Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Скунс может распылять свои вонючие аромат более чем 10 футов.

Еще   [X]

 0 

Феномен языка в философии и лингвистике. Учебное пособие (Фефилов Александр)

В книге представлены материалы лекций и семинаров по философским проблемам в лингвистике и общему языкознанию. В учебных текстах интерпретируются в исторической последовательности наиболее значимые лингвофилософские и философско-лингвистические взгляды на язык. К обучающим текстам прилагаются полиграммы обсуждаемых проблем.

Год издания: 2014

Цена: 170 руб.



С книгой «Феномен языка в философии и лингвистике. Учебное пособие» также читают:

Предпросмотр книги «Феномен языка в философии и лингвистике. Учебное пособие»

Феномен языка в философии и лингвистике. Учебное пособие

   В книге представлены материалы лекций и семинаров по философским проблемам в лингвистике и общему языкознанию. В учебных текстах интерпретируются в исторической последовательности наиболее значимые лингвофилософские и философско-лингвистические взгляды на язык. К обучающим текстам прилагаются полиграммы обсуждаемых проблем.
   Книга адресована преподавателям-языковедам, аспирантам лингвистических специальностей и студентам, обучающимся по программам бакалавриата и магистратуры гуманитарного профиля.


А. И. Фефилов Феномен языка в философии и лингвистике. Учебное пособие

   Рецензенты:
   Заслуженный деятель науки РФ, зав. кафедрой общего и классического языкознания Тверского государственного университета, доктор филологических наук, профессор А. А. Романов
   Заслуженный деятель науки РФ, зав. кафедрой философии Ульяновского государственного университета доктор философских наук, профессор В. А. Бажанов

   © Фефилов А. И., 2014
   © Издательство «Флинта», 2014

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Предисловие

   В заявлении Ученого Совета филологического факультета МГУ "О реформе образования, её итогах и перспективах" (12.11.2012) отмечаются следующие негативные тенденции в образовании: "Учащийся более не рассматривается как самостоятельно мыслящая личность, наделенная аналитическими способностями и умеющая реализовать их на практике в форме связного текста; теперь он должен лишь воспроизводить некоторую часть полученной информации". "Неспособность внятно формулировать мысли – внешнее выражение неспособности самостоятельно мыслить: потребитель «информации» в лучшем случае научится ориентироваться в ней, но не сможет осуществить ее экспертизу, а значит, и оказать сколько-нибудь существенное воздействие на информационное пространство".
   Можно констатировать – мы имеем сегодня учебную ситуацию, в которой знания подменяются "общими наблюдениями"; на первое место выдвигается фактология, менее важной становится интерпретация. Обучаемый не проникает в суть выражаемых с помощью языка явлений и довольствуется поверхностными знаниями.
   Не будем искать виноватых, лучше представим свое видение и решение проблемы на конкретном учебном материале.
   Прежде нужно дать объективную критическую оценку известной лингводидактической триаде "Учитель – Текст – Ученик".
   Интерпретация оригинального текста, как создание вторичного текста в дидактических целях, предполагает применение обучающим субъектом адаптивной процедуры – элиминации (усечения, селекции) и аппроксимации (приближения, приспособления) создаваемого вторичного текста к уровню восприятия и когнитивной способности обучаемой аудитории.
   Учитывая, что ОБУЧАЕМЫЕ и ОБУЧАЮЩИЕСЯ – это две разные категории "потребителей образовательных услуг", целесообразно разграничить текстологическую дидактику на два направления.
   Первое наиболее традиционное направление нацелено на деятельность преподавателя непосредственно только в аудитории, когда вторичный текст не принадлежит ему, и он пользуется чужими интерпретациями. Данная деятельность привычно ассоциируется с известными понятиями типа РЕЦИПИЕНТ, ВОСПРИЯТИЕ, ВОСПРОИЗВОДСТВО. Усилия преподавателя направлены в таком случае на ОБУЧАЕМЫХ. Сам термин указывает нам на аудиторию "учебных потребителей", пассивно внимающих и штудирующих то, что нужно запомнить и пересказать на контрольном мероприятии типа зачета, экзамена; или что, необходимо будет отметить в соответствующем "квадратике" в программе по проверке "знаний" во время тестирования. [Апологетам тестирования, по-видимому, неведомо, что проверяется здесь не знание, а всего лишь вербальная память, т. е. запомнившаяся языковая информация].
   Второе, менее традиционное, креативное направление текстологической дидактики предполагает деятельность преподавателя вне аудитории и непосредственно в процессе обучения. Интерпретативный текст должен быть готов к началу занятий. Кто является его создателем – далеко не праздный вопрос. Если преподаватель опирается на различных интерпретаторов, системная подача материала становится проблематичной. Оптимальный случай – единый концептуальный подход, особенно тогда, когда преподаватель и автор вторичного (истолковательного) текста одно и то же лицо, имеющее самостоятельные научные взгляды, а не "урокодатель". При творческом подходе ОБУЧАЮЩИЙ имеет дело с ОБУЧАЮЩМИСЯ. Последний термин предполагает, что к этой группе относится более креативный контингент учащихся. Их не только обучают, они к тому же обучаются, т. е. стремятся к углубленному пониманию текста, пытаются мыслить и работать самостоятельно.
   Задача преподавателя-дидакта перевести обучаемых в разряд обучающихся. Для этого, правда, нужно пересмотреть некоторые привычные методы преподавания. Прежде всего, следует отказаться от ориентации учащихся на простое заучивание информации и фактов. Для этого дидакту на первых порах нужно самому исключить этикеточную фактологию из предлагаемого учебного материала, типа: "Принадлежит к такой-то (лингвистической) школе… Разработал новое направление (в лингвистике)… Ввел понятие (фонемы)… Выступал против логицизма (в языкознании)… Является основоположником (структурной) теории…" и т. п. [Не будем греха таить, что большинство лекторов и составителей учебников злоупотребляют фактологической информацией – сообщают о ком-то, о чем-то, а не раскрывают что-то]. Анахронизмом становятся привычные нам вопросы к тексту и к проблеме, например, такие: Какой вклад внес данный автор в развитие (лингвистики)? Почему данное направление (в языкознании) называется психологическим? Кто из авторов впервые (в России) определил понятие (валентности глагола)?
   Приобщение к новой текстологической методике обязывает преподавателя толковать, интерпретировать лингвистическую информацию, объяснять её суть, а не упечатывать в термин или, того хуже, подводить под стереотипное, общепринятое мнение и навешивать ярлыки (Это называется умным термином "каталогизация знания"). "Сильный, одаренный" преподаватель, памятуя о том, что перед ним должны сидеть не ОБУЧАЕМЫЕ, а ОБУЧАЮЩИЕСЯ, которые стремятся У-СВОИ-ТЬ учебный материал, т. е. перевести его в разряд СВОЕГО, просто обязан сделать следующие методические шаги:
   1. ОБЪ-ЯСН-ЯТЬ, а не "давать" материал, ТОЛК-ОВАТЬ – вскрывать, выводить смысл аутентичных формулировок и по ходу развивать умение и прививать навык выводить смысл из сказанного или написанного.
   2. Нужно учить не только ЧИТАТЬ явно выраженную МЫСЛЬ автора, но и ВЫЧИТЫВАТЬ его имплицитные МЫСЛИ, явно не выраженные, часто скрытые за формулировками, терминами или отрывочно приведенными в виде вырванных из разных мест цитат.
   2. Автор должен быть представлен не фрагментарно, а цельно. Изложение концепции автора не должно представлять собой набор отдельных, разрозненных положений. Объяснение должно быть системным.
   3. Для создания и постижения целого и взаимосвязанного материала такому преподавателю нужно сначала самому научиться, а потом научить обучающихся вертикальному прочтению научного или учебного текста. Это выявление параллельных взаимосвязанных тематических цепочек и их определений.
   Учебный материал, как совокупность аутентичных текстовых фрагментов или их интерпретации, нужно представить таким образом, чтобы сам учебный текст был адаптирован и систематизирован как ОБУЧАЮЩИЙ ТЕКСТ. В нем должны просматриваться все вертикальные смысловые связи. Мысль симультанна и "вертикальна" (точечна и одновременна). Мыслительное синтетическое целое рассыпано в последовательном текстовом изложении – линейных предложениях-высказываниях, т. е. представлено в виде аналитических единиц. Мы часто и по обыкновению вскрываем только контактные смысловые связи пропозиций, но забываем о том, что целостность идеи складывается из дистантных межпредложенческих связей различного характера. Задача преподавателя – синтезировать авторские мысли, насколько это возможно.
   4. Главнейшая и наиболее трудная задача – обучение ВЫЧИТЫВАНИЮ МЫСЛИ. Экстериоризация мысли не отделима от процедуры ФОРМУЛИРОВАНИЯ МЫСЛИ. Сформулировать высказывание о том, что сказал какой-то автор, вовсе не означает – озвучить мысль словами автора. Наши учащиеся и без того говорят много чужими словами. Чужое слово не коррелирует с собственной мыслью. Значит это говорение осуществляется часто безотносительно к мысли. Учащийся не выходит за пределы поверхностной вербальности – бездумного говорения. К этому приводит почти языческая привязка к культу звучания (Это самообман – узнал, как называется, и думаю, что знаю). Единственным объектом внимания становится пустое слово. О каком-либо знании здесь говорить не приходится.
   Чужая мысль станет своей (интериоризуется) только в том случае, если обучающийся постарается подобрать для нее собственную языковую форму. Он должен переодеть мысль в вербальное платье собственного производства. Это подбор своего формально-вербального кода для обозначения и выражения мысли. (По сути – "риторическая", оформительская работа). От этого осваиваемая мысль станет ему только дороже и интереснее. Так чужое, хотя бы наполовину, формально, станет своим. Эту работу следует проводить умело, и самое главное – сдержанно.
   С одной стороны, если переусердствовать, то можно переиначить оригинал до неузнаваемости – велика вероятность, что тотальная не синонимическая и не аналоговая переформулировка приведёт к перепониманию.
   С другой стороны, тот факт, что одни и те же термины и терминологизированные слова в различных местах оригинального текста могут указывать на разные идеи, т. е. обозначать не одно и то же, открывает большие возможности для иновысказываний, прерифраз (иносказательных формулировок) без искажения смысла. В таком случае слово-термин выступает не тождественным самому себе и его переформулирование даже облегчает понимание.
   Но это еще не все. Чужую мысль нужно перевести на свой вербально-смысловой код, т. е. обработать ее – связать с собственным научным опытом, увязать с предшествующим интеллектуальным материалом. Данное умение прививается не сразу, а постепенно. Исходить нужно из того и учить тому, что интерпретация – это не безотносительный пересказ, не воссоздание, не реконструкция исходного мыслительного понятия, не простая констатация идейного содержания.
   Интерпретация включает сравнение с другими точками зрения, в том числе и со своим взглядом на проблему. К тому же всякая интерпретация имеет своим неизбежным продолжением экстраполяцию мотивированных идей прошлого на современное миропонимание, или наоборот.
   Не следует забывать также, что сектантская вера в правильность какой-то одной идеи тормозит познание и учение вообще. Вероятно, поэтому обучающий не должен ограничивать обучающегося знанием одной концепции, без сопоставления с другой, без обсуждения противоположных взглядов и различающихся подходов. В противном случае обучающийся не разовьет в себе творческое мышление и будет содержать свое сознание в догматическом состоянии, с чем мы, к сожалению, сталкиваемся довольно часто.
   Необходимо отойти от анализа слов и перейти к анализу мысли. Анализ предполагает расчленение целого на части с помощью языка. Расчленение авторской мысли на составляющие ее понятия – это не простое декодирование. Это ее вычленение из массы других мыслительных понятий, а также соотношение с этими понятиями, ибо мысль не может существовать без взаимосвязи. В конечном счете это построение нового мыслительного кода, представляющего собой не тавтологию авторской мысли, а её аналоговое или даже креативное, эвристическое преобразование.
   Следует отметить, что интерпретация смысла (а не слов и выражений!) таит в себе много препятствий и трудностей. Тормозит усвоение "невещественность", умозрительность обозначаемого. Научный текст в отличие от художественного, в котором незримо присутствует реально-онтологическая ситуация, часто не имеет опоры на предметные образы (особенно в лингвистике). Чтобы интерпретация не превратилась в разговор ни о чём, нужно эти образы создать, т. е. безо́бразное сделать образным и дать опору для умопостижения, иначе говоря – создать промежуточный ментальный знак. Для этого обычно используется метафорический язык (даже физики часто прибегают к нему). Необходимо привлекать особый вид наглядности – схематизировть предмет мысли (Такая идея реализована в предлагаемом учебном пособии). Не следует забывать, что знание о любом объекте мысли приобретается не только с помощью языкового знака!
   Только с учетом вышесказанного мы перестанем учить словам и начнем учить предметам мысли. Как видим, это проблема превращения абстрактного понятия в воспринимаемый "предмет" посредством промежуточной знаковой системы. Только так можно сформировать умственное видение и слышание.
   Обучение – это создание условий для восприятия чужих понятий и мнений. При наличии благоприятных условий (определенных базовых знаний по излагаемой теме) обучающий может формировать и корректировать с помощью языка научное сознание обучающихся.
   5. Аналитическое представление авторских идей преподавателем и/или обучающимся завершается процедурой синтеза. Осмысленное поэтапно и порознь необходимо снова собрать в единое целое. Это не обязательно означает, что нужно создать свой третичный текст под команду преподавателя: "Давайте сделаем резюме прочитанного / вспомним основные положения обсуждаемого текста/…" и т. п. (Хотя и эта традиционная процедура хороша по-своему, но она не является синтезом, поскольку снова связана только с воспоминанием и с линейным, пошаговым текстовым изложением). В качестве синтезирующего завершения работы над текстом можно было бы предложить создать диаграмму, а точнее – полиграмму (многостороннюю фигуру, конструктивную схему) текста, представляющую собой многомерную сеть терминологических или терминообра́зных наименований, отражающих концептуальный авторский подход.
   Структура данного учебного пособия такова. В первой части интерпретируются взгляды философов на язык, на его связь с сознанием, на его роль в познавательном процессе. Толкование языкового феномена представлено в исторической перспективе – в античный период, в средневековье, в эпоху просвещения. Во второй части пособия освещается, главным образом, философско-лингвистическое направление исследований с акцентом на языковедческой части, поскольку ученые, взгляды которых подводятся под данное направление, в большей мере лингвисты и филологи, чем философы. Определяя язык и его связь с мышлением, они выстраивают методологическую базу для своих конкретных лингвистических исследований. Можно сказать, что они исследуют философию языка в рамках языкознания.
   Учебный материал распределен по следующим рубрикам: 1. Определение главного авторского подхода к языку. 2. Портрет. Авторская справка. 3. Основные труды и источники. 4. Основные концептуальные векторы исследования (взгляды, идеи), представленные в виде обучающих текстов-интерпретаций. 5. Полиграмма обсуждаемых проблем.

1. Лингвофилософские взгляды на язык

1.1. Платон (428/427–347 до н. э.). Язык – средство выражения представлений о вещах с помощью истинных и ложных имен


   Платон – древнегреческий философ, родоначальник дефинитивной философии; ближайший ученик Сократа. Подлинное имя – Аристокл. Платон – прозвище, которое Аристокл по преданию получил от Сократа (ср. греч. platus – полный, широкоплечий). Изобрел будильник, в котором впервые применил принцип реле в гидравлике. Основатель собственной школы – Академии (ср. Академ – афинский герой), в которой велись беседы «сократовского типа» (включение в вопрос, требующий утвердительного ответа, готового определения, содержащего в себе скрытое противоречие), проводились диспуты, читались лекции. Положил начало учению об идеях как первообразах, на которых строится вещный мир. Отсюда противопоставление духа телу и предпочтение первого последнему. Тело движимо изнутри, потому что одушевлено. Вещь не одушевлена, поэтому движима извне. Душа находится в плену у тела, поэтому всякий раз обманывается по его вине. Душа через глаза изливает мягкое свечение, аналогичное дневному свету – подобное устремляется к подобному. Тело преходяще, душа вечна. «Душа наша существовала до того, как мы родились». Она обладает способностью мыслить. Душа продолжает жить после физической смерти тела. Любить следует вечное и неизменное – душу и идею (ср. «платоническая любовь»), а не тело и вещь. Тело не достойно любви, потому что оно тленно. Отсюда аскетическое отношение к страстям, связанным с телесными и вещными благами, ср.: «Страсть – приманка зла». Идея блага – это стремление к истине. Истина относится к сфере знания – знания теоретического, а не практического. Она проявляет себя в определении, т. е. в отношении языкового выражения к идее. Всякое знание требует однозначной дефиниции в виде простого или сложного наименования. Знание должно быть логически правильно сформулировано. Поскольку душа бессмертна и памятлива, то процесс познания – это припоминание виденного в потусторонней жизни. Не следует забывать, что «без смешного нельзя познать серьёзного и, вообще, противоположное познается с помощью противоположного».
Основные труды и источники:
   • Кратил
   • Диалоги. М., 1986.
Основные лингвофилософские взгляды:
   1. Вещи сходны с идеями. Сущность вещи пребывает как в самой вещи, так и в ее идее.
   Согласно Платону, идеи являются образцами вещей. Они пребывают в природе. Вещи сходны с идеями. Причастность вещи к идее – это уподобление вещи идее. Идея вечна. Творец вселенной матрицирует вещный мир в соответствии с идеями. Вещи и явления произошли благодаря соединению идей. Идеи слагаются одна с другой как слова из букв. Вещи получают свои имена в силу причастности к идеям.
   2. Познание с помощью и без помощи имен – это поиск человеком сущности вещи в ней самой или в представлении о ней.
   Проблемы познания рассматриваются Платоном в перспективе отношения человека к вещи и к представлению об этой вещи. Философа интересуют следующие вопросы: (1) Разумно ли полагать, что сущность вещи заключена в представлении?; (2) Является ли мерой вещи сам человек?; (3) Можно ли считать правильным мнение о том, что сущность вещи находится в ней самой?; (4) Если люди имеют разные представления о вещи, будут ли все эти представления истинными?; (5) Какова природа действия, которому подвергается вещь?; (6) Должно ли быть действие согласовано с представлением субъекта или с природой вещи-объекта? («Как надо резать и подвергаться разрезанию?»).
   Следует заметить, что учитель Платона Сократ склонен был считать, «что сами вещи имеют некую собственную устойчивую сущность безотносительно к нам и независимо от нас».
   Когда человек делит вещи на «хорошие» и «плохие» он оценивает соответствующим образом и свои представления об этих вещах. Обычно оценка представляет суть отношения, которое устанавливает субъект между вещами (это отношение сравнения).
   По своей природе познание бывает не только словесным. В этой связи Платон задает вопрос: чем отличается познание вещи с помощью языка (посредством имени) от познания вещи без помощи имени. Вопрос сформулирован следующим образом: насколько полно мы постигаем вещи с помощью имен, ср.: «Когда кто-то знает имя, каково оно, – а оно таково же, как вещь, – то он будет знать и вещь, если только она оказывается подобной имени»? А если вещь оказывается не подобной имени или имя не соответствует идее этой вещи? Ответ однозначен: человек, постигающий вещь с помощью такого имени, не сможет познать эту вещь.
   Из данных рассуждений вытекает, что познающий субъект имеет возможность выбора пути познания, решив для себя вопрос первичности или вторичности познаваемого объекта, а именно:
   1) первичным объектом познания для человека является имя, с помощью которого он узнает о сущности вторичного объекта познания – вещи или предмета. Ср.: «Кто знает имена, тот знает и вещи»;
   2) первичным объектом познания является вещь, которая познается без помощи имени. Ср.: «Можно, видимо, изучать вещи и без имен».
   Как видно, второй путь познания определяется с некоторым допущением и осторожностью, так как Сократ (в диалоге его мысли представляет Платон) еще верит в то, что «учредитель имен непременно должен был знать вещи, которым устанавливал имя». Однако познание с помощью имен приводит к относительности всякого знания. Вещь, согласно Платону, находится в постоянном движении, изменяется. При этом она, однако, «не выходит за пределы своей идеи», то есть сохраняет свою сущность. Иными словами, вещь как бы «задерживается в одном состоянии, что позволяет познать эту вещь». Ср.: «Нельзя говорить о знании, если все вещи меняются, и ничто не остается на месте». Вечно меняющееся знание – это не знание. Тем самым Платон признает относительность всякого знания. Данная позиция приводит его к выводу об относительности идей, зафиксированных в именах, о правомерности выделения в последних не только правильности (истинности), но и неправильности (ложности). Сомнения в относительности знания, полученного с помощью имени, сквозит в последних высказываниях Сократа как главного действующего лица в диалоге «Кратил». Ср.: «Несвойственно разумному человеку, обратившись к именам, ублажать свою душу и, доверившись им и их присвоителям, утверждать, будто он что-то знает».
   3. Имена вещей следует подразделять на истинные и ложные.
   В соответствии с учением Платона об истинности и ложности имен, выделяются правильные, истинные и неправильные ложные имена. Имена, созданные творцом, являются истинными, правильными. К ложным именам следует относить имена, используемые человеком не в соответствии с установленным правилом. Данная проблема является для Платона одной из центральных, поскольку она связана с познанием. Познавательный процесс по Платону хорошо «просматривается» в перспективе триады «Человек – Имя вещи – Вещь» с четко определенными векторами, ср.:

   Рис. 1. Триада: Человек-Имя вещи – Вещь.

   Где: 1 (человек – имя вещи) – отношение человека-номинатора к имени;
   2 (человек – вещь) – отношение человека к вещи без помощи имени;
   3 (имя вещи – вещь) – отношение имени к вещи;
   1–3 (человек – имя вещи – вещь) – это отношение человека к вещи посредством имени: выбор и использование имени для называния и обозначения вещи. Этому отношению соответствует точка зрения одного из участников дискуссии в Диалоге КРАТИЛ – Гермогена: Правильность, истинность имени определяется её отношением к вещи (3), которое уже установлено законодателем и, которое человек использует «по обычаю», или «по привычке», в соответствии с правилом первоначального соотнесения.
   Истинность / Ложность имени зависит от решения вопроса: как человек именует вещь. Если он именует ее в соответствии с общепризнанным, «законодательно» принятым соотношением, то имя следует считать правильным, истинным. Если же в акте наименования он отклоняется от общепринятого правила, то данное имя следует считать неистинным, ложным.
   Если Кратил говорит об истинности / ложности наименования и, соответственно, имени, то другой участник диалога Гермоген ведет речь об истинности / ложности обозначения. Отвлекаясь от шаблонной, общепринятой точки зрения философов на проблему истинности и ложности имен в понимании Платона, позволим себе высказать мнение, что на самом деле речь идет не об истинности и ложности имен как таковых, а об истинности / ложности акта наименования, т. е. о соотношения имен и вещей. Выражаясь на современном лингвистическом языке, это семиотическое (знаковое) отношение, или акт наименования и обозначения. [Здесь не следует, однако, полностью отождествлять акт наименования и обозначения, современная лингвистическая наука позволяет разделить эти акты, ср. когда мы соотносим слово осел с представлением известного животного "осел", тогда функция наименования совпадает с функцией обозначения – называется и обозначается один и тот же предмет; когда же мы соотносим слово осел с представлением "человек", функция наименования и функция обозначения расходятся – именуется животное "осел", а обозначается "глупый или упрямый человек", в чем и проявляется метафорический эффект].
   Участник диалога Кратил рассматривает «чистое» отношение имени к вещи (3) без участия человека. Иначе говоря, для него важно выделить не акт обозначения, который зависит от человека-номинатора, а согласованность имени и вещи. Имя и вещь соотнесены друг с другом по подобию. Имя, данное вещи в соответствии с природой вещи, является истинным.
   Здесь возникает вопрос: не относятся ли к истинным именам звукоподражательные слова, в составе которых имеются звуки и слоги, непосредственно имитирующие акустические или шумовые признаки именуемого предмета? Да, с этим можно согласиться – в диалоге речь ведется о «подражании порыву», о сходстве произношения некоторых звуков с «сильным сотрясением», отмечается, что некоторые звуки имеют «характер дуновения». Сегодня знает каждый лингвист, что в языках имеются слова, которые зачисляются в разряд «ономатопоэтических» (ономатопея – производство звукоподражательных названий), ср. скрежет, шипение, шорох, греметь, свистеть.
   Решая проблему истинности или ложности имен, Платон должен был ответить на вопрос, почему одна и та же вещь может иметь не одно, а несколько имен. Возможно, это вопрос о словах-дублетах, ср. рус. малиновка и зарянка. Два различные наименования одной и той же птицы. Не исключено, что речь шла о словах, в которых акцентированы различные стороны обозначаемого предмета, ср. рус. учитель, педагог, преподаватель, воспитатель? Ср. рисунок 2.

   Рис. 2. Способы соотношения имен с вещью.

   Хотя имя вещи создал творец, это еще не значит, что имя используется людьми в значении, которое ему приписал создатель. Возникает вопрос: является ли имя в общепринятом значении истинным? Точнее: следует ли считать имя истинным, когда оно используется в общепринятом значении, например, словом лошадь обозначается «лошадь»? Постановкой такого вопроса высказывается сомнение в тождестве семантического образа слова и обозначаемого мыслительного понятия. Можно предположить, что заложенное в слове первоначальное значение со временем этимологизируется, утрачивая прежний смысл, и тем самым становится в какой-то степени ложным, вводящим в заблуждение, ср. нем. Fischei – икринка (букв. яйцо рыбы), нем. Walfisch – кит (букв. кит-рыба).
   Если говорящий использует имя не в общепринятом смысле, является ли это имя ложным, например, если он обозначает словом лошадь «человека»? С позиций современной лингвистики, если речь идет о необщепринятых переносных значениях слова, то это проблема окказионализмов, разрабатываемая в лексикологии, ср. русск. колобок (маленький, круглый, полный человек), пуля (быстрый, деятельный человек). В языке переносное имя может употребляться более или менее ограниченно. Так, например, слово лошадь как образное, метафорическое наименование человека в русском языке нельзя считать распространенным. Однако оно может использоваться в качестве базы для сравнения при обозначении деятельности или действий человека, ср. работает как лошадь, ржет как лошадь.
   Конечно, имя само по себе нельзя назвать ложным или истинным. Ложным, или отклоняющимся от нормы в той или иной степени нельзя считать и переносное, смещенное знаковое отношение, ср. пень, дуб, березка, гнида как обозначение «человека». В данных словах первоначальное значение становится мотивационным фоном восприятия. Смещение семиотического отношения не приводит к полному отождествлению налагаемых друг на друга понятий, ср. «пень» = «человек». Возможно, впечатление ложности производит сам акт подмены имен, отход от стереотипного соотношения слова и вещи. Социальная обусловленность данного отношения подводит под современное понятие «ложности» понятие «необщепринятости» или «неприемлемости», а это уже проблема конвенциональности, незримо корректируемая «природой вещи». Вряд ли можно назвать человека «столом», «пером», «ковром».
   Проблема истинности / ложности имен связана у Платона с проблемой целого (речи) и части (слова). Правомерно ли считать речь истинной, если в нее входят неистинные (ложные) части, т. е. ложные имена? (ср.: «Имя и есть наименьшая часть» речи). Если допустить, что участники диалога под ложными именами понимали слова с переносным или отжившим, этимологизированным значением, можно считать правильными высказывания, в которых эти, якобы, ложные имена используются, ср. Он носит куртку, где слово куртка восходит к латинскому слову curtus (укороченный, срезанный); ломать голову над чем-либо (интенсивно думать, размышлять о чем-либо). «Ложной», этимологизированной частью имени следует считать, таким образом, номинативное, главное значение слова, которое начинает выполнять мотивационную функцию, а также идиоматизированный смысл номинационно-семантического признака, или основы слова. В целом, однако, ни слово, ни речь не пострадают от своих «ложных» частей, если реципиент понимает, о чем на самом деле говориться.
   Платон решает вопрос о «правильности», истинности и «неправильности», ложности имен с учетом зафиксированных в них представлений о вещи. Согласно взгляду Гермогена, изложенному в диалоге, первичным именам, которые были созданы «законодателем» или «творцом имен», присуща правильность, истинность, так как в них определяются природные качества и свойства вещи. Законодатель создал эти имена как инструменты или орудия «обучения и распределения сущностей».
   Согласно же мнению Сократа, который представлен в диалоге как действующее лицо, взглядов которого придерживался, как принято думать, сам Платон, будучи его учеником, имя и вещь связаны произвольно, «по договору и соглашению». Поскольку речь идет о договоре, который заключили люди, об истинности имен здесь говорить не приходится.
   4. Имя, изреченное человеком, часто содержит лишь приблизительное представление об обозначаемой вещи.
   Согласно Платону, имя, как некое изображение предмета, не обязательно должно воссоздавать качества и свойства, присущие этому предмету. Имя – не точная копия предмета и может быть приблизительным хотя бы потому, что им пользуется не сам законодатель и не учитель, а простой человек. Таким образом, тождество не является полным соответствием образа вещи (значения) и самой вещи по принципу один к одному, ср.: «Можно выражать вещи с помощью подобного, так и с помощью неподобного». Подобными можно назвать первичные, или «старые» имена, как более правильные наименования, так как они были созданы «законодателем». В ранг неподобных имен попадают наименования «менее правильные», которые, по-видимому, не могут указывать на все качества именуемой вещи. Сущность вещи скрыта, таким образом, в первоначальном значении имени. Так как вторичные, производные, «неправильные» имена не являются полностью тождественными именуемым вещам, вряд ли приходится всегда говорить, вслед за Платоном, о правильности, истинности соотношения имен и вещей.
   5. С помощью имен люди передают друг другу знания, обозначая вещи в соответствии с их природой и способом существования.
   Устами Сократа Платон называет имя орудием, с помощью которого люди учат друг друга и определяют вещи соответственно способу их существования. С помощью имен один человек сообщает другому какую-то информацию о вещи. В этом случае имя выступает в роли инструмента обучения. Используя имена в речи, комбинируя и слагая их, человек создает определенную картину мира, моделирует мир, «матрицирует» его. Это и есть распределение сущностей. Осуществляя номинативную деятельность, человек не только фиксирует готовые и известные знания, но и формирует в известной мере новые знания.
   Знание доступно благодаря простому или сложному наименованию. К простым именам следует отнести первоначальные имена, созданные творцом и мотивированные именуемой вещью. Сложные имена – это комбинации простых имен в речи.
   6. Согласно Платону, инструмент познания должен соответствовать природе вещи.
   Спрашивается, чему должен тогда соответствовать язык как инструмент познания? Как вытекает из диалога, любой инструмент должен учитывать природу материала, с которым он соприкасается. Кроме того, само «имя есть какое-то орудие». В дискуссии Сократа со своими учениками вырисовывается следующая аналогия: Язык – сверло. Язык – челнок. Если перенестись в современную лингвистику и соответственно предположить, что имеется тождество между языком-инструментом и именуемым предметом-объектом, мы выйдем на связь звукоподражательных слов и обозначаемых с их помощью предметов. Если войти в проблему еще глубже, то приходим к выводу: значение слова как «языковое» представление предмета содержит в себе сведения о признаках и свойствах предмета. Признаки и свойства предмета человек выявил из отношений этого предмета к самому себе или к другим предметам.
   Как челнок-инструмент создается по образцу, так и имя создается по образцу другого имени, но в согласии с природой обозначаемой вещи. Назначение челнока – соответствовать природе материала (мягкости, твердости нитей). Кроме того, челнок придает изделию (ткани) «не какой угодно образ, но такой, какой назначен природой». Таким образом, создаваемое изделие зависит от инструмента (челнока) и от материала (нити).
   С позиций современной лингвистики можно было бы сказать, что инструментальность языка имеет несколько иной, не «предметный» характер. Язык как средство обозначения должен соответствовать в большей или меньшей степени обозначаемому понятию по принципу тавтологии (А=А) или тождества, сходства (А=Б). Обозначение понятия с помощью слова – это всегда процедура их уподобления на основании общих или аналогичных признаков. Результатом уподобляющего обозначения является выражение мысли, а также совыражение сопутствующих ей понятий и признаков, ассоциируемых за счет «незадействованной» части словесного значения и за счет не объятых значением каких-то понятий, конституирующих данную мысль, ср. вырвать из сердца (= решить навсегда забыть кого-то или что-то, перестать думать о ком-то, о чем-то); яркий свет режет глаза (яркий свет вызывает ощущение рези).
   7. Речь – это действие, которое согласуется или с природой вещей, или с представлениями говорящего.
   Платон рассматривает речь как действие. «А говорить – не есть ли одно из действий?». Говорение – это «действие по отношению к вещам». Когда говорение о вещах строится в соответствии с природой этих вещей, то любое собственное мнение, построенное в соответствии с природой говорящего, будет в таком случае, согласно Сократу (Платону), ошибочным.
   Говорение немыслимо без определенных актов наименования, ср.: «Давать имена тоже есть некое действие». Если наименование осуществляется также в соответствии с природой вещи, то это не что иное как «распределение вещей соответственно способу их существования». Правильное распределение сущностей с помощью имени подвластно лишь мастеру-учителю. Только он может хорошо пользоваться словом. Человек, не владеющий этим искусством, т. е. искусством правильной речи (наименования и распределения), может исказить истину.
   Если исходить из того, что представления говорящего должны быть приведены в согласие с вещами и с именами, то говорение, как оперирование истинными именами должно быть истинно.
   Если представления о вещах, о которых говорится, не являются истинными, то следует предположить, что это говорение не будет истинным.
   Оба предположения имеют силу лишь при условии, что вещи соотносятся с именами опосредованно, т. е. через представления говорящего субъекта.
   8. Установление тождества между именем, с одной стороны, и представлением вещи (вещью), с другой стороны, – это процедура уподобления, результатом которой может стать как полное, так и неполное (приблизительное) тождество.
   Важную роль в лингвофилософском учении Платона играет понятие тождества. Для Платона тождество это «одно и то же», т. е. А есть А. Однако он отрицает полное тождество вещей и их имен. Имя, в отличие, например, от рисунка, не подобно вещи. На лингвистическом языке это могло бы быть сформулировано так: Означающее должно отличаться от означаемого, обозначающее – от обозначаемого. Говоря иначе, отношение тождества принимает следующий вид: А=Б. При этом А и Б принадлежат разным сферам, или разным категориям. Но отношение тождества между ними возможно только при наличии каких-то сходных признаков.
   Решая проблему, является ли имя точной копией обозначаемого предмета, Платон приходит к выводу, что тождество между ними не может быть полным, потому что имена приблизительны, поскольку они стали использоваться людьми произвольно, т. е. не в соответствии с правилами, которые установил «законодатель». Однако «можно выражать вещи с помощью подобного, так и с помощью неподобного», т. е. по принципу А=Б. Таким образом, акт наименования можно понимать как целенаправленное, субъектно обусловленное уподобление имени и вещи. Только благодаря тождеству мы можем в таком случае изучать вещи с помощью имен, хотя не исключается изучение вещей и без обращения к их именам. Очевидно, что познание вещи с помощью имени может осуществляться двумя путями – посредством «подобных» и «неподобных» имен. [Интересно, на какой эффект мы можем рассчитывать при этом? Например, если «человека» назвать человеком, много ли проку от такого знания, кроме пустой тавтологии? Но, если «человека» назвать не своим родовым именем, например, скалой, можно сделать определенные познавательные выводы о его «непреступности, непоколебимости». Как видим имя по аналогии более информативно, чем имя по тавтологии. То же самое можно сказать о видовых именах, ср. врач, спортсмен, учитель].
Полиграмма обсуждаемых проблем (по Платону)

1.2. Аристотель (384–322 до н. э.). Категории сознания и языка. Логическое и грамматическое учение


   Аристотель (384–322 до н. э.) – древнегреческий философ, создатель учения о метафизике. Ученик Платона, но не его последователь (ср.: «Платон мне друг, но истина – еще больший друг»). Воспитатель 13-летнего Александра Македонского. Основатель Перипатетической философской школы (ср. греч. peripatos – крытая галерея), своего рода академии наук, в которой системно разрабатывались все области знания, связанные с миром и жизнедеятельностью человека. Был чужд аскетическому образу жизни. Высказывал нетривиальные мнения о природе человека, его недостатках и достоинствах, ср.: «Того, кто опасается обладать каким-либо благом, нельзя считать нравственно прекрасным». «Всякая добродетель есть среднее место между противоположными крайностями». Мир для Аристотеля многообразен и динамичен. Цель науки – найти в изменяющейся материи то неизменное, постоянное, что определяет ее сущность. Сущность вещи находится в идее, а не в ней самой. Идея неделима, константна и неподвижна. Причиной всякого движения является метафизическое бытие, находящееся за пределами чувственно воспринимаемой действительности. Это космический Ум, или Бог. Истина проявляется в согласовании мысли с предметом мысли (вещью), т. е. в идентичности сознания и осознаваемого, в отличие от мнения Платона, у которого истинность или ложность это результат соотношения языка (наименования или речевого выражения) и осознаваемой сущности (мысли). Аристотелю принадлежит учение о дефинициях, логических категориях и о частях речи.
Основные труды и источники:
   • Сочинения: В 4 т. Т.1 / Ред. В. Ф. Асмус. М., 1976. – 550 с.
   • Сочинения: В 4 т. Т.2 / Ред. З. Н. Микеладзе. М., 1978. – 687 с.
   • Сочинения: В 4 т. Т.4 / Пер. с древнегреч.; Общ. ред. А. И. Доватура. М., 1984. – 830 с.
Основные лингвофилософские идеи:
   1. Причины изменения вещи следует искать вне её. [Экстраполяция: Причины изменения языка следует искать вне языка].
   Говоря о причинах изменения мира, Аристотель отмечает, что вещь сама по себе не может претерпевать каких-либо изменений, ср.: «Не сам же субстрат вызывает собственную перемену». «Начало и причина должны быть вне тех вещей, начало которых они есть». Иными словами, причины любых изменений вещи следует искать вне этой вещи. Позднее эта мысль была высказана более глобально Л. Витгенштейном, ср.: «Смысл мира должен лежать вне его».
   Вероятно, данное положение применимо не только к вещам (и к миру в целом), но и к языковым явлениям, в частности, к вербальным знакам которые фиксируют представления вещного мира. В языке субстратом является звуковая материя. Фонетические законы, в соответствии с которыми изменились или изменяются звуковые оболочки слов, являются предметом исследования в лингвистике уже не одно столетие. Как подтверждается, изменения членораздельных звуков языка происходят благодаря человеческой природе – физиологии органов речи, "экономии физических сил". Причины изменения словесных значений принято искать в семиотических отношениях или в так называемой экстралингвистической функции слов, а именно, в соотношении словесного знака и обозначаемого с его помощью понятийного образа предмета. Здесь срабатывает закон "экономии духовных сил". Кроме того, исходя из принципа системной организации языка, причиной семантических изменений языковых единиц считаются их парадигматические ассоциации и синтагматические отношения, которые в большей мере обусловлены рациональным мышлением человека.
   2. Мир организован по бинарному принципу противоположных начал.
   Аристотель видит причину изменения сущностей в противоположности их «начал». Начала организованы по бинарному принципу, т. е. по принципу противопоставления и противоборства, ср. предел – беспредельное, правое – левое, единственное – множественное, мужское – женское, белое – черное и др.
   Мы видим, однако, что по бинарному принципу организованы многие языковые категории, т. к. в них опосредованно отражается архаичное миропонимание. Противопоставление фиксируется между категориальными значениями в рамках одной и той же категории, ср. совершенный вид – несовершенный вид; определенность – неопределенность; единственное число – множественное число и др.
   3. Вещи возникают в результате соединения и разъединения.
   Логика возникновения вещей, которую Аристотель объясняет как отношение «соединения» и «разъединения», вполне приемлема для объяснения образования вербальных единиц в языковой системе. Сложные словообразовательные конструкции образуются путем соединения более простых элементов – морфем, ср. каменотес, самооборона. Отдельные простые слова во многих случаях являются продуктом распада речевых единиц – предложений и словосочетаний, ср. жилой дом – дом; входная дверь – дверь, военный человек – военный. Автор «Краткой сравнительной грамматики индоевропейских языков» (1904) Карл Бругман выдвинул в отношении данной проблемы гипотезу о том, что человеческая речь первоначально осуществлялась в форме предложений, а отдельные слова – это явление более позднего развития языка, и что слова представляют собой продукт усечения предложений.
   4. Языковые средства используются в определениях сути вещей. Определение – это высказывание, в котором дается знание о существовании вещей.
   Аристотель неоднократно обращался к описанию природы и роли определений, ср.: «Определением будет обозначение сути (logos) через слово». «Всякое изучение происходит через предварительное знание…, через определения». «То, что входит в определение, разъясняющее каждую вещь, также есть части целого». «Всякую вещь можно обозначить не только ее собственным определением, но и определением чего-то иного». «Определение касается общего и формы». «Определение – это речь, объясняющая, почему вещь есть». «Всякое знание опирается на определения». «Тот, кто дает определение не через предшествующее и более известное, не определяет».
   На основании данных положений можно более точно представить роль слова в процессе познания и объяснения. Слово именует суть вещи, которая раскрывается посредством других слов, участвующих в определении этой сути. Только посредством слова многословное, многосоставное определение соотносится с определяемой вещью – с ее сущностью и формой. Функция определения состоит в разъяснении знания о вещи. Поскольку всякое определение, чтобы быть понятным, опирается на известные знания, новое знание может быть представлено через известное знание. Это возможно благодаря использованию множества разных определений для одной и той же вещи, причем «несобственных».
   Определение выступает в качестве меры определяемого. При этом «мера всегда однородна с измеряемым». Если эту аристотелевскую аналогию применить к отношению сознания и действительности, абстрагируясь от того, что «человек есть мера всех вещей» (Протогор)], то можно предположить, что «однородными» должны быть, с одной стороны, признаки, заключенные в вещи или свойства вещи, проявляющиеся в ее внешних связях, и, с другой стороны, представления этих признаков и свойств в сознании. В противном случае нарушится поступательное движение познания от известного к неизвестному.
   Если исходить из того, что языковые знаки обозначают не предметы действительности, а их понятийные образы, то соотношение мыслительных понятий и языковых значений должно быть также однородно или тождественно в большей или меньшей степени. Иначе не реализуется пояснительная сила речевого высказывания, когда одно слово объясняется с помощью другого слова или совокупности нескольких слов, объединенных в речевую конструкцию.
   5. Отношения тождества между двумя вещами строятся на основании родовых и видовых признаков. Тождество не исключает различия, хотя в основе его лежит сходство, или подобие.
   Говоря о тождестве, Аристотель дает одну важную его характеристику, а именно, наличие единых, общих признаков в компонентах, вступающих в данное отношение, ср.: «Мы познаем все вещи постольку, поскольку у них имеется что-то единое и тождественное и поскольку им присуще нечто общее». Под общностью понимается то, что объединяет все вещи, ср.: «Единичным мы называем именно то, что одно по числу, а общим – то, что сказывается о единичных вещах».
   Можно конкретизировать мысль философа: в единичном «сказывается» принадлежность понятий к единой логико-мыслительной категории, ср. василек – это предмет… (субстанциальность как признак рода); василек – это растение… (субстанциальность как признак вида); василек – это сорняк… (субстанциальность как признак подвида).
   Аристотель высказывает мнение, что вещи обнаруживают единство не только по роду или по виду, но и по аналогии, т. е. по соотношению. Иными словами, две вещи вступают в отношение тождества благодаря своим, каким-то подобным признакам. Однако Аристотель предлагает все же отличать сходное от тождественного, ср.: «Сходным называется то, что испытывает совершенно одно и то же, а также то, что испытывает больше одинаковое, чем разное, равно и то, что имеет одинаковое качество». «Вещи называются сходными, когда у них больше тождественных свойств, нежели различных».
   Отношение тождества всегда бинарно: либо в отношение тождества вступают две вещи, либо вещь оказывается тождественной самой себе, ср.: «Тождество есть некоторого рода единство бытия либо вещей числом более чем одна, либо одной, когда ее рассматривают как нечто большее, чем одна (например, когда о ней говорят, что она тождественна самой себе, ибо в этом случае ее рассматривают как две».
   Давно замечено, что любое определение строится на тождестве, определяемое и определяющее должны иметь сходные признаки. Однако определяющее шире, чем определяемое, оно еще к тому же и дополнение, ср. А=А (а1). Согласно Аристотелю, «тот, кто дает определение, должен, установив род, прибавить видовое отличие, ведь, прежде всего род, надо полагать, больше всего означает в определении сущность определяемого». Если принять во внимание аристотелевское толкование тождества как отношения, строящегося на аналогии, станет очевидным, что такие отношения как ‘новое и старое’, ‘предшествующее и последующее’, ‘неизвестное и известное’ основываются исключительно на тождестве. Ср.: «Так как определение дается ради познания того, о чем речь, познаем же мы не на основании первого попавшегося, а из предшествующего и более известного, совершенно так же, как в доказательствах (ведь именно так происходит всякое обучение и учение), то очевидно, что тот, кто дает определение не через предшествующее и более известное, не определяет».
   Данные положения наводят на следующие мысли. Тавтологичны в известной степени и следующие реляции: вопрос – ответ, значение – понятие; слово – предложение. Антропоморфное отношение человека к окружающей действительности также характеризуется тождеством. Человек смотрит на мир через антропоцентрические линзы.
   Единство тождественных явлений в языке обеспечивает языковая категория, благодаря которой вербальные единицы классифицируют, или каталогизируют мыслительные понятия, а также организуют их в определенные последовательные цепочки – речевые отношения. Ср. категория существительного: (1) одушевленные (человек, зверь, птица); (2) неодушевленные (камень, дерево, колесо); единственное число (человек, камень), множественное число (люди, камни), а также: Человек идет. Птица летит, где присутствует согласованность имени и глагола по признаку единственного числа, или: Человек шел. Птица летела, где имя и глагол согласуются не только по числу, но и по признаку мужского и соответственно женского рода.
   Принцип категориального единства и тождества применим в языке не только к «вещественным» именам, но и к отношениям вещей. Так, например, в соответствии с грамматической категорией вида в русском языке все глагольные действия систематизируются по формально-семантической принадлежности к классу совершенных и несовершенных. В речевой цепи видовые характеристики глаголов проявляются также с учетом их видовой семантики, ср. Он встал и пошел на кухню. Он идет на кухню и заваривает чай, где в первом предложении глаголы-предикаты согласуются друг с другом по признаку совершенного вида, а во втором – по признаку несовершенного вида. Но, ср.: *Он встал и идет на кухню.
   Принцип единства и различия приложим также к толкованию многих языковых явлений, в частности, к характеристике тех же видовых соответствий русских глаголов, которые были продемонстрированы выше. Несмотря на категориальное единство (принадлежность к категории вида) и формально-семантическое классификационное тождество (совершенный или несовершенный вид), как в первом, так и во втором предложении глаголы-предикаты актуализируют определенные глубинные семантические признаки, противоречащие поверхностным категориальным признакам формы. Так, например, глагол-предикат пошел на самом деле обозначает не только исчерпанность или «завершенность» предшествующего качества – «преодоления состояния покоя», но и вступление в новое качество – «начало передвижения». Во втором предложении глагол-предикат несовершенного вида идет обозначает завершенное в пространстве и времени действие благодаря сопряженности с последующим действием заваривает. Данные закономерности предикатных отношений были названы в лингвистике «фигурами аспектологического контекста».
   Соответственно, отношения между вещами возникают не только на базе наличия, но и благодаря отсутствию свойств, т. е. «на лишенности способности». В языковых категориях наличие и отсутствие признака составляет саму категориальную суть, ср. определенный – неопределенный, предельный – непредельный и т. д.
   Сама вещь предполагает наличие отношения, ср. «включает в себя отношение». В лингвистике это положение нашло преломление в понятии «семантическая валентность». Имя-субъект предполагает определенный набор возможных, сочетающихся глаголов-предикатов, ср. собака лает, скулит, кусается, виляет хвостом. Птица летит, поет.
   6. Всякая вещь предстает в трех ипостасях – как «материя», как «форма» и как «составная сущность».
   Например, «дом» состоит из материи (камней или дерева) и формы (= «осуществление», укрытие) или как совокупность материи и формы. Материя существует в возможности, форма – в действительности. Ср.: «Дерево есть ящик в возможности, и оно материя ящика».
   В соответствии с данными положениями утверждение Дом горит по сути дела означает, что «горит» не «дом», а древесина, т. е. материал, из которого он построен. Иначе говоря, глагол-сказуемое горит охватывает не все имя-подлежащее, а лишь один из его признаков, или частей. В другом утверждении Красивый дом акцентируются признаки формы. Это происходит благодаря определяемому слову красивый.
   7. Познание – это расчленение на части или сведение к целому. Всякое расчленение на части есть анализ. Соединение частей в целое есть синтез. Анализируя и синтезируя, мы познаем отношения частей внутри целого.
   В античной философии понятие анализа неразрывно связано с отношением целого к своим частям. Путь познания целого лежит через часть – здесь и начинается анализ. Путь от имени вещи к определению этого имени – это также анализ, ср.: «Изучение через части, составляющие определение, надо знать заранее, и они должны быть доступны». Отношение части и целого, согласно Аристотелю, имеет двунаправленный характер – целое предполагает части, часть предполагает целое, ср.: «то, что входит в определение, разъясняющее каждую вещь, также есть части целого; поэтому род называется и частью вида, хотя в другом смысле, вид – часть рода». Движение от частей к целому – это не что иное, как синтез. В определении части есть указание на целое. Часть определяется через целое: «Полукруг определяется через круг, а палец – через целое, ибо палец – это «такая-то часть человека».
   Соотношение части и целого Аристотель объясняет не как какое-то арифметическое действие, в соответствии с которым целое есть сумма его частей, ср.: «Целое есть нечто помимо частей». Очевидно, что-то, что определяется как «помимо», есть не что иное, как отношение частей. Таким образом, целое – это совокупность частей и их отношений. Точно так же в лингвистике предложение не является лишь простой совокупностью слов, а значение предложения не есть сумма словесных значений. Предложение строится на межсловных, межзнаковых отношениях, благодаря которым формируется его смысл.
   8. С помощью языка определяются роды бытия. Это высказывания о действительности, в которых фиксируются основные понятийные категории – представления о предметах, количестве, качестве, отношении, пространстве, времени, действии, претерпевании и др.
   В своей работе «Категории» Аристотель рассматривает роды бытия и их определения, т. е. роды высказывания о бытии. Все понятия он объединяет в десять высших родов высказывания: «Из сказанного без какой-либо связи каждое означает или сущность, или “сколько”, или “какое”, или “по отношению к чему-то”, или “где”, или “когда”, или “находиться в каком-то положении”, или “обладать”, или “действовать”, или “претерпевать”». Это не что иное как известные нам логические категории – предметность, квантитативность, квалитативность, реляциональность, локативность, темпоральность и др.). Не трудно заметить, что прототипы и модификации этих категорий существуют в языке как сугубо классификационные (интралингвистические), так и как семантические (экстралингвистические).
   Аристотелевский логицизм как некая модель речемыслительной деятельности стал основополагающим методом рассмотрения языка и действительности на многие столетия. Он пронизывает всю западноевропейскую философию, культуру и науку о языке. «В средневековой философии аристотелевская логика в основном оставалась образцом рациональности человеческого мышления как в арабоязычном мире, так и на европейском Западе".
   9. Имя есть знак представления о вещи. Суть знака проявляется в отношении. Нет истинных и ложных имен. Есть истинное или ложное отношение имени к обозначаемой вещи.
   Слова языка, или имена, согласно Аристотелю, соотносятся с представлениями о вещах, ср.: «То, что в звукосочетаниях, – это знаки представлений в душе». При этом «имена имеют значение в силу соглашения, ведь от природы нет никакого имени. А возникает имя, когда становится знаком». «Быть знаком то же, что находиться в каком-то отношении к чему-то». Впоследствии эту мысль о произвольности языковых знаков подтвердит Рене Декарт, ср.: «Слова, не имея никакого сходства с вещами, которые они обозначают, тем не менее, дают нам возможность мыслить эти вещи. Часто мы даже не обращаем внимания на звуки слов или на составляющие их слоги, и может случиться, что, услышав речь, мы хорошо поймем ее смысл, но не сможем сказать, на каком языке она произнесена».
   Аристотель снимает главную проблему Платона «об истинности и ложности имен». Слова языка, согласно Аристотелю, являются просто знаками и сами по себе не могут быть ни истинными, ни ложными. Истина и ложь выявляются лишь в соединении и разъединении слов.
   10. Знания подразделяются на языковые (лингвистические) и логические.
   Философ разделяет два вида знаний – лингвистическое знание и логическое знание. Грамматическое искусство предполагает исследование слов самих по себе, без отнесенности ко лжи и истине.
   Занятия логикой подразумевают изучение соединения и разъединения слов под углом зрения лжи и истины. Логика занимается, таким образом, построением правильных предложений. Она отождествляет словоупотребления, выражающие одно и то же понятие, и классифицирует употребления слов. В первом случае выявляются варианты речевого употребления слов, используемые для выражения одного и того же, неизменного психологического представления и понятия. Во втором случае, классифицируя слова, исследователь устанавливает у них общие значения, благодаря которым эти слова соединяются (друг с другом) и образуют правильные или неправильные с точки зрения логики суждения.
   Однако разделение грамматики и логики было Аристотелем лишь намечено. Утверждая, что «к области мысли относится все, что должно быть достигнуто словом», он ограничивает мышление сферой языкового функционирования. Смешение логических и языковых категорий породило впоследствии глубокие противоречия в толковании вопросов соотношения языка, сознания и действительности. Даже в современной лингвистике одно из главных методологических заблуждений – это явное или скрытое отождествление языка и мышления. Ср.: «Язык вторичен по отношению к реальности, как вторично и сознание по отношению к материи» [Р. А. Будагов]. «Вторичность» уравнивает функции языка и сознания. Согласно данной точке зрения, как сознание, так и язык отражают действительность, с чем трудно согласиться, ср.: «Слово обозначает понятие и выступает его материальным представителем, но слово не включает в себя понятие, которое является формой обобщенного отражения объективно существующих вещей и явлений» [Г. В. Колшанский].
   11. Речь состоит из частей (имен, глаголов и др.). Части речи объединяются в целое (предложение, высказывание). Обозначаемые с помощью слов отдельные представления, соединяясь и разъединяясь, образуют мысль. Становление мысли происходит в процессе её речевого выражения.
   Речь, согласно Аристотелю, – это изъяснение посредством слов. Мысли, которые содержатся в речи, представляются через говорящего и возникают по ходу речи. Это очень важное положение. Не готовая мысль облекается в языковую и речевую форму. Мысль формируется в процессе выражения.
   Речь имеет следующие части:
   1. Буква. Автор отождествляет ее со звуком, но не со всяким звуком, а только с таким, который «является» в человеческой речи как осмысленный. Буквы бывают гласные (слышимые звуки), полугласные (слышимые звуки при толчке языком), безгласные (те, которые сами по себе звука не дают, но становятся слышимыми рядом с другими звуками). Звуки различаются по месту образования, по придыханию (густоте и легкости), по долготе и краткости, по ударности и безударности.
   2. Слог. Определяется как незначащий звук, сложенный из букв, например. Из гласной и согласной.
   3. Связка. Звук, также незначащий, который создает из нескольких значащих звуков один значащий звук. Скорее всего – это соединительные гласные или согласные.
   4. Артикль или союз.
   5. Имя. Это звук сложный и значащий. К именам относятся существительные, прилагательные, местоимения. Имена существительные бывают простые и сложные. Примером сложного существительного является имя Феодор (богоданный), состоящее из двух простых корней, обозначающих «бог» и «дар».
   6. Глагол. Также сложный и значащий звук. Признаком глагола является время, например, настоящее или прошедшее, ср. человек идет; человек пришел.
   7. Отклонение. К нему относятся падеж, число (отклонения имени), ср. человека, человеку; человек – люди; вопрос, приказание (отклонения глагола), ср. пришел? иди!
   8. Высказывание (logos) – сложный значащий звук, части которого сами по себе значимы. Высказывание состоит из имен и глаголов или только из имен.
   Данная классификация частей речи стала эталоном грамматик разных языков на многие столетия. Следует заметить, однако, что современные грамматики, оперируя термином "части речи", подводят под него, главным образом, части вокабуляра.
Полиграмма обсуждаемых проблем (по Аристотелю)

1.3. Секст Эмпирик (200–250). Роль языка в познании и знаковые отношения


   Секст Эмпирик – древнегреческий философ, систематизировавший идеи скептицизма. Согласно «скептической» концепции Секста Эмпирика (ср. лат. sextus – шестой, empiricus – врачующий, лечащий), истина, как утверждение правильности какого-то вывода, зависит от деятельности, направленной на поиски данной истины. Подход к познаваемой вещи определяет, таким образом, познаваемость или непознаваемость этой вещи. Познание превращается, как правило, в противопоставление двух разных выводов, имеющих право на существование, но в итоге вызывающих сомнение. В скептицизме Секста Эмпирика проявляются в какой-то мере его антиметафизические взгляды. Как можно зафиксировать истину у постоянно изменяющейся материи, если эта истина относительна? Она зависит от «отпечатанной» в сознании на данный момент времени движущейся материи, от инструмента и критериев анализа. «Представление об огне отличается от самого огня. Последний жжет, а то не способно жечь». Это один из примеров, с помощью которого Секст Эмпирик демонстрирует беспомощность рассудка в познании истины.
   Представляют интерес толкования философом проблем истинности и ложности познания; оценки роли языка в познавательном процессе; объяснения сути предметов с помощью слов; познавательной силы разума; знаковых отношений; характера соотношения части и целого; реальности и гипотетичности предметов.
Основные труды и источники:
   • Сочинения: В 2 т. Т. 1. Вступит. статья и пер. с древнегреч. А. Ф. Лосева. М., 1976. – 399 с.
Основные лингвофилософские взгляды:
   1. Критерий истинного познания (как суждения в виде высказывания) должен иметь тройной смысл – общий (физически обусловленный), частный ("технически" оснащенный), наиболее частный (результативный).
   Проблемы языка в изложении Секста Эмпирика тесно переплетаются с проблемами познания – отражения, восприятия, знаковости. Толкуя критерий истинности как «мерило восприятия», Эмпирик утверждает, что всякий критерий есть инструмент любого познания и должен иметь тройной смысл – общий, частный, наиболее частный.
   Общий смысл критерия – это «всякое (физическое) мерило восприятия», например, зрение, слух, вкус.
   Частный смысл – это «техническое мерило восприятия», например, локоть, весы, отвес, циркуль. Частный смысл критерия – это, можно сказать, разумное мерило восприятия для познания неявных предметов. Данное положение автор иллюстрирует следующим примером.
   Чтобы определить тяжелое и легкое, необходимо использовать трехмерный критерий: 1) кем осуществляется действие – это «весовщик»; 2) с помощью чего осуществляется действие – это «весы»; 3) «направленность представления», иначе говоря, результат действия, или «состояние», в данном случае – положение весов.
   По аналогии с этим примером человека говорящего можно оценить общим смысловым критерием, а именно это тот, благодаря которому возникает суждение, или речевое действие (= весовщик). Частным смысловым критерием познания является «чувственное восприятие и разум». Это инструменты (ср. весы и отвесы), благодаря которым порождается содержание суждения и говорения.
   Наиболее частным смысловым критерием суждения или речевого действия является достигнутый результат этого суждения или речевого действия. Автор не конкретизирует, что понимается под этим. Можно предположить, что результатом речевого действия и суждения является сообщение информации или воздействие на слушателя.
   2. Критерий познания должен соответствовать природе познаваемой вещи. Однако познаваемая вещь не должна зависеть от критерия познания.
   Согласно Эмпирику критерий истинности в познавательной деятельности должен определяться в соответствии с природой познаваемой вещи. Иными словами, любой критерий анализа является относительным. Ср.: «Не подобает… на основании того, что случается в здравом уме принижать то, что является в безумии». Соответственно, предметы зрения должны восприниматься с помощью органов зрения, то есть быть видимыми, а предметы слуха – с помощью органов слуха. В то же время нельзя отвергать видимое только на том основании, что оно не слышится, а слышимое – на основании того, что оно не видится.
   Данная мысль автора чрезвычайно интересна для понимания соотношения слов и выражаемых с их помощью понятий. Многообразие слов, используемых для объяснения одного и того же понятия, можно истолковать как стремление исследователя представить понятие под различным углом зрения, многосторонне, во всем многообразии его проявления. Одно слово, используемое в высказывании как ключевое, объясняющее, не в состоянии охватить все понятие. Для того чтобы восполнить объяснительную недостаточность одного слова, необходимо использовать целый ряд слов в данной функции. Только множество объясняющих слов могут более или менее точно охарактеризовать сущность познаваемого предмета мысли, так как только в совокупности будут соответствовать его природе. Это целиком и полностью относится к многочисленным определениям естественного языка.
   3. Истинность и ложность в познании зависит от характера соотношения обозначаемого предмета, обозначающего слова и движения мысли.
   Ответ на вопрос об истинности и ложности в познании зависит, согласно Эмпирику, от трех элементов и от их связи: обозначаемого предмета, обозначающего слова, движения мысли.
   Обозначаемый предмет – это вещь, которая выявляется с помощью слова и воспринимается нашим разумом. Она телесна. Слово является звуковым обозначением и в этом плане оно также телесно. Бестелесным является обозначаемое вещи (её представление), т. е. то, что выражается с помощью звуковой оболочки слова. Таким образом, истинность и ложность познания зависит от двух идеальных величин – мыслительного понятия и словесного значения. Вопрос о том, на каком этапе движения мысли выявляется истина или ложь, остается открытым.
   В соответствии со взглядами автора, выявление каких-то свойств или качеств предмета зависит, как было сказано выше, не только от природы данного предмета и познающего субъекта, но и от отношения данного предмета к другим предметам. Следует предположить, что данное отношение может иметь некоторые разновидности:
   1) отношение предмета к другим предметам, которые находятся с ним в едином пространстве вблизи от него;
   2) отношение данного предмета к его антиподам или контрастирующим предметам;
   3) отношение данного предмета к предметам, которые находятся в ином пространстве, то есть к дистанционным предметам. Соотношение в данном случае осуществляется, говоря словами философа, благодаря «движению мысли». Его можно было бы называть рассудочным.
   4. Между воспринимаемым на слух предметом и воспринимающим разумом стоит слово. Слово затемняет суть предмета.
   Исследователь очень часто сталкивается с такой ситуацией, когда необходимо определить «невидимое» и «неслышимое». Так, например, сущими являются и такие предметы мысли, которые не воспринимаются зрением и не слышатся слухом. Эмпирик выдвигает тезис о том, что если даже предметы мысли постигаются рассудком, их нельзя объяснить (они «неизъяснимы»), ибо мы вынуждены объяснять суть предметов с помощью слов. «Слово же есть ни субстрат, ни сущее». Мы сообщаем своим ближним слова, а не суть предметов. Таким образом, объяснительная сила слов не переоценивается Эмпириком. Почему? – Потому что само по себе слово не несет никакой информации, а лишь вызывает сходные ассоциации у слушателя («ближнего»), если последний имеет хотя бы какие-то представления о предмете речи. [Кстати, многочисленные определения языка формируют у читателя те или иные представления о языке, о его сути. Именно формируют, а не сообщают].
   5. Не слова объясняют внешние предметы, а наоборот, внешние предметы объясняют слова.
   Ссылаясь на древнегреческого философа Горгия Леонтинского, Эмпирик утверждает, что слова зарождаются благодаря действующим на них извне вещам, по принципу соответствия нашим чувствам. Так, например, чувство вкуса называется словом, значение которого соответствует этому качеству. Из этого автор делает вывод о том, что не внешние предметы объясняются словами, а наоборот, слова определяются внешними предметами.
   Этот взгляд на характер отношений слов и предметов (вернее, их представлений в голове человека) является необычным, но открывающим новую перспективу понимания словесной сути. И, действительно, слово называет предмет, а не объясняет его. Называя предмет, мы лишь выделяем его из множества других предметов действительности и делаем доступным для осознания. Для понимания слова нужна ассоциация его вещественного коррелята.
   Объясняющую функцию вещи можно проинтерпретировать следующим образом. Всякая вещь, воздействуя на наше сознание, актуализирует определенный понятийный образ, соответствующий природе этой вещи. Последний ассоциирует закрепленное за ним словесное наименование. В результате мы понимаем, что обозначает слово или каково его значение. Так посредством вещи понимается слово.
   6. Главным инструментом познания является разум, а не слово.
   Эмпирик констатирует, вслед за Метродором и другими учениками Фалеса, что мы ничего не знаем, потому что истина скрыта от нас вследствие несовершенности и недостоверности чувственного аппарата восприятия. Исходя из этого, в процессе познания следует опираться, прежде всего, на разум, который выступает «в качестве судьи над истиной в сущем». С помощью разума можно «увидеть универсальную природу вещей». Это становится возможным благодаря «сродству» разума с природой вещей. Суть познания заключается в том, что «подобное по природе своей постигается подобным же». (В этом тезисе чувствуется влияние на Эмпирика философии Платона). Иными словами, инструмент познания должен соответствовать по своей природе познаваемой вещи, обнаруживать с ней сходства и согласованность во взаимодействии. При этом роль инструмента отводится не языку, а разуму!
   Можно пойти дальше. Язык как средство, с помощью которого разум познает мир, должен обнаруживать в себе некоторый аналог познаваемому миру.
   Понятие инструментальной функции языка толковалось после Платона расширительно. Во всяком случае, оно сводилось не только к номинативной функции. С. Эмпирик, определяя суть познания, не отвергая постулат, согласно которому познание осуществляется через аналогию, главным инструментом познания считает не язык, а разум. Язык используется при этом как вспомогательное, промежуточное знаковое средство, через призму которого разум постигает вещи, ср.: «Обозначаемое раскрывается соответственно знаку». [Инструментальная функция языка предполагает определенное сходство между обозначаемым и обозначающим]. Иначе говоря, познающий субъект, используя слово для обозначения предмета, не может выйти за пределы того значения, которым охватывается предмет. Для того чтобы сделать явными вновь установленные признаки и свойства предмета, необходимо, вероятно, обозначить их новым словом (термином) или дать новое толкование старому слову, чтобы расширить его семантический потенциал. То и другое требует, однако, признания и времени, чтобы получить статус конвенциональности.
   Какие признаки приписывает познающий субъект познаваемым предметам? Эмпирик не дает прямого ответа и на этот вопрос. Однако определенный ответ-вывод мы можем сделать из его многочисленных иносказательных размышлений. Так, например, он считает спорным заявление предшествующих ему мыслителей о том, что огонь имеет «жгучую природу», поскольку не все можно сжечь при помощи огня. Способность огня расплавлять другие предметы не есть свойство его собственной природы, а является свойством вещественного материала, который подвергается воздействию огнем. Воск плавится не потому, что огонь имеет плавильную силу, а потому, что воск обладает свойством расплавляться. Таким образом, Секст Эмпирик предостерегает мыслителей, с одной стороны, от приписывания воздействующим предметам признаков предметов, на которые они воздействуют, и, с другой стороны, от приписывания воздействуемым предметам признаков воздействующих предметов.
   7. Рассудок познает не предметы действительности, а их "аффекции" (мыслительные образы, представления).
   Эмпирик заостряет внимание на отношениях между представлением вещи («аффекцией») и самой вещью. В силу основного «скептического» подхода к изложению тех или иных философских проблем он подвергает сомнению и познающую силу разума. Объясняется это следующим образом. Подобие внешних предметов нашим «аффекциям» вовсе не свидетельствует о том, что рассудок постигает внешние предметы. Аффекции представляют собой своеобразное изображение внешнего предмета, сравни, например, портрет Сократа и живого Сократа. Отсюда делается вывод, что рассудок познает не внешние предметы, а подобие внешних предметов, то есть их «изображение», иначе говоря, их мыслительные образы. Поскольку аффекции и рассудок неотделимы от человека как познающего субъекта, не следует исключать из процесса познания такие моменты, как приписывание познаваемой вещи свойств и качеств, не присущих ей самой по себе. Эти приписываемые ей признаки могут иметь чисто субъективный характер, связанный с особенностями, границами и возможностями органов восприятия разума познающего человека-субъекта. Такой вывод можно сделать из многочисленных примеров-аналогов, приводимых автором в его трудах. Ср.: «Хлещущий по телу кнут, хотя и доставляет страдание телу, но сам не есть страдание», «пища и питье доставляют удовольствие тому, кто ест и пьет, но само не есть удовольствие». В другом месте эта мысль формулируется более явно, ср.: «Разум оперирует представлениями, то будут восприняты результаты представляемых предметов, но не сами внешние предметы». Соответственно, продолжая аналогию, можно сказать, что внешние предметы не одинаковы с представлениями и понятиями о них, а лишь обнаруживают некоторую похожесть. Точно так же языковые значения не совпадают полностью с соотносимыми с ними понятиями (= не одинаковы), а лишь обнаруживают некоторое сходство с ними.
   8. Поскольку знак замещает предмет или представление предмета, он не мыслим вне соотносимой с ним вещи.
   Эмпирик определяет знак как некий субстрат, выполняющий функцию заместителя вещи. Знак всегда относителен. Ср.: «Он знак чего-то, поскольку это последнее обозначено». Знак мыслится одновременно с вещью, ср.: «Вместе со знаком должно восприниматься и то, чего он знак. Не воспринимаемое же вместе с ним не будет его знаком». Следует предположить, что если словесный знак соотносится с какой-то вещью как ее наименование и при этом ассоциируются другие вещи, сопряженные или соположеные с именуемой вещью, то этот словесный знак выступает знаком не только данной вещи, но и знаком сопредельных с нею других вещей. Таким образом, мы выходим на проблему сообозначения, сознаковости.
   9. Знаки бывают явные (соотносимые с наблюдаемыми предметами) и неявные (соотносимые с предметами, недоступными непосредственному наблюдению).
   Явные знаки соотносятся с явными или неявными предметами. «Явный знак явного (предмета) есть тень тела». Иными словами, явный знак неотделим от явного предмета. Последний является наблюдаемым.
   В качестве неявного "предмета" может выступать, к примеру, «стыд». Он невидим. Его явным знаком выступает, как правило, «краска стыда». Явные предметы и их качества воспринимаются человеком с помощью чувств, неявные предметы – с помощью мысли. В любом случае и те, и другие воспринимаются с помощью языковых знаков.
   Соответственно данному положению Эмпирик детализирует определение знака. Явные знаки он подразделяет на чувственные и умопостигаемые. Прямого ответа на вопрос, к какому разряду можно было отнести языковые знаки, мы у Эмпирика не находим. Скорее всего, языковыми знаками относятся к разряду явных знаков. С их помощью мы познаем как чувственные, так и умопостигаемые предметы. Языковые знаки делают явными наши мысли и чувства.
   Продолжая знаковую интерпретацию, философ терминологизирует знаки как «показательные» и «воспоминательные». Показательный знак является по своей природе уникальным, так как он указывает на один предмет, «намекает на обозначенный предмет». Воспоминательный же знак указывает на множество предметов, он обозначает их, по нашему разумению, «так, как мы установим». Таким образом, связь воспоминательного знака с обозначаемой вещью является более конвенциональной (произвольной) и зависимой от воли говорящего субъекта.
   10. «Нелепо результат, происходящий от соединения двух, прилагать не к двум, а приписывать только одному из двух».
   Оригинально решается вопрос Эмпириком о взаимодействии двух величин, например, двух предметов, и результате этого взаимодействия. Результатом взаимодействия Солнца и воска является плавление. Эмпирик утверждает: «Нелепо результат, происходящий от соединения двух, прилагать не к двум, а приписывать только одному из двух».
   Данный подход полезно взять на вооружение в решении проблемы взаимодействия, с одной стороны, мыслительного понятия и отражаемой вещи, с другой стороны, мыслительного понятия и языкового значения. Здесь следует решить вопрос о том, какое новое качество порождается в результате данного взаимодействия и насколько оно истинно или ложно в отношении объекта познания – вещи, или в отношении объекта выражения – понятия. Здесь также становится актуальным вопрос о том, как языковое значение в акте выражения мыслительного понятия реагирует на изменившееся качество последнего. Иными словами, это вопрос о том, как соотносится консервативная (статическая) семантика языка с прогрессивным (динамическим) содержанием мыслительного понятия.
   11. Целое является относительным в том плане, что может мыслиться как целым по отношению к своим частям, так и частью по отношению к другому целому.
   В познавательном аспекте представляют интерес взгляды Эмпирика на соотношение целого и части в мыслительном процессе. Согласно автору, целое является относительным в том плане, поскольку мыслится как целое по отношению к своим частям, и как часть по отношению к другому целому. Данное положение ценно тем, что оно открывает новые перспективы в интерпретации проблемы взаимоотношения языка, сознания и действительности.
   Язык своеобразно представляет отношение целого и части. К примеру, иногда наименование целого предмета соответствует обозначаемому частичному предмету. Воздействию подвергается не весь предмет, а только его часть, ср. Он стукнул кулаком по столу. Здесь именуется целый предмет-объект (стол), а обозначается лишь его часть – «столешница». Здесь мы сталкиваемся с проблемой разделения двух семиотических актов – наименования и обозначения.
   12. В высказывании предметы действительности могут предстать как реально существующие или как гипотетические (реально уже или еще не существующие).
   Понятие целого освещается у Секста Эмпирика вкупе с проблемой существующего и несуществующего предмета и его языкового наименования, ср.: «Мы, например, говорим «рыть колодец», «ткать хламиду», «строить дом», выражаясь очень неточно. Ведь если колодец существует, он уже не роется, но вырыт; если хламида существует, она уже не ткется, а выткана». Как видим, пока реально несуществующий, еще создающийся объект обозначается именем целого предмета. Именующий субъект знает наперед, что «роется», «ткется», «строится».
   То же самое можно сказать об объектах прошлого. Они для говорящего не существуют на данный момент, так как относятся уже к воспоминательной сфере.
Полиграмма обсуждаемых проблем (по Сексту Эмпирику)

1.4. Августин Аврелий (Блаженный) (354–430). Язык как средство познания и толкования текстов. Начало герменевтической концепции языка


   Августин Аврелий (Блаженный) (354–430…), средневековый мыслитель, вначале был сторонником религиозного течения, называемого манихейством, в основу которого положен дуализм. Мир состоит из черного и белого, из добра и зла. В человеке также противоборствуют два начала – зло и добро. По поведению человека можно определить, какое начало побеждает в нем. Бог противопоставлен Дьяволу. Некоторое время Августин проповедовал скептицизм с его неверием в знания, добытые с помощью органов чувств; потом неоплатонизм с его верой в разум. Христианство привлекло его верой в высокие моральные ценности, которые могут спасти человечество от грехопадения и гибели. Его основные христианские постулаты: Бог есть Дух. Мысли входят в душу посредством слов. Слово-Бог есть истинный Свет, просвещающий человека. Божье Слово обладает созидающей силой. В устах Бога слово стало плотью. Светоносное слово воплотилось в мир. Душа оживляет тело. Бог восседает всюду, он в мире, он в нас. Согласно Августину, человек не порождает мысли, а отыскивает их в глубинах своей памяти. В процессе обдумывания он собирает мысли воедино. Обозначаемая с помощью человеческого языка действительность не зависит от него. Человек говорит не о названиях предметов, а о самих предметах. Невозможно думать о природе вещей, не прибегая к аллегориям. Августин является мастером риторического изложения мысли, ср.: «Мудрое и глупое – это как пища, полезная или вредная, а слова, изысканные и простые, – это посуда, городская и деревенская, в которой можно подавать и ту и другую пищу». «Свет, милый хорошим глазам, несносен больным. Справедливость не нравится грешникам». «Всегда большой радости предшествует еще бо́льшая скорбь». «Поддержание здоровья – вот причина, почему мы едим и пьем, но к ней присоединяется удовольствие – спутник опасный, который часто пытается зайти вперед». Августин дал определение знаку и установил его разновидности; указал на полезность неопределенности Писания и условия понимания языка священных текстов; очертил круг проблем, связанных с говорением, учением и познанием; охарактеризовал человеческий язык как средство приобщения к абсолютному знанию.
Основные труды и источники:
   • Исповедь /Августин Аврелий. Исповедь: Абеляр Петр. История моих бедствий.: Пер. с латинского. – М., 1992. – С. 8–222.
   • О христианском учении / Антология средневековой мысли. Теология и философия европейского средневековья. Т. 1. Санкт-Петербург, 2001. – С. 66–112.
   • Об учителе /Блаженный Августин. Творения: В 4 т. Т. 1: Об истинной религии. – СПб., Киев., 2000. – 742 с. – С. 264–312.
Основные герменевтические взгляды:
   1. Условные знаки подразделяются на языковые (душевные и мыслительные), визуальные, акустические. Языковые знаки бывают намеренными (используемыми человеком для самовыражения или побуждения других людей)
   Несмотря на свою материальность и суть (= свое собственное значение), знак предназначен не для самопоказа, а для обозначения вещей, находящихся вне языка. Предназначение знака состоит в том, чтобы воздействовать на чувства человека, воспринимающего этот знак, для того чтобы вызвать в его уме соответствующие представления.
   По сути дела, одна вещь способна выступать знаком другой вещи, ср. след → животное; дым → огонь. Воздействие знака может быть ненамеренным и намеренным. Среди знаков выделяются естественные и условные. Естественные знаки (см. приведенные примеры) «позволяют узнать помимо себя и нечто иное». Они не намеренны, так как воздействуют сами по себе и не связаны с целями и желаниями субъекта. Соответственно, условные знаки всегда субъектнообусловлены. Люди делают вещи условными знаками «по взаимному согласию». Условный знак нужен человеку для определения и демонстрации волнений своей души, чувств и понятий с целью «передачи» их другим людям. Таким образом, условный знак нужен для выражения движений души идля волеизъявления. К условным знакам относятся знаки-телодвижения, мимические знаки, искусственные знаки (значки, военные знамена), ориентированные на зрение человека. К ним же следует отнести знаки акустические (звуки военной трубы и др.). Наиболее многочисленными условными знаками считаются слова человеческого языка. Хотя они воспринимаются ухом и глазом, улавливаются они душой. Только связь слов с душой делает возможным их воспроизводство и связывает их с мыслями. Преимущество словесных знаков состоит в том, что с их помощью можно выразить все прочие знаки, но не наоборот.
   Звуковая сторона слов закреплена за их буквенным изображением, т. е. «утверждается с помощью букв». Звук преходящ, буква вечна. Звуковая и графическая стороны слов у разных народов различны по причине Вавилонского столпотворения. Смешение языков повлекло за собой необходимость переложения божественного Писания, «врачующего многоразличные болезни человеческих помышлений», на различные языки.
   Знания о языке представляют собой своеобразный лингвистический минимум, который дает возможность подойти разумно к чтению Святого Писания.
   2. Неопределенность некоторых высказываний в Писании, создающаяся за счет троп и фигур, не является их недостатком.
   Безрассудное чтение Писания, по мнению Августина, приводит к неправильному пониманию. Оказывается, что непонимание обусловлено не только неподготовленностью читающего субъекта к такому роду деятельности, но и особенностями самого библейского текста, изобилующего неясностями и двусмысленностями. Однако неопределенность текста отнюдь не является его недостатком. Наоборот, это его достоинство, поскольку такой текст предназначен для «обуздания гордыни трудом и отвлечения от брезгливости интеллекта, для которого по большей части теряет цену то, что легко открыть».
   3. Для правильного понимания переводного (библейского) текста необходимо знать языки, уметь выводить смысл из подобия, а также полезно сравнивать различные переводы или анализировать буквальные переводы оригинального текста.
   Очевидно, что туманные изречения, иносказательный стиль изложения содержит в себе некую тайну, которую стремится постичь читатель. Однако это не означает, что толкование библейских текстов должно быть произвольным или прямолинейным, ибо это ведет к заблуждению. Смысл священных изречений «охотнее познается через подобия», но необходимо учить читателя видеть этот канонизированный смысл. Одно из правил, которому необходимо следовать, – это «приводить более вразумительные примеры для объяснения неясных оборотов речи».
   Главной причиной непонимания Писания является, однако, незнание словесных знаков или их двусмысленность. Необходимо уяснить, что знаки используются или в согласии со своей собственной предназначенностью (современные лингвисты сказали бы – в своем прямом значении), или, наоборот, в разногласии со своей собственной предназначенностью (– в переносном значении). Для знания значений латинских слов библейского текста необходимо знание греческого и еврейского языков. С этих языков на латинский переводилось священное Писание. Причем таких переводов оказалось большое множество. Августин считает полезным сравнивать различные переводы, чтобы достичь правильного понимания смысла.
   «Переводчик часто ошибается и на основании двусмысленности языка оригинала. Тот, кому не вполне понятна мысль, переносит на нее значение, которое вовсе чуждо смыслу писателя». Чтобы исправить «черноту перевода» библейских текстов целесообразно использовать также буквальные переводы как сравнительную базу для установления истинного смысла. «Для прояснения мысли часто не бесполезно сравнивать тех переводчиков, которые более цепко прилеплялись к словам».
   4. Для понимания текста необходимо знание языковых знаков, т. е. знание того, что обозначается или символизируется с помощью языковых знаков.
   Пониманию словесных знаков способствует знание вещей, которые обозначаются этими языковыми знаками, ср.: «Незнание же вещей делает неясными и фигуральные выражения, так как мы не знаем природы ни живых существ, ни камней, ни трав или других вещей, которые часто упоминаются в Писании по сходству их с чем-либо другим». Все вещественные имена употребляются в текстах ради какого-либо подобия.
   Для понимания тайн уподобления в священных текстах необходимо знать числа (= символику чисел), например, десятеричное число, сорок, три, пятьдесят. Без знания чисел иногда невозможно развязать «фигуральный узел» в высказывании и выйти на подлинный смысл. Устойчивость словесных знаков создается за счет произвольной, а не природной связи их формальной (звуковой, начертательной) и значимой сторон, т. е. благодаря их соотношению по соглашению и всеобщему установлению (= конвенциональности).
   5. Определения-высказывания выявляют не только истину, но и утверждают ложь, поскольку они могут быть соотнесены как с объективно существующим, так и с объективно несуществующим фактом.
   Осуждая ложные умозаключения, называемые софизмами, Августин все же допускает, что «софистической называется также речь не лукавая, но, однако, более пространная, чем подобает для убедительности, и стремящаяся к словесным украшениям» Однако истинность связей между словами в утверждениях разного рода не устанавливается, а лишь наблюдается, выявляется людьми ср.: «сама истинность связей установлена не людьми, но прослежена ими и воспринята». Иными словами, истинность связей абсолютна.
   Определения могут служить не только выявлению истины, но и утверждению лжи, которая бывает двух видов. «Один из них: то, что вовсе не может быть (напр. "7+3=11"). Другой: то чего нет, но что может быть (кто-то говорит, что шел дождь, хотя его не было)». Таким образом, первое отношение, которое явно противоречит объективной истине (ср.: «Знание чисел происходит по обнаружению людьми в природе вещей»), можно было бы позволить себе назвать абсолютной ложью; а второе отношение, которое является не соответствующим объективному положению дел на какой-то момент времени, точнее было бы назвать относительной ложью, или вероятностью.
   Однако дело даже не в уточнении видов лжи. Дело в том, что в первом случае речь идет о ложном определении результата какого-то объективно существующего отношения, т. е. ложно понятого смысла этого отношения. При этом не следует забывать, что высказывание «становится ложным» не само по себе, а по причине несоответствия объективному положению дел.
   В другом случае, истинное определение может соответствовать двум объективно возможным фактам – «дождь шел» и «дождя не было». Истинность или ложность проявляется не в высказывании и не в самом факте, как существующем или несуществующем в реальности, а в соотношении высказывания с данным фактом. Таким образом, на предмет ложности или истинности верифицируется само отношение, как в первом, так и во втором случае – несоответствие или соответствие. Августин не может допустить ложности библейских изречений ни по определению, ни по сути. Он может говорить только о ложности понимания этих изречений вследствие того, что человек, их читающий, неправильно соотносит данные изречения с обозначаемым объективным явлением, которое может быть истинным (дождя не было) или ложным («дождь шел»).
   6. Диалектика помогает понять, а риторика используется для того, чтобы выразить каким-то способом понятое.
   Заслуживают внимания рассуждения Августина о пользе риторики и диалектики. Оказывается данное искусство «нам нужно применять скорее для того, чтобы высказывать то, что уже понято, чем для того, чтобы еще понимать». Запутанность, замысловатость и громоздкость риторических «заключений, определений и разделений» может даже затемнить истинный смысл уже понятого. Чтобы избежать ошибки, необходимо придерживаться правила: «Ничего лишнего!». Гораздо более полезным автор считает толкование двусмысленных знаков и познание знаков неизвестных. Но это уже задача не риторики и не диалектики, а, как выясняется, задача искусства толкования текстов, т. е. герменевтики.
   Августин считает жалким рабством буквальное понимание фигуральных выражений Писания. Буквальное прочтение иносказания сравнивается с «плотским мудрствованием». Непонимание фигурального является следствием того, что читатель принимает знаки за вещи. Очевидно, что отождествление значения знака с называемой вещью – это наследие языческого образа мышления, для которого характерно также установление «бесполезных знамений», когда вещи, не приносящие пользы, объявляются знаками чего-то сверхъестественного и становятся идолами. Необходимо, чтобы язычники отказались от множества ложных богов, «обратились к культу единого Бога» и не раболепствовали перед знаком, часто не ведая, что он означает. Это путь духовного просветления и свободы. Вступающий на него должен приобщиться к Священному Писанию, ему необходимо научиться читать и понимать Божественную речь, а именно уметь постигать ее фигуральность.
   По мнению Августина, о деяниях, описанных в библейских текстах, следует судить по обстоятельствам. «Нужно внимательно следить, что подобает месту, времени и лицам, чтобы нам не осудить чего-нибудь случайно как преступление». «И что бы в нем (Писании) ни повествовалось такого, это нужно интерпретировать не только исторически или в собственном смысле, но принять и фигурально и пророчески в целях любви или к Богу, или к ближнему, или к тому и другому вместе». В качестве примера автор приводит интерпретацию следующего библейского высказывания: «Дай милосердному, и не принимай грешника». Вторую часть данного изречения следует интерпретировать «фигурально, поставив вместо слова «грешник» слово «грех», так что получится: «Не принимай его греха». Вероятно, такая знаковая подстановка или замена и помогает преодолеть кажущуюся постыдность выражения и выйти на праведный смысл. Скрыто предполагается, что при интерпретации всех сомнительных и двусмысленных высказываний, когда «необходимо разузнать, собственная или фигуральная та речь, которую пытаемся понять», необходимо склоняться к мнению – перед нами фигуральная речь. Иного и не дано, не у всякого читателя есть возможность сопоставить оригинал с переводом!
   7. Вещь не тождественна самой себе в различных пространствах и в различное время. Поэтому, один и тот же языковой знак, именующий эту вещь, изменяет своезначение. Кроме того, знак меняет свое значение, когда его соотносят с разными вещами.
   «Одно и то же слово не означает везде одного и того же». Мы можем сформулировать это следующим образом: в тексте слово не всегда актуализирует свое собственное значение – наиболее известное и распространенное. Слово реагирует на пространственные и временные изменения вещи, которые обусловлены её связями с другими вещами. Именно поэтому слово изменяет свое главное значение.
   Кроме того, имя одной вещи может использоваться для обозначения другой вещи. Суть в том, что отношение языка к обозначаемым явлениям не столь уж прочна и непоколебима, она может быть произвольной. Если отношение формы и значения знака конвенционально, то отношение знака к объекту, или отношение обозначения, часто нарушает границы конвенции. Об этом свидетельствует иносказательность, или фигуральность. Последняя создается не за счет семантической расплывчатости, неопределенности или «двусмысленности» языковых знаков, и, как представляется, – за счет знаковости самой называемой и повествуемой действительности. Действительность – знак скрытого в притче смысла. Не о ней идет речь, не ради нее, этой часто псевдодействительности, строится высказывание. Речь идет об истинном смысле, на который она указывает. В таком случае естественный язык выступает в роли знака другого знака. Текст выступает в роли вторичного знака. Отсюда все трудности понимания Писания смертным человеком.
   Относительная репрезентативная свобода слова объясняется Августином подобием вещей, сопредельных с обозначаемой вещью. Иначе говоря, сходство вещи, традиционно обозначаемой каким-то словом, с другими вещами делает возможным смещение семиотического отношения. Прочность «языческой» связи слова и вещи не выдерживает испытания. Диалектика знакового отношения гласит: «Поскольку вещи подобны вещам многими способами, то мы не должны думать, будто предписано, например, что некая вещь в неком месте означала бы, по подобию, то, что она, как мы могли бы подумать, означала всегда». О чем это говорит? – О том, что подобие вещей дано, к тому же, не раз и навсегда, а зависит от условий – пространства и времени.
   В значении слова Августина интересует не только его соответствие обозначаемой вещи, но и его положительное или отрицательное качество, которое возникает, как следует предположить, опять-таки благодаря свободе знакового отношения. Обозначаемая вещь воспринимается вследствие словесной манипуляции с учетом меняющихся условий обозначения «то как благая, то как злая». Например, слово змей «в зависимости от мест, в которых оно употребляется» имеет различную оценку, ср. «Будьте мудры как змеи» и «Змей хитростью своею прельстил Еву».
   Автор советует объяснять неясное с помощью ясных фрагментов. Речь идет не только о языке объяснения со стороны духовного учителя, но и об изречениях, отрывках последующих или предшествующих, самого Писания, на которые следует делать ссылки при объяснении сомнительных мест.
   Сила и творчество августиновской интерпретации опирается на допущение возможности полисмысловой перспективы высказывания. Из одного и того же библейского изречения позволительно выводить множество разных смыслов при условии, конечно, что они не противоречат истине и находят свое подтверждение в других местах Писания. Последнее условие избавит читателя или слушателя от опасности передоверяться своему собственному разуму.
   Фигуральность текстов создается с помощью тропов (напр. метафоры, сравнения, иронии), знание которых необходимо для интерпретации.
   8. Обучение осуществляется в форме говорения. Учитель, обучая, учится сам. Обучение следует рассматривать как напоминание и воспоминание. Истинным учителем является Бог, поскольку он обучает не словам, а предметам, выражаемым этими словами.
   Тесно связаны с проблемами языковых знаков и интерпретации текстов проблемы говорения, учения и познания. Данные проблемы изложены у Августином наиболее полно в его «Трактате об учителе».
   Цель говорения – или учить, или учиться. Обучающий с помощью говорения сам учится, поскольку вынужден припоминать. Обучение рассматривается как напоминание и воспоминание. Это положение сформулировано автором, по-видимому, под влиянием философских трудов Платона, который определял процесс познания как припоминание виденного в предшествующей жизни.
   Обучение и учение могут опираться на говорение. Говорение в целом – это проявление воли субъекта вовне с помощью членораздельных звуков. Говорение направляется «внутренним человеком», который как сокровенная разумная душа человека является Божьим храмом. Таким образом, дух Божий может определять, что и как мы говорим. Предупредительно следует заметить, что всякое заблуждение в говорении обусловлено отсутствием сокровенного отношения говорящего к своему внутреннему человеку, или Божьему разуму. Истинным учителем является сам Бог. Он обучает «не столько словам, сколько предметам, выражаемым этими словами».
   Говорение имеет две разновидности – говорение вслух и внутреннее говорение. Последнее напоминает нам «внутреннюю речь», ср. «Мы не произносим ни одного звука, тем не менее, представляя в уме иные слова, говорим внутренне, в душе». Это и есть припоминание, когда память перебирает слова и тем самым приводит на ум те самые предметы, знаками которых эти слова служат».
   9. Посредством знаков можно объяснять предметы и сами знаки. Более трудной является проблема объяснения не предмета с помощью знака, а знака посредством другого знака.
   Важная проблема, обсуждаемая в трактате «Об учителе», это объяснительная сила слов. А. Аврелий исходит из того, что «значение слов объясняется опять-таки словами». Знаки потому и знаки, что они обладают значением. Значение является, таким образом, неотъемлемой частью знака. ‘Обозначать’ здесь понимается как ‘иметь значение’.
   В основном с помощью знаков мы объясняем что-то незнаковое, или реально существующее, или отсутствующее в реальности. Следует заметить, что значение знака, по сути дела, отождествляется автором с обозначаемым предметом.
   Другой вопрос, «платоновский» – «можно ли что-либо объяснить без помощи знака?». Как показывает последующее изложение, это вполне возможно и даже необходимо на начальном этапе познания, хотя уповать на объяснительную силу слова приходится не всегда.
   Более острой проблемой является проблема объяснения не предмета с помощью знака, а знака посредством знака. Сложности возникают, когда объектом вопрошания является сам знак, а не стоящий за ним предмет. «Когда мы говорим, то обозначаем словами либо сами же слова, либо другие знаки (= предметы)». При помощи вторичных, опосредованных знаков осуществляется как раз учение и припоминание.
   Не всякий знак можно объяснить с помощью другого знака. Иногда это невозможно сделать в силу сходства объясняющего и объясняемого слова.
   10. Знание о предмете приобретается с помощью знака. Но это знание принадлежит предмету, а не знаку.
   Познание предмета важнее, чем познание его знака. Предмет имеет большую ценность, чем знак. Это мнение Августина Аврелия подкрепляется следующими доводами. Хотя знание о предмете и приобретается с помощью знака, оно принадлежит предмету, а не знаку. Поэтому предмет и связанные с ним представления предпочтительнее знака. Сама инструментальность знака (знак существует для познания!) не позволяет нам, очевидно, ценить его выше, чем предмет.
   Следует заметить, что познать предмет, по Августину Аврелию, значит соприкоснуться с ним, созерцать его, а не просто узнать о нем с помощью знака. Знание, таким образом, не должно быть отчуждено от реального опыта.
   11. Человек должен знать предмет, чтобы обозначать его языковым знаком. Если знак соотносят с неизвестным предметом, значит отсутствует понимание. Только в том случае, когда знак соотносят с известным (знаемым) предметом, знак выполняет функцию познания.
   Особенно критически звучат высказывания автора в отношении обучающей функции языка. На вопрос, можно ли чему-нибудь научиться посредством слов, дается однозначный ответ – нет. С помощью слов можно лишь научиться самим словам. Почему? – Потому, что «когда дается знак, этот знак не может научить меня ничему, если я не знаю, какого предмета служит он знаком; а если знаю, то чему с его помощью я учусь?». По-видимому, с этим можно согласиться, если в голове говорящего или слушающего уже до акта обозначения предмета с помощью знака сформировалось какое-то представление о называемом предмете. Вероятно, такое знание автор и имеет в виду.
   Однако «при помощи знаков … мы ничему не учимся» скорее и по другой причине, а именно, потому, что мы часто с помощью словесных знаков выдаем неизвестное за известное, тем самым обманывая себя и других.
   12. Посредством созерцаемых предметов человек познает языковые знаки.
   Вектор познания Августин поворачивает в противоположную сторону – посредством созерцаемых предметов мы познаем сами знаки, ср.: «Скорее силу слова, т. е. значение, которое скрывается в звуке, мы узнаем, узнавши сам обозначаемый предмет».
   Знаки лишь побуждают нас исследовать предметы, когда мы убеждаемся, что стоящие за знаками предметы нам неизвестны. Знакомство с предметом помогает установить также значение знака, используемого для обозначения.
   13. Мы познаем мир чувствами и умом (умопостигаем предметы с помощью внутреннего ока).
   Нас учит внутренне звучащая истина, или «обитающий во внутреннем человеке Христос». Следует различать внутреннее научение и внешнее, словесное напоминание. «Все, что мы познаем, мы познаем или телесными чувствами, или умом». За языком остается лишь функция активизации сформированных таким способом знаний, хранящихся в глубинах памяти в виде образов предметов. Как предметно обусловленные образы, так и «умопостигаемые предметы», раскрываются говорящим и воспринимаются слушающим не посредством слов, а с помощью «внутреннего ока».
   Даже душа говорящего никак не открывается, не вынаруживается посредством слов. Это подтверждается речами лгунов и обманщиков, которые говорят одно, а думают другое. Такой же «бездушной» может стать заученная речь. Не изливается душа в ошибочных высказываниях и оговорках.
   14. Знание, извлекаемое из глубин души, абсолютно. Мы не создаем, а открываем его. Хранящееся в душе знание о предмете не есть суть предмета, это всего лишь предметный образ. Достучаться до "о́бразных" знаний можно только с помощью слов.
   Говоря о глубинах души и тайниках памяти, Августин подводит под них понятие хранилища и истока знаний. Однако это знание не человеческое, приобретенное в процессе познания окружающего мира. Это знание абсолютное. Оно достояние Бога, ср.: «Как абсолютно Твое бытие, так абсолютно и знание: неизменно Твое бытие, неизменно знание и неизменна воля», а также: «Мысли же, которые обозначаются этими звуками, я не мог воспринять ни одним своим телесным чувством и нигде не мог увидеть, кроме как в своем уме… Они, следовательно, были там и до того, как я их усвоил… Они уже были в моей памяти, но были словно запрятаны и засунуты в самых отдаленных ее пещерах, так что, пожалуй, я не смог бы о них подумать, если бы кто-то не побудил меня их откопать». Познающий человек обречен на припоминание, воспоминание, на ожидание озарения, т. е. на открытие готовой истины как подарка за стремление к ней.
   «В памяти есть все, что только было в душе». В памяти человека хранятся, однако, не сама суть, а лишь образ ее. Такое убеждение проповедуется не голословно. Оно подкрепляется доказательством, ср.: «Когда я произношу «забывчивость», я также знаю, о чем говорю, но откуда мог бы я знать, что это такое, если бы об этом не помнил? Я ведь говорю не о названии, а о том, что это название обозначает; если бы я это забыл, то я не в силах был бы понять смысл самого названия … о забывчивости, следовательно, помнит память … не сама забывчивость присутствует в памяти, когда мы о ней вспоминаем, а только ее образ, ибо, присутствуй она сама, она заставила бы нас не вспомнить, а забыть».
   Образы предмета, которые ассоциируются с помощью слов – вот цель человеческих устремлений, ср.: «Я спрашиваю, не живет ли в нас воспоминание о счастливой жизни? Мы не любили бы ее, если бы не знали. Мы слышали бы эти слова – и признаемся, что мы все, все стремимся к тому, что они обозначают; ведь не звук же слов доставляет нам удовольствие». Только с помощью слов можно достучаться до истинного знания. И это уже обнадеживает. Это дает человеку веру.
Полиграмма обсуждаемых проблем (по Августину Аврелию)

1.5. Томас Гоббс (1588–1679). Язык как способ познания и средство изложения знаний, обусловленных природой вещей и субъективностью говорящего


   Томас Гоббс – английский философ, автор прагматической философской системы, в которой обосновываются точные дескриптивные методы научного познания. Противник политизации науки. По мнению Т. Гоббса, если бы какая-нибудь геометрическая истина больно ударила по интересам властьимущих, учение геометрии было бы «вытеснено сожжением всех книг по геометрии».
   Т. Гоббс дает оригинальное определение свободы как отсутствия «всяких препятствий к действию, поскольку они не содержатся в природе и во внутренних качествах действующего субъекта». Данное определение наталкивает на мысль, что отсутствие свободы из-за внешних препятствий можно рассматривать как причину развития мыслящего субъекта. Однако отсутствие свободы из-за внутренних препятствий самого субъекта может стать причиной его нравственного и умственного застоя.
   Как последовательный сторонник строгих, точных определений, Т. Гоббс выступает против многозначности языка, ср.: «Сталкиваясь с многозначностью слова, ум теряет силу и начинает походить на птицу в силке, которая чем больше старается вырваться, тем больше запутывается». Осознавая ограниченность человеческого разума (ср.: «Люди судят по себе не только о других людях, но и о всех других вещах») и испытывая глубокую ненависть к человеческим порокам, исходящим от скудости ума, Т. Гоббс остается верен себе: «Я буду нести свою ношу и не стану жаловаться на зависть, а лучше отомщу завистникам, идя дальше в избранном мной направлении».
   Главный труд Т. Гоббса – «Левиафан» («Leviathan» – это символ огромного морского чудовища или летающего дракона в библейском предании). Философ разрабатывал учение о дефиниции как ключе к познанию истины; познание мира рассматривал как познание самого себя; считал, что мысли упорядочиваются с помощью языка и речи; относил слова к знакам вещей и чувств; указывал на причины злоупотребления речью и построения абсурдных умозаключений.
Основные труды и источники:
   • Левиафан или материя, форма и власть государства церковного и гражданского. М., 1936. – 503 с.
Основные философско-лингвистические взгляды:
   1. Познать истину можно только с помощью дефиниций. Дефиниции уточняют значение слов и тем самым помогают выйти на правильное понимание вещи (понятие о вещи).
   Томас Т. Гоббс, философ XVII века, поражает воображение читателя XXI века в первую очередь своим пристрастием к дефинициям, в которых он видит ключ к познанию истины. Прежде чем говорить о каких-то вещах, фактах, событиях, он предлагает «проверять дефиниции прежних авторов и или исправлять их, если они небрежно сформулированы, или сделать их самому заново». Таким образом, для формирования истинного знания не следует передоверяться тем значениям слов, которые приписываются им различными авторами.
   Чтобы избежать ошибки, или абсурда, в собственных рассуждениях, Т. Гоббс предлагает руководствоваться дефинициями «для установления значения своих слов». Чтобы отличить одно от другого, необходимо словам (терминам) давать определения, т. е. предварительно (до начала их использования) разъяснять, что вкладывали в них другие авторы и что понимается под ними самим говорящим или пишущим на данный момент. Во избежание заблуждений из-за неправильного определения имен необходимо проверять, что эти имена на самом деле обозначают. Иначе говоря, необходимо обращаться к естественным ощущениям и представлениям. Тем самым они обогатят свой язык и станут мудрее. Для мудрых людей «слова являются лишь счетными марками, которыми они пользуются лишь для счета, для глупцов же они полноценные монеты, освященные авторитетом какого-нибудь Аристотеля, Цицерона или Фомы».
   2. Чтобы познать внешний мир, нужно познать самого себя.
   Определяя суть афоризма nosce te ipsum (познай самого себя) как «читай самого себя» в противовес распространенной поговорке своего времени «мудрость приобретается не чтением книг, а чтением людей», Т. Гоббс начинает свой главный труд «Левиафан» («Leviathan») с анализа человеческих ощущений, представлений и воплощения их в речи.
   Ощущение, по Т. Гоббсу, это кажущийся, воображаемый признак предмета. Хотя побудительной силой или причиной воображения, фантазии человека является внешнее тело или объект, Т. Гоббс предлагает не смешивать ощущение с признаком объекта, ср.: «Объект есть одно, а воображаемый образ или признак – нечто другое». Человек видит не излучаемый телом признак и слышит не посылаемый телом звук. Умственное видение и слышание имеют иную природу.
   Представление, согласно Т. Гоббсу, это «ослабленное ощущение». Соответственно, умственное усилие восстановить в памяти стертое или поблекшее со временем представление есть воспоминание. Связь представлений называется «речью в уме». Эта связь может быть «не урегулированной, не скрепленной определенным намерением». Мысли человека с такими непостоянными связями простых представлений подобны беспорядочной скачке. В них нет последовательности. Человеческие ощущения и представления воплощены в речи.
   3. Мысль упорядочивается с помощью речи (регистрируются, возбуждается, сообщается, используются для общения).
   Для упорядочивания мыслей человеку дана речь, состоящая из простых и связанных имен (названий). Человеческая речь предназначена для:
   (1) регистрации мыслей о вещи, ее причинно-следственных связях, что связано с приобретением «технических знаний»;
   (2) вызова (возбуждения) прошлых мыслей в памяти;
   (3) сообщения своих мыслей (приобретенных знаний) другим людям «для взаимной пользы», например, для учения;
   (4) взаимного общения, чтобы сообщать другим наши желания и намерения. Общее же предназначение речи заключается в переводе «речи в уме» (связи мыслей) в словесную речь (связь слов). [Современные психолингвисты сказали бы вслед за Л. С. Выготским что это перевод «внутренней речи во внешнюю речь». Последователи унилатеральной концепции языкового знака в лингвистике заговорили бы о «материализации мысли с помощью языка»].
   4. Восстановление в памяти стертого и поблекшего, или воспоминание, осуществляется с помощью слов ("меток памяти"). Слово – знак вещи и чувства. Слово – это также имя идеи.
   Т. Гоббс называет слова «метками для памяти». Это не просто предвосхищение знаковой функции слова в современном толковании. Это более глубокое понимание проблемы соотношения сознания и языка. Слова-метки помогают человеку вспомнить мысли прошлого, возобновить процесс их формирования. Это становится возможным благодаря тому, что в процессе формирования опыта мыслительные понятия были закреплены за определенными словами, т. е. представления о вещах были осознаны и обозначены с помощью этих слов. Однако слова – не только метки мыслительных понятий о вещах. Они выполняют более широкую знаковую функцию, а именно «называются знаками», поскольку обозначают также чувства человека, связанные с той или иной вещью, например, желания, опасения и др.
   Метка функционирует как знак, когда ее связь с понятием становится общепризнанной и устойчивой. Однако «имена таких вещей, которые вызывают в нас известные эмоции, т. е. которые нам доставляют удовольствие или возбуждают наше неудовольствие, имеют в обиходной речи непостоянный смысл, так как одна и та же вещь не у всех людей вызывает одинаковые эмоции, а у одного и того же человека – одинаковые эмоции не во всякое время».
   В современной лингвистике данная проблема получила свое решение в выделении в словесном значении наряду с понятийным ядром коннотативных, сопроводительных признаков, выражающих эмоциональное, экспрессивное отношение говорящего к обозначаемому предмету, ср. лицо – морда, рожа, харя. Непостоянные, еще не утвердившиеся в составе значения субъективные эмоциональные признаки стали называть окказиональными – нераспространенными, неиспользуемыми всеми членами языкового сообщества, ср. благоприятствовать и благопрепятствовать (вредить кому-либо, делая вид, что оказываешь помощь, делаешь благо). Часто выбор говорящим того или иного слова в речи зависит от его эмоционального настроя, от его сугубо индивидуального отношения к обозначаемому объекту.
   5. Причинами злоупотребления речью являются: неправильное соотношение слов с мыслительными понятиями, метафорическое использование слов, неверное волеизъявление, применение грубых слов для причинения боли слушающему.
   В знаковую функцию слова входит не только его способность выражать понятия и эмоции, но и предназначение сообщать мысли другим, т. е. быть средством общения, ср.: «Я говорю отметить их, когда мы считаем про себя (= думаем про себя; Т. Гоббс проводит здесь аналогию между арифметическими действиями и сочетанием слов), и обозначить их, когда мы доказываем или сообщаем наши выкладки другим людям». Таким образом, «меточная функция» слова – это название мыслей-понятий, закрепленных за теми или иными вещами благодаря чувственному восприятию.
   В современной лингвистике в этой связи выделяется номинативная функция слова. Функция обозначения проявляется у слов в общении, т. е. в акте речи. Слова соединяются друг с другом в речи в соответствии с установленными правилами, адекватное пользование которыми не ведет к ошибкам. Однако подбор слов и использование их в речи могут не соответствовать принятым нормам, что ведет к заблуждениям. В лингвистике давно обсуждается тот факт, что у слов, используемых в контексте в акте динамического обозначения, часто смещается статическая номинативная функция. Это путь расширения семантики слова, путь образования его многочисленных переносных значений. Таким образом, В актах коммуникации за словом закрепляются несобственные (второстепенные и метафорические) значения. Именно эти значения, противоречащие общепринятому пониманию, категорически отвергает Т. Гоббс, так как они ведут к злоупотреблению речью.
   Т. Гоббс выделяет четыре причины злоупотребления речью:
   (1) Неправильная регистрация мыслей с помощью слов, так как значения слов неустойчивы. Люди «регистрируют в качестве своих представлений то, чего они никогда не представляли, и таким образом обманывают себя».
   (2) Метафорическое использование слов, т. е. отход от общеупотребительного смысла, для выражения которого предназначены эти слова. Это, по мнению автора, ведет к обману.
   (3) Неверное словесное оформление волеизъявления. Для выражения каких-то волевых действий люди подбирают не соответствующие по значению слова.
   (4) Для причинения боли слушающему. Вероятнее всего, имеются в виду словесные оскорбления при «наставлении и исправлении» человека.
   6. Универсальное в слове – это то общее, что объединяет слово с обозначаемой вещью.
   Говоря об универсальности имени, Т. Гоббс отмечает, что оно «применяется ко многим вещам в силу их сходства в отношении какого-нибудь качества или того или другого признака». По-видимому, такое понимание универсальности не следует сводить к проблеме общего и частного, к тому, что нарицательное имя соотносится в акте наименования с классом однородных вещей, а также с единичной вещью. Универсальность имени как знака, по Т. Гоббсу, это то общее в значении имени (например, какое-то семантическое представление), которое позволяет ему обозначать множество вещей с признаком, соответствующим этому общему представлению. Здесь, на наш взгляд, затрагивается также проблема аналогии языкового значения и обозначаемого понятия по принципу А=А. Без такой аналогии или стремления установить ее невозможен вообще семиотический акт, т. е. акт обозначения понятия (как образа предмета) с помощью языкового знака. Когда отсутствует семантико-понятийная тавтология (А=Б), появляется непонимание, ложь или, выражаясь термином Т. Гоббса, «абсурд».
   7. Имя – это слово или совокупность слов.
   В своих рассуждениях о речи Т. Гоббс дает очень важное определение имени: «Под именем не всегда разумеется, как в грамматике, одно только слово, но иногда описательная совокупность слов». Таким образом, номинативной функцией обладают не только отдельные слова, но и словосочетания.
   Совокупные наименования, например, словосочетания, интенсивно изучаются в лингвистике до сих пор. Особенно актуальна эта тема в контрастивной лингвистике и транслятологии (теории и практике перевода). Каждому переводчику известны факты, когда слово одного языка переводится на другой язык словосочетанием. В современной лингвистической теории – это определение степени эксплицитности и имлицитности или обобщенного и детализированного представления понятий в разносистемных языках.
   8. Познание зависит от слова. При этом не следует забывать что слова бывают истинными и ложными.
   Т. Гоббс придает огромное значение речи в процессе познания. По его мнению, без слов нельзя познать даже число, а также величину и скорость, тем более пролить свет на понятия истины и лжи. При этом он переводит проблему истины и лжи полностью в плоскость языка, утверждая, что эти понятия являются «атрибутами речи».
   9. Слово связано как с признаками обозначаемой вещи, так и с признаками говорящего субъекта.
   Все разнообразие имен Т. Гоббс сводит к четырем классам:
   (1) Имена материи или тела (названия материи живой, чувствующей, разумной, горячей, холодной, движущейся, находящейся в покое).
   (2) Имена признаков или свойств вещи, т. е. абстрактные, акцидентные имена, так как они отвлечены от самой непосредственной вещи (жизнь, движение, горячо, жара).
   (3) Имена наших представлений о вещах (представления цвета, звука и т. п.).
   (4) Имена имен (общее, универсальное, особенное) или имена речей (утверждение, вопрос, повеление).
   Наряду с указанными разрядами имен Т. Гоббс выделяет положительные имена (человек, дерево), обозначающие существующие в природе вещи, и отрицательные имена, которые обозначают отсутствие чего-то в реальной действительности (ничего, никто, бесконечное, непостижимое).
   Данная классификация имен строится, как выясняется, на критерии реального или ментального существования вещей и их признаков, на разделении мира познающего субъекта (Я) и познаваемого, внешнего мира (ОН). Хотя Т. Гоббс вначале своего исследования предлагает «читать самого себя», чтобы познать мир, здесь он как бы выносит внешний объективный мир за рамки внутреннего субъективного мира, ср. также: «Рассуждая, человек должен быть осторожен насчет слов, которые, помимо значения, обусловленного природой, представляемой при их помощи вещи, имеют еще значение, обусловленное природой, наклонностями и интересами говорящего».
   Можно также предположить, что для него внутренний, ментальный мир субъекта включает субъективный и объективный мир. В этом случае Т. Гоббса можно считать последовательным в осуществлении провозглашенного им самим принципа анализа, согласно которому, познавая себя, мы познаем мир.
   10. Неправильное использование имен и ложные имена ведут к абсурдным умозаключениям.
   Все неправильные, абсурдные умозаключения имеют, согласно Т. Гоббсу, семь причин:
   (1) Отсутствие предваряющих анализ дефиниций, что приводит к двусмысленности.
   (2) «Имена тел даются их свойствам или имена свойств даются телам», ср. вера влита (хотя влито может быть только тело), или протяжение есть тело, привидения суть духи.
   (3) Имена свойств внешних по отношению к нам тел даются свойствам наших собственных тел, ср. цвет находится в теле, звук находится в воздухе.
   (4) Имена тел даются именам или речам, ср. универсальная вещь.
   (5) Имена свойств даются именам или речам, ср. природа вещи есть ее дефиниция.
   (6) Использование метафор вместо точных слов, ср. дорога ведет туда.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →