупных достижений в области строевого и тактически-стрелкового дела, а также роста бригады в целом в тактическом и строевом отношении. Мобилизационной работой интересуется и ее знает. Уделял должное внимание вопросам сбережения оружия и конского состава, добившись положительных результатов. В политическом отношении подготовлен хорошо. Занимаемой должности вполне соответствует. Может быть использован с пользой для дела по должности помкомдива или командира мехсоединения при условии пропуска через соответствующие курсы. На штабную и преподавательскую работу назначен быть не может – органически ее ненавидит.
8 ноября 1930 года
   Так что отсутствие подчеркнутого пафоса ничем не помешало Жукову, когда он начал работать в возглавляемой Буденным инспекции кавалерии РККА, которая «кроме инспектирования, проводила поучительные командно-штабные игры, полевые учения, различные сборы и занятия по обмену передовым опытом боевой подготовки войск».
   31 октября 1931 года Буденный подписал характеристику на Георгия Жукова. Характеристика была сугубо положительной, хотя в ней и был отмечен непростой характер Георгия Константиновича, который был назван «командиром с сильными волевыми качествами, весьма требовательным к себе и подчиненным, в последнем случае наблюдается излишняя жесткость и грубоватость». Но во всем остальном Буденный Жукова хвалил, прежде всего за ответственность и самозабвенную преданность делу, постоянное самосовершенствование, которое позволяло преодолевать недостаток (а точнее полное отсутствие) академического военного образования. Так, при разработке руководств Жуков подошел к делу «не только формально, но с постоянным исканием, уточнением новых, лучших форм и методов, большой инициативы…»

Новые боевые уставы и инструкции для Красной Армии

   Жуков занимался разработкой уставов и наставлений различных родов и служб войск. «В них каждый раз закреплялись достижения военной науки, они основывались на современном уровне техники, учитывали изменения в характере военных операций. Первую группу уставов, обобщавших опыт мировой и гражданской войн, а также преобразования, связанные с военной реформой, войска получили в 1924–1925 годах. По преимуществу это были временные уставы – внутренней службы, устав корабельной службы, боевые уставы кавалерии, артиллерии, бронесил РККА».
   Но изменившаяся обстановка требовала обновить или дополнить эти уставы. Появились Временное наставление по войсковой маскировке РККА, Боевой устав военно-воздушных сил РККА, наставления по телефонно-телеграфному, подводно-минному делу, Временный полевой устав…
   22 сентября 1935 года появилось Постановление Совета Народных Комиссаров № 2590 (для сухопутных и воздушных сил РККА) и № 2591 (для морских сил РККА) «О введении персональных воинских званий начальствующего состава Рабоче-Крестьянской Красной Армии и об учреждении положения о прохождении службы командным и начальствующим составом РККА». Прошло два с небольшим месяца и 3 декабря 1935 года в приказе Наркома обороны № 176 эти персональные воинские звания были объявлены. Для командования армии и флота было введено шестьдесят три различных воинских звания, которые определялись как воинской специальностью, так и рангом, что было прописано в принятом в 1937 году новом уставе внутренней службы Красной Армии.
   Для кадрового состава армии и флота вводились следующие звания: «старшина», «лейтенант», «капитан», «майор», «полковник». Кроме того, в дополнениях от 5 августа 1937 года были установлены звания: «младший лейтенант», «младший воентехник», «младший политрук».

Житейская неустроенность

   Но если служба шла хорошо, то житейские дела оставляли желать лучшего. В Москве Жукову с семьей пришлось поселиться в Сокольниках – в коммунальной квартире, находившейся в деревянном бараке. Впоследствии тогдашний сослуживец, сосед по дому и друг Жукова, тоже будущий маршал Александр Василевский рассказывал Константину Симонову, как он был разочарован условиями жизни в столице после повышения: «К тому времени командирам полков – а я был командиром полка в Твери – были созданы хорошие условия; было решение, по которому каждый командир полка имел машину “фордик” тогдашнего выпуска, получали квартиры – в одних случаях отдельные квартиры, в других даже особняки, имели верховую лошадь, имели, кроме машины, выезд…» А оказавшись весной 1931 года в Управлении боевой подготовки, Василевский обнаружил, что жить придется весьма стесненно: «Поехал я в Сокольники, нашел этот дом – новые дома с тесными квартирами, нашел свой номер квартиры – квартира из нескольких комнат, мне отведена одна, а нас четверо: я, жена, теща, сын. Вот так мне предстояло жить после тех условий, в которых находился как командир полка. Такое же положение было и у Жукова, когда он был тоже назначен туда, в это Управление…»
   Весь тогдашний советский быт был более чем скромным. Продукты и промтовары продавались по карточкам, мебель в квартирах военных стояла казенная, самая простая. И появление какого-нибудь элементарного предмета меблировки могло стать событием, сопровождавшимся всевозможными сложностями и приключениями.
   Василевский рассказывал Симонову и такую историю: «…однажды выхожу я из наркомата и вижу: на стоянке трамвая стоит Георгий с большой этажеркой для книг. Я говорю:
   – Что ты тут стоишь?
   – Да вот квартира-то пустая, в комнате ничего не стоит, хоть взял здесь, в АХО, выписал себе этажерку для книг, чтоб было, куда книги положить. Да уже стою полчаса – три трамвая или четыре пропустил, никак не могу ни в один из этих трамваев сесть, народу битком, видишь, висят.
   – Ну, ладно, я подожду, с тобой вместе, поедем.
   Ждали, ждали, еще пять или шесть трамваев переждали, но ни в один не можем сесть. Тогда Жуков говорит.
   – Ну, ты езжай, а я пойду пешком.
   – Куда, в Сокольники?
   – Ну да, в Сокольники, а что же делать с этой, с этажеркой, не обратно же ее нести.
   Я тогда сказал ему, что уж раз такая судьба, давай пойдем пешком вместе, я тебе помогу ее тащить. Так мы и шли с Жуковым через весь город, до Сокольников, несли эту этажерку к месту его нового жительства».
   Легко догадаться, что любая сколь-нибудь хорошая вещь была изрядной ценностью, а пропажа ее – настоящим горем. Двоюродный брат Жукова Михаил Пилихин вспоминал: «В 1932 году Георгий пригласил мою семью в Крым, в дом отдыха. Когда Жуковы вернулись, то обнаружили, что их квартиру обокрали, не оказалось и мехового пальто его жены Александры Диевны, и ряда других вещей. Георгий заявил в МУР, но МУР так и не смог найти пропавшие вещи. Как-то моя жена Клавдия Ильинична шла по Столешникову переулку. А навстречу идет женщина в пальто Александры Диевны. Клавдия Ильинична с помощью милиции женщину эту задержала… Оказалось, что женщина пальто купила в комиссионном магазине. Пальто это вернули Жукову».

Работа с Тухачевским. Предчувствие войны с Германией

   «Человек атлетического сложения, он обладал впечатляющей внешностью, – описывал Тухачевского Жуков. – Мы еще тогда отметили, что М. Н. Тухачевский не из трусливого десятка: по районам, где скрывались бандиты, он разъезжал с весьма ограниченным прикрытием».
   Жуков в воспоминаниях отзывался о Тухачевском прямо-таки восторженно: «При встречах с ним меня пленяла его разносторонняя осведомленность в вопросах военной науки. Умный, широко образованный профессиональный военный, он великолепно разбирался как в области тактики, так и в стратегических вопросах. М. Н. Тухачевский хорошо понимал роль различных видов наших вооруженных сил в современных войнах и умел творчески подойти к любой проблеме».
   Сильное сожаление выражал Георгий Константинович относительно того, что из-за недооценки рекомендаций Тухачевского бронетанковые войска создавались и развивались слишком медленно. «Еще в 30-х годах М. Н. Тухачевский предупреждал, что наш враг номер один – Германия, что она усиленно готовится к большой войне, и, безусловно, в первую очередь против Советского Союза. Позже, в своих печатных трудах, он неоднократно отмечал, что Германия готовит сильную армию вторжения, состоящую из мощных воздушных, десантных и быстроподвижных войск, главным образом механизированных и бронетанковых сил. Он указывал на заметно растущий военно-промышленный потенциал Германии, на ее возможности в массовом производстве боевой авиации и танков».
   Жуков вспоминал, что во время одного из докладов он сам и его сослуживцы слушали Тухачевского «как зачарованные», поскольку в нем «чувствовался гигант военной мысли, звезда первой величины в плеяде выдающихся военачальников Красной Армии».
   Тема грядущей войны с Германией тогда, что называется, витала в воздухе. «Позднее, выступая в 1936 году на 2-й сессии ЦИК СССР, М. Н. Тухачевский снова обратил внимание на нависшую серьезную опасность со стороны фашистской Германии. Свою яркую, патриотическую речь он подкрепил серьезным анализом и цифрами вооружения Германии и ее агрессивной устремленности. Однако голос М. Н. Тухачевского остался «гласом вопиющего в пустыне», а сам он был взят под подозрение злонамеренными лицами, которые, клевеща на Михаила Николаевича, обвинили его во вражеских и бонапартистских замыслах, и он трагически погиб в 1937 году».
   Но Жуков, хотя и гордился своей службой в кавалерии, стал рьяным приверженцем механизированных войск.

Командир дивизии. Возвращение в Белоруссию

   Но вскоре служебный путь Жукова снова изменился. Его вызвал первый заместитель инспектора кавалерии И. Д. Косогов и сказал, что его кандидатура представлена наркому Ворошилову – для возможного назначения на должность командира 4-й кавалерийской дивизии. На вопрос, готов ли Жуков занять эту должность и опять вернуться в Белорусский военный округ, тот ответил, что округ ему хорошо знаком, а назначение в столь славную дивизию он почтет за честь.
   Через несколько дней Ворошилов подписал приказ о назначении. А Буденный вызвал к себе Жукова. Тот прекрасно понимал, почему Семен Михайлович с таким вниманием относится к этой дивизии – ведь 4-я кавалерийская имени Ворошилова дивизия была ядром легендарной Первой Конной армии, любимым детищем Буденного. Столь же тесно был связан с ней и сам Ворошилов. А в последнее время эта сформированная и выпестованная ими дивизия переживала не лучшие времена.
   «До 1931 года дивизия дислоцировалась в Ленинградском военном округе, – вспоминал Жуков. – В 1932 году дивизия была спешно переброшена в Белорусский военный округ, в город Слуцк. Как мне потом стало известно, передислокацию объясняли чрезвычайными оперативными соображениями. Однако в тот период не было никакой надобности в спешной переброске дивизии на совершенно неподготовленную базу. Это важно подчеркнуть, так как в течение полутора лет дивизия была вынуждена сама строить казармы, конюшни, штабы, жилые дома, склады и всю учебную базу. В результате блестяще подготовленная дивизия превратилась в плохую рабочую воинскую часть. Недостаток строительных материалов, дождливая погода и другие неблагоприятные условия не позволили вовремя подготовиться к зиме, что крайне тяжело отразилось на общем состоянии дивизии и ее боевой готовности. Упала дисциплина, часто стали болеть лошади».
   Приехавший с инспекцией весной 1933 года командующий Белорусским военным округом Уборевич счел состояние дивизии плачевным, о чем и доложил наверх. Ворошилов и Буденный были крайне огорчены такой новостью и тут же озаботились поиском нового командира, способного навести порядок и наладить службу.
   – Четвертая дивизия всегда была лучшей в рядах конницы, и она должна быть лучшей! – воскликнул в разговоре с Жуковым Буденный.
   Вскоре Жуков с семьей отправился обратно в Белоруссию, которую хорошо знал. Он не скрывал радости – будучи заядлым рыбаком и охотником, считал эти места с великолепными лесами и множеством водоемов поистине райским краем. Да и друзей в Белорусском военном округе у Жукова было много.
   Но прибытие в Слуцк вышло совсем не праздничным. Стояла сырая весна, вокруг железнодорожной станции была невероятная грязь. За короткий переход от поезда до тачанки, на которой нарочный приехал встречать нового командира дивизии, Александра Диевна несколько раз теряла в липкой грязи свои галоши. А маленькая Эра, которую отец нес на плечах, недовольно спросила:
   – Почему здесь нет тротуара?..
   Доехав до места дислокации дивизии, Жуковы обнаружили, что придется жить в еще более стесненных условиях, чем в московской коммуналке для красных командиров. Там хотя бы были две комнатки, пусть и маленькие, а здесь новому комдиву пришлось поселиться с женой и дочкой в одной 8-метровой комнатушке. Уступил это обиталище Жуковым начальник химслужбы дивизии В. М. Дворцов, который потеснился со всем своим семейством в столь же крошечную комнатку.
   Оставив Александру Диевну обустраивать скромное жилище, Жуков отправился в штаб дивизии. Прежнего командира он там не обнаружил – тот отсутствовал, сказавшись больным. «Я, конечно, понимал его душевное состояние и не настаивал на немедленной встрече. С положением дел в дивизии меня подробно ознакомили заместитель командира по политической части Николай Альбертович Юнг и начальник штаба дивизии Александр Иванович Вертоградский. Я был признателен им за то, что они сумели все быстро и обстоятельно изложить. Однако мне предстояло главное: самому досконально разобраться в обстановке непосредственно в частях и подразделениях, определить недостатки, найти их причины и вместе с командирами и политработниками наметить пути их ликвидации».
   Но выяснилось, что командующий округом Уборевич отнюдь не в восторге от нового командира дивизии.
   «Поначалу мои отношения с Уборевичем сложились неудачно. Примерно через полгода после того, как я принял дивизию, он влепил мне по чьему-то несправедливому докладу выговор. Была какая-то инспекционная проверка в дивизии, оказалось что-то не так, в итоге – выговор в приказе по округу. Выговор несправедливый, потому что за полгода дивизию поставить на ноги невозможно. За полгода с ней можно только познакомиться и начать принимать меры. А сделать все то, что требовалось для приведения дивизии в полный порядок, я за полгода не мог при всем желании. И вот – выговор… Я возмутился и дал телеграмму: “Командующему войсками округа Уборевичу. Вы крайне несправедливый командующий войсками округа, я не могу служить с вами и прошу откомандировать меня в любой другой округ. Жуков”.
   После телеграммы прошло два дня. Звонит Уборевич и вызывает меня к телефону.
   – Интересную телеграмму я от вас получил. Вы что, недовольны выговором?
   Я отвечаю:
   – Как же я могу быть довольным, товарищ командующий, когда выговор несправедлив и не заслужен мною?
   – Значит, вы считаете, что я несправедлив?
   – Да, я так считаю. Иначе не отправил бы вам телеграмму.
   – И ставите вопрос о том, чтобы откомандировать вас?
   – Ставлю вопрос.
   – Подождите с этим. Через две недели будет инспекторская поездка, мы на ней с вами поговорим. Можете подождать со своим рапортом до этого?
   – Могу.
   – Ну так подождите.
   На этом закончился наш разговор.
   На инспекторской поездке Уборевич нашел случай, отозвал меня в сторону и сказал:
   – Я проверил материалы, по которым вам вынесли выговор, и вижу, что он вынесен неправильно. Продолжайте служить. Будем считать вопрос исчерпанным.
   – А выговор могу считать снятым? – спросил я.
   – Разумеется, раз я сказал, что он несправедлив.
   На этом закончился инцидент. Впоследствии дивизия стала лучшей в армии. За два года я привел ее в порядок».
   Отношения с Уборевичем тоже наладились. О причинах первоначальной неприязни Борис Соколов пишет так: «Теперь уже достаточно широко известно, что в 30-е годы среди высшего начальствующего состава Красной Армии существовали две основные группировки, соперничавшие друг с другом. Одна объединяла Ворошилова, Буденного и других конармейцев. В состав второй входили Тухачевский, Якир, Уборевич и другие командиры, с 1-й Конной никак не связанные. Когда Уборевич узнал, что к нему командиром дивизии по рекомендации Буденного назначен бывший помощник Семена Михайловича, то мог заподозрить неладное. Вдруг новый комдив призван присматривать за ним? И Иероним Петрович попытался избавиться от Жукова, сделал ему необоснованный выговор, чтобы со временем приписать ему служебное несоответствие и тихо заменить своим человеком. Однако поведение Жукова, сразу поставившего вопрос ребром, как кажется, убедило Уборевича, что Георгий Константинович интриговать против него не будет. А вскоре командующий округом понял, что Жуков – командир толковый и исповедует взгляды на воспитание и боевую подготовку войск близкие к его, Уборевича, взглядам. И стал опекать командира 4-й Донской, рассчитывая перетянуть его из стана конармейцев в стан Тухачевского».
   Интриговать Жуков действительно не стал – он, судя по всему, был к этому органически не приспособлен, даже в большей степени, чем к штабной работе.

Учения по-новому. Конь, шашка и пика или механизированные войска?

   В 1929 году Реввоенсовет СССР принял постановление, посвященное созданию новых войск – бронетанковых: «Принимая во внимание, что новый род оружия, каким являются бронесилы, недостаточно изучен как в смысле тактического его применения (для самостоятельного и совместно с пехотой и конницей), так и в смысле наиболее выгодных организационных форм, признать необходимым организовать в 1929–1930 гг. постоянную опытную механизированную часть».
   Тогда же был создан опытный механизированный полк, который опробовали на учениях, а в 1930 году полк реструктуризировали в механизированную бригаду. В 1932 году в СССР появились – первые в мире – механизированные корпуса, каждый из которых включал в себя две механизированные, одну стрелково-пулеметную бригаду и отдельный зенитно-артиллерийский дивизион. В корпус входило более 500 танков и более 200 бронеавтомобилей. К началу 1936 года было создано уже 4 механизированных корпуса, 6 отдельных механизированных бригад и столько же отдельных танковых полков, 15 мехполков кавдивизий, более 80 танковых батальонов и рот в стрелковых дивизиях.
   «Конница в то время была самым подвижным массовым родом наземных войск, – писал Жуков. – Она предназначалась для быстрых обходов, охватов и ударов по флангам и тылам врага. В условиях встречного боя от нее требовалась стремительность развертывания боевых порядков, быстрота в открытии огня по противнику, смелый бросок главных сил в исходный район для атаки и неотступное преследование отходящего врага.
   Усиление конницы бронетанковыми средствами, наличие в конноартиллерийских полках гаубичной артиллерии уже позволяли не только с успехом ломать сопротивление противника, но и решать задачи наступательного боя и эффективной обороны.
   Конечно, освоение новой техники, особенно ее использование в операциях, не всегда проходило гладко. Мешал недостаточно высокий общеобразовательный уровень многих красноармейцев и командиров, часто бывали аварии, технические неурядицы, не все понимали, как необходимы технические знания, не хватало грамотных кадров».
   Вдобавок ускорение темпов военных действий требовало новых средств связи. Отправлять нарочного с письменным приказом было уже непозволительной потерей времени, да и прокладывать телефонные провода тоже.
   «Одной из главных задач в подготовке командного состава и штабов мы считали овладение искусством управления в условиях встречных, внезапных действий. Это требовало отказа от привычного управления посредством письменных приказов, телефонов и всего, что связано с прокладкой проволочных линий связи. Надо было решительно переходить на радиоуправление, на систему коротких боевых распоряжений – “управление с седла”, как тогда любили говорить конники».
   Большое внимание уделялось учениям, одно из них Жуков и спустя тридцать лет помнил в подробностях, считая крайне интересным.
   «В качестве обороняющейся стороны действовал усиленный 21-й кавалерийский полк под командованием И. Н. Музыченко. Он был выведен в поле на двое суток раньше наступающего 20-го кавполка и в течение этого времени реально строил оборону на всю тактическую глубину, 20-й кавполк ничего не знал о предстоящем учении и о том, что 21-й кавполк находится где-то в поле и организует оборону. Он был поднят по тревоге.
   …К исходу дня передовые подразделения 20-го кавполка вошли в соприкосновение с боевым охранением 21-го кавполка. Темнело. Не успев засветло произвести разведку обороны “противника”, командир полка В. В. Крюков принял решение в течение ночи разведать «противника», а на рассвете атаковать его.
   Командир 21-го кавполка И. Н. Музыченко решил:
   1) до наступления темноты огнем с переднего края при поддержке артиллерии отбить попытки “противника” прорвать оборону и не допустить вклинивания его в первую позицию;
   2) под шум боя, соблюдая все меры маскировки, с наступлением темноты начать отвод боевых порядков полка на вторую оборонительную позицию, которая была заранее предусмотрена и соответственно подготовлена;
   3) чтобы не дать “противнику” разгадать свой маневр, снять боевые порядки, расположенные на первой траншее переднего края обороны полка, только перед самым рассветом, оставив для наблюдения за “противником” разведывательные дозоры.
   С наступлением темноты командир 20-го кавполка выслал усиленную разведку к переднему краю обороны. Встреченные огнем, разведчики залегли перед проволокой и начали вести наблюдение…
   На рассвете, после артиллерийской подготовки, предвкушая победу, командир полка просигналил ракетами начало атаки. Артиллерия усилила огонь, началась энергичная атака. Вот уже танки на больших скоростях с ходу прошли первую траншею, ворвались во вторую. Первая траншея занята! Но что это? Почему остановились танки?
   – Товарищ комдив, – обращается командир 20-го кавполка к руководителю учения, – разрешите пройти вперед и лично установить, почему произошла остановка атакующих боевых порядков.
   – Ну что ж, “свой глаз – алмаз”, посмотрите, разберитесь.
   У второй траншеи В. В. Крюкова встретил командир 2-го эскадрона Э. М. Буш.
   – В чем дело? Почему остановились?
   – Да вот, товарищ комполка, мы советуемся с командиром танкового эскадрона, что делать дальше.
   – Как что? Громить «противника»!
   – Да, но его здесь нет.
   – Как нет?! Куда же он девался? Разведка доносила всю ночь, что “противник” занимает оборону.
   – Разрешите доложить! – обратился к командиру полка посредник-танкист. – Вот здесь в траншее на палке висела эта бумажка, может быть, она кое-что раскроет?
   Взяв в руки листок, командир полка прочел вслух: “Привет сальцам, ищите нас, как ветра в поле. На будущее советуем быть более бдительными!”
   Надо было видеть растерянные лица всех окружающих и ту неловкость, которая создалась в результате обманного маневра 21-го кавполка, заставившего атакующих расстрелять боевой комплект снарядов по пустому месту…
   Конфуз был полный».
   Во избежание подобных конфузов Жуков гонял подчиненных нещадно. Обычно замысел учения разрабатывался и тщательно сохранялся в тайне. Потом полк поднимался по тревоге и получал указания, в каком районе сосредоточиться. «В этом районе командованию вручалась тактическая обстановка и боевой приказ, требовавший совершить марш-маневр через труднопроходимые, заболоченные или лесные районы. Маршрут избирался такой, который требовал больших работ по расчистке и прокладке дорог, постройке из подручного материала гатей и переправ. При этом никаких инженерных средств усиления обычно не давалось, с тем, чтобы научить командование всех степеней находить выход из тяжелого положения своими силами и местными средствами».
   Людям приходилось очень тяжко, иной раз они «буквально валились с ног, часто оставаясь без сна и нормального питания несколько суток подряд. Но какая радость охватывала бойцов и командиров, когда их часть, выполнив труднейшую задачу, достигала поставленной цели!»
   Попутно с боевой учебой удалось решить и ряд бытовых проблем: построить нормальные дома и казармы, привести в порядок конюшни. В 1935 году 4-я дивизия продемонстрировала блестящие успехи на инспекторских смотрах и была награждена тогда орденом Ленина.
   Тогда же представили к наградам и лично командиров и бойцов. Орденом Ленина был награжден и сам Жуков.
   «Для вручения ордена Ленина дивизия была собрана в конном строю на одном из плацев города. Весь личный состав в приподнятом настроении, на флангах каждой части развевались боевые знамена, под которыми ветераны дивизии ходили в бой с белогвардейцами и белополяками.
   В торжественной тишине после встречного марша и рапорта С. М. Буденный поднялся на трибуну. По его знаку подъезжаю с ассистентами, держа боевое знамя дивизии. С. М. Буденный прикрепляет к нему орден Ленина, и мы со знаменем скачем полевым галопом перед строем».
   В 1935 году 4-я кавалерийская дивизия была передана из 3-го кавалерийского корпуса в 6-й казачий корпус, командиром которого назначили Е. И. Горячева. С апреля 1936 года 4-ю кавалерийскую дивизию переименовали в 4-ю Донскую казачью дивизию и для нее была установлена казачья форма.
   Еще Жуков особо вспоминал большие маневры в 1936 году, когда среди прочего пришлось форсировать реку Березина, погубившую окончательно армию Наполеона.
   «Нам было известно, что на маневры прибыли нарком обороны К. Е. Ворошилов и другие военачальники. Естественно, что каждая часть, каждое соединение ожидали приезда К. Е. Ворошилова. Ну, а мы, командиры 4-й казачьей дивизии, считали в порядке вещей, что нарком обязательно будет у нас. Но когда! Хотелось, чтобы это произошло в хорошую погоду, когда все мы будем выглядеть веселее, красочнее. К сожалению, как это чаще всего бывает осенью, зарядили дожди.
   Закончив сосредоточение частей дивизии в районе переправы, хорошо замаскировав их в лесных массивах в 4–5 километрах от реки, мы вызвали на командный пункт командиров, чтобы дать им устное указание о тактическом взаимодействии с соседними частями после форсирования. Не успели еще развернуть карты, как к командному пункту подъехала вереница машин. Из первой машины вышли К. Е. Ворошилов, А. И. Егоров и И. П. Уборевич. Я представился наркому обороны и кратко доложил о том, что 4-я дивизия подготовилась к форсированию реки, а командиры частей собраны на местности для получения последних указаний.
   – Хорошо, – сказал нарком, – послушаем ваши указания.
   Климент Ефремович очень подробно интересовался техникой форсирования реки танками своим ходом при глубине, превышающей высоту танка БТ-5. После детального доклада командира механизированного полка нарком обратился к знакомым по Конной армии командирам и комиссарам частей.
   – Как изменилась наша конница! – сказал он. – В гражданскую войну мы с Буденным на всю Конную армию имели несколько примитивных броневиков, а теперь в каждой кавалерийской дивизии – целый полк замечательных танков, способных своим ходом преодолевать сложные речные преграды. Ну, что ты, старый дружище, думаешь насчет танков, – обратился нарком к Федору Яковлевичу Костенко, – не подведут они нас? Может быть, конь вернее, а?
   – Нет, Климент Ефремович, – ответил Ф. Я. Костенко. – Коня, шашку и пику мы пока не забываем – думается, рано еще хоронить конницу, она еще послужит Родине, но танкам мы уделяем серьезное внимание, это новый подвижной род войск.
   – Ну, а как думает комиссар? – спросил нарком А. С. Зинченко, которого также знал по Первой конной.
   – Я считаю, что Федор Яковлевич прав, – ответил он и добавил: – Я был бы плохим, вернее, никуда не годным комиссаром мехполка, если бы сомневался в большом будущем бронетанковой техники. Мое мнение: надо смелее развертывать механизированные войска, особенно танковые соединения, которых у нас маловато.
   – Ну что ж, Александр Ильич, – обратился к начальнику Генерального штаба К. Е. Ворошилов, – не будем мешать командованию дивизии. Желаю всем вам удачи, мы еще увидимся и потолкуем.
   Мы поняли, что нарком будет лично наблюдать форсирование реки, так как вся колонна машин направилась в район предстоящих действий нашей дивизии. После 30-минутной артиллерийской подготовки передовые отряды частей дивизии на широком фронте подошли к реке. Низко пролетевшее вдоль реки звено самолетов поставило дымовую завесу, удачно прикрыв от “противника” действия первого десантного эшелона. Когда дым начал рассеиваться, передовые подразделения уже зацепились за противоположный берег. Кое-где были слышны крики “ура”, частая стрельба и пушечные выстрелы. А когда дым окончательно растаял, стало хорошо видно, как 15 танков мехполка, с ревом выбравшись на берег “противника” и, стреляя на ходу, быстро подходили к подразделениям, наступавшим на захваченном плацдарме. Скоро вся дивизия была на другом берегу и, опрокинув “противника”, успешно продвигалась вперед.
   …Утром следующего дня состоялся большой парад. Погода была чудесная, солнышко как-то особенно согревало наши сердца. Войска, участвовавшие в окружных маневрах, закончив построение, ждали команды “смирно”, чтобы встретить наркома обороны.
   Обычно конница на парадах шла рысью, но на этот раз мы уговорили командующего разрешить пройти манежным галопом. Но как-то так получилось, что манежный галоп при подходе к трибуне наркома перерос в полевой галоп, а когда подошла колонна пулеметных тачанок, то их аллюр усилился до карьера».
   Жуков и комкор Тимошенко с опаской смотрели друг на друга. У обоих мелькнула одна и та же мысль: лишь бы у какой-то тачанки не отвалилось колесо – подобные несчастья иногда происходили даже во время парада на Красной площади. Но потом Жуков глянул на Ворошилова и успокоился: очень уж довольным выглядел нарком обороны – с сияющей улыбкой он махал рукой лихо мчащимся бойцам на тачанках.
* * *
   Семейная жизнь будущего маршала была в это время спокойной и ровной. О страстях, бушевавших еще несколько лет назад, ничто не напоминало. В 1937 году в Слуцке у Георгия Константиновича и Александры Диевны родилась вторая дочь, получившая имя Элла. Сохранился текст записки, которую Жуков передал жене в родильный дом: «Милый Шурик! Поздравляю тебя и крепко целую – тебя и красавицу дочку. Передаю сахар-рафинад. Скажи, что еще нужно…»
   Но в масштабах страны и ее армии 1937 год запомнился людям другими событиями…

IV. В кровавой мясорубке репрессий. Победный Халхин-Гол

Заговор маршалов и не только. Дело Тухачевского

   11 июня 1937 года состоялось заседание Специального судебного присутствия Верховного Суда СССР по делу «антисоветской троцкистской военной организации» или «делу Тухачевского», согласно которому ряд высокопоставленных офицеров Красной Армии обвинялись в заговоре с намерением захватить власть в стране. Среди обвиняемых были маршал Тухачевский, командармы Якир, Уборевич и Корк, а также председатель Центрального совета Осоавиахима Эйдеман, военный атташе при полпредстве СССР в Великобритании Путна и другие.
   Судебное заседание заняло всего один день, обвинение было признано доказанным. В числе преступлений значилась связь с изгнанным из страны Львом Троцким, подготовка захвата Кремля силой оружия, терроризм, военный саботаж, шпионаж в пользу Германии. Все обвиняемые были приговорены к смертной казни и расстреляны в ночь на 12 июня.
   Немногим ранее, 31 мая 1937 года, в Москве в своей квартире застрелился видный советский военный деятель, армейский комиссар 1-го ранга Ян Гамарник. Причиной самоубийства стало принятое накануне решение Политбюро ЦК ВКП(б) об отстранении Гамарника от работы в Наркомате обороны и исключении его из состава Военного совета. Кроме этого приказом народного комиссара обороны Гамарник был уволен из РККА. А поводом для столь суровых оргвыводов стало его заступничество за Тухачевского.
   Гамарник болел, находился дома, 31 мая к нему приехали зам. начальника Политуправления РККА Булин и управляющий делами Наркомата обороны Смородинов и сообщили обо всех решениях. Понимая, что его арест – вопрос решенный, Гамарник застрелился сразу после ухода посланцев Ворошилова.
   Сталин пообещал разгромить внутренних врагов Страны Советов еще раньше. Недаром начальник Разведуправления Красной Армии Семен Урицкий в своем письме от 27 сентября того же года напоминал Ворошилову: «…1 мая 1937 г. после парада у Вас на квартире вождь сказал, что враги будут разоблачены, партия их сотрет в порошок, и поднял тост за тех, кто, оставаясь верным, достойно займет свое место за славным столом в октябрьскую годовщину».
   Племяннику покойного председателя Петроградской ЧК верноподданнические заявления не слишком помогли – не прошло и полутора месяцев, как сам Урицкий был арестован, обвинен в шпионаже и антисоветском военном заговоре и после жестокого следствия расстрелян.
   29 ноября 1938 года на заседании Военного совета при НКО СССР Ворошилов изрек: «Весь 1937 и 1938 годы мы должны были беспощадно чистить свои ряды, безжалостно отсекая зараженные части организма до живого, здорового мяса, очищались от мерзостной предательской гнили… Достаточно сказать, что за все время мы вычистили больше четырех десятков тысяч человек. Эта цифра внушительная. Но именно потому, что так безжалостно расправлялись, мы можем теперь с уверенностью сказать, что наши ряды крепки и что РККА сейчас имеет свой до конца преданный и честный командный и политический состав».
   На местах ревнители чистоты рядов разошлись так, что в январе 1938 года пленуму ЦК ВКП(б) пришлось принимать постановление «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из партии и о мерах по устранению этих недостатков» с требованием «прекратить огульные репрессии». Была создана комиссия по разбору жалоб, первые же итоги ее деятельности продемонстрировали, что если продолжать в том же духе, то можно остаться если не без армии вообще, то без командиров точно.
   «В вооруженных силах было арестовано большинство командующих войсками округов и флотов, членов Военных советов, командиров корпусов, командиров и комиссаров соединений и частей… – писал в мемуарах Жуков. – В стране создалась жуткая обстановка. Никто никому не доверял, люди стали бояться друг друга, избегали встреч и каких-либо разговоров, а если нужно было – старались говорить в присутствии третьих лиц – свидетелей. Развернулась небывалая клеветническая эпидемия. Клеветали зачастую на кристально честных людей, а иногда на своих близких друзей. И все это делалось из-за страха не быть заподозренным в нелояльности… В Белорусском военном округе было арестовано почти 100 процентов командиров корпусов. Вместо них были выдвинуты на корпуса командиры дивизий, уцелевшие от арестов».
   До сих пор идут непримиримые споры, был ли на самом деле «заговор маршалов» против Сталина. И если да, то насколько далеко он выходил за пределы разговоров за «рюмкой чая». Не утихают споры и о том, были ли именно репрессии причиной тяжелых поражений в первой половине Великой Отечественной войны. Гитлер, поначалу злорадствовавший и утверждавший, что обезглавленную Красную Армию нельзя считать сколь-нибудь серьезным противником, потом сетовал по поводу предусмотрительности Сталина – после того как он сам в 1944 году лишь по случайности не был убит своими генералами.

Как уцелел Жуков?

   Вопрос, каким образом репрессии миновали самого Георгия Константиновича, задавался не однажды. Ведь среди арестованных был его однокурсник и сослуживец – командир 7-й Самарской кавалерийской дивизии Рокоссовский. Жуков служил в подчинении у «врага народа» Уборевича, а при подавлении Тамбовского восстания воевал под началом Тухачевского, с которым и впоследствии не раз встречался лично. Был по службе знаком Жуков и с комдивом Гаем, и с героем Гражданской войны Блюхером, тоже сгинувшими в жерновах «беспощадного очищения».
   Вполне возможно, спасительную роль сыграл случай, который сам по себе был смертельно опасным. Как уже повествовалось ранее, осенью 1936 года 4-я Донская казачья дивизия участвовала в больших маневрах, за которыми наблюдал лично Ворошилов.
   После учений погода наладилась, и вот что рассказывал двоюродный брат Жукова Михаил Пилихин, гостивший у него в то время: «День был солнечный, было душно. Жукова и начальника штаба угостили холодным молоком. На другой день они почувствовали себя плохо – заболели бруцеллезом. Их отправили в Минск, а потом в Москву в Центральный военный госпиталь, где они и находились на лечении 7–8 месяцев».
   Навещали Жукова в госпитале Пилихин и его супруга и, конечно, Александра Диевна, которая на время болезни мужа вместе с дочкой Эрой поселилась у Пилихиных в их московской квартире.
   Старшая дочь Жукова впоследствии вспоминала этот период из жизни отца: «В 1936 году в Слуцке – это уже я и сама хорошо помню – он, выпив сырого молока, перенес тяжелое заболевание бруцеллезом. В гарнизоне было два заболевания этим тяжелейшим недугом… в связи с чем считали, что их обоих, возможно, заразили намеренно. Папа едва не умер. Тяжелое течение болезни и серьезные осложнения заставили его долгое время лежать и лечиться в госпитале и дома. Однако он полностью преодолел свой недуг. И, как считали врачи, только благодаря своему крепкому организму, закалке и силе воли. За время болезни он невероятно похудел. Скрупулезно выполняя все указания врачей, он смог вернуться к работе. Тогда же он навсегда бросил курить».
   После долгого лечения Жукова выписали из госпиталя и отправили долечиваться в один из южных санаториев, куда он уехал вместе с женой и дочкой.
   Но Борис Соколов приводит слова Александры Диевны, из которых следует, что в конце жизни она считала Георгия Константиновича едва ли не симулянтом: «Уже в 50-е годы, когда отношения с мужем окончательно разладились, Александра Диевна с иронией говорила о той жуковской болезни своим близким друзьям: «Жорж оказался предусмотрительным в то страшное время репрессий, затянув пребывание на больничной койке». Думаю, здесь сыграла роль ее обида на супруга. Врачи в Москве были опытные и симулянта быстро бы разоблачили со всеми вытекающими из данного факта последствиями. Да и бруцеллез, тяжелое инфекционное заболевание, передающееся человеку от домашних животных и вызывающее волнообразную лихорадку, увеличение печени и селезенки, боль в суставах и другие неприятные симптомы, на самом деле требует длительного лечения. А если в заражении Жукова бруцеллезом подозревали акт вредительства, то Георгию Константиновичу создавалось своеобразное алиби. Не станет же враг врага травить зараженным молоком!»
   Летом следующего года был арестован командир 3-го конного корпуса Данило Сердич. А двумя неделями позже самого Жукова вызвали в Минск. Член Военного совета округа Ф. И. Голиков, впоследствии маршал, спросил, есть ли у Жукова арестованные родственники или друзья. Тот ответил, что о большинстве родственников он давно ничего не знает, а мать и сестра живут в родной деревне, трудятся в колхозе. А вот друзей и знакомых арестовано много – в том числе И. П. Уборевич, комкоры Д. Сердич, Л. Я. Вайнер, Е. И. Ковтюх, И. С. Кутяков, И. Д. Косогов, К. К. Рокоссовский, комдив Б. К. Верховский. Рокоссовского и Сердича Жуков назвал своими друзьями, уточнив:
   – С Рокоссовским учился в одной группе на курсах усовершенствования командного состава кавалерии в городе Ленинграде и совместно работал в 7-й Самарской кавдивизии. Дружил с комкором Косоговым и комдивом Верховским при совместной работе в Инспекции кавалерии. Я считал этих людей большими патриотами нашей Родины и честнейшими коммунистами.
   – А вы сейчас о них такого же мнения? – спросил Голиков.
   – Да, и сейчас.
   – А не опасно ли будущему комкору восхвалять врагов народа?
   – Я не знаю, за что их арестовали, думаю, произошла какая-то ошибка.
   Тут выяснилось, что и на самого Жукова уже пишут доносы. Голиков извлек на свет сообщение комиссара 3-го конного корпуса Н. А. Юнга, докладывавшего, что Жуков резок с подчиненными, недооценивает важную роль политработников, а вдобавок разрешил Александре Диевне крестить новорожденную младшую дочь Эллу.
   Последний пункт Жуков охарактеризовал как выдумку, причем глупую, и, не сдержавшись, добавил: «Какая чушь!»
   На остальные претензии ответил категорично: «Я бываю резок не со всеми, а только с теми, кто халатно выполняет порученное ему дело и безответственно несет свой долг службы. Что касается роли и значения политработников, то я не ценю тех, кто формально выполняет свой партийный долг, не работает над собой и не помогает командирам в решении учебно-воспитательных задач, тех, кто критикует требовательных командиров, занимается демагогией там, где надо проявить большевистскую твердость и настойчивость».
   Внимательный читатель уже заметил, что Уборевич к моменту разговора был не только арестован, но и расстрелян, а Рокоссовский наоборот еще свободен.
   Соколов тоже на это указывает: «Мы можем более или менее точно датировать, когда состоялась встреча Жукова с Голиковым и Мулиным и обсуждение доноса Юнга. Дело происходит уже после ареста Уборевича, а этот арест произошел 29 мая. И до назначения Жукова командиром 3-го кавалерийского корпуса, последовавшего в июле, остается примерно месяц. Значит, разговор Георгия Константиновича с руководством округа происходил в июне 37-го, скорее всего, уже после того, как Тухачевский и Уборевич были осуждены и расстреляны. Но в этом случае заставить Голикова говорить о Рокоссовском как о враге народа Жуков мог только силой собственного воображения. В июне, равно как и в июле 1937 года, Константин Константинович пребывал на свободе и в добром здравии. Его арестуют позже, в августе месяце. Излагая беседу с Голиковым, Жуков, скорее всего, придумал ту ее часть, где член Военного совета округа спрашивает о связях с врагами народа, а бравый комдив, рыцарь без страха и упрека, открыто заявляет, что не верит в виновность своих друзей, не считает их врагами народа. Думаю, что Филипп Иванович действительно спросил Георгия Константиновича, дружил ли он с врагом народа Уборевичем. И Жуков честно ответил, что общался с бывшим командующим округом главным образом по служебным делам и понятия не имел, что Иероним Петрович замыслил заговор. Другие военачальники, названные Жуковым, в те дни еще на свободе гуляли».
   22 июля 1937 года приказом наркома обороны Жуков был назначен командиром 3-го конного корпуса. Оценив ситуацию в подразделениях, он обнаружил, что напряженная обстановка не пошла войскам на пользу. Зато в ней очень даже неплохо чувствовали себя те, увидел в репрессиях возможность выдвинуться самому или как минимум избавиться от тех, кто мешал жить.
   «В ряде случаев демагоги подняли голову и пытались терроризировать требовательных командиров, пришивая им ярлыки “вражеского подхода” к воспитанию личного состава, – вспоминал Жуков. – Особенно резко упала боевая и политическая подготовка в частях 24-й кавалерийской дивизии. Дивизия стояла в районе города Лепель, и ее жилищно-бытовая и учебная базы были еще далеки от завершения. На этой основе возникало много нездоровых настроений, а ко всему этому прибавились настроения, связанные с арестами командиров. Находились и такие, которые занимались злостной клеветой на честных командиров с целью подрыва доверия к ним со стороны солдат и начальствующего состава. Пришлось резко вмешаться в положение дел, кое-кого решительно одернуть и поставить вопрос так, как этого требовали интересы дела. Правда, при этом лично мною была в ряде случаев допущена повышенная резкость, чем немедленно воспользовались некоторые беспринципные работники дивизии. На другой же день на меня посыпались донесения в округ с жалобой к Ф. И. Голикову, письма в органы госбезопасности “о вражеском воспитании кадров”».
   Все это происходило в ситуации, когда 3-й конный корпус должен был постоянно сохранять полную боевую готовность – граница с Польшей была совсем рядом. Пока Жуков наводил порядок, к нему обратился командир 27-й кавалерийской дивизии В. Е. Белокосков. Его доклад полностью подтверждал выводы самого комкора об упавшей дисциплине и иных безобразиях. Жуков спросил, что делает тот для исправления ситуации.
   – Сегодня меня будут разбирать на партсобрании, – вместо ответа вздохнул командир дивизии, – а потом наверняка посадят.
   Жуков помчался на место действия и, увидев Белокоскова, был потрясен: злосчастный командир был бледен, с запавшими глазами. Его буквально трясло от нервного перенапряжения.
   – Что случилось? – спросил Жуков.
   – Исключат из партии точно, – ответил Белокосков, – а потом… – Он не договорил и показал маленький узелок с личными вещами, который взял с собой, ожидая неизбежного ареста.
   Секретарь парткомиссии дивизии доложил, что Белокосков приятельствовал с уже упоминавшимися Сердичем и Уборевичем, а также бывшим комиссаром Юнгом, тем самым, который обвинял Жукова в недооценке политработников и потворстве религиозному мракобесию жены. Юнг и сам уже успел перейти из бдительных доносителей в разряд врагов народа, как это часто в то время случалось. Белокоскова обвинили также в излишней требовательности к подчиненным и недостаточном почтении к роли политработников. И. о. комиссара корпуса Новиков после этого заявил, что Белокосков не оправдал звания члена партии.
   И тут слова потребовал Жуков.
   – Я давно знаю Белокоскова как честного коммуниста, чуткого товарища, прекрасного командира, – сурово глядя на собравшихся, сказал он. – Что касается его служебной связи с Уборевичем, Сердичем, Рокоссовским и другими, то эта связь была чисто служебной, а, кроме того, еще неизвестно, за что арестованы Уборевич, Сердич, Рокоссовский, так как никому из нас неизвестна причина ареста, так зачем же мы будем забегать вперед соответствующих органов, которые по долгу своему должны объективно разобраться в степени виновности арестованных и сообщить нам, за что их привлекли к ответственности. Что касается других вопросов, то это мелочи и не имеют принципиального значения, а товарищ Белокосков сделает для себя выводы из критики.
   Больше желающих выступить не нашлось. Единственным последствием собрания для Белокоскова оказалась рекомендация «учесть выступления коммунистов». Выйдя из помещения, Белокосков прослезился. Жуков сделал вид, что не заметил этого…
   В начале 1938 года комиссар корпуса Фомин сообщил Жукову, что теперь уже его собственное дело будет разбираться на партсобрании, поскольку из трех дивизий поступили заявления на него. Обвинения были частично уже знакомые – резок, груб, излишне требователен, политработников не ценит, перспективные кадры зажимает. В общем, практикует «вражеские методы работы». Да еще принимал у себя и угощал обедом «врага народа» Уборевича.
   Начальник политотдела 4-й кавалерийской дивизии Тихомиров, с которым Жуков был хорошо знаком и на чью поддержку рассчитывал, выступил более чем обтекаемо, не сказав толком ни слова в его защиту.
   – Я ожидал от Тихомирова объективной оценки моей деятельности, но этого не получилось. Поэтому скажу, в чем я был не прав, а в чем прав, чтобы отвергнуть надуманные претензии ко мне, – произнес Жуков.
   И немедленно обрушился в своем выступлении на «таких политработников, как, например, Тихомиров, который плохо помогал мне в работе в 4-й кавдивизии и всегда уходил от решения сложных вопросов, проявляя беспринципную мягкотелость, нетребовательность, даже в ущерб делу. Такие политработники хотят быть добрыми дядюшками за счет дела, но это не стиль работы большевика. Я уважаю таких политработников, которые помогают своим командирам успешно решать задачи боевой подготовки, умеют сами работать, засучив рукава, неустанно проводя в жизнь указания партии и правительства, и, не стесняясь, говорят своему командиру, где он не прав, где допустил ошибку, чтобы командир учел в своей работе и не допускал бы промахов».
   По поводу знакомства с Уборевичем Жуков заметил, что у него был в гостях не «враг народа», а командующий округом, которого тогда никто к врагам не причислял.
   Собрание закончилось решением «принять к сведению» сказанное Жуковым и рекомендовать тому учесть критику по поводу резкости обращения. Жуков обещал учесть, но тут же после завершения собрания припер к стенке Тихомирова, требуя объяснить, когда тот говорил о нем правду – раньше, когда хвалил, или сегодня.
   – То, что всегда говорил, – признался Тихомиров. – Но сегодня сказал то, что надо было сказать…
   – Я очень жалею, что когда-то считал тебя принципиальным товарищем, – загремел Жуков, – а ты просто приспособленец!..
   Впоследствии, особенно когда Жуков стал министром обороны, Тихомиров предпринимал попытки помириться с ним. Но ответа на свои письма так и не получил.
   В феврале 1938 года Жуков досрочно получил следующее звание комдива, а потом стал командиром 6-го кавалерийского корпуса. Его предшественник, герой Гражданской войны Е. И. Горячев, ушел на повышение, на должность заместителя командующего войсками Киевского Особого военного округа. Но там его на очередном партийном собрании обвинили в связях с «врагами народа». Не желая быть арестованным, Горячев застрелился.
   А Жукову еще не раз приходилось одергивать ретивых «политрабочих», защищая своих офицеров.
   В июне того же года он был назначен заместителем командующего войсками Белорусского военного округа по кавалерии. Семья переехала жить в Смоленск, получила квартиру в доме, где жили военные руководители округа. По воспоминаниям старшей дочери, которой тогда исполнилось десять лет, отец все время был занят на службе. Александра Диевна занималась хозяйством и детьми.
   «Напротив, через сквер, находилась школа № 7, в 3-м классе Б которой я проучилась неполный учебный год, – вспоминала дочь маршала. – Там же я была принята в пионеры. Это событие в моей жизни было отмечено нашим семейным походом в фотоателье… Мы с сестрой одеты в традиционные по тому времени матроски. На мне пионерский галстук со значком. Отец, немного пополневший, в серой коверкотовой гимнастерке, с двумя орденами и медалью на груди, с двумя ромбами. Виски немного поседевшие, но глаза по-прежнему молодые…»
   Прошел год, и в конце мая, когда Жуков в штабе 3-го кавалерийского корпуса вел разбор командно-штабных учений, в зал, где это происходило, вбежал член Военного совета округа дивизионный комиссар Сусайков. И, ничего не объясняя, сообщил, что заместителя командующего экстренно вызывают в Москву.
   В штабе округа Жуков не смог узнать никаких подробностей. У него не оставалось времени, даже чтобы заехать домой. Новость пришлось сообщить по телефону. Александра Диевна разрыдалась, сразу подумав о худшем. Муж старался ее утешить, но сказать особо ничего не мог – поскольку сам не знал… Взял из шкафа «тревожный» чемодан и отправился в столицу.

Халхин-Гол. «Это не пограничный конфликт!»

   Офицер по особым поручениям напутствовал:
   – Идите, а я сейчас прикажу подготовить вам чемодан для дальней поездки.
   – Для какой дальней поездки?
   – Идите к наркому, он вам скажет все, что нужно.
   Ворошилов сначала поинтересовался здоровьем прибывшего, а потом сообщил:
   – Японские войска внезапно вторглись в пределы дружественной нам Монголии, которую советское правительство договором от 12 марта 1936 года обязалось защищать от всякой внешней агрессии. Вот карта района вторжения с обстановкой на 30 мая. Вот здесь длительное время проводились мелкие провокационные налеты на монгольских пограничников, а вот здесь японские войска в составе группы войск Хайларского гарнизона вторглись на территорию МНР и напали на монгольские пограничные части, прикрывавшие участок местности восточнее реки Халхин-Гол. Думаю, что затеяна серьезная военная авантюра. Во всяком случае, на этом дело не кончится… Можете ли вы вылететь туда немедленно и, если потребуется, принять на себя командование войсками?
   – Готов вылететь сию же минуту, – ответил Жуков.
   – Очень хорошо, – кивнул Ворошилов. – Самолет для вас будет подготовлен на Центральном аэродроме… Зайдите к Смородинову, получите у него необходимые материалы и договоритесь о связи с Генштабом. К самолету прибудет в ваше распоряжение небольшая группа офицеров-специалистов.
   Никаких особых материалов Жуков в Генштабе не получил – там мало что знали о происходящем на Халхин-Голе сверх сказанного Ворошиловым. И. о. заместителя начальника Генерального штаба Смородинов особо просил Жукова разобраться, что же там делается, и «откровенно доложить».
   До отлета Жуков успел навестить двоюродного брата Михаила и написать письмо жене. На прощание усмехнулся: «Или вернусь с подарками, или… не поминайте меня лихом».
   21.30. 24.5.39. Из Москвы в Смоленск
   Милый Шурик!
   Сегодня был у наркома. Принял исключительно хорошо. Еду в продолжительную командировку. Нарком сказал: заряжаться надо примерно на 3 месяца. К тебе у меня просьба такая: во-первых, не поддавайся хныканью, держись стойко и с достоинством, постарайся с честью перенести неприятную разлуку. Учти, родная, что мне предстоит очень тяжелая работа, и я, как член партии, командир РККА, должен ее выполнить с честью и образцово. Ты же меня знаешь, что я плохо выполнять службу не приучен, но для этого мне нужно быть спокойным за тебя и дочурок. Я тебя прошу это спокойствие мне создать. Напряги все свои силы, но этого добейся, иначе ты не можешь считать себя моим другом жизни. Что касается меня, то будь спокойна на 100 процентов.
   Ты меня крепко напоследок обидела своими слезами. Ну что ж, понимаю, тебе тоже тяжело.
   Целую тебя крепко, крепко. Целую моих милых дочурок.
Ваш Жорж

Поиск виноватых в первоначальном успехе японской армии

   Этому предшествовало вторжение японской армии в 1932 году в Маньчжурию и создание марионеточного царства Маньчжоу-го во главе с номинальным правителем – последним китайским императором Пу И. Генеральный штаб Японии разрабатывал планы вторжения как на территорию СССР, так и дружественной ему Монголии, и поэтому в 1936 году Советский Союз и Монголия заключили договор о взаимной помощи, а в Монголии были размещены части Красной Армии.
   11 мая 1939 года части японской армии перешли монгольскую границу и в течение трех дней захватили территорию, по их мнению, принадлежащую Маньчжоу-го. В ответ советское командование начало наращивать военное присутствие в зоне конфликта…
   Впоследствии Жуков рассказывал Константину Симонову о начале своей халхин-гольской эпопеи уже с подробностями, которых в тот момент не знал: «На Халхин-Гол я поехал так… Сталин, обсуждая этот вопрос с Ворошиловым в присутствии Тимошенко и Пономаренко, тогдашнего секретаря ЦК Белоруссии, спросил Ворошилова: «Кто там, на Халхин-Голе, командует войсками?» – «Комбриг Фекленко». – «Ну, а кто этот Фекленко? Что он из себя представляет?» – спросил Сталин. Ворошилов сказал, что не может сейчас точно ответить на этот вопрос, лично не знает Фекленко и не знает, что тот из себя представляет. Сталин недовольно сказал: «Что же это такое? Люди воюют, а ты не представляешь себе, кто у тебя там воюет, кто командует войсками? Надо туда назначить кого-то другого, чтобы исправил положение и был способен действовать инициативно. Чтобы мог не только исправить положение, но и при случае надавать японцам». Тимошенко сказал: «У меня есть одна кандидатура – командир кавалерийского корпуса Жуков». – «Жуков… Жуков, – сказал Сталин. – Что-то я не помню эту фамилию». Тогда Ворошилов напомнил ему: «Это тот самый Жуков, который прислал вам и мне телеграмму о том, что его несправедливо привлекают к партийной ответственности». – «Ну, и чем дело кончилось?» – спросил Сталин. Ворошилов сказал, что ничем, выяснилось, что для привлечения к партийной ответственности оснований не было».
   Впрочем, в выписанном Жукову командировочном удостоверении о замене речь не идет – только об инспекционной поездке. Судя по всему, высшие руководители РККА обсуждали вариант замены задолго до того, как сочли нужным сообщить об этом самому комдиву. «Вызывает недоумение утверждение Ворошилова о том, что он лично не знает Фекленко, – замечает Соколов. – Архивные документы свидетельствуют, что 27 мая во время разговора по прямому проводу с Фекленко нарком сказал: “Почему вы и Кущев, так хорошо выглядевшие в Москве, сейчас опустили крылья, и вас приходится тянуть за язык всякий раз, когда нужно выяснить, что у вас делается?”»
   Как бы то ни было, Жуков, а с ним комбриг Денисов и полковой комиссар Чернышев вылетели в Монголию. По пути приземлились в Чите, где пообщались с командующим округом В. Ф. Яковлевым и членом Военсовета Д. А. Гапановичем. Те особо отметили, что «японская авиация проникает глубоко на территорию МНР и гоняется за нашими машинами, расстреливая их с воздуха».
   Наконец Жуков достиг Тамцак-Булака, где размещался штаб 57-го особого стрелкового корпуса, которым командовал комдив Н. В. Фекленко – именно на него так гневался Ворошилов.
   В будущем генерал-лейтенант танковых войск, Фекленко в первой половине 30-х годов командовал механизированным полком, с 1936 года – 7-й мотоброневой бригадой, а с сентября 1938 года – 57-м особым стрелковым корпусом. После того как в июне 1939 года Жуков сменил его на этом посту, Фекленко был направлен в Советский Союз и в 1940 году назначен командиром 15-й танковой дивизии, а в январе следующего года – командиром 19-го механизированного корпуса. В этой должности он вступил в Великую Отечественную войну, участвовал в приграничных сражениях, затем командовал 38-й армией, Сталинградским военным округом, был помощником командующего войсками Южного фронта по формированиям, заместителем начальника Главного автобронетанкового управления, в июне – июле 1942 года командовал 17-м танковым корпусом. В последующем Фекленко возглавлял Тульский и Сталинградский автобронетанковые центры, управление формирований бронетанковых и механизированных войск РККА, Харьковский военный округ.
   При первом же разговоре с Фекленко, комиссаром корпуса Никишевым и начальником штаба Кущевым Жуков услышал от начштаба, что обстановка еще недостаточно изучена. И немедленно поинтересовался у Фекленко, возможно ли полноценно управлять войсками, находясь за сто с лишним километров от места событий.
   – Сидим мы здесь, конечно, далековато, – ответил тот, – но у нас район событий не подготовлен в оперативном отношении. Впереди нет ни одного километра телефонно-телеграфных линий, нет подготовленного командного пункта, посадочных площадок.
   – А что делается для того, чтобы все это было?
   – Думаем послать за лесоматериалами и приступить к оборудованию КП.
   Жуков рассудил, что доски и бревна подождут или, по крайней мере, заниматься ими может кто-то другой, а не сам командующий. «Я предложил комкору немедленно поехать на передовую и там тщательно разобраться в обстановке. Сославшись на то, что его могут в любую минуту вызвать к аппарату из Москвы, он предложил поехать со мной М. С. Никишеву… Детальное ознакомление с местностью в районе событий, беседы с командирами и комиссарами частей наших войск и монгольской армии, а также со штабными работниками дали возможность яснее понять характер и масштаб развернувшихся событий и определить боеспособность противника. Были отмечены недостатки в действиях наших и монгольских войск. Одним из главных недочетов оказалось отсутствие тщательной разведки… Все говорило о том, что это не пограничный конфликт, что японцы не отказались от своих агрессивных целей в отношении Советского Дальнего Востока и МНР и что надо ждать в ближайшее время действий более широкого масштаба».
   3 июня
   Жуков – Ворошилову
   …В штабе корпуса сейчас хорошо работает только начальник штаба корпуса тов. Кущев и один отдел АБТ. Остальные отделы работают плохо. Индивидуальная подготовка штабных командиров и сколоченность штаба в целом неудовлетворительная, особенно плохо налажено взаимодействие отделов штаба. Прямым виновником неподготовленности штаба является командование корпуса – не выполнило ваш приказ № 113 по подготовке штаба… Фекленко, как большевик и человек хороший, и, безусловно, предан делу партии, много старается, но в основном мало организован и недостаточно целеустремлен. К проведению этой операции он заранее подготовлен не был, не был готов и его штаб. Более полную оценку Фекленко можем дать только после тщательного его изучения…
   Обстановка усложнялась. 5 июня в Москве были вынуждены издать приказ о переходе к обороне по восточному берегу реки Халхин-Гол с подчеркнутым указанием «Никаких активных действий самим не начинать…»
   8 июня
   Комкор Смушкевич – Ворошилову
   …Пришел к убеждению, что командование корпуса и лично Фекленко распустили части, совершенно не наладили тыл и очень низкая дисциплина. Бесспорно, что к войне командование корпуса не готовилось, или плохо готовилось. Поэтому при незначительных событиях командование растерялось, и это прямо сказалось и на авиации. Теперь тут наводит порядок Жуков. По-моему, целесообразно его хотя бы на время оставить командующим корпусом.
   Ворошилов – Смушкевичу
   …Неподготовленность частей корпуса, в том числе авиации, недопустимую растерянность командования всех степеней, начиная с Фекленко, мы ежедневно чувствовали. Еще хуже выглядят авианачальники ЗабВО с Изотовым во главе. Обоих этих командиров на днях заменим.
   9 июня
   Начальник особого отдела 57-го корпуса Панин – наркому внутренних дел Л. П. Берии
   …Приказ наркома обороны об уничтожении противника не выполнен. Действия частей разъединены, мощный кулак уничтожения противника не создан. Части бросаются в бой разрозненно без взаимодействия и поддержки друг друга, несут большие потери…
   В результате неверной информации командира бригады Яковлева со стороны инструктора I отдела штаба МНРА Афонина, 11-я танковая бригада была брошена в атаку на мощную противотанковую оборону противника, вследствие чего около половины танков БТ выведено из строя, 25 % уничтожено, сожжено 9, мотомехбригада понесла большие потери своего состава и боевой техники, что в значительной степени объясняется отсутствием поддержки пехоты. Части корпуса в настоящее время преследовать противника не в состоянии и только медленно оттесняют его на линию границы…
   Оценив обстановку, Жуков доложил в Москву, что силами 57-го корпуса с японцами не справиться, тем более что весьма вероятно следует ожидать начала военных действий «в других районах и с других направлений». И предложил следующий план: «Прочно удерживать плацдарм на правом берегу Халхин-Гола и одновременно подготовить контрудар из глубины».
   Г. К. Жуков на Халхин-Голе. 1939 год

   На следующий день Ворошилов ответил, что полностью согласен с таким решением. Одновременно был подписан приказ о снятии Фекленко с должности командующего корпусом и назначении на нее Жукова.
   5 июня 1939 года Георгий Жуков был назначен командующим 1-й армейской группой советских войск в Монголии. Монгольской кавалерией командовал корпусной комиссар Ж. Лхагвасурэн.
   Жуков немедленно выдвинул идею перейти к активной обороне с постоянными контрударами. Эта тактика позволила советско-монгольским войскам поначалу успешно противостоять наступающим японцам, а потом и перехватить инициативу. Советские летчики установили полное господство нашей авиации в воздухе над театром военных действий, благодаря тому, что в район Халхин-Гола были переброшены новейшие самолеты, оснащенные среди прочего ракетами «воздух-воздух». Это было первое боевое использование таких ракет. Также впервые Жуков организовал полномасштабное использование танков.
   Если Фекленко отделался снятием с должности, то начальник штаба Кущев пострадал куда серьезнее – он был обвинен в пособничестве противнику. Когда японцы бомбили командный пункт, пропала связь с войсками. И на Кущева, который покинул укрытие, чтобы разобраться, что случилось, немедленно написали донос: мол, выскочил под бомбы, чтобы перерезать телефонные провода. Потом в штабе корпуса хватились оперативной карты, которую так и не нашли, а виноватым опять назначили начальника штаба. В итоге, несмотря на заступничество Жукова, злосчастный начштаба получил двадцать лет лагерей. Правда, в 1943 году ему позволили вернуться в действующую армию, и он под командованием Жукова в звании Героя Советского Союза и на должности начальника штаба 5-й ударной армии 1-го Белорусского фронта брал Берлин.
   Но до этого было еще далеко.

Разгром японцев на западном берегу Халхин-Гола

   Одной из главнейших задач Жуков, едва приняв командование, провозгласил сбор разведывательной информации. Даже в пояснении к своему плану действий он писал Ворошилову: «…До сих пор все виды и средства разведки не были увязаны в единую систему, работали без взаимодействия, а такие виды, как подслушивание через землю, совершенно не применялись. Из-за неорганизованности в разведке командование корпуса не имело и не имеет полной ясности о противнике. Вследствие плохой разведки сосредоточение и действия противника являлись почти всегда неожиданностью, чего мы в дальнейшем допустить не можем…
   Если мы не будем вести хорошо организованную разведку, особенно агентурную, авиационную, и захватывать пленных, мы не сможем заранее раскрыть замысел действий и сосредоточение сил противника.
   В случае внезапного удара противника по нашей обороне мы можем опоздать с выводом главной группировки из района Тамцак-Булак».
   Кроме того, на время затишья Жуков приказал немедленно организовать постоянное обучение бойцов и командиров искусству ближнего боя, а именно «…владению гранатой, штыком, умению скрытно переползать и при малейшей остановке зарываться в землю». Вдобавок было строго-настрого запрещено затевать атаку без предшествующей артиллерийской подготовки.
   Все это было необходимо, но период затишья, нарушаемый лишь мелкими стычками, продолжался, и высшему руководству это не нравилось. 20 июня Ворошилов прислал Жукову сердитое послание: «По Вашим донесениям видно, что Вы вместо поисков и разгрома авиации ближайших к границе аэродромов производите никому не нужные и бесполезные штурмовые налеты по неизвестным объектам, отдельным машинам и военным городкам. Такие налеты по пустому месту с большим количеством авиации приводят к напрасному сжиганию моторов и могут дать совершенно обратные ожидаемым результаты… Предлагаю прекратить ненужные штурмовые налеты по неизвестным объектам и ограничить деятельность авиации постоянным наблюдением в полосе до 5–10 км от границы исключительно с разведывательными целями».
   24 июня около Депден-Суме случилось очередное, не слишком удачное для Красной Армии столкновение. Владимир Дайнес приводит выдержку из донесения, направленного двумя днями позже начальнику политуправления РККА главой группы сотрудников политуправления Абрамовым: «Бой, по моему мнению, бессмысленный и явившийся следствием распущенности командира полка майора Ремизова и бездеятельности военкома Кабанова, бой, повлекший за собой 10 человек убитыми, из коих 4 человека оставлены на территории противника, 87 человек ранеными и потерю одного танка БТ-5, 4 бронемашин и 1 грузовой машины, из которых танк, 3 бронемашины и грузовая машина оставлены на территории противника».
   «Примеры, когда командиры и бойцы проявляли недисциплинированность и неумелые действия, были не единичны, – продолжает Дайнес. – Меры воздействия и наказания – самые суровые. Так, 27 июня военный трибунал приговорил к расстрелу командира отряда капитана М. П. Агафонова, командира взвода лейтенанта С. Н. Дронова и красноармейца Д. Я. Лагуткина. Двигаясь ночью, они сбились с пути и наткнулись на японскую заставу. Все трое после обстрела противником “в панике бежали в тыл”. Осужденные имели право обратиться в вышестоящие судебные органы для смягчения приговора. Однако Жуков и Никишев были иного мнения. В своем обращении в Президиум Верховного Совета СССР, к наркому обороны и начальнику Генерального штаба они писали: “В связи с боевой обстановкой и особой опасностью этого преступления, в порядке статьи 408 УПК РСФСР, ходатайствуем о непропуске кассационных жалоб Агафонова, Дронова и Лагуткина и немедленном приведении приговора в исполнение”. Скорее всего, такой шаг был предпринят в целях наведения порядка и усиления дисциплины по принципу “чтоб другим неповадно было”».
   Японцы тем временем готовили новое наступление, которое по их замыслу должно было стать победным и окончательным. 20 июня командующий Квантунской армией генерал Уэда утвердил его план – причем наступление именовалось тыловой операцией, а монгольские и советские войска значились в документе захватчиками, перешедшими чужую границу. Предполагалось обойти монгольские и советские силы с левого фланга, форсировать Халхин-Гол, блокировать пути, ведущие на запад. А потом уничтожить окруженные подразделения. Уверенность японского командования в успехе этого замысла была столь высока, что в район грядущего сражения были приглашены военные атташе дружественных стран и там же собран внушительный пул зарубежных журналистов.
   Сначала все шло по утвержденному плану. Ранним утром, еще в предрассветной тьме японские войска тайно форсировали Халхин-Гол, атаковали и смяли подразделения монгольской 6-й кавалерийской дивизии, захватив гору Баин-Цаган и прилегающую к ней территорию. Красная Армия могла противопоставить им в десять раз меньше солдат – тысячу против десяти тысяч (только в первый момент, потом японских сил еще значительно прибавилось) и всего лишь полсотни пушек. Этой силы явно не было достаточно, чтобы сколь-нибудь надежно прикрыть тылы и предотвратить окружение.
   «В сложившейся, поистине критической, ситуации требовалось принять неординарное решение, – отмечает Дайнес, – которое позволило бы не допустить прорыва основных сил противника на противоположный берег Халхин-Гола. В этой обстановке командир корпуса мог только рассчитывать на свой резерв: 11-ю танковую и 7-ю мотоброневую бригады, которые насчитывали до 150 танков и свыше 150 бронемашин. Кроме того, в его распоряжении находился бронедивизион 8-й монгольской кавалерийской дивизии, оснащенный сорокапятимиллиметровыми пушками.
   По приказу Жукова резерв был немедленно поднят по боевой тревоге и начал выдвижение к горе Баин-Цаган. 11-я танковая бригада (комбриг М. П. Яковлев) получила задачу во взаимодействии с 24-м мотострелковым полком (полковник И. И. Федюнинский), усиленным артиллерийским дивизионом, с ходу атаковать противника и уничтожить его. 7-й мотоброневой бригаде (полковник A. Л. Лесовой) предстояло нанести удар по врагу с юга».
   Годы спустя сам Жуков так рассказывал об этих событиях Константину Симонову: «На Баин-Цагане у нас создалось такое положение, что пехота отстала. Полк Ремизова отстал. Ему оставался еще один переход. А японцы свою 107-ю дивизию уже высадили на этом, на нашем, берегу. Начали переправу в 6 вечера, а в 9 часов утра закончили. Перетащили 21 тысячу. Только кое-что из вторых эшелонов еще осталось на том берегу. Перетащили дивизию и организовали двойную противотанковую оборону – пассивную и активную. Во-первых, как только их пехотинцы выходили на этот берег, так сейчас же зарывались в свои круглые противотанковые ямы. Вы их помните. А во-вторых, перетащили с собой всю свою противотанковую артиллерию, свыше ста орудий. Создавалась угроза, что они сомнут наши части на этом берегу и принудят нас оставить плацдарм там, за Халхин-Голом. А на него, на этот плацдарм, у нас была вся надежда. Думая о будущем, нельзя было этого допустить. Я принял решение атаковать японцев танковой бригадой Яковлева. Знал, что без поддержки пехоты она понесет тяжелые потери, но мы сознательно шли на это».
   Жуков принял это рискованное решение и настоял на том, чтобы оставить на восточном берегу артиллерию. Однако Кулик в категорической форме требовал немедленно отвести орудия на западный берег из-за весьма большой опасности их захвата японцами. Но Жуков уперся, сообщив свои аргументы самому Ворошилову: он не может оставить пехоту второго эшелона без артиллерийской поддержки. Нарком, несмотря на все сомнения, это решение поддержал.
   «Оценивая сейчас смелое по замыслу решение Г. К. Жукова, – писал в своей книге «На Востоке» генерал армии Федюнинский, – нельзя не заметить, сколь точно и правильно определил Георгий Константинович, что главным нашим козырем были бронетанковые соединения и что, только активно используя их, можно разгромить переправившиеся японские войска, не дав им зарыться в землю и организовать противотанковую оборону».

Сражение у горы Баин-Цаган

   Обозначив боевые задачи подразделениям резерва, Жуков отправился на командный пункт неподалеку от Баин-Цагана. Его адъютант Воротников так описывал тогдашние события: «Свой командно-наблюдательный пункт Г. К. Жуков разместил вблизи самой горы, в районе которой уже шел жаркий бой. Он занял небольшой малонадежный блиндаж в три наката бревен. В нем до начала сражения находился командир 36-й мотострелковой дивизии. Сюда был подведен телефон для связи с частями, ведущими бой на правом берегу Халхин-Гола. Из этого блиндажа Г. К. Жуков управлял сражением, четко и решительно реагировал на все изменения в боевой обстановке, проявляя удивительную работоспособность».
   Буквально с порога Жуков приказал открыть по японцам огонь силами тяжелой артиллерии – в том числе и той, которая осталась на восточном берегу. В то же время в воздух была поднята вся имевшаяся в корпусе авиация – и бомбардировщики, и истребители.
   Уже в семь часов утра подоспели первые группы самолетов – начали бомбить и обстреливать и японские войска на Баин-Цагане, и переправу через Халхин-Гол. Не прекращался и артиллерийский обстрел горы и переправы. К девяти часам подоспел авангард 11-й танковой бригады. Жуков и командир бригады Яковлев обсудили ситуацию и пришли к выводу, что медлить нельзя: следует лишь дождаться, когда подоспеют еще самолеты и подойдут, какие смогут, танки.
   Константин Симонов писал о том дне:
Новобранец, зарывшись, лежит в цепи.
Еще бы воды глоток.
Еще бы неба кусок.
Еще бы минуту не слышать,
          как танки ползут по степи…
Он слышит,
всем телом своим припав к земле,
как они идут!
Он слышит
всем страхом своим,
что они близко,
что они тут!
А там,
сзади,
еще не верят.
Там знают старый устав:
танки идут с пехотой, а у русских нет пехоты,
она еле бредет, устав,
она еще в ста верстах,
она еще в ста верстах,
ей еще два перехода.

   «В 10 часов 45 минут, – вспоминал Жуков, – главные силы 11-й танковой бригады развернулись и с ходу атаковали японские войска… Бой продолжался день и ночь 4 июля. Только к 3 часам утра 5 июля сопротивление противника было окончательно сломлено, и японские войска начали поспешно отступать к переправе. Но переправа была взорвана их же саперами, опасавшимися прорыва наших танков. Японские офицеры бросались в полном снаряжении прямо в воду и тут же тонули, буквально на глазах у наших танкистов.
   Остатки японских войск, захвативших гору Баин-Цаган, были полностью уничтожены на восточных скатах горы в районе спада реки Халхин-Гол. Тысячи трупов, масса убитых лошадей, множество раздавленных и разбитых орудий, минометов, пулеметов и машин устилали гору Баин-Цаган».
* * *
   Один из непосредственных участников сражения за Баин-Цаган, командир танкового батальона Константин Абрамов вспоминал, что всю их бригаду подняли по тревоге около трех часов ночи 3 июля. Комбриг Яковлев сообщил о начале японского наступления и о том, что теперь 11-й танковой бригаде вместе с полком И. И. Федюнинского и мотобронебригадой А. Л. Лесового придется форсированным маршем выдвигаться в район боевых действий. А там сосредоточиться около озер, расположенных на запад от горы Хамар-Даба и ждать команды к началу контрудара.
   «Однако через несколько часов обстановка резко изменилась, – свидетельствовал Абрамов. – Главные силы противника совершили глубокий обход фланга нашей обороны, переправились на левый берег реки Халхин-Гол и захватили гору Баин-Цаган. В связи с этим комдив Г. К. Жуков, вступивший в командование особым корпусом, поставил частям резерва новые задачи. Было приказано внезапным контрударом разгромить японскую пехотную дивизию, захватившую плацдарм на левом берегу реки.
   К этому времени второй батальон, следовавший в авангарде, достиг северо-западных скатов горы Хамар-Даба. Задача батальона – воспрепятствовать продвижению японцев со стороны горы Баин-Цаган вдоль реки на юг – к единственной нашей переправе и к командному пункту корпуса, оборудованному на Хамар-Дабе».
   По пути танковую колонну атаковали японские бомбардировщики. Но танкисты успели рассредоточиться, поэтому обошлось без особых потерь. А два поврежденных танка удалось быстро восстановить. К тому же подоспели советские истребители и отогнали японские самолеты, сбив три из них.
   «Из открытого люка своего танка я отчетливо увидел, как с южного склона горы Баин-Цаган спускалась японская пехота, – продолжает Абрамов. – Не встречая сопротивления, самураи шли нагло и самоуверенно, взводными колоннами, словно на параде. За пехотой двигалась батарея на конной тяге, автомашины, повозки. Развевались на ветру батальонные вымпелы – один впереди, два в глубине. Значит, наступал полк. В первой линии двигался пехотный батальон с артиллерией.
   …Увеличив скорость, рота капитана Ильченко и монгольские пушечные бронемашины свернули влево, в лощину, охватывая фланг японского батальона. Маневр был блестяще осуществлен и оказался неожиданным для противника. 15 танков и 9 бронемашин ударили по врагу огнем из орудий и пулеметов. Японцы пытались развернуть батарею противотанковых пушек, но не успели. Орудия были разбиты, лошади разбежались, автомашины со снарядами загорелись. Пехотные колонны смешались. Многие солдаты залегли и стали отстреливаться из винтовок, некоторые в панике побежали к реке. Танкисты Ильченко и цирики давили самураев гусеницами, расстреливали пулеметным огнем. Остатки разгромленного батальона отступили в беспорядке.
   Мы гнали самураев километров пять. Большую помощь в разгроме противника оказала нам стоявшая поблизости на позиции 9-я батарея 185-го артиллерийского полка резерва Главного Командования. Разрывы ее тяжелых 152-миллиметровых снарядов нанесли большой урон живой силе противника, воспрепятствовали продвижению пехотного полка и вынудили врага перейти к обороне. Батареей командовал молодой и энергичный лейтенант Ф. В. Ракитский.
   Развернув основные силы 71-го пехотного полка на южных склонах горы Баин-Цаган, японцы оказали сильное сопротивление. Продвинуться дальше мы не смогли. Я отдал приказ пополниться боеприпасами и горючим.
   В это время в расположении боевых порядков батальона появилась легковая автомашина “Форд-8”. Из нее вышел комдив Г. К. Жуков. Я узнал командира корпуса сразу, так как до этого встречался с ним в районе сосредоточения под Тамцак-Булаком. Доложил:
   – Товарищ комдив! Батальон вел бой и отбросил противника на склоны горы Баин-Цаган. Третья рота сражается на правом берегу реки…
   – Вы одержали важную победу, – прервал доклад Жуков. – Объявите от моего имени благодарность всему личному составу. Отличившихся представьте к награде.
   И отдал приказ:
   – Подготовиться к общей атаке! А пока вместе с бронедивизионом монгольской кавалерийской дивизии активными действиями необходимо сковать противника с фронта и не допустить его продвижения на юг. Ни на один шаг! Стоять насмерть!
   – Есть стоять насмерть!
   Строго взглянув на меня, Жуков предупредил:
   – Головой отвечаешь, майор, за переправу и командный пункт корпуса…
   Жуков сел в машину и уехал в юго-западном направлении».
   Абрамов доложил комбригу Яковлеву о полученном распоряжении. Тот приказ подтвердил и приказал быть готовым к участию в контрударе с целью полного разгрома группировки противника. Начало атаки было намечено на 10 часов 45 минут.
   «Над горой Баин-Цаган непрерывно висели самолеты, шел яростный воздушный бой. На землю один за другим падали наши и японские машины. Бомбардировщики и истребители наносили удары по переправе и войскам противника, выдвигавшимся из глубины к месту сражения. Японцы спешно окапывались, устанавливали на переднем крае пушки и пулеметы…
   По сигналу командира бригады точно в назначенное время мы двинулись в атаку. Завязался бой, который шел непрерывно в течение четырех часов. Вместе с цириками бронедивизиона мы разгромили еще одну противотанковую батарею врага, уничтожили до десятка пулеметов. Группа танков под командованием капитана Ильченко ворвалась в расположение опорного пункта противника. Экипажи вели упорную борьбу с самураями – “смертниками”, засевшими в круглых окопах-лунках со связками гранат и бутылками с зажигательной смесью, противотанковыми минами на длинных бамбуковых шестах. Опыта борьбы с ними мы не имели, поэтому на первых порах несли потери. Три наших танка и две бронемашины монголов были подбиты. Погиб лейтенант Н. И. Михеев. Был ранен капитан Н. П. Ильченко, но остался в строю. Он покинул свою горящую машину, пересел, в исправный танк и продолжал бой. Самоотверженно действовал механик-водитель Иван Степанов. Под огнем противника он эвакуировал с поля боя монгольские бронемашины вместе с ранеными экипажами и один из поврежденных танков первой роты.
   …За гребнем горы Баин-Цаган, на ее северо-западных склонах, непрерывно гремели выстрелы, и густые облака дыма тянулись к небу во многих местах. Там вел бой батальон майора Михайлова.
   В 12 часов дня мы услышали приглушенное расстоянием красноармейское “ура”. Слева, на участке 3-го батальона, шел в атаку полк майора И. И. Федюнинского…»
   А вот как описал в своем дневнике день 3 июля у горы Баин-Цаган человек, который сражался на другой стороне, – командир батальона 71-го пехотного полка 23-й пехотной дивизии Накамура: «Через р. Халху переправились приблизительно в 5 часов. Благодаря хорошим переправам, наведенным нашими саперами, мы быстро форсировали р. Халху, не вступив в бой с противником… Наши резервные части, двигавшиеся рассыпным строем и прикрывавшие наступление главных частей, столкнулись более чем с десятью танками противника, из них почти все уничтожены. Во второй раз резервные части были атакованы десятью танками противника, из которых 6–7 танков было уничтожено. Третье нападение произошло как раз во время большого привала. Несколько десятков танков противника внезапно напали на наши части. У нас произошло странное замешательство – лошади заржали и разбежались, таща за собой передки орудий, автомашины помчались во все стороны. Однако и в этот раз было уничтожено около 20 танков противника… Во время этого боя в воздухе было сбито два наших самолета. Как только закончился бой с танками, снова начался интенсивный обстрел артиллерии противника. Весь личный состав упал духом. Снаряды ложились очень густо и уничтожали все на своем пути…»
   В ходе Баин-Цаганского побоища японские войска потеряли 10 тысяч солдат, 45 самолетов, большую часть орудий и все танки. Но и 11-я танковая бригада потеряла убитыми и ранеными половину состава.

Новый поиск виновных

   Однако покончить с японцами одним лихим ударом не удалось – измотанные красноармейцы не имели сил сражаться. А противник, подтянув свежие силы, снова начал активные атакующие действия. Усталость и постоянная угроза вкупе с потерями сделали свое дело – моральный дух подчиненных Жукова снова упал. «Дело порой доходило и до прямого неповиновения командирам, – пишет Дайнес. – Так, в ночь с 11 на 12 июля два батальона 603-го полка 82-й стрелковой дивизии без приказа дважды уходили с позиций. Полк пытался даже бунтовать. Не лучше обстояли дела и в других частях дивизии. Поэтому Жуков был вынужден заменить в этой дивизии командиров полков, батальонов, рот и даже взводов, призванных недавно из запаса, на командиров из состава хорошо зарекомендовавшей себя в предыдущих боях 36-й мотострелковой дивизии».
   11 июля
   Приказ командира 57-го особого корпуса
   § 1. За проявленную бездеятельность при организации переправы, за бездеятельность при организации управления для боя – командиру полка т. Степанову, военному комиссару т. Мусину, начальнику штаба т. Нерот – объявляю выговор и предупреждаю, что если полк не будет организован, если командование и штаб будут бездействовать, буду ставить вопрос перед народным комиссаром обороны о предании суду военного трибунала.
   § 2. Несмотря на ряд предупреждений о бережном израсходовании огнеприпасов, по-прежнему продолжается преступное расстреливание огнеприпасов, особенно в этом отличается артиллерия, которая бесцельно и по маловажным целям расстреливает тысячи снарядов, забыв свою обязанность экономно вести войну и накапливать снаряды для решительного удара.
   Под личную ответственность командиров, комиссаров, политработников – прекратить вести бесцельный и неорганизованный огонь, расстреливая маловажные и мелкие цели ружейно-пулеметным огнем и малокалиберной артиллерией, подпуская противника на ближние дистанции, на верный выстрел. В случае появления перед фронтом крупных частей противника организовать сосредоточенный огонь всех видов оружия, чтобы противник был наверняка уничтожен системой огня.
   Командир 11-й танковой бригады комбриг М. П. Яковлев погиб 11 июля, когда поднимал залегшую пехоту в атаку против прорвавшихся японцев.
   12 июля
   Кулик – Ворошилову
   …36-я стрелковая дивизия понесла значительные потери, 11-я танковая бригада осталась только в составе одного батальона, бронебригады имеют по одной стрелковой роте, 30–40 бронемашин, 603-й стрелковый полк и 5-я бригада малоустойчивы и абсолютно не сколочены и не обучены…
   …Управление в бою штабами батальонов и полков слабое, в ротах еще хуже. Организовать взаимодействие в масштабе батальона и полка комсостав и штабы не умеют. Части совершенно не подготовлены к ночным действиям… 12 июля являлось критическим днем и могло кончиться для нас потерей техники, артиллерии, а также значительной части людского состава, если бы противник повторил контратаку, потому что мы занимали кольцеобразный фронт, уцепившись за западные скаты бугров, и наступление противника на переправу грозило полным пленением и разгромом наших сил, так как никаких резервов для парирования удара не было…
   Отрицательные отзывы слал наркому обороны не только маршал Кулик. Солдаты 175-го артиллерийского полка Костерин, Первухин и Глекин написали Ворошилову письмо, в котором жаловались: «Фронт нашей авиацией не прикрыт, благодаря чему авиация противника самым настоящим образом задерживает всю деятельность наших войск, тем самым вызываются большие потери нашей стороны. Из-за недостатка авиации очень много погибло танков, еще не успевших вступить в бой… С первых дней открывшихся боев и до настоящего времени очень большие потери несет наша пехота и за последние дни ухудшается положение с доставкой боеприпасов и горючего…»
   12 июля
   Ворошилов – Жукову
   …Ваше мнение о положении противника на фронте считаю правильным. Из этого нужно сделать правильный вывод для себя. Вывод заключается в следующем:
   Первое. Японцы в бою действуют организованнее и тактически грамотнее, чем вы. Будучи потрепанными, понеся значительные потери, они, прикрывшись сильными заслонами, окопавшимися на удобных позициях, главные силы оттянули к границе для отдыха и приведения в порядок.
   Второе. Противник выставляет вперед стрелков-снайперов и снайперские орудия, которые наносят нам большой вред.
   Третье. Японцы своими непрерывными мелкими наскоками днем и ночью изматывают наши войска.
   Четвертое. Японцы держат инициативу в своих руках, пользуются ею умело.
   Действия корпуса за последние дни были неправильными…
   Об отдыхе людей вы не заботитесь, а это один из главнейших факторов успешных действий на фронте. Отдохнувший противник в ночь с 7 на 8 июля вновь атаковал, и вам нужно было отбить противника на основном рубеже обороны. Вместо этого 9 июля вы перешли в общее наступление, невзирая на мое предупреждение этого не делать. Я предупреждал вас также не вводить в бой головной полк 82-й стрелковой дивизии прямо с марша; вы и этого не выполнили, хотя и согласились с моими указаниями. Я понимаю ваше желание вырвать инициативу у противника, но одним стремлением «перейти в атаку и уничтожить противника», как об этом часто пишете, дело не решается.
   Считаю недопустимо легкомысленным использование наших танков. Танки – могучее средство при правильном их использовании и легкая добыча, если их бросать ротами и батальонами на закрепившегося противника, что вы делали неоднократно.
   Сочетать оборону и короткие удары по слабым местам противника мы не умеем. Совершенно неизвестно, что делает наша противотанковая артиллерия, которая способна не только губительно поражать танки, бронемашины, но и снайперские гнезда противника.
   Вы жалуетесь на неподготовленность 5-й мотомехбригады и головного полка 82-й стрелковой дивизии, но ведь вы ничего не сделали, чтобы исподволь ввести их в бой, «обстрелять», дать комначсоставу и бойцам «принюхаться» к бою, обстановке. Вы эти части бросили наряду с другими в атаку, на них сделали ставку и хотели с их помощью «уничтожить» противника.
   Вы жалуетесь, что не спите седьмые сутки. Это тоже один из элементов дезорганизации и непонимания обстановки. Вы обязаны спать столько и тогда, сколько и когда это нужно и возможно, иначе вы оставите войска без командования.
   Мы несем огромные потери в людях и матчасти не столько от превосходства сил противника и его «доблестей», сколько оттого, что вы все, командиры и комиссары, полагаете достаточным только желание и порыв, чтобы противник был разбит. Этого далеко не достаточно, хотя и важно. Необходима выдержка, организованность, продуманность действий.
   Мы слабо используем нашу артиллерию. Снарядов расходуем много, а боевого эффекта от этого мало.
   Взаимодействие родов войск почти отсутствует, особенно слабо увязана работа авиации с наземными войсками. О мероприятиях и ближайших тактических задачах договоритесь с т. Куликом… Предупреждаю еще раз, что всякая часть, и кадровая тоже, требует некоторого времени, чтобы освоиться с боевой обстановкой. Командование должно уметь ввести новую часть в бой, дать ей почувствовать, что она может бить противника.
   …Японцы из кожи лезут, чтобы показать свою силу. Мы должны быть умнее их и спокойнее. Поменьше нервничайте, не торопитесь «одним ударом» уничтожить врага, и мы разобьем противника с меньшей затратой своей крови…
   Главный Военный совет РККА создал в Чите новый орган для управления войсками – фронтовую группу во главе с командармом 2-го ранга Штерном, которому были подчинены силы Забайкальского военного округа и 57-го особого корпуса. Кулик, обсудив ситуацию со Штерном, 13 июля приказал Жукову отвести основные силы на западный берег Халхин-Гола. На той стороне следовало оставить лишь по одному усиленному батальону для обороны переправ. Жуков согласился с этим решением и отдал приказ по корпусу. На следующий день из Москвы позвонил Шапошников и велел вернуть все как было. Потом пришло распоряжение Ворошилова: «Ваш приказ об отводе главных сил с восточного берега Халхин-Гола на западный, как неправильный, отменяю. Приказываю немедленно восстановить прежнее положение, то есть снова занять главными силами пункты, которые были ослаблены отводом большей части войск.
   Приведение в порядок и отдых войск организуйте на восточном берегу, поскольку противник не активен. Восточный берег должен быть удержан за нами при всех обстоятельствах. Подготовку ведите с учетом этого непременного условия».
   Кулик получил выговор за самоуправство, ему было приказано больше в оперативные дела корпуса не вмешиваться.

Сокрушительный удар

   Но подготовка контрнаступления продолжалась, несмотря на распри между командирами. 13 августа 1939 года по приказу Жукова начали проводить дезинформацию командования японской армии: был отдан приказ о строительстве оборонительных позиций и рытье окопов, о постановке проволочных заграждений и забивании кольев. Согласно приказу предпочтение отдавалось «возведению» тех оборонительных сооружений, строительство которых противнику было или хорошо видно или слышно (например, забивание кольев). Привезли даже специальную машину, которая имитировала звук, будто на советской стороне забивают сваи.
   На следующий день бойцам выдали памятки о поведении в обороне, а по радио стали передавать ложные сводки о возводимых оборонительных сооружениях. Началось строительство ложных мостов. Вдоль линии фронта постоянно курсировали несколько танков, с которых были сняты глушители. Шум не позволял понять, где на самом деле группируются танковые подразделения. Выдвижение наших войск осуществлялось скрытно и только ночью. Введенные в заблуждение японцы не ожидали внезапного наступления в ночь на 20 августа 1939 года.
   «…Был воскресный день, – вспоминал Жуков. – Стояла теплая, тихая погода. Японское командование, уверенное в том, что советско-монгольские войска не думают о наступлении и не готовятся к нему, разрешило генералам и старшим офицерам воскресные отпуска. Многие из них были в этот день далеко от своих войск: кто в Хайларе, кто в Ханчжуре, кто в Джанджин-Сумэ. Мы учли это немаловажное обстоятельство, принимая решение о начале операции именно в воскресенье».
   Ранним утром 20 августа на японские позиции посыпались бомбы – этот рейд провели двести с лишним бомбардировщиков, которые прикрывали триста истребителей. Господство в воздухе у советских летчиков было подавляющее. Затем загрохотали пушки. Две сотни орудий почти три часа утюжили оборону противника. Тем временем подоспела новая волна бомбардировщиков. И только после этого в атаку двинули танки и пехота.
   Наши войска наголову разгромили японские части и освободили монгольскую территорию. 15 сентября 1939 года в Москве было подписано трехстороннее соглашение об окончании военных действий.
* * *
   В Москве в то же время разворачивались не менее значимые события, хотя пока вместо пушек и танков в дело шли изящные дипломатические формулировки.
   В ночь с 23 на 24 августа 1939 года в Москве состоялся правительственный банкет, приуроченный к подписанию Договора о ненападении между Германией и Советским Союзом (нем. Deutsch-sowjetischer Nichtangriffspakt), впоследствии прозванного пактом Молотова – Риббентропа.
   Германский министр иностранных дел появился в советской столице в середине дня 23 августа. Правда это или нет, но есть сведения, что его самолет по ошибке обстреляли наши зенитчики в районе Великих Лук – там, где спустя полвека на исходе советской эпохи силы ПВО потеряют из вида «сессну» Матиаса Руста…
   В Москве Риббентропа встретили по высшему разряду, даже вывесили нацистский флаг, который, согласно еще одной легенде, пришлось спешно разыскивать в реквизитных «Мосфильма». Риббентроп беседовал со Сталиным и Молотовым около трех часов, после чего телеграммой доложил Гитлеру, что переговоры продвигаются благополучно.
   Вечером договор был подписан. Как известно, существует устойчивое мнение о наличии секретного дополнения к нему, согласно которому СССР и Германия делили между собой территории некоторых стран Восточной Европы. В спорах о правдивости этой версии и подлинности предъявляемых в качестве доказательства документов историки уже израсходовали цистерны чернил, но дискуссии не утихают.
   «В Лондоне и Париже горько сокрушались по поводу двойной игры Сталина, – писал историк из США Уильям Ширер, который в 1939 году находился в Германии в качестве журналиста. – Многие годы советский деспот кричал о “фашистских зверях”, призывая все миролюбивые государства сплотиться, чтобы остановить нацистскую агрессию. Теперь он сам становился ее пособником. В Кремле могли возразить, что, собственно, и сделали: Советский Союз сделал то, что Англия и Франция сделали год назад в Мюнхене – за счет маленького государства купили себе мирную передышку, необходимую на перевооружение, чтобы противостоять Германии. Если Чемберлен поступил честно и благородно, умиротворив Гитлера и отдав ему в 1938 году Чехословакию, то почему же Сталин повел себя нечестно и неблагородно, умиротворяя через год Гитлера Польшей, которая все равно отказалась от советской помощи?»
   Более того, надо напомнить, что польское правительство с большой охотой приняло участие в разделе Чехословакии, присоединив к своей территории Тешинскую область.
   Но время дискуссий и обвинений еще не пришло. А тогда, вечером 23 августа, Риббентропа со всем почетом доставили в Большой театр, где шла опера Вагнера «Валькирия» в постановке Сергея Эйзенштейна. Потом было кремлевское пиршество, на котором Сталин произнес тот самый, первый тост: «Я знаю, как сильно немецкий народ любит своего вождя. Поэтому я хочу выпить за его здоровье».
   А второй бокал советский лидер поднял за Гиммлера, которого он назвал человеком, обеспечивающим в Германии спокойствие и порядок.
   Риббентроп был в восторге – и от сознания успеха своей дипломатической миссии, и от партийно-государственной атмосферы, которая была ему столь близка и привычна. Альфред Розенберг, один из виднейших нацистских идеологов, впоследствии даже упрекал Риббентропа за излишнее восхищение Сталиным.
   В тот момент казалось, что все получили желаемое: Гитлер – свободу действий против Польши, Сталин – выигрыш во времени…
   «В пользу Советов нужно сказать, что Советскому Союзу было жизненно необходимо отодвинуть как можно дальше на запад исходные позиции германских армий, с тем чтобы русские получили время и могли собрать силы со всех концов своей колоссальной империи. В умах русских каленым железом запечатлелись катастрофы, которые потерпели их армии в 1914 году, когда они бросились в наступление на немцев, еще не закончив мобилизации. А теперь их границы были значительно восточнее, чем во время первой войны. Им нужно было силой или обманом оккупировать прибалтийские государства и большую часть Польши, прежде чем на них нападут. Если их политика и была холодно расчетливой, то она была также в тот момент в высокой степени реалистичной». Так писал в своем труде «Вторая мировая война» знавший толк в реалистичной политике Уинстон Черчилль. Он одним из первых догадался, что Мюнхенский сговор 1938 года не обеспечит Британии того, о чем хвастливо говорил вернувшийся из Мюнхена Чемберлен: «Я привез мир нашему поколению». Черчилль тогда отреагировал поистине афористично: мол, у Англии, конечно, был выбор между бесчестием и войной, однако выбрав бесчестие, она получит и войну…
   Настоящим шоком подписание советско-германского пакта оказалось для Японии. В монгольских степях на берегах Халхин-Гола ее солдат нещадно били и гнали войска будущего маршала Победы Георгия Жукова – а в это самое время западные союзники, раньше клявшиеся в верности, подписывали договор с Советами! Дело кончилось отставкой всего японского правительства…
   5 сентября
Обращение к войскам Командующего 6-й Императорской армией генерала Огису Риппо
   Несмотря на то, что еще ранее был отдан приказ о переформировании 6-й армии, приходится со скорбью констатировать, что вследствие невыполнения этого приказа осуществиться великой миссии по защите северо-западного района не удалось…
   В настоящее время армия ведет в районе Джин-Джин-Сумэ подготовку к очередному наступлению. Командующий Квантунской армией решил этой осенью помочь нам самыми обученными войсками, находящимися в Маньчжурии, перебрасывает их к месту предстоящих боев под мое командование и намечает срочные мероприятия по разрешению конфликта…
   Путь, по которому должны быть направлены мероприятия армии, только один, а именно: сделать армию единой и монолитной и немедленно нанести противнику сокрушительный удар, тем самым растереть в порошок его возрастающую наглость. В настоящее время подготовка армии успешно идет вперед.
   Армия встретит предстоящую осень тем, что одним ударом прекратит эту мышиную возню и гордо покажет всему миру мощь отборных императорских войск. В армии все сверху донизу пронизаны решительным наступательным духом и уверены в неизбежности победы.
   Армия всегда и всюду готова подавить и уничтожить противника с верою в своего первого маршала-императора.
   Увы, но слова Черчилля применимы не только к возвращению Чемберлена из Мюнхена. Избежать войны не удалось. И потом Сталину пришлось оправдываться если не за те тосты, произнесенные в достаточно узком кругу, то за сам договор.
   «Пакт о ненападении есть пакт о мире между двумя государствами. Именно такой пакт предложила нам Германия в 1939 году, – объяснял он в своем знаменитом радиообращении к народу 3 июля 1941 года. – Могло ли советское правительство отказаться от такого предложения? Я думаю, что ни одно миролюбивое государство не может отказаться от мирного соглашения с соседней державой, если во главе этой державы стоят даже такие изверги и людоеды, как Гитлер и Риббентроп».
   28 августа, 21.00 (по московскому времени)
Доклад комкора Г. К. Жукова Народному комиссару обороны СССР о ликвидации японо-маньчжурских войск в приграничной полосе Монгольской Народной Республики
   Москва – тов. Ворошилову
   Японо-маньчжурские войска, нарушившие границу МНР, частями 1-й армейской группы и МНР полностью окружены и уничтожены.
   В 22.30 28.8 ликвидирован последний центр сопротивления – Ремизовская высота, где уничтожено до трех батальонов пехоты. Остатки – 100–200 человек, бежавшие в барханы, уничтожаются в ночном бою.
   Граница МНР полностью восстановлена. Подробности особым донесением.
   На этом документе есть резолюция Ворошилова:
   Тов. Сталину
   Направляю только что полученное донесение тт. Жукова и Калугина. Как и следовало ожидать, никаких дивизий в окружении не оказалось, противник или успел отвести главные силы, или, что вернее, больших сил в этом районе уже давно нет, а сидел специально подготовленный гарнизон, который теперь полностью уничтожен…
К. Ворошилов

Служба в Монголии

   Монголия ликовала, да и Советский Союз чествовал своих храбрецов-воинов и военачальников. Газета «Красная звезда» публиковала восторженные материалы: «Любовь и восхищение вызывает имя заслуженного командира Героя Советского Союза комкора Г. К. Жукова. Прекрасный организатор, человек несгибаемой воли и безмерной отваги, он сумел спаять воедино людей, призванных выполнять боевые задания правительства». 29 августа он был удостоен звания Героя Советского Союза. А летчики Я. В. Смушкевич, С. И. Грицевец, Г. П. Кравченко стали тогда первыми в СССР дважды Героями Советского Союза.
   Во второй декаде сентября Жуков из Монголии написал жене: «Я жив, здоров. Ты, наверно, из газет уже знаешь сообщения ТАСС о боях на монгольско-маньчжурской границе. Ты теперь, очевидно, понимаешь, почему так срочно мне пришлось выехать из Смоленска. Тебе также должно быть известно из сообщения ТАСС, что японские самураи разбиты как на земле, так и в воздухе. Но враг очень хитер, и от него приходится ждать всякой каверзы. Это мы хорошо учитываем и всегда готовы на его действия ответить двойным ударом… Как будут развиваться события в дальнейшем – сказать трудно. Мы готовы к полному уничтожению всей этой гадости. Вот Эрочка хотела, чтобы папочка подрался, – это удовольствие сейчас испытываю. Чувствую себя в действиях очень хорошо. Короче, так, как это было в нашу гражданскую войну…»
   А для японцев настало время поиска виновных в провале и попыток сохранить лицо.
   Газета «Асахи», 4 октября 1939 года
   Народ должен воздать должное военным властям, которые откровенно признались в том, что они сделали все, что только смогли. Это заявление военных, до сих пор хранившееся в строгом секрете, рассеяло все подозрения. Такое объяснение принесло большую пользу. В то же время мы выражаем соболезнование жертвам, число которых неожиданно оказалось велико. Происшедшие события по размеру и серьезности настолько велики, что в один день всего не рассказать. Удивительно, как наши незначительные японские силы справились с крупными силами врага. Поэтому степь оказалась усыпанной трупами наших храбрецов…
   Наши военные власти из этих событий вынесли поучительный урок о том, что в будущем военные приготовления нужно довести до совершенства. Военные власти достаточно глубоко продумали этот урок. Нужно до предела насытить армию моторизованными частями. В этом кроется глубочайший смысл сражений последнего времени. До сих пор народ не знал, до какой высокой степени оснащены моторизованные части войск Советского Союза. Теперь найдется немало людей, пораженных такой неожиданностью…
   Нам нужно твердо усвоить урок, полученный в районе Номон-Хана. Нужно подготовиться, подтянуться и всеми силами стремиться к завершению обороны страны не только морально, но и материально. Мы почувствовали эту острую потребность. Это единственный путь, который воздаст долг императору и успокоит храбрые души павших у Номон-Хана жертв.
   Урок оказался более чем доходчивым. Больше Япония на Советский Союз нападать не рисковала. Даже когда открытия фронта на Дальнем Востоке настойчиво требовал Гитлер.
   Командование и штаб 1-й армейской группы были переведены в Улан-Батор. Жизнь входила в мирную колею. Александра Диевна вместе с Эрой-школьницей и трехлетней Эллой, покинув обжитой среднерусский Смоленск, отправилась в далекую Монголию. Путешествие было долгим.
   «Семь дней мы ехали поездом до Улан-Удэ, а оттуда машиной до Улан-Батора, – вспоминала Эра Георгиевна. – Мне все было интересно, тем более что мы впервые имели отдельное купе, все в красном дереве и бархате, а вот маленькой Леке было невмоготу, и по ночам она просилась домой. Помню, как, проезжая ночью озеро Байкал, о котором писал папа, мы с мамой не могли оторваться от вагонного окна, наблюдая, как белая и пенистая волна озера почти подступает к железнодорожному полотну. Затем очень долго – 600 километров по пыльной дороге – до места назначения добирались на эмке. Папа нас не встретил, хотя, судя по письмам, такое намерение у него было».
   Более того, даже в монгольской столице Александра Диевна с детьми не обнаружили мужа и отца. Правда, порученец Жукова их встретил, показал отличный, просторный светлый дом, который был выделен здешними властями для семьи халхин-гольского победителя. И помог обустроиться. Радушно встретили Александру Диевну и девочек соседи – рядом жили семьи других советских командиров. Появившись дома, Жуков объяснил все коротко и просто: служба, мол. Дело всегда было для него на первом месте.
   Жуков считал события на Халхин-Голе важнейшим моментом в своей жизни и военной карьере. «…После завершения операции испытал большое удовлетворение, – признавался он. – Не только потому, что была удачно проведена операция, которую я до сих пор люблю, но и потому, что я своими действиями там как бы оправдался, как бы отбросил от себя все те наветы и обвинения, которые скапливались против меня в предыдущие годы и о которых я частично знал, а частично догадывался. Я был рад всему: нашему успеху, новому воинскому званию, получению звания Героя Советского Союза. Все это подтверждало, что я сделал то, чего от меня ожидали, а то, в чем меня раньше пытались обвинить, стало наглядной неправдой».
   

notes

Примечания

1

2

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →