Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Женщины в Саудовской Аравии получили право голосовать, но не имеют права приезжать на избирательный участок.

Еще   [X]

 0 

После Куликовской битвы. Очерки истории Окско-Донского региона в последней четверти XIV – первой четверти XVI вв. (Лаврентьев Александр)

Книга известного историка А. В. Лаврентьева посвящена исследованию места сражения на Дону в контексте взаимоотношений великих княжеств Московского и Рязанского XIV – начале XVI вв., от княжения Ивана Калиты до вхождения Рязани в состав Великого княжества Московского в 1521 г.

Победа 8 сентября 1380 г. была одержана как будто при прямом противодействии Рязани общерусскому делу. Но место битвы – стратегическая территория на пограничье Руси и Степи – исторически принадлежало Рязани. «Мамаево побоище» стало переломным в истории обоих княжеств, «введя» регион в контекст общероссийской истории. После него к Москве перешло «место Тула» в междуречье Дона и Оки – узловой пункт в обороне границы.

Формирование на Верхнем Дону в конце XV в. совместного рязанско-московского рубежа обороны на р. Меча и строительство каменного «града на Туле» в 1-й четверти XVI в. защитили южные рубежи Руси.

Год издания: 2011

Цена: 170 руб.



С книгой «После Куликовской битвы. Очерки истории Окско-Донского региона в последней четверти XIV – первой четверти XVI вв.» также читают:

Предпросмотр книги «После Куликовской битвы. Очерки истории Окско-Донского региона в последней четверти XIV – первой четверти XVI вв.»

После Куликовской битвы. Очерки истории Окско-Донского региона в последней четверти XIV – первой четверти XVI вв.

   Книга известного историка А. В. Лаврентьева посвящена исследованию места сражения на Дону в контексте взаимоотношений великих княжеств Московского и Рязанского XIV – начале XVI вв., от княжения Ивана Калиты до вхождения Рязани в состав Великого княжества Московского в 1521 г.
   Победа 8 сентября 1380 г. была одержана как будто при прямом противодействии Рязани общерусскому делу. Но место битвы – стратегическая территория на пограничье Руси и Степи – исторически принадлежало Рязани. «Мамаево побоище» стало переломным в истории обоих княжеств, «введя» регион в контекст общероссийской истории. После него к Москве перешло «место Тула» в междуречье Дона и Оки – узловой пункт в обороне границы.
   Формирование на Верхнем Дону в конце XV в. совместного рязанско-московского рубежа обороны на р. Меча и строительство каменного «града на Туле» в 1-й четверти XVI в. защитили южные рубежи Руси.


Александр Лаврентьев После Куликовской битвы. Очерки истории Окско-Донского региона в последней четверти XIV – первой четверти XVI вв.

   © Лаврентьев А. В., 2011
   © Никулин А. Ю., дизайн обложки, 2011
   © Издательство «Квадрига», оформление, 2011

Предисловие

   Предыстория и история «Донского побоища», прошлое Куликова поля в XIV – начале XVI вв. развивались, кроме общерусского, также в контексте взаимоотношений двух великих княжеств, Московского и Рязанского. Начало этим отношениям было положено, возможно, еще в княжение Ивана Калиты[1], конечной же точкой стал 1521 г., когда после бегства в Литву последнего великого князя рязанского Ивана Ивановича удел был ликвидирован, войдя в состав Великого княжества Московского.
   8 сентября 1380 г. великий князь Дмитрий Иванович привел на берега Непрядвы коалиционную армию москвичей и их союзников, среди которых не было великого князя рязанского Олега Ивановича. Победа была одержана не только без участия Рязани, но и как будто бы при ее прямом противодействии общерусскому делу. В то же время как само место битвы, Куликово поле в верховьях Дона, так и междуречье Оки и Дона независимо от конкретного распределения владений в регионе на 1380 г. исторически принадлежало великим князьям рязанским[2].
   Выбор места сражения, конечно, не был случайным. То немногое, что мы знаем об истории региона, свидетельствует о том, что Окско-Донское междуречье являлось важнейшей стратегической территорией на пограничье Руси и степи. В XIV в. монгольские кочевья доходили до верховьев Дона[3]. От них на север, вплоть до Оки, простирался некий природный коридор, естественная сухопутная дорога с юга на север, по мнению В. Л. Егорова, начинавшаяся на правобережье Верхнего Дона, судя по всему, где-то в районе места сражения 8 сентября 1380 г., и на этой же дороге находилась расположенная севернее, ближе к Оке, Тула[4].
   «Мамаево побоище» сыграло роль переломного момента в истории обоих княжеств.
   Именно политические последствия Куликовской битвы, включавшие как установление москоского суверенитета над Рязанским княжеством, так и переход под прямое упраление Москвы узлового пункта междуречья Дона и Оки, «места Тула» впервые обозначили принципиальное значение региона в системе обороны Руси.
   Дальнейшие события показали, что интерес Москвы к региону не был случайностью: через Верхний Дон проходил «единственный путь на юг», а на северном отрезке этого пути, «возле Тулы были сосредоточены все татарские пути к Оке»[5]. После Куликовской битвы 1380 г. Тула отошла Москве, однако Рязань не осталась равнодушной к потере влияния в Окско-Донском междуречье и на Верхнем Дону. Но, после относительно короткого периода восстановления полной самостоятельности Рязанского княжества и возвращения рязанского суверенитета над регионом, он вторично, и на этот раз навсегда, перешел к Москве. Важнейшей вехой здесь явивлась «купля» Москвой в последней четверти XV в. западной половины Великого княжества Рязанского, включавшей и Верхний Дон с Куликовым полем, и Тулу в Окско-Донском междуречье. Тем не менее, участие Рязани в обороне южных рубежей продолжало оставаться актуальным и позднее, вплоть до ликвидации великого княжения в 1521 г. Тогда же, на последнем этапе рязанской самостоятельности, история региона отмечена такой важнейшей вехой, как строительство самой южного каменного «града», Тулы, форпоста обороны на юге, «от Поля» (как отметил анонимный летописец эпохи Ивана Грозного, описывая стратегические выгоды положения новой крепости Российского государства, «близ бе Поле града Тулы»[6]). «Последний город перед степью», Тула, по подсчетам имперского посла ко двору великого князя московского Василия III, барона С. Герберштейна, символически располагалась на равном расстоянии от Москвы и Переяславля Рязанского[7].
   В этом контексте формирование на Верхнем Дону в конце XV в. совместного рязанско – московского рубежа обороны на р. Меча и строительство каменного «града на Туле» в 1-й четверти XVI в. встают в один ряд с Куликовской битвой 1380 г. как важнейшие вехи в становлении обороны южных рубежей Руси. В известном смысле сражение на Дону «ввело» регион в контекст общероссийской истории не только фактом самой победы над татарами, но и на долгую перспективу обозначив его узловое положение в организации защиты границ Российского государства. Все вышеизложенное и послужило предметом изучения в настоящей книге.
   Хронологические рамки исследования истории Окско – Донского региона охватывают период от Куликовской битвы до окончательной ликвидации Великого княжества Рязанского т. е. между 1380 и 1521 гг., точнее между летом 1381 г., когда московский и рязанский великие князья заключили договор, в котором судьбе региона впервые на уровне межгосударственных отношений уделено серьезное внимание, и завершением строительства каменной Тулы, практически совпавшим с концом рязанской самостоятельности и, соответственно, присутствия Рязани в регионе как самостоятельного политического игрока. Следующий этап в истории Окско-Донского междуречья был связан со строительством в третьей четверти XVI в. первой крепости единого Российского государства в верховьях Дона и вблизи Куликова поля, Епифани, о которой уже приходилось писать[8].
   Автор глубоко признателен друзьям и коллегам, в разговорах и дскуссиях с которыми писалась эта книга и которым он обязам как доброжелательной критикой, так и многочисленными ценными замечаниями и советами – А. А. Булычеву, А. В. Кузьмину, Ю. М. Эскину, А. А. Турилову, И. Н. Юркину, А. В. Шекову. Особая благодарность коллективу музея – заповедника Куликово поле и в первую очередь его директору В. П. Гриценко и заместителю директора по научной работе А. Н. Наумову, сделавшим все, чтобы эта книга появилась на свет.

Глава 1. Московско-рязанский договор 1381 г. и Куликовская битва

   Победные разультаты сражения на Дону 8 сентября 1380 г. давно сделали Куликовскую битву своего рода символом возрождения Руси, стали зримым прологом к освобождению от Ордынского ига, важнейшим этапом в объединении русских земель в единое государство, и пр. Но ясно, что, кроме общерусских, победа в Куликовской битве имела и региональные последствия, повлиявшие на расстановку сил в Окско-Донском регионе. Среди русских земель и княжеств эпохи феодальной раздробленности стратегический интерес к региону проявляли два крупнейших государственных образования, великие княжества Московское и Рязанское.
   В ряду письменных источников, освещающих события вокруг Куликовской битвы, московско-рязанский договор лета 1381 г. занимает особое место, поскольку по сей день остается единственным современным Куликовской битве документом, упоминающим это ключевое событие в истории нашего Отечества. Один из пунктов докончания сообщает о том, что «князь великии Дмитрии и братъ, князь Володимеръ, билися на Дону с татары (здесь и далее в цитатах курсив мой. – А. Л.)»[9], и речь здесь может идти только о Куликовской битве. Заключенный великим князем московским Дмитрием Ивановичем с двоюродным братом и соправителем, князем Владимиром Андреевичем Серпуховским, и великим князем рязанским Олегом Ивановичем, договор неоднократно издавался и исследовался; последняя, четвертая по счету публикация текста сопровождается обстоятельным историографическим экскурсом и подробными комментариями[10].
   То, что документ появился на свет как политический итог взаимоотношений Москвы и Рязани в том виде, в котором эти взаимоотношения сложились по результатам событий 1380 г., совершенно очевидно. 8 сентября, на праздник Рождества Богородицы, войска коалиции русских князей под руководством Дмитрия Ивановича Московского разбили на Куликовом поле орду темника Мамая. Олег Иванович не только не принял участия в сражении, но и был обвинен во враждебных действиях против Москвы на стороне татар и Литвы (подробнее об этом ниже). «Победа (коалиции русских князей во главе с Дмитрием Ивановичем. – А.Л.) поставила Олега Рязанского в беспомощное положение перед великим князем всея Руси. Олег потерял опору в ордынской власти и в сближении с Литвой. Великий князь Дмитрий использовал благоприятный момент, чтобы покончить с международной самостоятельностью Рязани»[11]; таким образом, «только отходом Рязани от Москвы в 1379–1380 гг. можно объяснить факт заключения докончания 1381 г.»[12].
   Что касается позиции рязанского князя в московско-ордынском конфликте 1380 г., то летописные тексты сообщают о неблаговидных и антипатриотичных поступках Олега Ивановича, причем сюжет этот дается в некотором историческом развитии.
   Если в самом раннем летописном рассказе о Куликовской битве, читающемся в Рогожском летописце и Симеоновской летописи (их общий протограф существовал уже в 1409 г.[13]), враждебные действия рязанского князя сводятся к «переметыванию» рязанцами мостов на пути армии – победительницы, возвращавшейся с Дона[14], то в Софийской I летописи старшего извода, восходящей к Новгородско-Софийскому своду 30-х гг. XV в.[15], речь уже впрямую идет о грабежах, учиненных подданными Олега Ивановича возвращающимся домой через Рязань победителям – москвичам. Последних рязанцы насильственно «имали» – задерживали, после чего «грабили и нагих пущали»[16], и содержание московско-рязанского договора 1381 г. как будто бы «прямо подтверждает те сведения о поведении Олега…, которые содержатся в раннем летописном материале»[17]. Созданный в начале XVI в. литературный памятник, Сказание о Мамаевом побоище, идет гораздо дальше летописных текстов. Здесь рязанский князь уже обвиняется в измене православию, предательстве общерусских интересов, выразившемся в существовании в 1380 г. антимосковского союза Рязани, Орды и Литвы[18].
   Сам по себе не вызывающий никакого сомнения факт неучастия рязанского князя в Куликовской битве может, в то же время, иметь достаточно очевидные объяснения, связанные с непростым географическим положением княжества – своеобразного буфера между Русью и Степью, в своей политике вынужденного, может быть, более других учитывать постоянную ордынскую угрозу. Исследователи и ранее обращали внимание на то, что широко распространенная сугубо негативная оценка действий рязанского князя при более тщательном анализе источников не представляется столь однозначной[19]. Говорить же о собственно предательстве Олега Ивановича в 1380 г. будет справедливо только в том случае, если в это время Москву и Рязань связывал письменный договор – докончание, вовлекавший великое княжество в орбиту московского влияния и делавший участие для Олега Ивановича в битве на Куликовом поле неизбежным.
   Все известные на сегодняшний день договоры между русскими князьями, и великими, и удельными, принадлежат к неравноправным соглашениям, в которых всегда присутствует доминирующая сторона («брат стареишии») и сторона подчиненная («брат молодшии»); за этими «древними терминами… скрывались вассальные отношения», устанавливавшиеся докончаниями[20]. В договорах «брат стареишии» диктует условия «молодшему», естественно беря одновременно на себя определенные обязательства, но при этом лишая второго права проведения самостоятельной внешней политики и обязывая принимать участие в военных действиях на своей стороне. Кроме того, в договорах великих князей, носивших характер межгосударственных соглашений, обязательно фиксировалось признание «братом стареишим» границ владений «брата молодшего» (вопросы границ в докончаниях великих князей с удельными, по наблюдениям В. Н. Дебольского, не трактовались[21]).
   Очевидно, существуй к моменту Куликовской битвы московско – рязанский договор, он должен был бы быть построен по этому же принципу, в основе его должно было лежать московское «стареишинство», прямо обязывавшее Олега Ивановича сражаться на стороне Москвы и, с другой стороны, признание Москвой границ Рязани.
   О существовании такого договора исследователи говорят довольно уверенно.
   Л. В. Черепнин привел ряд соображений в пользу наличия договора – предшественника соглашения 1381 г., отнеся его к лету – осени 1371 г., но сам же справедливо отметил, что, если московско-рязанское докончание и существовало, то уже в декабре того же 1371 г. было дезавуировано военным столкновением Москвы и Рязани, битвой у Скорнищева[22]. В. А. Кучкин относит этот гипотетический московско-рязанский договор к 1372 г[23]., и, в таком случае докончание можно было бы считать действующим и в год сражения на Куликовом поле. Однако никаких свидетельств наличию в московско-рязанских отношениях неких договорных обязательств Рязани Москве в момент Куликовской битвы не прослеживается. Более того, очевидно ранее даты заключения договора, лета 1381 г. отношения Москвы и Рязани носили не доминантный со стороны Москвы, а партнерский характер некоего, словами И. Б. Грекова, «сотрудничества»[24].
   Об отсутствии письменного договора между Рязанью и Москвой в 1375 г. говорит неучастие Олега Ивановича в походе русских войск этого года на Тверь. Дмитрий Иванович привел под стены столицы Великого княжества Тверского коалицию из двух десятков союзных Москве князей, среди которых рязанского князя не было[25]. При этом, согласно московско-тверскому докончанию этого же года, заключенному по воле и на условиях Москвы, Олег Иванович – третейский судья в межгосударственных спорах[26] то есть как минимум доброжелательно – нейтрален, а скорее даже дружественен Дмитрию Ивановичу, но никак не вассал-«брат молодшии» Москвы.
   В то же время существует, как кажется, косвенное свидетельство участия рязанцев в сражении с татарами незадолго до сражения на Дону в составе армии Дмитрия Ивановича.
   Три года спустя после Тверского похода и за два до Куликовской битвы, 11 августа 1378 г. московские полки под личным руководством великого князя разгромили татар на р. Воже. Одним из двух «крыльев» армии Дмитрия Ивановича[27], скорее всего, левым[28], командовал единственный участник победного сражения – немосквич, «князь Данилеи (так! – А. Л.) Проньскы». Пронский князь Даниил Владимирович приходился двоюродным племянником Олегу Ивановичу, и его имя упоминается в летописях один раз и только в связи с битвой на Воже[29].
   Потомки черниговских Рюриковичей, с середины XII в. сидевшие в отделившемся от Черниговского Рязанском княжестве, поделились на две ветви рода, пронскую и собственно рязанскую, только ко времени Батыева нашествия. В силу плохой сохранности источников до сих пор остается неясным вопрос, какая из них была старшей, пронская, как полагают А. Г. Кузьмин и А. В. Кузьмин[30], или, как считает В. А. Кучкин, рязанская[31], что объяснило бы многое в упорном соперничестве двух ветвей одного дома. Так или иначе, но это политическое противостояние, растянувшееся до середины XV в., времени, когда Пронское княжество прекратило свое существование, войдя в состав рязанского удела[32], не мешало, тем не менее, в случае необходимости, объединять военные силы князей – родственников для противодействия татарам. Так, в 1365 г., после нападения Тагая на Переяславль, столицу Рязанского княжества, татар преследовала и разгромила «под Шишевским лесом» объединенная рязанско – пронская рать[33], хотя о нападении ордынцев на Пронский удел летопись не сообщает. Во время нашествия на Русь Ольгерда в 1370 г. пронский князь Владимир Дмитриевич, отец участника битвы на Воже, Даниила Пронского, выдвигался на помощь Москве за Оку, в Перемышль, «а с нимъ рать рязанъская»[34], надо думать, включавшая в себя и собственно пронские, и рязанские полки. Передачу командования «ратью» пронскому князю в этом случае объяснить затруднительно: летописи вообще не упоминают имени Олега Ивановича между 1365 и 1371 гг.
   Возвращаясь к вопросу об участии пронского князя в битве на Воже и составе левого «крыла» армии Дмитрия Ивановича, отметим, что обычная практика ведения военных действий на Руси заключалась в том, что в составе объединенных вооруженных сил, ведомых великим князем, удельные князья командовали собственными полками[35]. Состоял ли, пользуясь военной терминологией XVI–XVII вв. «полк левой руки», которым командовал 11 сентября 1378 г. пронский князь, только из собственной дружины Даниила Владимировича, врядли многочисленной и явно не сопоставимой с рязанской? Сражение происходило не на пронских зхемлях, а на территории Великого княжества Рязанского[36]; вскоре после победы на Воже, «тое же осени» Рязанское княжество подверглось страшному разгрому Мамаем[37]. Если это был карательный поход в отместку за выигранное сражение, то участие рязанцев в битве 11 сентября 1378 г. выглядит логичным. В таком случае пронский князь Даниил Владимирович командовал, как и его отец в 1370 г., объединенной ратью прончан и рязанцев.
   Если это так, то надо как-то объяснить, почему во главе левого «крыла» на Воже стоял не сам Олег Иванович, а его однородец.
   Существует единичное известие о ранении великого князя рязанского («изстрелян») во время нападения татар на Переяславль – Рязанский после разгрома царевичем Арапшей нижегородских ратей на р. Пьяне в 1377 г.[38]. В историографии оно воспринимается с доверием[39], и только В. А. Кучкин датирует ранение Олега Ивановича иначе, осенью 1378 г. Исследователь связывает его с карательным набегом этого года Мамая на Рязань[40], хотя все, что летописное известие сообщает о рязанском князе, это то, что последний «не приготовился бе и не ста противу их (татар. – А. Л.)», а «перебежа за Оку». Если ранение рязанского князя имело место все-таки в 1377 г. и именно его тяжкие последствия не позволили Олегу Ивановичу принять самому участие в битве на Воже, то появление во главе объединенных рязанских и пронских ратей пронского князя выглядит объяснимым.
   Возвращаясь к вопросу о существовании в момент Куликовской битвы договора между московским и рязанским великими князьями, заметим, что гипотетическое участие рязанцев и очевидное прончан в битве на Воже вряд ли обуславливалось наличием докончаний. Общая военная опасность легко могла сделать князей – родственников союзниками и друг друга, и московского князя без фиксированных в документе взаимных обязательств. Князья действовали как самостоятельные суверены, а не вассалы «брата стареишего».
   Таким образом, говорить о наличии в канун Куликовской битвы письменного договора, обязывавшего рязанского князя выступить на стороне Москвы и, соответственно, о нарушении Олегом Ивановичем взятых на себя ранее обязательств, оснований нет.
   Что же касается другого признака существования договора московского и рязанского князей в канун сражения на Дону, фиксированной московско-рязанской границы, то, похоже, до лета 1381 г. ее все-таки не существовало.
   Своеобразной естественным ркбежом между княжествами была Ока. В княжение великого князя Ивана Даниловича Калиты Московское княжество распоряжалось некоторыми волостями на правом, «рязанском» по терминологии договора 1381 г., берегу Оки[41], равно как в это же время существовали и рязанские владения на «московском» окском левобережье[42]. В 1358 г. «посолъ из Орды царевъ сынъ… Мамет Хожа», прибывший в Рязань, «к великому князю (московскому. – А. Л.) Ивану Ивановичю присылалъ о розъезде земля Рязаньскыя»[43]. Суть этого московско-рязанского пограничного спора, в котором какая – то роль отводилась и Орде, неясна, но А. А. Горский справедливо полагает, что речь могла идти о рубежах вдоль течения Оки[44], а по сведениям В. И. Татищева миссия «посла» носила совершенно конкретный характер – «царевъ сынъ… име… власть утвердити нерушимыи и непревратимы поставити межи» и, «доброхотствуя резанскому, хосчет Лопасню и другие волости тому отдать»[45]. Если это так, то в исходе 50-х гг. XIV в. вопрос о московско-рязанских границах еще не был юридически отрегулирован, но, похоже, он оставался в таком же «подвешенном» положении вплоть до 1381 г.
   Есть и другое указание на отсутствие в 1380 г. ясности с границей по Оке. В московско-рязанских отношениях вплоть до лета 1381 г. камнем преткновения был долгий спор за две приокские территории, Коломну и Лопасню.
   Коломна перешла к Москве задолго до эпохи Куликовской битвы, скорее всего, еще в начале XIV в.[46]. Потеря Рязанью «Лопастны» имела место тогда же, но, в отличие от Коломны, за возвращение Лопасни Олег Иванович воевал с московскими князьями, причем результативно[47]. Располагавшаяся по обоим берегам Оки, «Лопастна» в результате военных действий 1353 г. оказалась поделенной между княжествами: левобережные «лопастненские места» так и остались за Москвой, саму же правобережную «Лопастну» Рязань в итоге смогла вернуть де-факто в состав удельных земель[48].
   В любом случае для наследников Ивана Калиты бывшие некогда рязанскими коломенские владения на левобережье Оки продолжали оставаться территориями, государственная принадлежность которых, очевидно, вплоть до заключения договора 1381 г. не считалась окончательно решенной. В духовной грамоте московского князя Ивана Ивановича (ок. 1358 г.) предусматривалась ситуация, при которой «могут искати из Орды Коломенскихъ и Лопастненскихъ мест»[49]. Авторы, не обратившие внимания на то, что оба «места» ранее были рязанскими, считают, что в завещании говорится о возможном предъявлении ордынскими ханами своих прав на Коломну и Лопасню[50]. Скорее всего, как представляется, отец будущего победителя татар на Дону опасался не прямого захвата Ордой «Коломенскихъ и Лопастненскихъ мест», а вмешательства ханов («искати из Орды») на стороне рязанских князей в московско – рязанские отношения, пересмотра устоявшихся, но не зафиксированных договорными отношениями границ между княжествами по Оке, что собственно и имело место во время спора за «Лопастну»[51].
   Возвращаясь к последствиям Куликовской битвы для истории Окско – Донского региона, отметим, что ситуация в московско-рязанских отношениях кардинально поменялась только в 1380 г. после «Донского побоища», дав возможность московскому князю решить обе проблемы, и политическую, связанную с установлением вассальной зависимости Рязани от Москвы, и территориальную. Дмитрий Иванович получил возможность оформить отношения с Олегом Ивановичем договорной грамотой и продиктовать свои условия на волне взлета политического влияния Москвы.
   В историографии договор 1381 г., совершенно справедливо, считают унизительным и неравноправным по отношению к Великому княжеству Рязанскому[52], что никоим образом не исключает наличия в нем встречных обязательств Москвы по отношению к Рязани[53]. Тем не менее, говорить о взаимной выгоде соглашения 1381 г. все-таки представляется преувеличением[54].
   Следствием сложившегося после Куликовской битвы московского доминирования в регионе стало то, что, сохраняя великокняжеский титул, великий князь рязанский Олег Иванович теперь из самостоятельного суверена превращался в вассала Дмитрия Ивановича. В договор 1381 г. включена принципиальная формула, провозглашающая московского князя «братом стареишим», а рязанского «молодшим». Нет особых сомнений в том, что лишение рязанского князя суверенитета стало для него расплатой за политическую позицию времени Куликовской битвы.
   Как следствие московского «стареишинства», в докончание внесены статьи, лишающие вассальную Рязань права проводить самостоятельную внешнюю политику. Запрет распространялся как на отношения Рязани с другими русскими землями и княжествами («а с русских князеи кто князю великому Дмитрию друг… то и князю великому Олгу… А кто недруг князю великому Дмитрию… а то и князю великому Олгу… идти нанъ с одинаго»), так и на соседей, Орду и Литву, в отношении которых Олег Иванович теперь мог действовать только с санкции Москвы: «А будет князь великии Дмитрии Иванович… с Литвою в любви, ино и князь великии Олег с Литвою в любви. А будет… не в любви, и князю великому Олгу быти со князем с великим з Дмитрием… на них с одного… А с татары аже будет князю великому Дмитрию мир… ино и князю великому Олгу мир… с одиного… А будет немир… князю великому Олгу быти со князем с великим с Дмитрием… на татар и битися с ними».
   Несмотря на то, что обязательство Рязани следовать в русле ордынской и литовской политики Москвы, сформулированы почти «под кальку», они содержат интересное уточнение: для Литвы докончание пользуется антонимами «любовь – нелюбовь», для Орды «мир – немир». Очевидно, в случае наличия письменного договора («любви») литовского и московского великих князей, таковой может иметь и Рязань, обязанная разорвать соглашение в случае «нелюбви». В московско же – ордынских отношениях существование письменных межгосударственных соглашений не предусматривалось в принципе, они строились «по факту» наличия в данный момент «мира» или «немира».
   В. А. Кучкин полагает, что в такой формулировке «московско-рязанское докончание прямо и определенно обязывает рязанского князя участвовать в боевых операциях против Орды в случае возникновения военного конфликта»[55]. Замечание совершенно справедливое, но заметим, вассалитет Рязани собственно и выражался в том, что именно «брат стареиший» решал, «мирный» или «немирный» характер отношения с Ордой носят в каждом конкретном случае. Проще говоря, выступление Олега Ивановича на стороне Дмитрия Ивановича против татар было возможно только по сигналу из Москвы.
   Первым и очевидным, как и в прочих договорах великих князей, в московско-рязанском докончании 1381 г. стал вопрос о границах Москвы и Рязани, размежевание которых произошло, естественно, на московских условиях. Договор фиксирует два московско-рязанских рубежа по Оке. Первый определен как «роздел по реку по Оку от Коломны вверхъ» и «на низ по Оце по реку по Тцну, от усть Тцны вверхъ… что на московскои стороне… то к Москве, а что на рязанскои… а то к Рязани». Второй, названный в документе «Володимерским порубежьемъ», вместо географической конкретики ограничивается ссылкой на «старину», «по тому, как было при… великом князе при Иване Даниловиче и при… дяде при великом князе при Семене (Ивановиче. – А. Л.) и при… отци при великом князе при Иване (Ивановиче – А. Л.)»[56].
   Д. И. Иловайский полагал, что «Володимерское порубежье», в отличие от «роздела по Оку по реку» никогда не было строго определено, и проводил его весьма условно по верховьям левых притоков Оки, pp. Гуся, Пры и Цны[57]. Судя по всему, рязанско-московское «Владимирское порубежье» было наследием московских Калитовичей как великих князей владимирских[58] и в таком случае определенно сложилось ранее окского «роздела», возможно еще в домонгольское время. Оба рубежа, «роздел по Оку реку» и «Володимерское порубежье», позднее неизменно подтверждаются во всех последующих московско – рязанских докончаниях XV в., договорах 1402, 1434 и 1447 и 1483 гг.[59]
   Таким образом, докончание 1381 г. впервые юридически оформило раздел «Лопастны» между Москвой и Рязанью и утвердило права московского князя на Коломну и Коломенский уезд, что подчеркнуто в тексте договора выделением Коломны в отдельный от прочих московских вотчин пункт договоренностей[60]. Фиксация владельческих прав московских князей на территории более полувека спустя после захвата их московскими князьями отвечала, повторимся, интересам Дмитрия Ивановича и менее всего была нужна Олегу Ивановичу, возможно, до последнего не терявшему надежды вернуть некогда утерянные его предками владения. Дмитрий Иванович поспешил воспользоваться благоприятной для себя ситуацией после Куликовской битвы, чтобы закрепить за Москвой бывшие рязанские владения непосредственно вдоль правого берега Оки. Но этим Москва не ограничилась.
   В договоре «Рязанской стороной» подчеркнуто именуется только правый берег реки. Тем не менее, признавая «естественное право» Рязани на окское правобережье, Дмитрий Иванович счел необходимым присоединить к своим владениям две территории во владениях рязанского князя, на которые, судя по всему, в отличие от Коломны и Лопасни, московские суверены никогда ранее не претендовали: «А что место князя великого Дмитрия Ивановича на Рязанскои стороне Тула как было при царице при Таидуле и коли ее баскаци ведали и то ся князю великому Олгу не вступати и князю великому Дмитрию. А что места Талица, Выползовъ, Такасовь, та места князю великому Дмитрию князь велики Олегъ ступился тех мест князю великому Дмитрию Ивановичю»[61]. Это самое раннее упоминание Тулы на страницах российской истории[62].
   Совершенно очевидно, для договаривающихся сторон в 1381 г. «места» представляли собой предмет единых договоренностей. В статью включено два собственно географических объекта. Первый, «место Тула», более-менее надежно локализуется в среднем течении р. Упы[63]. Второй состоит из трех «мест» «Талица, Выползовъ, Такасовь», очевидно, представлявших собой некое территориальное единство. Локализация их вызывает определенные сложности.
   О местонахождении последнего, Такасова, в историографии не высказывалось даже каких-либо предположений. Относительно Талицы В. А. Кучкин обратил внимание на существование р. Талицы, притока Красивой Мечи, однако этот регион, по справедливому замечанию самого же автора, территориально «тянул» к Ельцу[64]. Более всех «повезло» Выползову. В. И. Дебольский, опираясь на однокоренной ойконим XIX в., поместил его под Веневом[65]. В. А. Кучкин, допуская возможность такой локализации, но не считая ее надежной, предложил искать «Выползовъ», опираясь на гидроним, р. Выползову, и по ней поместил «место» на юге Каширского уезда, по территориальному делению XIX в.[66] Однако в нашем распоряжении есть достоверное указание на существование соответствующего ойконима в эпоху Куликовской битвы, в XIV в., причем не на севере, а на юге Рязани, вблизи южных границ великого княжества.
   «Селище Выползово» входило в состав наследственных земельных владений рода рязанских дворян Вердеревских, являясь частью «жалованья великого князя резанского Олга, что пожаловал… прародителя их Ивана Салахмиря очиною Верхдеревскою».
   «Иван Салахмирь» – знатный ордынец, выехавший на службу к Олегу Ивановичу и крещеный под именем Ивана Мирославича. Первенствующий боярин думы рязанского князя, он, согласно родословным сказаниям, был женат на сестре Олега Ивановича и стал родоначальником нескольких именитых рязанских дворянских родов, в том числе Вердеревских[67].
   Документальные подтверждения пожалования XIV в., грамота Олега Ивановича и некие «книги князей рязанских», очевидно писцовые, были целы у Вердеревских еще в 1522 г. и предъявлялись ими год спустя после ликвидации Рязанского княжества в Москве для получения у великого князя Василия Ивановича новой подтвердительной грамоты на «очину»[68].
   Грамота московского князя Вердеревским, выданная в том же 1522 г., описывая «межу тои отчине», включавшей «селище Выползово», предполагаемый «Выползовъ» московско-рязанского докончания 1381 г., перечисляет «речки» внутри границ владений Вердеревских. Из пяти рек жалованной грамоты, Мошки, Почки, Гремячки, Черничной и Марьинки, четыре локализуются в верхнем бассейне р. Прони и ее левого притока, р. Рановы[69].
   Надо заметить, что р. Верда, другой левый приток Рановы, где тоже, как известно, располагались наследственные владения рода, «а по тои вотчине стали слыть Вердеревские»[70], не указана в границах «межи» по вполне понятным причинам. Первым владельцем этих мест был внук «Ивана Салахмиря», Григорий Григорьевич[71], пожалованный землями по Верде явно после кончины Олега Ивановича.
   Верхнее течение Прони и ее притоков с домонгольского времени принадлежало не пронским, а рязанским князьям[72] и осталось рязанским после нашествия[73]. Среди «рязаньских градов» при жизни Олега Ивановича, в конце XIV в. упоминается «Вердерев», локализуемый исследователями на р. Верда[74]. Та же река была, много позднее, в начале XVI в., на излете рязанской государственности, охраняемым рубежом Рязани «от поля». В грамоте 1501 г. вдовой великой княгине Агриппине с указом о «береженье» московского посольства, едущего через рязанские земли в Крым, Иван III предписывает «проводить» дипломатов «до Верды до своих (рязанских. – А. Л.) сторож, чтобы… от ваших (рязанских. – А. Л.) людей от заполян лиха… не было;…да и подводы бы дати по своей земле до украйны»[75].
   Так что если высказанное выше предположение о локализации «места Выползовъ» на рязанском пограничье в верхнем бассейне р. Прони верно, то, скорее всего, где-то по соседству надо искать и «Талицу» с «Такасовомъ».
   Употребленный докончанием в отношении «мест Талица, Выползовъ, Такасовь» глагол «съступитися» то есть «уступить», видимо, должен был означать добровольную уступку бывшим владельцем своей собственности. Так, князья Иван и Андрей Ивановичи в договорной грамоте с великим князем Семеном Ивановичем «съступилися… на стареишинство» старшему брату частью «путей», завещанных отцом им, а не новому великому князю московскому, а великий князь Василий Васильевич «съступися» некоторыми волостями в пользу дяди, князя Константина Дмитриевича[76]. Новый статус трех «мест», согласно тексту московско-рязанского докончания, подчеркнем еще раз, ясен, они переходят от Рязани к Москве.
   Совершенно иначе выглядит в московско-рязанском докончании 1381 г. запись о «месте Тула», относительно которого в договоре употреблен запретительный глагол «не въступати», присутствующий в княжеских договорах XV в. как составная часть устойчивой взаимной клятвы князей, гарантирующей неприкосновенность владений договаривающихся сторон[77]. Вопрос же в нашем случае заключается в том, на кого этот запрет распространялся: пункт договора 1381 г., содержащий информацию о государственной принадлежности «места Тулы», в отличие от полной определенности с «Талицой, «Выползовомъ, Такасовомъ», по смыслу амбивалентен.
   На самом деле, понимание ситуации с «Тулой», как она изложена в докончании московского и рязанского великих князей, «в то ся князю великому Олгу не вступати и князю великому Дмитрию», зависит от того, какое синтаксическое толкование получит «и», стоящее между именами договаривающихся князей. Предлог может быть как соединительным, аналогичным современному «и», так и весьма распространенным в древнерусском языке противительным, близким по значению предлогам «но» или «а»[78]. В зависимости от этого кардинально меняется и смысл фразы. В первом случае ее надо понимать как запрет обоим князьям «вступати» в «Тулу», во втором – как указание на передачу рязанской «Тулы» московскому князю, и тогда запрет распространяется только на Олега Ивановича. В последнем случае статус «места Тулы» по договору 1381 г. аналогичен статусу «мест Талицы, Выползова, Такасова»[79].
   Неудивительно, что, например, С. М. Соловьев так и не пришел к однозначному толкованию вышеприведенного пункта докончания, предложив сразу оба возможных объяснения статуса «места Тулы»[80], а А. Е. Пресняков находил это место московско-рязанского договора «непонятным»[81].
   Знаки препинания в изданиях древнерусских текстов, как известно, расставляются пубикаторами[82]. Случай с договором 1381 г. далеко не единственный, и коллизии, в которых понимание смысла того или иного места древнерусского текста целиком зависит от одного из двух синтаксического толкования предлога «и», известны в отечественной археографии[83]. Московско-рязанское докончание издавалось целиком четырежды, и двусмысленность статуса «места Тулы» нашла прямое отражение в синтаксисе публикаций текста грамоты 1381 г.
   В трех изданиях московско-рязанского договора 1381 г. перед предлогом «и» неизменно ставилась запятая, «и то ся князю великому Олгу не вступати, и князю великому Дмитрию». Так фраза выглядит в публикациях грамоты в Древней Российской вивлиофике Н. И. Новикова[84], Собрании государственных грамот и договоров[85] и издании комплекса княжеских духовных и договорных грамот, подготовленном Л. В. Черепниным[86]. Совершенно очевидно, что во всех трех случаях предлог «и» издателями оценивался как противительный.
   В последнем по времени, четвертом издании грамоты, осуществленном В. А. Кучкиным, запятая в интересующей нас фразе отсутствует. Следственно, предлог «и» между именами договаривающихся князей здесь, по мнению публикатора, не противительный, а соединительный.
   Сообразно синтаксической двусмысленности текста московско-рязанского договора отечественная историография предлагает и два варианта объяснения ситуации с «местом Тулой» по состоянию на лето 1381 г.
   Первый сводится к тому, что рязанская «Тула» по докончанию 1381 г. перешла во владение Москвы. Так полагали М. М. Щербатов[87], Н. М. Карамзин[88] А. Е. Пресняков[89], уже наши дни с ними солидаризовались А. Г. Кузьмин и А. Б. Мазуров[90]. Таково же мнение и авторов последней по времени публикации, посвященной «Туле» XIV–XV вв., Г. А. Шебанина и А. В. Шекова, предлагающих, правда, свое объяснение лексической стороны документа: в текст грамоты по вине писца вкралась ошибка, и на месте «и» должен стоять другой предлог, «то»[91] (? – А. Л.). Разумеется, было бы замечательно все несоответствия собственных построений текстам документов русского средневековья объяснять именно таким образом, но в нашем случае в этом нет никакой необходимости. Повторимся, с точки зрения грамматической предлог «и» может быть в данном контексте истолкован как противительный.
   Другое толкование статьи московско-рязанского докончания предлагает видеть в «Туле» 1381 г. своеобразную «ничейную территорию», «нейтральную зону», получившую такой специфический статус в результате политического взаимодействия в регионе Москвы, Орды и Рязани.
   В тексте договора в связи с «Тулой» присутствуют, как помним, упоминания баскаков и «царицы» Тайдулы, в связи с чем высказывались подозрения в некоем особом статусе территории[92]. Этот гипотетический особый статус привел В. Л. Егорова и В. А. Кучкина, независимо друг от друга, к выводу о том, что «место Тула» – «нейтральная» территория. Оба автора, в отличие от сторонников московской принадлежности Тулы, подробно аргументируют свою позицию, но по-разному, объясняют происхождение этого «нейтралитета».
   В. Л. Егоров, странным образом не заметивший запятую в тексте докончания (автор пользовался публикацией Л. В. Черепнина, где знак, как помним, присутствует), считает «Тулу» изначально принадлежавшей непосредственно ханше Тайдуле и управлявшейся ее баскаками. После разгрома татар на Куликовом поле ситуация, полагает В. Л. Егоров, не изменилась, «Тула» оставалась ордынской, хотя реально последняя утратила контроль над регионом. Москва и Рязань, в свою очередь, одинаково стремились овладеть «Тулой», но в договоре 1381 г. вынуждены были дать друг другу взаимное обязательство не занимать ее; «нейтральный статус» «Тулы», таким образом, явился следствием политического равновесия в регионе сил договаривающихся сторон, Москвы и Рязани[93].
   Сходные выводы В. А. Кучкина, также посчитавшего предлог «и» текста докончания 1381 г. соединительным, что отразилось в подготовленной им публикации документа, свелись к предложенной ранее В. Л. Егоровым схеме, но с учетом неравноправного для Рязани характера московско-рязанского договора. Ордынская «Тула», полагает исследователь, какое-то непродолжительное время действительно могла принадлежать Москве и ранее заключения договора, перейдя к великому князю Дмитирию Ивановичу либо после разгрома татар на Воже в 1378 г., либо после Куликовской битвы. Однако летом 1381 г., при заключении договора, московский князь не рискнул закрепить за собой «Тулу», связав при этом, как «брат стареишии», Олега Ивановича Рязанского обязательством «не въступати» в нее[94].
   Оба автора, повторимся, исходят из изначальной ордынской принадлежности «Тулы», однако еще А. Е. Пресняков в свое время предложил иное толкование упоминания баскаков и «царицы Таидулы»: «простую… ссылку на объем Тульского уезда нельзя принимать за указание на особое положение Тулы»[95].
   Свою мысль А. Е. Пресняков не развил, однако она предельно ясна. «Ведение» «Тулы» баскаками могло иметь в виду не управление «местом», а исчисление «выхода» с территории, проведенное ордынскими чиновниками, автоматически предполагавшее как перепись населения, так и установление границ новой податной единицы. Именно таким образом, «по описи и по людем» начислялась, например, в середине XV в. доля «выхода» в Орду с вотчинных владений и новых пожалований брата великого князя московского Василия Васильевича, суздальского князя Ивана Васильевича, с «оуделов» вдовой великой княгини Софьи Витовтовны и братьев великого князя московского Ивана III[96].
   Рязанские земли были «положены в число» в 1257 г.[97], причем, возможно, именно баскаками, помимо прямых обязанностей, заключавшихся в получении дани, занимавшихся и переписью населения[98]. В Рязани около этого времени сидел собственный баскак, по доносу которого, согласно В. И. Татищеву, в Орде был убит в 1270 г. рязанский князь Роман Ольгович[99].
   В начале XIV в., как известно, институт баскачества прекратил на Руси свое существование[100], но за исключением двух территорий. Первой была Киевщина и Подолия, где баскаки известны в 30-40-х гг.[101], вторая – южные окраины Рязанского княжества или соседствующие с ними земли по Верхнему Дону, где баскаки действовали в середине XIV в.[102], причем эти баскаки были православными[103] и, скорее всего, русскими. Так что под баскаками грамоты 1381 г. необязательно надо понимать только татар-сборщиков дани в принадлежавшем Орде «баскачестве»[104].
   Относительно «ведения» баскаками «места Тулы» в докончании дана расплывчатая временная отсылка на «царицу» Тайдулу, а не на правившего в Орде хана – «царя».
   Любимая из четырех жен скончавшегося в 1431 г. хана Узбека, мать наследовавшего ему Джанибека, убитого в 1357 г. ее же внуком, Бердибеком, два года спустя свергнутого, с ее согласия ханом Кулпой, Тайдула погибла в 1360 г. вместе со свергнувшим Кулпу ханом Новрузом[105]. «Царица» была современницей пяти «царей», пережив четверых из них. «Ведение» «места Тулы» по логике должно было иметь место еще при хане Узбеке, когда собственно Тайдула и была «царицей», т. е. не менее чем за полвека до заключения московско-рязанского договора. Однако и после кончины Узбека Тайдула, возведенная при жизни мужа в сан «главной матери», играла существенную роль в жизни Орды, определяя внешнеполитические дела[106]. Вероятно, «ведение» баскаками «места Тулы» началось за два-три десятилетия до 1381 г. Возможно, «царица» имела здесь и практический интерес – к южной границе Великого княжества Рязанского примыкали «тюмены» князей – ближайших родственников Тайдулы[107].
   В исследованиях давно обращено внимание на то, что из шести ханских ярлыков русским митрополитам, дошеших до наших дней, половина, ярлыки 1347, 1351 и 1354 гг. даны от имени не хана, а ханши Тайдулы[108], причем все три относятся ко времени ее вдовства, когда в Орде правил ее сын Джанибек[109]. Этим же временем, правлением Джанибека, датировал «ведение» баскаками Тулы В. А. Кучкин[110].
   «Ведение», скорее всего, преследовало не управленческие, а фискальные цели. В 1359 г. ставку недолгое время «сидевшего» в Орде хана Новруза посетили «вси князи руские» и здесь был произведен некий «роздел княжениям ихъ»[111]. Наверняка в 1359 г. в Орде побывал и Олег Иванович. Вполне вероятно, этот «роздел» 1359 г. каким-то образом был связан событием двухлетней давности, ноября 1357 г., когда на Русь «прииде посол изъ Орды отъ царя именем Итъкара по запросе ко всем князем роусъскимъ»[112]. Имя «царя» летописи не называют, но им был, скорее всего, убитый в этом же году Джанибек, и речь определенно шла о каком-то экстренном ордынском налоге вне сумм обычного «выхода». Если это так, то среди «всех князеи», адресатов «запроса», был и рязанский князь Олег Иванович.
   В связи с последним особого внимания заслуживает уникальное известие Софийской I летописи, сообщающее о том, что перед Куликовской битвой «Мамаи нача слати к великому князю (московскому Дмитрию Ивановичу. – А. Л.)… выхода просити, какъ было при цари Чзянибеке, а не по своему докончанъю»[113], в связи с чем В. А. Кучкин совершенно справедливо предположил, что в правление хана Джанибека имели место какие-то изменения в порядке взимания с русских земель ордынского «выхода»[114]. Судя по всему, речь надо вести о простом увеличении суммы «запроса». И в более поздние времена правители Орды видели именно в эпохе правления Джанибека ту идеальную ситуацию в финансовых обязательствах Москвы ханам, которой надлежало придерживаться их наследникам. Полвека спустя после убийства Джанибека Едигей в письме великому князю Василию Дмитриевичу, объясняя причины ордынского набега на Русь 1408 г., указывает на нарушение Москвой платежных обязательств и требует прислать в Орду «от своих бояр единого… [с] старыми оброки, как давал царю Жанибеку» и заплатить «серебро» сполна «по старине по правде»[115]. Не исключено, что при Джанибеке и при участии Тайдулы выплата с Рязанского княжества была увеличена за счет описанного ее баскаками «места Тулы». Надо помнить о безусловном праве «царей» на переделы границ внутри русских княжеств, с точки зрения Орды собственного улуса.
   Если высказанные выше предположения правомерны, то «объем», словами А. Е. Преснякова, рязанской «Тулы» мог быть определен «баскацами» двумя-тремя десятилетиями ранее Куликовской битвы в связи с фискальными задачами и по инициативе Орды. Забирая по договору 1381 г. «место Тулу» себе, великий князь московский Дмитрий Иванович принимал на себя и обязательство платить ханам дополнительный «выход» с нового «примысла» – возможность возобновления выплат «царям» предусматривалась в ряду прочих московско-рязанских договоренностей[116].
   В княжеских грамотах и иных юридических документах постоянно встречаются топонимы, например, те же «Талица», «Выпорлзовъ» и «Такасовъ» договорной грамоты 1381 г. в абсолютном большинстве, в отличие от «места Тулы» безо всяких дополнительных разъяснений и комментариев. Несомненно, договаривающиеся стороны в каждом из этих, равно как и во многих иных случаях, имели в виду территории с понятными для обоих субъектов договора границами, не требовавшими никаких дополнительных разъяснений. С этой точки зрения «место Тула», к лету 1381 г., времени заключения московско-рязанского докончания, возможно еще не получила ясного для обеих договаривающихся сторон понимания «объема» территории, для чего и понадобилось включить в текст ссылку на недавнее «ведение» «Тулы» баскаками.
   Считать «место Тулу» московско-рязанского договора «нейтральной» мешает и еще одно обстоятельство. Самостоятельной ордынской политики Рязань, как помним, с лета 1381 г. проводить не могла, все ее действия должны были диктоваться из Москвы. Докончание четко фиксирует расстановку сил в треугольнике «Москва – Рязань – Орда»: «А с татары аже будет князю великому Димтрию миръ… ино и князю великому Олгу мир… с одиного… А будет немиръ князю великому Дмитрию…с татары, князю великому Олгу быти со князем великим Дмитриемъ… с одиного на татаръ и битися с ними»[117]. Проще говоря, гипотетическое самовольное «вступление» Рязани в «Тулу» естественным образом влекло за собой «немиръ» с Ордой, прямо нарушая этот пункт договора.
   Таким образом, «место Тула» московско-рязанского докончания 1381 г., скорее всего не первоначально ордынская, а потом «нейтральная» территория, а рязанская, перешедшая летом этого года по договору Москве с запретом Олегу Ивановичу Рязанскому «вступати» в ее границы, установленные баскаками при «царице Таидуле» около середины XIV столетия.
   Со всех точек зрения любопытно, зачем великому князю московскому в 1381 г. понадобились отбирать у Рязани и присоединить к своим владениям «место Тулу» и «места Талица, Выползовъ, Такасовъ», земли, далеко отстоящие и от московско-рязанской пограничной Оки, и друг от друга. Кроме того, если «место Тула» гипотетически все-таки могло иметь выход к Оке, границе между Рязанью и Москвой, и ее включение в состав удела значительно увеличивало владения Дмитрия Ивановича, то рязанские владения в верховьях р. Прони к Оке прямого выхода иметь не могли, да и вряд ли были особенно велики.
   Выскажем предположение, что речь идет о первой, во всяком случае, известной нам, попытке Москвы войти в Окско-Донской регион, установить в 1381 г. контроль за стратегически важными территориями «брата молодшего» на «Резанскои стороне» Оки. Владение перечисленными в договорной грамоте двумя теперь уже бывшими рязанскими объектами обеспечивало Дмитрию Ивановичу слежение за путями с юга к Москве и, естественно, в обратном направлении, сухопутным и водным. Первый, сухопутный, через «место Тула», имел принципиальное значение для организации обороны, второй, водный, через «места» Талицу, Выползов и Такасов – для международной торговли.
   Сухопутная дорога из степей на Русь, как известно, шла вдоль правого берега Дона, и «место Тула» на ней занимало ключевое положение на пути к Оке, что в итоге и предопределило строительство здесь позднее, в 1-й четверти XVI в., самой южной каменной крепости Российского государства[118]. Нет, однако, особых сомнений в том, что осознание московскими суверенами стратегической важности «Тулы» произошло гораздо ранее XVI в.
   Водный путь в том же направлении шел через Проню, Ранову и ее притоки, которым можно было попасть из Дона в Оку и на котором какую-то доминантную роль в XIV в. играли «Талица, Выползовъ, Такасовъ». В верхнепронских владениях Олега Ивановича находились «волоки», соединявшие через верховья Прони и ее притоков Оку с Доном через левый приток Дона, р. Воронеж[119]. В период заключения московско-рязанского договора 1381 г. именно этот водный путь был основным в торговых сношениях Руси с Византией и Средиземноморьем[120], и через земли Рязанского княжества в это время шел в Москву импорт джучидских диргемов[121]. Таким образом, переход «места Тулы» и «мест» в верховьях Прони к Москве ставил под контроль Дмитрия Ивановича основные пути на юг, всеми преимуществами владения которыми до Куликовской битвы пользовался Олег Иванович Рязанский.
   Трудно, в то же время, сказать, был ли такой контроль реально установлен или остался только предметом договоренности. Что касается «Талицы», «Выползова» и «Такасова», то еще при жизни Олега Ивановича, то есть не позднее 1402 г. «селище Выползово» было пожаловано, как помним, в числе иных рязанских земель по верховьям Прони его свояку, предку Вердеревских «Ивану Салахмирю». Сам договор сохранял силу всего год, и уже осенью 1382 г. волею обстоятельств перестал действовать[122].
   Потерей независимости, установлением границы на московских условиях и территориальными потерями дело не ограничилось. Как помним, летописные рассказы содержат обвинения рязенцев в ограблении возвращавшихся после Куликовской битвы москвичей. Однако касающийся этого вопроса пункт московско-рязанского докончания 1381 г. представляет известную загадку: «А что князь великии Дмитрии и братъ, князь Володимеръ, билися на Дону с татары, от того времени что грабеж или что поиманые у князя у великого люди у Дмитрия и у брата, князя Володимера, тому межи нас суд вопчии, отдати то по исправе. А что ся ни делало дотоле, как есмя целовали крестъ, томоу въсему погреб до Спасова Преображения за четыре дни. А суд вопчии меж насъ от того праздника всему»[123].
   Фраза докончания построена таким образом, что «поиманые» и «грабеж» могут быть как московским, захваченным Олегом Ивановичем, так и рязанским, плененными Дмитрием Ивановичем. В историографии высказывались разные точки зрения на смысловое содержание этого положения договора, но та, что речь здесь идет именно об антимосковских действиях рязанского князя, представляется исследователям очевидной. Заметим также, что в докончании говорится о двух разновременных имущественных коллизиях в отношениях Москвы и Рязани, той, что, так или иначе, связана с последствиями Куликовской битвы и другой, что предшествовала крестному целованию, причем первая решается общим судом, а под второй просто подводится черта.
   Относительно всего, «что ся ни делало дотоле» В. А. Кучкин абсолютно справедливо полагает, что имущество, захваченное субъектами договора до момента его заключения, 2 августа (праздника Спаса Преображения – этот день исследователь считает и датой заключения договора) возврату не подлежит, все же взаимные претензии впоследствии решаются в судебном порядке[124]. Однако точно так же, по суду, предполагается решить вопрос о московских «поиманых» и «грабеже», оказавшихся в руках Олега Ивановича. Рязани следует почему-то не безоговорочно вернуть и то и другое Москве, а решить судьбу «поиманых» и «грабежа» также путем разбирательства с участием обеих сторон и руководствуясь только итоговыми решениями суда («по исправе»).
   Вообще в этой статье договора несколько неожиданно выглядит определение «поиманые». Под последними обычно понимают захваченных рязанцами в плен москвичей. Однако во всех прочих докончаниях, дошедших до наших дней, пленные именуются «полоном» т. е. собственно военнопленными[125], обычно размениваемыми по завершении военных действий, и «нятцами», захваченным в плен гражданским населением, подлежащим выкупу по данным им кабалам[126].
   С другой стороны, договорные грамоты часто употебляют однокоренное уникальному, повторимся, для договорных грамот отглагольному существительному «поиманые» существительное «поимание». Наряду с определением «грабеж», оно характеризует трофеи, полученные в ходе военных действий[127], однако и здесь, похоже, существует определенная терминологическая разница. «Грабеж» захватывался в ходе собственно вооруженных столкновений («воины и грабежи»)[128], «поимание» же имело в виду присвоение чужой собственности в пору «нелюбья». Так, «поиманием» договорные грамоты великого князя московского Василия Васильевича с галицкими князьями называют великокняжескую казну, захваченную в Москве отцом последних, князем Юрием Дмитриевичем, а также великокняжеский архив, «ярлыки и дефтери», в ходе борьбы за московский стол оказавшиеся в руках племянников Юрия Дмитриевича, можайского и белозерского князей[129].
   Возможно, в оригинале московско-рязанского договора 1381 г. (грамота, как и прочие московско-рязанские докончания, дошла до наших дней в копии начала XVI в.) читалось не «грабеж и поиманые», а «грабеж и поимание», и речь, в таком случае, шла исключительно о захвате рязанцами имущества москвичей. Хронологическая привязка захвата «поиманых», если даже это не искажение архетипного текста докончания, и «грабежа» в московско-рязанском докончании 1381 г., «от того времени (битвы. – А. Л.)», может быть истолкована двумя способами, либо как имевшие место непосредственно сразу после сражения, либо в почти годовом временно́м промежутке между Куликовской битвой и заключением договора, то есть между 8 сентября 1380 и летом 1381 гг.
   Если речь идет о тех самых грабежах сентября 1380 г., которые инкриминируются рязанцам ранними летописными рассказами о Куликовской битве и которые имели место во время возвращения армии-победительницы домой через владения Олега Ивановича, то непонятно, почему Дмитрий Иванович Московский собирается решать вопрос о них путем совместного, причем с «грабителями»-рязанцами, суда. Речь могла бы идти только о безоговорочном, в императивном порядке, возвращении того и другого, так же, как договором 1381 г. был установлен вассалитет Олега Ивановича и переведены в московское владение стратегически значимые территории Рязани, «место Тула» и «места Талица, Выползовъ, Такасовъ».
   Возвращаясь к формуле о «суде вопчем» московско-рязанского договора 1381 г., необходимо вспомнить один очень важный факт. Докончание сохранилось только в рязанском варианте. Княжеские договоры, как известно, готовились в двух противенях, в нашем случае московском и рязанском, с соответствующей меной имен собственных, местоимений и пр. Если допустить, что в несохранившейся московской грамоте, предназначенной Рязани, формула «от того времени что грабеж или что поиманые у князя у великого люди у Дмитрия и у брата, князя Володимера, тому межи нас суд вопчии, отдати то по исправе» выглядела как «от того времени что грабеж или что поиманые у князя у великого люди у Олга, тому межи нас суд вопчии, отдати то по исправе» то есть содержала аналогичное обязательство Москвы Рязани, тогда понятно появление в тексте договора 1381 г. судебной процедуры как способа разрешения вопроса о «поиманых» и «грабеже», очевидно находившихся и у того, и у другого великих князей. В таком случае, надо думать, «поиманые» и «грабеж» не были результатом антимосковских действий Олега Ивановича сентября 1380 г. или, может быть, не только их.
   В московско-рязанских договорах 1402 и 1447 гг. упоминаются два размена военнопленными, один по результатам, как полагают исследователи, московского похода на Рязанское княжество 1385 г., второй же вообще относящийся к итогам битвы московских и рязанских «ратей» при Скорнищеве в 1371 г.[130] – в обоих случаях речь идет об отпуске договаривающимися сторонами «полона» и снятии взаимных претензий по имуществу («а грабежу всему погреб») и никаких судебных процедур в связи с этим не предусматривалось. Бывало и так, что «полон», оказавшийся в распоряжении рязанской стороны, был результатом совпадения неких обстоятельств. В московско-рязанском договоре 1434 г. фигурирует московский «полон», захваченный в 1408 г. при погроме княжества, учиненном Едигеем и «запроваженный» и «запроданный» в Рязани, равно как и иной татарский «полон» договоров 1402 и 1483 гг., оказавшийся в Рязани после бегства пленников из Орды. Во всех случаях судьба «полона» также подлежала не суду, а безоговорочному возвращению «запроваженных» и «окупу» «запроданных»[131].
   Рискнем предположить, что интересующую нас фразу договора 1381 г. надо понимать не как свидетельство антимосковских действий 1380 г. Олега Ивановича, а как следствие того, что через Рязань шли транзитные торговые пути на юг, в связи с чем, очевидно, возникали разнообразные имущественные коллизии. «А что князь великии Дмитрии и братъ, князь Володимеръ, билися на Дону с татары, от того времени что грабеж или что поиманые» может указывать на временной промежуток между 8 сентября 1380 г., Куликовской битвой, и датой заключения договора, летом 1381 г., когда в Москве и Рязани могли оказаться задержанные подданные великих князей и их имущество, судьбу которых теперь надлежало решать «вопчим судом».
   В московско-рязанском договоре 1402 г. есть пункт, как правило, трактуемый как упоминание о Куликовской битве, по смыслу аналогичное тому, что включено в докончание 1381 г.: «А будет в твоеи отчине тех людеи, з Дону которые шли, и тех ти все отпустити»[132]. В «людях» великого князя московского, шедших «з Дону», видят участников сражения 8 сентября 1380 г., плененных рязанцами[133], хотя, повторимся, в ранних летописных рассказах о битве неблаговидные действия великого князя Олега Ивановича описываются как «переметывание мостов» и «грабеж», а о насильственном пленении подданных Дмитрия Ивановича не говорится вовсе.
   Вообще выражение «идти с Дона» имеет устойчивый антоним «идти на Дон», употреблявшийся в документах XV в. по, так сказать, прямому назначению, применительно к тем, кто движется дорогами на юг и обратно, главным образом по торговым делам[134]. Видеть в этом положении договора 1402 г. эвфемизм, отсылающий к событиям Куликовской битвы, а не простое указание на урегулирование положения транзитных путешественников, по каким-то причинам задержанных рязанскими властями, нет, как представляется, особых оснований.
   Теснейшим образом связанным с последствиями сражения на Куликовом поле считается требование одного из пунктов докончания 1381 г. «к Литве князю великому Олгу целование сложити»[135]. Следующее далее обязательство рязанского князя строить свою литовскую политику исходя из характера московско-литовских отношений приводилось выше, и в нем предусматривается возможность нового «взятия любви» Литвы и Рязани в том случае, если аналогичный договор в будущем свяжет Литву с Москвой.
   Подлежащее «сложению» «целование» в историографии уверенно считается договором Олега Ивановича с великим князем литовским Ягайло Ольгердовичем[136], и если это так, то гипотетический литовско-рязанский договор был заключен не ранее 1377 г., года вокняжения Ягайло. В. А. Кучкин считает «целование» договора 1381 г. своеобразной «правовой основой» совместных антимосковских действий Литвы и Рязани лета 1380 г., юридически оформленным антимосковским союзом Рязани и Литвы. Исследователь, правда, делает существенную оговорку: известие о Рязани и Литве – союзниках Мамая появляется только в летописных сводах новгородского происхождения, Новгородской IV и Софийской I летописях, в более же ранних Рогожском летописце и Симеоновской летописи об этом нет ни слова[137].
   В отличие от Олега Ивановича, московский князь в 1381 г. с Литвой, точнее, с Ягайло никакими договорными отношениями связан не был[138]. Русские дипломаты более позднего времени были уверены, однако, что собственно и посольские связи между великими княжествами тоже начались ранее вокняжения Ягайло, при его отце, великом князе Ольгерде[139].
   Действительно, именно при Ольгерде Литву и Москву связывали докончания дяди и отца Дмитрия Ивановича[140], а также его самого. В описи архива Посольского приказа 1626 г. упоминается «докончальная грамота великого князя Ольгерда и братии ево князя Кестутья и великого князя Святослава Ивановича (Смоленского. – А. Л.) с великим князем Дмитрием Ивановичем из братом ево со князем Володимиром Андреевичем, году не писано»[141]. Неясно, идет ли речь об известной московско-литовской грамоте 1372 г., правда, названной ее составителями не «докончалной грамотй», а «перемирьем и докончаньем»[142] или все-таки о каком-то ином, несохранившемся договоре. В том же архиве Посольского приказа, например, некогда хранились два документа, грамота князей-соправителей «к свату их (так! – А. Л.) к великому князю Ольгерду и к князю Кестутью» и докончание митрополита Алексея «с послы великого князя Олгерда, как они приходили к великому князю Дмитрию»[143]. Скорее всего, обе не дошедшие до нас грамоты связаны с браком Владимира Андреевича и сестры великого князя литовского Елены Ольгердовны[144], который мог, так или иначе, закреплять мирные отношения Москвы и Литвы.
   Обратим внимание на два аспекта подлежащего расторжению в 1381 г. литовско-рязанского «целования». Во-первых, это было «целование к Литве», а не договор с одним великим князем. Именно так, собирательно, от имени не только своего, но и прочих здравствующих Гедиминовичей, Ольгерд заключил и вышеупомянутое перемирие с Москвой 1372 г., и договор с тверским князем, подлежавший расторжению в 1375 г.[145] Во-вторых, как и князья-соправители, московский и серпуховской, равно как и тверской князь, Олег Иванович был связан с Ольгердом кровно родственными узами. Сам рязанский князь был женат вторым браком на сестре литовского князя, Евфросинье[146], дочь же Олега Ивановича от первого брака, княгиня Анастасия Олеговна первым браком был замужем за князем Д. В. Друцким, вассалом Ольгерда, а вторым – за сыном Ольгерда князем Дмитрием-Корибутом[147].
   Возможно, и само «целование», и рязанский брак сестры великого князя Ольгерда как-то были связаны с установлением в начале 60-х гг. XIV в. литовско-рязанской границы. В это время произошло окончательное поглощение бывших земель Черниговского княжества Литвой[148], и граница прошла где-то западнее р. Упы, в районе рязанского на тот момент «места Тула».
   Так что, скорее всего речь в договре 1381 г. шла о расторжении «целования» Олега Ивановича не с Ягайло, а с Ольгердом. В связи с последним видеть в этом пункте московско-рязанского докончания доказательство наличия союза Ягайло и Олега Ивановича в год Куликовской битвы особых оснований нет.
   Как помним, московско-рязанское докончание 1381 г. допускало заключение нового договора с Литвой, если таковой свяжет Дмитрия Ивановича с Ягайло. И такой московско-литовский договор после Куликовской битвы был заключен[149], но после вторичного прихода к власти в Литве Ягайло (осенью 1381–1382 гг. в Литве княжил Кейстут). Возможно, приготовления к несостоявшейся свадьбе Ягайло и дочери Дмитрия Ивановича, княжны Евдокии, лета 1382 г. были как-то связаны с этим договором[150]. В то же время никаких данных о возможном «взятии любви» после заключения договора лета 1381 г. между Ягайло с Олегом Ивановичем, теперь вассалом Москвы, источники не содержат, а уже в ноябре того же года Ягайло был отстранен от власти Кейстутом.
   Возвращаясь к отражению в содержании договора 1381 г. последствий Куликовской битвы, отметим, что они, похоже, сводятся к двум принципиальным позициям.
   Во-первых, установлен вассалитет Москвы над Рязанью. Во-вторых, к Дмитрию Ивановичу перешел контроль за двумя ключевыми в стратегическом отношении территориями Рязанского княжества, «местом Тула», контролирующим сухопутные пути между Доном и Окой, и «местами Талица, Выползовъ, Такасовъ», расположенными на водной магистрали. Ничего иного, касательно битвы, договор не содержит.
   Докончание Дмитрия Ивановича Московского с Олегом Ивановичем Рязанским было заключено почти год спустя после Куликовской битвы, и как развивались в эти девять – одиннадцать месяцев отношения между княжествами, известно только из ранних летописных рассказов о битве. Из них следует, например, что после победы в сражении на Куликовом поле «поведаша» Дмитрию Ивановичу об антимосковских действиях рязанского князя, и «князь… велики про то въсхоте на Олга послати рать свою. И се внезапу… приехаша к нему (Дмитрию Ивановичу. – А. Л.) бояре рязаньстии и поведаша…, что князь Олегь повергь свою землю да самъ побежалъ и со княгинею и з детьми и с бояры и з думцами своими. И молиша его… дабы на них рати не слал, а сами биша ему челом и рядишася у него в ряд. Князь же великии… приим челобитие их… рати на них не посла, а сам поиде в свою землю, а на Рязанском княженье посади свои наместници»[151].
   В историографии летописный рассказ о событиях в Рязанском княжестве осени 1380 г. пользуется как безоговорочным доверием[152], так и вызывает справедливые сомнения. Скептично отнесся к нему А. В. Экземплярский, находивший летописный рассказ «странным»[153]. Не отвергавший в принципе это известие, А. Е. Пресняков отмечал, что оно «вызывает… недоумение»[154]. Наибольшее недоверие летописное известие вызвало у Д. И. Иловайского, не находившего здесь ни малейшей логики: «С какой стати вздумал… Олег нарочно ломать мосты… уже после победы?…Такое намерение не имело никакого смысла и могло только навлечь беду на собственное княжество… Разве Дмитрий не мог знать о том (антимосковских действиях рязанского князя. – А. Л.) гораздо прежде и, воспользовавшись соединенными силами, отомстить вероломному князю? И если рязанцы изъявили покорность Дмитрию, а он послал к ним своих наместников, то каким образом мы находим Олега в Рязани, спокойно договаривающимся с Дмитрием? Нет сомнения, что истина сильно искажена в приведенном известии»[155].
   Таким образом, если следовать летописной версии хода событий осени 1380 г., то она на самом деле порождает ряд недоумений.
   Во-первых, о враждебных намерениях Олега Ивановича московский князь узнал, как ни странно, только после Куликовской битвы, несмотря на то, что к верховьям Дона армия под командованием Дмитрия Ивановича двигалась, равно как и назад, после победного сражения, землями Великого княжества Рязанского. Действия Олега Ивановича, грабежи, и «преметывание» мостов, направленные против победителей, выглядят глубоко абсурдными. Если бы они были предприняты до победного сражения на Куликовом поле, то тогда можно было бы говорить о попытке рязанского князя, в полном соответствии с обвинениями в его адрес в союзе с Мамаем, ослабить боевой потенциал московских полков перед сражением. После Куликовской битвы такие действия теряли всякий смысл и неминуемо вели бы к ответным мерам со стороны Москвы.
   Во-вторых, решение московского князя предпринять карательный поход стало каким-то необъяснимым образом заранее известно в Рязани, вызвав раскол в местной элите. Сам Олег Иванович с семьей и частью думы, бросив княжество, куда-то бежал[156], другая же часть «думцев» внезапно прибыла с целью переговоров о мире на встречу с московским князем и даже заключила с Дмитрием Ивановичем некий договор. Встреча эта имела место во время возвращения московского князя «в свою землю» т. е. еще до переправы через Оку. В таком случае и свидание бояр с Дмитрием Ивановичем, и принятие последним решения о походе на Рязань, и бегство Олега Ивановича должны были происходить тогда, когда московский князь и его армия находились еще на территории Рязани. И все это должно было произойти в течение приблизительно двух недель, что во всех отношениях выглядит необъяснимым[157].
   В-третьих, после бегства Олега Ивановича в Рязанском княжестве было, как сообщает летописный рассказ, введено московское наместническое правление. Если так и было на самом деле, то речь, в таком случае, надо вести о фактической ликвидации осенью 1380 г. одного из крупнейших государственных образований Средневековой Руси.
   Практика инкорпорации государственных образований в состав Великого княжества Московского действительно включала в себя, как и в летописном рассказе о судьбе Рязани в 1380 г., два взаимосвязанных акта: бегство прежнего суверена за границы княжения, очевидно, означавшее отказ от прав собственности на удел, и назначение московских наместников. Так, в 1450 г. князь Дмитрий Шемяка бежал из своей столицы, Галича в Новгород Великий, «гражане же предашася» великому князю московскому Василию Васильевичу, «он же град омиривъ и наместникы своя посажав по всеи отчине тои»[158]. Аналогичным образом другой противник московского князя, Иван Андреевич Можайский в 1454 г., ожидавший военной кары «за… неисправление», «выбрався» из стольного Можайска «с женою и з детми и со всеми своими» и «побеже к Литве. А князь велики пришед к Можаиску взят его… и наместникы своа посадив, възвратися к Москве»[159]. Назначение великим князем Иваном III московских наместников в Новгород в январе 1478 г. означало фактический конец государственности вечевой республики, теперь становившейся московской «отчиной»[160], а бегство в Литву в 1521 г. великого князя рязанского Ивана Ивановича стало поводом для формальной ликвидации последнего удела на Руси[161].
   Известны нечастые случаи присылки московских наместников в государственные образования, не влекшие за собой их ликвидацию. Летом 1367 г. московского князя посетили «послы… Новгородци… о миру с поклономъ и докончаша миръ с княземъ с великым». Вместе с возвращавшимися из Москвы послами Дмитрий Иванович «наместникы своя тогда послалъ… въ Новгородъ въ Великыи»[162]. В том же году, освободив сидевшего в заточении в Москве тверского князя Михаила Александровича, Дмитрий Иванович «отпусти его на удел», предварительно отняв Городок и передав его своему союзнику, Еремею Константиновичу, «а въ Гордке своего намесника посадили съ княземъ съ Еремеемъ»[163]. Но в данном случае наместники не заменили собой прежнюю власть, а всего лишь олицетворяли временный московский протекторат над территориями.
   Таким образом, летописный рассказ повествует о ликвидации в 1380 г. Великого княжества Рязанского и инкорпорации его в состав владений московского князя, что, как мы знаем, действительности не соответствует. Это случилось только в 1521 г, после, заметим, бегства в Литву последнего великого князя рязанского, Ивана Ивановича. Положения московско – рязанского договора 1381 г. недвусмысленно свидетельствуют о том, что Олег Иванович продолжал оставаться сувереном собственного княжения, хотя и ограниченным в правах и потерявшим две стратегически важные территории.
   Налицо, как представляется, значительный контраст представлений об отношениях Москвы и Рязани после Куликовской битвы, каковыми они рисуются из докончания, и памятников Куликовского цикла. При этом, разумеется, договор лета 1381 г. заслуживает бо́льшего доверия хотя бы в силу того, что речь идет о юридическом документе. В таком случае, антирязанские инвективы летописных текстов и литературных памятников должны быть как-то объяснены.
   Самые ранние летописные известия о Куликовской битве, повторимся, известны по Рогожской и Симеоновской летописям, общий протограф которых существовал к 1409 г., и восходящим к Новгородско-Сойфийскому своду 30-х гг. XV в. Новгородской IV и Софийской I летописям. Между 1382 г, когда московско-рязанское докончание перестало действовать, и 1402 г., годом кончины Олега Ивановича и заключения нового неравноправного договора между Москвой и Рязанью, совпавшими по времени с формированием ранних летописных рассказов о битве, московско-рязанские отношения, с точки зрения Москвы, были далеки от идеала: Олег Иванович смог не только дезавуировать неравноправный договор, но и проводил вполне самостоятельную, не зависящую от Москвы политику, которая вряд ли всегда находила понимание и поддержку в Москве[164].
   Если заключение московско-рязанского договора имело место только в 1381 г. и почти год спустя после Куликовской битвы, и эта задержка не была связана с гипотетическим бегством Олега Ивановича из Рязани и последующим возвращением на удел, то она требует объяснения. Возможно, оно лежит в чисто канцелярской плоскости. Мы не знаем механизма выработки текстов докончаний, понятно только, что итоговый текст формировался в результате согласований, как на переговорах уполномоченных лиц, так и путем «ссылок», требоваших определенного времени.
   О «технологии» выработки взаимоприемлемого текста можно, с известной долей условности, судить по взаимоотношениям Москвы и Бахчисарая в конце XV в. Изначально существовало два-три варианта текста, обсуждавшиеся во время взаимных визитов дипломатов, в других случаях проекты договоров возили на согласование из столицы в столицу гонцы, послы же отправлялись заключать договор только по получении сигнала о готовности сделать то же самое другой стороной, и пр.[165] Все это предполагало как определенное время, необходимое для согласования позиций сторон, так и наличие лиц, в этих переговорах участовавших. И здесь уместно вспомнить имя преп. Сергия Радонежского.
   Не ранее конца мая того же 1381 г. в Москве митрополит Киприан и преп. Сергий Радонежский крестили родившегося «тоя же весны» сына серпуховского князя, Ивана Владимировича[166]. Троицкий игумен был духовником серпуховского князя-героя Куликовской битвы, а сам монастырь располагался в его уделе[167]. Год заключения договора совпал с пиком политического влияния Владимира Андреевича, формально держателя всего лишь Серпуховского и Боровского уделов, в московско-рязанском договоре, тем не менее, выступившего «стареишим» князем по отношению к великому князю Олегу Ивановичу[168]. Не будет большим преувеличением предположить, что возможно к московско-рязанским переговорам, завершившимся заключением договора 1381 г. был причастен преп. Сергий Радонежский. Позднее преподобный старец прямо участовал в налаживании мирных отношений между Москвой и Рязанью (подробнее см. гл. 3 и Приложение к настоящей книге).
   Таким образом, неучастие Олега Ивановича в Куликовской битве 8 сентября 1380 г., резкий подъем политического влияния Дмитрия Ивановича после сокрушительного разгрома Мамая, впервые вывели Москву в число политических субъектов, имеющих не локальные, вроде овладения небольшими приокскими волостями, а гораздо более значимые стратегичекие интересы вдалеке от Москвы, в Окско-Донском регионе. Дальнейший ход событий показал, однако, что до реализации этих планов было далеко. Политический потенциал ключевого игрока в регионе, Великого княжества Рязанского, во всяком случае, при жизни Олега Ивановича, еще не был исчерпан, что и показали дальнейшие события.

Глава 2. Последняя московско-рязанская война. От Тохтамыша до Коломны 1382-1385

   Признание в докончании 1381 г. за Олегом Ивановичем статуса «брата молодшего» московского князя и его обязательство действовать в согласии с Дмитрием Ивановичем относительно татар, «литвы» и русских князей, казалось, привязывало все последующие внешнеполитические шаги Рязани к Москве. Ход дальнейших событий показал, однако, что и московское «стареишинство», и прочие пункты обязательств 1381 г. были быстро забыты как Рязанью, так и Москвой. Более того, четыре с половиной года спустя после Куликовской битвы Рязань полностью вернула себе суверенитет и территории Окско-Донского междуречья в результате военных действий. Вооруженное противостояние Москвы и Рязани через два года после Куликовской битвы и через год после заключения неравноправного договора, охарактеризованное докончанием 1402 г. как «нелюбье», стало своеобразным «побочным продуктом» набега на Москву ордынского хана Тохтамыша.
   Сам набег в исходе лета 1382 г., достаточно подробно описанный в летописях[169], завершился не только сожжением татарами Москвы и Серпухова, столиц уделов Дмитрия Ивановича и его двоюродного брата и союзника Владимира Андреевича, но и Рязани, причем вскоре, «на ту же осень» вторично разоренной, на этот раз московской ратью и с еще бо́льшей жестокостью, чем Тохтамыш: «Землю всю (рязанскую. – А. Л.) до остатка взяша… и пусту сотвориша, пуще ему (Олегу Рязанскому. – А. Л.) и татарьскые рати»[170].
   Причиной разгрома Рязанского княжества московскими войсками в историографии считается нарушение Олегом Ивановичем договора 1381 г.[171] Обвинение в адрес рязанского князя, ставшее поводом для ответных, по мнению летописца, действий Москвы, сводится к двум пунктам: встретив Тохтамыша «близ предел Рязаньскиа земли», Олег Иванович, во-первых, «обведе царя около своеи отчины» и, во-вторых, «оуказа емоу вся (! – А. Л.) броды, сущаа на реце на Оке». Инвектива, надо сказать, выглядит сомнительно, на что уже обращалось внимание в историографии[172].
   Если следовать летописному изложению событий, то дело надо понимать так, что Олег Рязанский как-то убедил, наверняка небескорыстно, Тохтамыша следовать к Оке, минуя собственный удел. С этой точки зрения совершено неясно, в чем же собственно заключалось нарушение Рязанью буквы договоренностей докончания 1381 г.
   Московско-рязанское докончание на самом деле содержало, как помним, пункт об обязательном участии Рязани, в случае конфликта Москвы и Орды, в совместных военных действиях, инициатива в ведении которых, однако, должна была исходить от «брата стареишего», Дмитрия Ивановича. Неожиданность нападения Тохтамыша (буквально накануне появления татар под Москвой о грядущем набеге даже не догадывались[173]) сняла с повестки дня вопрос о совместном отпоре, что, заметим, Олегу Ивановичу в вину и не ставилось – ставилась, выражаясь современным языком, нелояльность Москве.
   Можно, правда, предположить, что помимо московско-рязанского договора лета 1381 г. между князьями существовали какие-то другие договоренности о совместном отпоре Орде, не зафиксированные докончанием. Возможно, речь идет о результатах княжеского съезда ноября 1381 г., как полагают исследователи, собранного Дмитрием Ивановичем для укрепления единства Руси в связи с угрозой ордынского нашествия, на котором должен был присутствовать и Олег Иванович Рязанский[174].
   Хорошо известная источникам XVII в. татарская сакма, ведущая от левобережья нижнего течения Волги к правобережью Верхнего Дона, которой в 1382 г. воспользовался Тохтамыш[175], действительно выводила нападающих «близ предел Рязаньскиа земли». Эти «пределы» в соседстве с владениями Олега Ивановича были территориями, примыкавшими к Рязанскому княжеству с запада. Скорее всего, речь надо вести о «месте Тула» докончания 1381 г., с лета этого года принадлежавшем, как помним, Москве и, возможно, имевшего выход к правому берегу Оки. Единственным городом на левобережье реки, разоренным татарами во время движения к столице московского князя, был Серпухов («царь же, перешед реку Оку и преже всех взя град Серпохов… и оттуду… поиде к Москве»). Вблизи Серпухова Тохтамыш собственно и форсировал Оку[176].
   Ситуация с переправами через Оку также дает основания отнестить к обвинениям Олега Ивановича скептически. Она хорошо известна по документам XVI в.: и два столетия спустя река оставалась естественным рубежом «от Поля», охранявшимся от вторжений крымских татар. Русский географический справочник, Книга Большому чертежу, знает единственный брод через Оку, «брод Быстрой» в верховьях реки недалеко от г. Кромы, «а в тот брод лезли татаровя, как 79 году (1571. – А. Л.) шел царь (крымский хан Девлет Гирей – А. Л.) под Москву»[177]. Других бродов ниже по течению на Оке не существовало – имелись «перевозы», места, приспособленные для переправ[178], причем всего два – один в районе впадения в Оку р. Черепеть[179], второй же действительно в районе Серпухова. «Перевоз от Серпухова дорога на Тулу», известный по разрядным книгам XVI–XVII вв. как Сенькин брод или Сенькин перевоз, замыкает целую цепочку бродов через реки правобережья окского бассейна, «а ходят в тот брод татарове, как бывает царев ход мимо Тулы… лазят… выше Тулы верст 8 реку Шат, а перелезши Шат и речку Шиворонь, лазят реку Упу»[180]. Не случайно именно у «Сенкина перевоза» для «бережения» в XVI в. специально выставлялся «полк левой руки» берегового разряда[181]. Многие годы спустя, когда «береговая служба» в Российском государстве канула в вечность, а охраняемые рубежи «от Поля» ушли далеко на юг, «перевоз у Серпухова» продолжал оставаться в сознании современников «обычной переправой татар»[182]. Понятно, что он служил не толькоь военным целям – в 1570 г. здесь действовал «мыт» («Сенкин мыт»), собиравший налоги с тех, кто пересекал Оку по торговым надобностям[183].
   Ситуацию с «бродами» на Оке подтверждают документы Разрядного приказа, относящиеся к весне 1572 г., когда на Руси готовились отразить нападение крымцев. Были спешно перекрыты надолбами «перелазы гладки да мелки», находившиеся выше Жиздры и «на Угре на устье, от устья вверх» т. е. в верхнем течении Оки; среднее течение, где не было бродов, просто патрулировалось, и Орда форсировала реку выше упомянутым «Сенкиным перевозом» в районе Серпухова, которым в течение одной ночи на левый берег переправилось несколько десятков тысяч человек[184]. Как видим, собственно броды на Оке находились только в верхнем течении реки, вдалеке от исторических границ Рязани, возможность же для удобного форсирования имелась только одна, в районе Серпухова. Судя по всему, этой переправой воспользовался в 1382 г. и Тохтамыш, который вряд ли нуждался в рязанском князе – проводнике к единственному «перевозу», несомненно, не бывшему ни для кого секретом.
   Таким образом, вряд ли речь шла о нарушении Олегом Ивановичем обязательств докончания 1381 г. Не исключено, что, кроме последнего, существовали и еще какие-то не зафиксированные договором обязательства Рязани по участию в совместном с Москвой отпоре Орде, установленные осенью 1381 г. на княжеском съезде, в котором, очевидно, принимал участие и Олег Иванович[185].
   Непросто объяснить и последовавший после сожжения татарами Москвы и других городов княжества разгром Переяславля Рязанского, вотчинной столицы Олега Ивановича, вчерашнего «благодетеля» и едва ли не союзника, если верить летописной повести, Тохтамыша. В историографии его традиционно связывали с обычным коварством степняков[186]. В то же время И. Б. Греков и А. А. Горский тонко подметили, что удары ордынцев по русским городам носили избирательный характер[187], и с этой точки зрения уничтожение Переяславля Рязанского выглядит необъяснимым исключением.
   Еще один существенный момент московско-рязанского «нелюбья», сопровождавшего набег 1382 г. Кроме Рязани Дмитрий Иванович Московский мог предъявить, но не предъявил, претензии, причем реальные, еще двум великим князьям, Дмитрию Константиновичу Нижегородскому и Михаилу Александровичу Тверскому.
   Первый ранее всех на Руси узнал о появлении Тохтамыша, но также, как и Олег Иванович, не поспешил оповестить о появлении татар московского князя. Надо сказать, что всего пятью годами ранее, в 1377 г., когда «ополчилися иноплеменници ити на Русьскую землю на Новгородъ на Нижнеи», Дмитрий Константинович не нашел никаких препятствий для того, чтобы послать «весть» о татарском набеге «ко князю к великому Дмитрию Иванович[у] на Москву»[188].
   Итак, не известив московского зятя о приближении татар, нижегородский князь послал к хану, с той же целью, что несколько позднее и рязанский, отвести удар от своих владений, двух сыновей, князей Василия и Семена Дмитриевичей. Оба нижегородских князя, нагнавшие Тохтамыша где-то близ Оки, вынуждены были сопровождать ордынцев до Москвы. После четырехдневной безуспешной осады каменного Кремля хан, как известно, начал с москвичами переговоры, пообещав уйти из-под Москвы после того, как осажденные откроют ворота и выразят покорность; согласившиеся на эти условия горожане были обмануты, татары сожгли Москву, перебив население и ограбив город[189]. Понятно, почему осажденные отнеслись с доверием к мирным предложениям Тохтамыша: гарантами на переговорах с ханом выступили нижегородские шурины, братья жены Дмитрия Ивановича («имите веру нам, мы есме ваши князи крестьянстии, вам на том правду даем»). Таким образом, ближайшие родственники великого князя, пусть и невольно, способствовали разгрому и сожжению Москвы.
   При этом Нижний Новгород не был разгромлен, как Рязанские земли, Москвой. Более того, действия тестя и шуринов московского князя, похоже, если и испортили отношения Дмитрия Ивановича с нижегородской родней, то только на время. Предательское, по характеристике В. А. Кучкина, поведение нижегородских князей лишило их отца поддержки московского зятя[190]. Однако уже в 1386 г. нижегородцы приняли участие в походе коалиционной армии под руководством Дмитрия Ивановича на Новгород[191]. А еще через год один из виновников сожжения и разгрома Москвы, Василий Дмитриевич Кирдяпа вместе с братом, как и он клявшимся в 1382 г. москвичам в мирных намерениях Тохтамыша, овладел столицей удела, отняв его у дяди, князя Бориса Константиновича с помощью московских полков, данных братьям Дмитрием Ивановичем Московским[192].
   Что же касается позиции Твери, то в год набега Тохтамыша на Русь, кроме Олега Ивановича Рязанского, формальным обязательством воевать на стороне московского князя был связан и тверской князь Михаил Александрович. Но в московско-тверском докончании 1375 г. это положение было сформулировано для Твери жестче и определеннее, чем такое же обязательство Рязани докончания 1381 г.: если в последнем, в качестве условия выступления Олега Ивановича на помощь Москве речь шла только о «немире» с татарами, который можно было бы понимать достаточно широко, то в московско-тверском договоре 1375 г. напрямую говорится об обязанности Твери участвовать в отражении набегов Орды («а поидут на нас татарове или на тебе, битися нам и тобе с одиного всем противу них»[193]).
   Тем не менее, в 1382 г. тверской князь не только не вмешался на стороне Москвы в конфликт[194], но наоборот, отправил к «царю (Тохтамышу. – А. Л.)» своего посла, отпущенного из ханской ставки в Тверь «с жалованьем к великому князю Михаилу, с ярликы»[195]. И в этом случае ни о каких репрессивных шагах Москвы по отношению к нарушителю договора неизвестно.
   Таким образом, рязанский князь оказался единственным «ответчиком» за последствия набега Тохтамыша. Если, по справедливому замечанию А. А. Горского, набег 1382 г. при всех тяжелейших потерях, все-таки не стал для Великого княжества Московского катастрофой[196], то для Рязани, безусловно, стал, причем двойной, татарской, а затем московской, разделенных во времени едва ли не несколькими неделями[197]. Совершенно очевидно, что удар осени 1382 г. по Рязани, ранее уже обращенной в пепел Тохтамышем, не имел для Москвы никакого стратегического смысла и не мог преследовать цели захвата добычи.
   Нападение явилось полной неожиданностью для Олега Ивановича, второй раз в течение короткого времени вынужденного бежать из Переяславля Рязанского. В практике межкняжеских отношений существовала некая форма денонсации договоров, «сложение целования» с официальным оповещением об этом одной из сторон[198], в данном случае очевидно Москвой не использованная. В итоге московско-рязанское докончание 1381 г., содержавшее, кроме всего прочего, обязательство о взаимном «соблюдении» уделов, в том числе, разумеется, и Москвою рязанского, невозможно было считать действующим уже год с небольшим спустя после его заключения.
   В начавшемся «нелюбье» ответный ход рязанского князя, теперь явно не скованного никакими обязательствами перед Москвой, последовал только через три года, однако он оказался более чем эффективным. Весной 1385 г., несмотря на особо подчеркнутое докончанием 1381 г., обязательство Олега Ивановича «блюсти» вотчину Дмитрия Ивановича, Коломну и «все московские волости Коломенские»[199], рязанцы «изгоном» захватили южный форпост Великого княжества Московского, город, представлявший исключительное стратегическое и хозяйственное значение[200].
   Московско-рязанское «нелюбье» 1385 г. потерялось на фоне грандиозных событий предшествующих лет – Куликовской битвы и кровавого набега Тохтамыша, оставшись в сознании современников событием «местного значения». Военный конфликт из-за Коломны не нашел отражения ни в тверских, ни в новгородских, ни в псковских летописях, под этим годом рассказывающих исключительно о региональных делах. И только в московских летописных сводах «нелюбье» получило отражение[201].
   Краткий летописный рассказ сводится к тому, что 25 марта 1385 г. рязанцы под руководством великого князя Олега Ивановича неожиданно, «изгоном» захватили город, взяв в нем большую военную добычу и уведя в плен в Рязань коломенского наместника с «прочими бояры» и «лутчими («лепшими») мужами». Однако уже к концу года, «на Филипово говение», конфликт был исчерпан, причем мирным путем. По просьбе московского великого князя Дмитрия Ивановича в Рязань, послом к Олегу Ивановичу ходил преп. Сергий Радонежский, благодаря которому «нелюбье» завершилось заключением «мира вечного» между противоборствующими сторонами[202]. В долгой и непростой истории московско-рязанских отношений события 1385 г. вокруг Коломны действительно стали последним вооруженным противостоянием[203], а «мир вечныи», кроме прочего, даже способствовал возрождению в Рязани, при участии московских зодчих, великокняжеского каменного строительства, прерванного на полтора столетия татаро-монгольским погромом[204].
   Несколько забегая вперед, отметим еще одно важное наблюдение, зафиксированное в отечественной историографии относительно конфликта 1385 г. вокруг Коломны и его мирного разрешения. Очевидно, в результате мирных переговоров была достигнута договоренность о возвращении Рязани Тулы в обмен на захваченную Коломну[205]. Действительно, в договорах, заключенных после примирения Дмитрия Ивановича Московского и Олега Ивановича Рязанского их наследниками, докончаниях 1402, 1434 и 1447 гг., неизменно подчеркивается принадлежность Тулы Рязани, в то время как в первом сохранившемся московско-рязанском докончании, 1381 г., заключенном за четыре года до конфликта вокруг Коломны, Тула – бывшее рязанское владение, отошедшее Москве, о чем писалось выше. Относительно статуса Тулы московско-рязанского договора 1402 г. высказывалось и иное мнение, о нейтральном, не московском и не рязанском, характере территории[206], что в нашем случае дела не меняет. Возвратиться в состав Рязанского княжества или стать впервые рязанской Тула могла, так или иначе, только с согласия Москвы, что и произошло, очевидно, в результате московско-рязанского примирения 1385 г.
   А. Б. Мазуров предложил гипотетическую реконструкцию пунктов «мира вечного» Дмитрия Ивановича Московского с Олегом Ивановичем Рязанским, среди которых был возврат рязанскому князю Тулы в обмен на признание Коломны вотчиной Дмитрия Ивановича[207]. Даже если договор 1385 г. и не был оформлен письменно[208], с таким предположением надо, с несущественными оговорками, согласиться[209]. Но справедливым оно будет только в том случае, если великий князь рязанский, после нападения на Коломну марта 1385 г., присоединил ее к своим владениям, сделав государственную принадлежность Коломны предметом торга на переговорах с московским князем конца этого года. Между тем, летопись ничего не сообщает о судьбе города после мартовского «изгона», а в историографии высказывалось убеждение, что «Олег вскоре оставил разоренную Коломну, не надеясь удержать ее за собою»[210].
   Вообще вне поля зрения остается целый ряд вопросов, связанных с московско – рязанским конфликтом 1385 г. вокруг Коломны. Среди них – и стратегические цели захвата Олегом Ивановичем одного из самых значимых московских владений, и разнообразные условия, приведшие к успеху этой, без сомнения неординарной с военной точки зрения операции, и ряд обстоятельств выхода из конфликта. Не менее любопытно проследить и корни конфликта вокруг Коломны 1385 г., как представляется, впрямую не связанные с соперничеством двух князей за город на левобережье Оки.
   Напомним, что Коломна, изначально владение рязанских князей, перешла к Москве, скорее всего, еще в начале XIV в.[211], став очередной потерей рязанских Рюриковичей на левобережье Оки. При этом летописи не сообщают ни об одной попытке Рязани в течение почти восьми десятилетий вернуть Коломну, в отличие от, например, Лопасни – «Лопастны» русских источников. Бывшую рязанскую волость, захваченную, как и Коломна, Москвой, судя по всему также в начале XIV в., рязанцы пытались вернуть вооруженным путем в 1353 г.[212]
   К моменту нападения отрядов Олега Ивановича на Коломну отношения между княжествами, казалось бы, регулировались докончанием 1381 г. В договоре, заключенном почти год спустя после Куликовской битвы, присутствует обязательство рязанского князя «блюсти» домениальные владения Дмитрия Ивановича, причем отдельный пункт посвящен собственно московскому уделу и отдельный – Коломне и Коломенскому уезду, «блюсти… Москвы и Коломны и всех московских волостеи и волостеи коломенских, что ся потягло к Москве и къ Коломне по реку по Оку»[213]. В любом случае взаимная договоренность о признании границ и ненападении («а вотчины вы моее блюсти, а не обидети. А мне вашие вотчины блюсти, а не обидети») дефакто, как и весь договор, перестала действовать уже в начале осени 1382 г. Возвращаясь к событиям весны-зимы 1385 г., связанным с захватом рязанцами Коломны, отметим, что Олег Иванович определенно чувствовал себя свободным от обязательств по договору 1381 г. «Изгон» был ответом на московский погром княжества начала осени 1382 г.
   Нападение увенчалось полным успехом как будто бы потому, что было коварно предпринято рязанцами на праздник, совпавшие в этом году Благовещение и великопостную Лазареву субботу[214] – злодеяние, за которое Олегу Ивановичу, как полагал А. К. Зайцев, якобы даже грозило отлучение от церкви[215]. Но, похоже, сам по себе церковный праздник нисколько не был препятствием для ведения военных действий не только для рязанского князя, но и для московского, равно как и для его ближайших потомков.
   В 1386 г., например, Дмитрий Иванович с двоюродным братом и соправителем, серпуховским князем Владимиром Андреевичем «прииде ратию к Новгороду» в канун одного из важнейших праздников христианского календаря, «в Филипов пост перед Рождеством Христовым»[216] (подробнее о новгородском походе, как представляется, определенным образом связанном с коломенскими событиями 1385 г., ниже). В ночь под тот же праздник Рождества Христова 1446 г. бояре московского и тверского князей «изгоном» захватили Москву, едва не пленив князя Дмитрия Шемяку, в этот момент стоявшего всенощную в Успенском соборе Кремля[217]. А девятью годами ранее другой воевода великого князя московского Василия Васильевича, князь Г. И. Оболенский с «десятильником» ростовского митрополита (!) И. Булатовым планировали убийство брата Шемяки, князя Василия Юрьевича Косого не более не менее как «на порании Велика дни на заутрени» т. е. во время пасхальной службы[218].
   Дело, похоже, заключалось не столько в легендарном коварстве рязанского князя, сколько в определенном расчете. Совершенно очевидно, что после «двойного», татарского и московского, разгрома Рязани в 1382 г. и понесенных в ходе военных действий людских потерь от Олега Ивановича просто не ожидали сколько-нибудь серьезной военной угрозы. Кроме того, и без учета потерь 1382 г. понятно, что людские ресурсы Рязани и ее немногочисленных союзников были несопоставимы с московскими. Если Олег Иванович и решился пойти на атаку Коломны, то речь в любом случае не могла идти о долгой осаде, но только о неожиданном, хорошо просчитанном нападении малыми силами. Столь же очевидно, что военный потенциал Рязани вряд ли давал возможность удержать захваченную Коломну в случае осады ее московскими полками. Смысл и задачи «изгона» становятся понятными в связи с ответом на вопросы, почему ответное нападение последовало только в 1385 г., три года спустя и случайной ли здесь была дата рязанского «изгона», 25 марта.
   Что касается месяца и даты нападения на Коломну, то успех операции, так или иначе, зависел от того, насколько атакующей стороне удастся незаметно форсировать Оку, московско-рязанский пограничный рубеж, явно пребывавший под неусыпным наблюдением. Начало весны как время атаки, разумеется, бюыл выбрано не случайно.
   Гипотетическая попытка переправы рязанцев через Оку летом натыкалась на ряд непреодолимых природных факторов. В принципе «перелезть» реку в теплое время года, наверное, не было проблемой, если бы не тщательное наблюдение за правым берегом с московской стороны. На Оке ниже Серпухова по течению иногда намывались, например, «мелкие места» и «броды», которые тщательно «дозирались» московскими чинами, регулярно промеривавшими фарватер[219] и, надо думать, принимавшими, в случае обнаружения новых мелей, соответствующие меры военного характера.
   Быструю и надежную переправу можно было осуществить только через приспособленные для этого природные объекты, «перевозы», но их на Оке по состоянию на конец XVI–XVII вв. было всего два, и ближайший к Коломне, уже упоминавшийся «Сенькин перевоз», находился выше по реке, в районе Серпухова. Нет сомнений, что и в предыдущие века этот «перевоз», стратегическое значение которого было огромно, находился под неусыпным вниманием московских властей.
   Существовали и иные способы летнего форсирования реки. Переправиться нападавшие, разумеется, могли бы в любом месте, одолев Оку вплавь или с помощью каких – то подручных средств, в том числе и непосредственно в районе Коломны, как это сделали татары в 1451 и 1455 гг. Но в обоих случаях речь никак не шла об «изгоне», более того, такая переправа явно требовала определенного времени, и московские войска успевали подтянуться к местам, где нападающие «перевезошася», оказав им, во втором случае, вооруженное сопротивление непосредственно на берегу[220]. А при попытке хана Ахмата в 1472 г. форсировать Оку значительно выше «перевоза», под Алексином, где брода не было («вринушася в реку вси (татары. – А. Л.) хотящеи переити на нашу сторону»), атакующие были отбиты стрельбой из луков, так и не достигнув левого берега[221]. Так что шансов на успех у немногочисленного отряда рязанцев, пожелай Олег Иванович напасть на Коломну в летнее время, практически не было.
   Иная ситуация складывалась зимой. Пересечь Оку можно было по льду в любом необходимом месте. Однако нет никаких сомнений в том, что коломенский гарнизон внимательно наблюдал за ситуацией на правом берегу. Важно отметить, что дата захвата рязанцами Коломны, 25 марта, совпадает с началом ледохода на Верхней Оке, обычно приходящимся на рубеж марта-апреля[222]. Вспомним, кстати, что по времени года рязанская атака близка дате Ледового побоища 1242 г., 5 апреля, когда подтаявший весенний лед Чудского озера сыграл важную стратегическую роль в победе новгородцев.
   Разумеется, точное время начала ледохода в 1385 г. нам неизвестно, но праздник Благовещения, по русскому календарю начало весны[223], явно было выбран как дата нападения с определенным расчетом. Переправа по непрочному ледяному покрову или в первый день ледохода для тяжеловооруженных всадников была рискованным делом. Скорее всего, с ослаблением или вскрытием льда наблюдение из Коломны за правым берегом Оки было ослаблено, если не отменено, чем и воспользовались рязанцы во главе с князем Олегом Ивановичем.
   В практике ведения военных действий на Руси известны удачные операции по захвату городов, осуществлявшиеся «изгоном» крайне немногочисленными отрядами. Так, в 1410 г. воевода нижегородского князя Даниила Борисовича Семен Карамышев ухитрился, «приидоша лесом… безвестно» «изгоном» захватить один из самых укрепленных и больших городов Руси, Владимир на Клязьме, располагая при этом всего тремя сотнями конных нижегородцев и татар[224]. Еще более скромными силами, «вмале 90 или во 100 человекъ», пытаясь пленить Дмитрия Шемяку, бояре московского и тверского князей в Рождественскую ночь 1446 г. захватили Москву[225].
   Владимирский «изгон» 1410 г. увенчался успехом еще и потому, что, как отмечает летопись, городские укрепления в этот момент то ли ремонтировались, то ли строились заново[226]. В каком состоянии находились деревянные стены Коломны после сожжения города Тохтамышем всего тремя годами ранее рязанского «изгона», неизвестно. Возможно, нападавшие воспользовались какими-то прорехами в фортификационных сооружениях города. Совершенно очевидно, тем не менее, что времени для строительства новых или исправления прежних стен у коломничей в течение этих трех лет было достаточно. Известно, что сопоставимые масштабами с Коломной деревянные укрепления Владимира в 1492 г. «срубиша… въ два месяца»[227], а «град на Туле древян» в исходе первого десятилетия XVI в. «поставили» «с нуля» всего за год[228]. Так что если стены Коломны к исходу марта 1385 г. еще не были приведены в порядок, это лишний раз подтверждает, что нападения, в том числе рязанского, никто не ожидал.
   Летописный рассказ не содержит известий о том, что происходило в Коломне после взятия города, отмечается только «многая корысть» взятая победителями и захваченные пленные, московский наместник Александр Андреевич Остей «с прочими бояры» и «лучшими людми». Сосредоточение в Коломне верхушки великокняжеского двора именно в это время, за неделю до Пасхи, тоже вряд ли было случайностью и, безусловно, учитывалось нападавшими, равно как и ситуация с состоянием льда на Оке, в качестве важнейшего фактора при выборе даты «изгона».
   Родной брат знаменитого Ф. А. Свибло, коломенский наместник А. А. Остей действительно принадлежал к узкому кругу ближних бояр великого князя московского[229]. Что же касается «прочих бояр», плененных в Коломне, то, судя по конструкции летописной фразы, это были «думцы» Дмитрия Ивановича, в иерархическом отношении «сидевшие» в великокняжеской думе ниже А. А. Остея. Согласно второй духовной грамоте великого князя московского (1389), таковых было четверо, включая брата наместника, боярина Ф. А. Свибло[230]. И если это так, то во время нападения на Коломну 25 марта 1385 г. в рязанский плен попали как минимум трое бояр великого князя московского, коломенский наместник и еще двое, если не больше, «думцев» («прочие бояры»), судьбой которых должен был озаботиться Дмитрий Иванович.
   Есть основания полагать, что такой представительный сбор великокняжеских бояр в Коломне под Пасху 1385 г. был традиционным. В 1511 г. великий князь московский Василий Иванович пожаловал «в кормленье» своего слугу, И. С. Писарева «мехом коломенским прошлым, что не брат на Велик день в лете семь тысяч осмого на десять»[231]. Как видим, И. С. Писарев получил некие доходы с Коломны[232] за предыдущий 1510 г., изымавшиеся, надо полагать, именно на Пасху («Велик день»). Практика приурочивания времени сбора пошлин к церковным праздникам вряд ли была особенностью только Коломны: в Саввино-Сторожевском монастыре оброк с крестьян, например, собирался «на три праздники, на Рождество Христово, да на Велик день, да на Петров день»[233].Существовали и иные виды поступлений с Коломны в великокняжескую казну, например, налог под характерным названием «поворотное коломеньское», в начале XVI в. дававшийся «в кормление» чинам московского двора[234].
   Если кормленщики времени великого князя московского Василия III сами приезжали в Коломну для получения «милости», то не исключено, что нечто подобное имело место и в XIV в., и бояре великого князя Дмитрия Ивановича, оказавшиеся на свою беду в Коломне под Пасху 1385 г. и там плененные рязанцами, приехали за своей долей налогов, собиравшихся в городе.
   В XIV–XV вв. Коломна с волостями давала великокняжеской казне огромный доход: более трети сумм ордынского «выхода» с Великого княжества Московского приходилась на Коломну[235]. Коломенские наместники, и надо думать А. А. Остей в их числе, обычно получали половину городовых доходов[236], вторая же уходила в Москву. Время ежегодных приездов московских бояр в Коломну для раздела «коломенского меха», вероятно, имевших место регулярно в течение многих лет, если не десятилетий, и приуроченных к Пасхе, наверняка было известно и в Рязани. Если такая практика существовала и в конце XIV в., то в таком случае дата нападения на Коломну рязанского отряда и пленения в городе верхушки московского великокняжеского двора выбиралась не спонтанно, а с определенным расчетом, в итоге обеспечившим успех мартовского «изгона».
   Что касается дальнейшей судьбы плененных бояр, то в летописной статье под 1353 г., описывающей аналогичные коломенским события, успешное нападение рязанцев на бывшее собственное владение на окском левобережье, «Лопастну»-Лопасню, особо подчеркивается жестокость подданных Олега Ивановича и печальная судьба коллеги коломенского наместника А. А. Остея, московского наместника Лопасни, Михаила Александровича: «изнимаша… и поведоша его на Рязань и биша его, и многы пакости сътвориша ему, и потом одва выкупили его»[237]. Лопастненский наместник, как и плененный позднее в Коломне А. А. Остей, принадлежал к числу «больших бояр» великого князя Дмитрия Ивановича[238]. Тем не менее, несмотря на одинаковый наместничий статус, содержание коломенского наместника в Рязани было, очевидно, более гуманным, а о его выкупе, как в случае с Михаилом Александровичем, вообще не шло и речи.
   Примечательный факт – летописи ничего не сообщают об уничтожении рязанцами Коломны, сожжении укреплений и пр., чего логично было бы ожидать от Олега Ивановича, если бы рязанцы покинули город сразу после удачного «изгона».
   Косвенным признаком укрепления в Коломне после захвата города 25 марта, гарнизона и администрации рязанского князя, по справедливому наблюдению А. Б. Мазурова, служит выбор маршрута путешествия митрополита Пимена из Москвы в Царырад. Иерарх выбрал не кратчайший путь, Москвой-рекой в Оку мимо Коломны, которым Пимен воспользовался позднее, для третьей поездки в Царырад в 1389 г., уже в ситуации «мира вечного»[239], а долгий обходной маршрут через Верхнюю Волгу[240]. Таким же окружным путем («Волгою къ Сараю»), не рискнув плыть мимо Коломны, в 1377 г. в Царырад проследовал епископ Дионисий, отправившийся к патриарху вопреки воле великого князя, более того, нарушивший клятву, данную Дмитрию Ивановичу, не совершать задуманную поездку и закономерно опасавшийся ареста. Кстати, именно в Коломне осенью 1381 г. был арестован возвращавшийся из Царырада в Москву митрополит Пимен[241].
   Некоторый намек на ситуацию в Коломне после захвата ее отрядами Олега Ивановича 25 марта содержит пункт московско-рязанского докончания 1402 г., согласно которому «что в наше нелюбье Олег Иванович воевал Коломну…, что нашеи отчине взято что на нетцех, то отдати, а чего не взято, того не взяти. А с поручников порука и целованье свести»[242].
   Близкий по смыслу пункт присутствует в московско-тверском договоре 1375 г.[243], и очевидно речь идет о захваченных рязанцами в Коломне заложниках из «лутчих людей», обложенных контрибуцией под поручительства других горожан. Если дело обстояло именно так, то после успешно проведенной операции Олег Иванович сразу покинул город с добычей и пленными, но оставил здесь свою администрацию, которая и должна была получить с колмничей – «поручников» контрибуцию, которой обложили уведенных в Рязань «нетцев». Речь, таким образом, надо вести о непродолжительном фактическом возвращении Коломны Рязанскому княжеству в 1385 г., несколько десятилетий спустя после присоединения ее к Москве.
   Заметим, что рассказ о событиях весны – зимы 1385 г. ничего не сообщает о судьбе «волостеи коломенских, что ся…потягло къ Коломне». Очевидно, рязанцы, в силу малочисленности гарнизона, оставленного в Коломне, даже не пытались «воевать» окрестности города или установить собственный суверенитет над регионом, ограничившись только захватом волостного центра.
   Если с конца марта 1385 г. под защитой стен Коломны действительно находился гарнизон, оставленный в городе Олегом Ивановичем, становится понятным дальнейшее развитие событий. У московского князя было два возможных направления ответного удара – либо непосредственно по Коломне с очевидным риском уничтожения в ходе военных действий городских укреплений, либо поход на правобережные владения Рязани. Овладев ими и отрезав источники снабжения через Оку, можно было вынудить рязанский гарнизон Коломны к сдаче без потери фортификационных сооружений. Князь Дмитрий Иванович выбрал последний вариант.
   Летописное известие об ответном походе на Рязанское княжество датировки не имеет, но помещено между двумя событиями, имеющими даты, 9 мая (отправление митрополита Пимена из Москвы в Царьград) и 29 июня (рождение в Москве сына великого князя, княжича Петра Дмитриевича). Следовательно, военная операция Москвы последовала полтора – два с половиной месяца спустя после захвата рязанцами Коломны.
   Если в Никоновской летописи поход на Рязань 1385 г. представлен как действия коалиции московского князя и союзников («собра воиньства много отовсюду», «и… на бою убиша бояръ многихъ московскихъ и лутчих мужеи новгородцкихъ и переславскихъ»[244]), причем среди них указаны совершенно невозможные в этой ситуации «новгородцы»[245], то из текста московских сводов следует, что операция была организована силами только одного удельного княжества, Боровско-Серпуховского и поручена Дмитрием Ивановичем двоюродному брату и соправителю, князю Владимиру Андреевичу. Поход закончился для Москвы поражением, разгромом армии одного из самых удачливых полководцев своего времени и гибелью «на тои воине… на Рязани» князя Михаила Андреевича Полоцкого[246]. Сын героя Куликовской битвы, полоцкого князя Андрея Ольгердовича служил не московскому, а серпуховскому князю. Ольгердовичи были близки двору Владимира Андреевича, женатого на тетке погибшего Михаила Андреевича, Елене Ольгердовне[247]. Возможно, возвращение Андрея Ольгердовича в Литву (не позднее октября 1385 г. князь получил назад Полоцк[248]) было как-то связано с гибелью Михаила Андреевича во время летнего похода на Рязань.
   В историографии бытует убеждение, что военная операция лета 1385 г. носила широкомасштабный характер[249], поскольку в рязанском походе участвовали союзные Москве князь Роман Семенович Новосильский и тарусские князья[250]. Основывается оно на одном из пунктов московско-рязанского договора 1402 г., в котором великие князья московские, Василий Дмитриевич и рязанский, Федор Ольгович обязываются подвести черту («погреб») по пленным и «грабежу» под некими военными действиями времени княжения их отцов, «что была рать отца моего великого князя Дмитрия Ивановича в твоеи вотчине при твоем отци при великом князи Олги Ивановиче, и брата моего княже Володимерова рать была, и княже Романова Новосилского, и князеи торуских»[251]. Представляется, что события, которые имеются в виду в этом пункте докончания 1402 г., необязательно соотносить только с московско-рязанским конфликтом 1385 г.
   Во-первых, из построения фразы московско-рязанского договора совершенно не следует, что речь идет об одной «рати» т. е. одновременном нападении на Рязань всех перечисленных князей, а не о, например, разновременных походах Дмитрия Ивановича и его союзников.
   Во-вторых, летописное известие 1385 г. предельно четко гласит, что командовал операцией против Рязани серпуховской князь, в договоре же список открывает «рать» Дмитрия Ивановича, ни лично, ни иным образом к Перевитскому поражению не причастного. Кроме всего прочего, новосильский и тарусские князья были вассалами не Владимира Андреевича, а Москвы, и вряд ли бы приняли участие в походе на положении «подручников» серпуховского князя. Здесь скорее следует согласиться с А. Г. Кузминым, полагавшим, что этот пункт договора имеет в виду события не 1385, а осени 1382 г., когда после нашествия Тохтамыша Рязань действительно громили полки московского и серпуховского князей, возможно, при участии союзников первого[252].
   Летописи ничего не сообщают о маршруте похода серпуховского князя на Рязань. Поздний источник рязанского происхождения указывает место, где полки князя Владимира Андреевича потерпели поражение: «рязанцы москвич побили под Перевицким»[253]. Рязанский город Перевитск на правом берегу Оки, сорока верстами ниже Коломны, занимал выгодное стратегическое положение, разместившись между водным путем по Оке и сухопутной дорогой из Переяславля Рязанского на Коломну и Москву[254]. Кроме важного стратегиченского положения, судя по всему, Перевитск располагал пристанью. Именно здесь в 1389 г., во время упоминавшейся выше третьей поездки первоиерарха из Москвы в Царьград, насады с Пименом и его спутниками причалили к рязанскому берегу, где митрополита торжественно встретил великий князь Олег Иванович «съ сынове»[255]. Не исключено, что через пристань Перевитска, ближайшую к Коломне, рязанцы в 1385 г. снабжали гарнизон всем необходимым, и именно это обстоятельство сделало город целью похода серпуховского князя.
   Итак, карательный поход на Рязань провалился. Столь же неудачно для великого князя Дмитрия Ивановича закончилась в том же году и попытка военного похода московских полков на Муромское княжество[256], очевидно действовавшее на стороне Рязани. К исходу лета 1385 г. победа Рязани была полной.
   Совершенно очевидно, что военный потенциал Москвы и ее союзников был несопоставим с рязанским и вряд ли оказался серьезно подорваннным в ходе сражения под Перевитском. Всего полтора года спустя после захвата рязанцами Коломны и провала карательной операции против Рязани, на исходе 1386 г. Дмитрий Иванович Московский и Владимир Андреевич Серпуховской возглавили поход на Новгород. Князья-соправители сумели собрать серьезные военные силы, отправив на Новгород «рати Московьскаа, Коломеньскаа, Звенигородчкаа, Можаискаа, Волочкаа, Ржевьскаа, Серпоховьска, Боровьска, Дмитровьскаа, Переяславьскаа, Володимерьскаа, Юрьевьскаа, Муромьскаа, Мещерьскаа, Стародубьскаа, Суздальскаа, Городецкаа, Нижьняго Новагорода, Костромскаа, Углечскаа, Ростовьскаа, Ярославьскаа, Можаискаа, Моложескаа, Галичкаа, Бежичкаа, Белозерьскаа, Вологочкаа, Устижьскаа, Новоторжьскаа»[257]. Анализ состава более чем внушительных военных сил, отправленных на Новгород в 1386 г., сопоставленных А. А. Горским с армией, приведенной в 1375 г. Дмитрием Ивановичем под Тверь, позволил автору не только убедительно реконструировать состав полков, выведенных московским князем на Куликово поле, но и показал устойчивые мобилизационные возможности Москвы на протяжении десятилетия, разделяющего два эти события[258]. Московско-рязанское противостояние вокруг Коломны тоже пришлось на это десятилетие.
   В связи с последним возникает естественный вопрос, почему московский князь, потеряв Коломну и потерпев поражение под Перевитском, не воспользовался явным перевесом в военной силе и не попытался организовать новый, более масштабный а, главное, абсолютно предсказуемый по результатам поход на Рязань. Как представляется, многое может объяснить ситуация с обострением московско – новгородских отношений, тех самых, что стали причиной выше уже упоминавшегося похода на Новгород кануна Рождества 1386 г.
   А. Б. Мазуров и А. Ю. Никандров полагают, что конфликт возник из-за разгрома новгородскими ушкуйниками великокняжеских купцов на Волге[259], но корни его, безусловно, серьезнее. В. Л. Янин подчеркивает связь московско-новгородского противостояния с «обидами» предшествующего походу 1385 г., когда новгородцы отвергли требование московского князя выплатить «черный бор»[260]. Новгородская летопись относит московско-новгородский конфликт из-за «черного бора» к зиме 1385 г.[261], московская и тверская летописи – к весне того же года[262] то есть ко времени, совпавшему с захватом Олегом Ивановичем Рязанским Коломны. Московско-новгородское «розмирье» к лету 1385 г. было свершившимся фактом, требовавшим от Дмитрия Ивановича каких-то ответных действий.
   «Черный бор», выплаты которого с Новгорода добивался московский князь, по подсчетам В. Л. Янина, собирался каждые 7–8 лет как особая форма «выхода» в Орду, «по запросу». Отказ новгородцев задевал интересы не только Великого княжества Московского, но и других русских земель, которые вынуждены были бы, в случае успеха новгородцев, разверстать между собой их долю в ордынском «запросе»[263]. Так что, в отличие от «регионального» московско-рязанского конфликта из-за Коломны, этот носил в известном смысле общерусский характер.
   Кроме того, если высказанное выше предположение о захвате рязанцами одной Коломны верно и Коломенский уезд в ходе «изгона» и последующего полугодового пребывания в городе рязанского гарнизона не пострадал, неясно, почему Москва не попыталась вернуть город силами самих коломничей. Мобилизационный потенциал коломенского великокняжеского удела на рубеже XIV–XV вв., по подсчетам Ю. В. Селезнева, был наибольшим среди прочих владений Москвы и ее союзников[264]. В списке участников Новгородского похода 1386 г. «рать Коломеньскаа», которую, как видим, удалось собрать с уезда всего год спустя по завершении московско-рязанского конфликта, идет второй, непосредственно за московской. Тем не менее, колмничей, как помним, не посылали летом 1385 г. на Рязань, ограничившись серпуховскими полками и двором князя Владимира Андреевича. Последнее может быть связано как с недооценкой в Москве военного потенциала Рязани, так и начавшейся подготовкой похода на Новгород следующего, 1386 г.[265]
   Разумеется, хронологическое совпадение между коломенскими событиями и московско-новгородским конфликтом может быть и случайным, однако факт остается фактом: Дмитрий Иванович, потеряв Коломну и потерпев поражение у Перевитска, не попытался собрать более мощное войско против Олега Ивановича, что было абсолютно реально. Более того, очевидно едва ли не сразу после разгрома рязанцами полков серпуховского князя, имевшего место, напомним, не позднее конца июня 1385 г., Дмитрий Иванович стал искать путь мирного выхода из вооруженного конфликта с рязанским князем.
   Возвращаясь к оценке результатов московско-рязанского «нелюбья», в центре которого оказалась Коломна, мы вправе сделать вывод о том, что события, на первый взгляд, локального конфликта 1385 г. на самом деле были частью большой политической картины, в которой фигурировали не только Москва и Рязань, но и другие земли Руси.
   Рязанский князь, очевидно, не помышлял о возвращении Коломны в состав домениальных владений, но воспользовался рядом благоприятных обстоятельств, связанных с конфликтом из-за «черного бора» и проявил безусловный талант политика и воина, захватив Коломну, сделав ее объектом торга за свои интересы и легко уступив город после достижения поставленных целей. Совершенно очевидно, что среди последних, кроме выхода из вассальных отношений с Москвой, установленных договором 1381 г., было и возвращение Рязани отторгнутых докончанием «мест», в первую очередь «места Тулы», имевшего, судя по всему, принципиальное стратегическое значение.
   Таким образом, в результате решительных действий великого князя рязанского Олега Ивановича пошатнувшиеся было позиции княжества в Окско-Донском регионе были восстановлены. Переговоры по установлению мира между Москвой и Рязанью вывели на страницы истории региона одно из самых славных имен в русской истории эпохи Куликовской битвы, игумена Троицкого монастыря преп. Сергия Радонежского.

Глава 3. Дипломатическая миссия преп. Сергия Радонежского и «мир вечныи» 1385-1386

   В общественном сознании, в научно-исследовательской традиции имя преп. Сергия Радонежского неразрывно связано со сражениенм на Дону 8 сентября 1380 г, освободительной борьбой против ига Орды, временем формирования политического единства русских земель и княжеств под эгидой Москвы. Троицкий игумен принял «самое активное участие в идеологической подготовке… (Куликовской) битвы – крупнейшего события русской истории XIV в. и, независимо от степени достоверности содержащихся в источниках сведений (так! – А. Л.), данная… оценка деятельности Сергия истинна»[266].
   С точки зрения содержательной речь идет, правда, о единичном, но весьма значимом эпизоде, встрече Дмитрия Ивановича с игуменом в стенах Троицкой обители накануне выступления из Москвы к месту «Мамаева побоища». Краткое известие о свидании двух знаменитых современников содержит Житие преп. Сергия: «Некогда…прииде князь великии в монастырь к преподобному…и рече ему: «Отче…слышах бо, яко Мамаи…идет на Русьскую землю… Помоли бога о том, яко сия печаль обща всем християном есть». Преподобныи же отвеща: «Иди противу их и… победиши, и здравъ съ вои своими възвратишися, токмо не малодушьствуи»; выступивший из Москвы «противу» Мамая Дмитрий Иванович действительно «победивъ, татары прогна и сам здравъ… възвратися»[267].
   Как видим, целью свидания Дмитрия Ивановича с преп. Сергием Житие называет просьбу великого князя о молитве, обычную и естественную для православного мирянина[268], а ответом на нее преподобного старца предсказание игуменом Сергием победы московской дружине и здравия будущему победителю Мамая и герою Куликовской битвы, вроде бы впрямую с молитвой не связанного.
   В историографии, кроме безоговорочного принятия житийного рассказа, существует как радикальное отрицание факта встречи[269], так и опыт иного истолкования текста. В житийном изложении отсутствуют имя «князя великого» и дата посещения им монастыря. Если первое сомнений не вызывает – «княземъ великимъ» мог быть только Дмитрий Иванович Московский – то год приезда его в обитель к преп. Сергию, в историографии всегда соотносившегося с Куликовской битвой 1380 г., был подвергнут сомнению.
   B. А. Кучкин обратил внимание на то, что над Мамаевой ордой московский князь одержал две победы, не только в 1380 г. на Куликовом поле, но и при Воже в 1378 г. В сочетании с другими доводами это делает возможным, по мнению исследователя, датировать свидание князя и игумена в Троице не 1380, а 1378 г.[270] При этом самого факта поездки великого князя в Троицу В. А. Кучкин не отрицает.
   Свидание князя Дмитрия Ивановича Московского и игумена Сергия не нашло отражения ни в старейшем произведении Куликовского цикла, Задонщине, ни в самом раннем летописном тексте, повествующем о Куликовской битве, читающемся в Рогожском летописце и Симеоновской летописи. Однако рассказ о сражении, включенный в летописи, восходящие к Новгородско-Софийскому своду, содержит известие о получении великим князем на Куликовом поле накануне сражения грамоты преп. Сергия «благословелная… ему битися с татары»[271]. В. А. Кучкин, впрочем, допускает возможность «литературного происхождения» эпизода с грамотой, связывая его появление в летописном тексте с творчеством составителей Новгородско-Софийского свода 30-х гг. XV в.[272] Так или наче, но именно здесь впервые возникает мотив благословения троицким игуменом великого князя на битву с Мамаем.
   Соединенные в единое повествование, обе темы, житийный рассказ о поездке великого князя в Троицу и летописное получение им грамоты с благословением преп. Сергия накануне сражения 8 сентября 1380 г., попали в литературное сочинение, посвященное сражению, причем в самое позднее по времени происхождения, Сказание о Мамаевом побоище, памятник, относящийся к началу XVI в.[273], где превратились в большой и связный беллетристический текст, с ремарками, диалогами и множеством мелких деталей[274]. Основным содержанием его стало благословение троицким игуменом московского князя на битву с Мамаем[275], с тех пор ставшее, в глазах потомков, основной целью поездки Дмитрия Ивановича к преп. Сергию это известно, как заметил К. А. Аверьянов, «уже из школьных учебников»[276].
   Успех борьбы за свержение ордынского ига прямо зависел от степени единства русских земель и княжеств. Центром притяжения в объединительном процессе выступила Москва, и имя преп. Сергия прямо ассоциируется с объединительной политикой московских князей. Однако относительно и этого сюжета количество реальных фактов из биографии троицкого игумена невелико. Один из самых тщательных биографов преп. Сергия, Е. Е. Голубинский увидел всего лишь два эпизода, имевших прямую связь с политическими событиями 2-й пол. XIV в.: участие старца в примирении московского и нижегородского князей и дипломатический визит к рязанскому князю Олегу Ивановичу, осуществленный по просьбе московского князя Дмитрия Ивановича[277].
   Все, что мы знаем об этой миротворческой деятельности преп. Сергия, в тексте Жития отсутствует, как и рассказ о прочих мирских деяниях подвижника[278], но известно по летописным текстам, восходящим к Троицкой летописи. Имя игумена фигурирует в десяти летописных статьях[279], и, что важно подчеркнуть, существует изначальная разница в информативных возможностях агиографических и летописных текстов, связанная с их жанровой спецификой.
   Жития святых, как известно, представляют собой не собственно биографии, а описания духовного подвига святого праведника длинною в жизнь, в сравнении с которым мирские дела столь второстепенны, что не заслуживают никакого внимания. По выражению митрополита Киприана, «праведник, аще постигнетъ скончатися, в покои будетъ, и похваляему праведнику…занеже праведнымъ подобает похвала»[280]. Собственно похвала святому и есть реальное содержание любого жития, не протокольная фиксация жизни героя повествования, а результат строгого отбора агиографом подходящих к случаю фактов.
   Другая сторона житийного понимания биографии сводится к отказу от годовой датировки событий. Ее в житиях заменяет хронологическая последовательность отобранных агиографом фактов из биографии святого угодника с отсылкой к церковному календарю, что В. О. Ключевский считал «обычной народной хронологией», где «считают не годами, а событиями и редко ошибаются»[281]. Возвращаясь к эпизоду встречи князя и игумена в стенах Троицкого монастыря, заметим, что В. А. Кучкин отнес отсутствие годовой даты и фактографическую скудость изложения житийного сюжета за счет того, что «свидание носило… частный характер и не имело какого-нибудь общественного резонанса»[282], с чем невозможно согласиться. Независимо от того, имела ли место встреча князя и игумена в 1378 г., в канун сражения на Воже, как полагает В. А. Кучкин, или все-таки в 1380 г., перед Куликовской битвой, и в том, и в другом случае на кону была как судьба православия, так и личная судьба Дмитрия Ивановича. Другое дело, что для агиографа было совершенно неважно, о каком конкретно из военных столкновений идет речь – важен был сам факт визита «князя великого» в монастырь к преп. Сергию, что в любом случае было «в похвалу» святому.
   Летописные известия, в которых фигурирует имя преп. Сергия, в отличие от Жития, наоборот, как правило, конкретны и датированы. С этой точки зрения показателен один из немногих эпизодов биографии игумена, попавший и в Житие, и в летопись, приглашение игумена князем Владимиром Андреевичем Серпуховским для основания Высоцкого монастыря. В Житии дата отсутствует[283], в летописи она, наоборот, обозначена («в лето 6882 индикта 12»), а усеченное «князь Владимир» житийного рассказа в летописной статье выглядит вполне определенно, как «серпуховской князь Владимир Андреевич»[284]. Особенно показательно в связи с этим то, что и летописцем, и автором Жития был, как полагает Б. М. Клосс, один человек, троицкий инок Епифаний Премудрый[285].
   В связи с указанными особенностями житийных и летописных известий о преп. Сергии особого внимания заслуживает один эпизод биографии игумена, отразившийся, как представляется, и в Житии, и в летописи, но, так сказать, с разных точек зрения. Он освящает миротворческую миссию троицкого игумена в Рязань, предпринятую им по «умолению» Дмитрия Ивановича в исходе 1385 г. в связи с описанным в предыдущей главе московско-рязанским противостоянием вокруг Кололмны. Однако прежде, чем перейти к нему, крайне важно понять характер взаимоотношений преп. Сергия и великого князя московского во время Куликовской и битвы и последовашие за этим годы.
   Вопрос о степени близости знаменитых современников зачастую понимают как то, что в наши дни называется межчеловеческими отношениями, т. е. взаимными симпатиями и антипатиями, близостью или, наоборот, расхождением взглядов, оценок тех или иных людей, событий, и пр. Разумеется, и такой подход правомерен, но и ранее, и в наши дни взаимоотношения светского и духовного лица не были и не есть прямой аналог взаимоотношений между двумя мирянами или, наоборот, людьми церкви. Духовное лицо всегда пастырь лицу светскому. В Русской церкви эти отношения достаточно давно оформились в институт духовничества: постоянное личное присутствие духовного отца в жизни любого православного было необходимостью[286].
   Для руководства повседневной жизнью всякий православный совершенно добровольно выбирал себе духовного отца, от которого получал рекомендации и указания по всем вопросам ежедневного бытия и которыми обязан был безусловно руководствоваться в жизни: грех непослушания духовнику церковью ставится вслед за грехом пренебрежения Писанием[287]. Самый важный момент во взаимоотношениях духовного отца со своими детьми, образующими вокруг него сообщество, покаяльную семью, в котором проявляется его дисциплинарная власть – это исповедь и причастие. Посторонний священник мог исповедовать и причащать чужого сына духовного только в исключительных случаях или по поручению его духовника[288].
   Другая важная сторона взаимоотношений духовника со своими «чадами духовными» заключается в том, что «отец духовный» мирянину положен один, и в каждый конкретный момент своей земной жизни православный знал единственного духовного отца. Случаи существования у мирянина одновременно нескольких духовников, чтобы по собственному произволу можно было бы исповедоваться и причащаться то у одного, то у другого, исследователям древнерусской покаяльной дисциплины неизвестны[289]. Столь же невозможна и произвольная смена духовника по желанию мирянина: «а что… которого отца… сын духовный… отходит к другому, и другой того примет, и…сам той священник запрещение примет, от священства воздержится… а приятый сын к первому отцю да приходит»: «оставляти отца своего духовного… и ко иному же отходити – не годится их (духовных детей. – А. Л.) приимати»[290]. Таким образом, «идеальный духовный отец несменяем, самостоятельно и свободно выбрав его себе, верующий не имел уже права также свободно и беспрепятственно его оставить… Разлучала покаяльных детей с отцом только смерть»[291].
   В то же время в жизни любого человека могут появиться обстоятельства, в связи с которыми смена духовника или даже появление нового при здравствующем первом делается необходимой. Среди таких «вин» одной из самых распространенных, не считая, понятно, кончины духовного отца, была долгая разлука его с покаяльной семьей, которую на время отлучки надо было обязательно перепоручить другому духовнику[292].
   Существовали и иные житейские обстоятельства, невольно увеличивавшие число здравствующих «отцев духовных» у одного мирянина. Так, принятие последним на смертном одре пострига вело к тому, что прежний духовник, если он был из «бельцов», вынужденно в последнюю минуту уступал место духовнику из монахов, который принимал исповедь и причащал умирающего. В момент кончины «отец духовныи» мог по каким-то причинам не иметь возможности исповедать и причастить своего «сына духовного», что делало какое-нибудь другое духовное лицо, и т. п. Именно подобными причинами С. И. Смирнов объяснял наличие подписей нескольких «отцев духовных» под княжескими духовными грамотами[293].
   Возвращаясь к вопросу о взаимоотношениях преп. Сергия и великого князя Дмитрия Ивановича, отметим, то в историографии бытует мнение, что духовником великого князя преп. Сергий был уже в 70-х гг. XIV в. и, естественно, оставался им в год победного сражения на Куликовом поле.
   К первой половине 70-х гг. вхождение великого князя в покаяльную семью преп. Сергия относит В. А. Кучкин, связываюший его со временем установления суверенитета над Радонежской волостью князя Владимира Андреевича, двоюродного брата и соправителя Дмитрия Ивановича, в уделе которого Троицкий монастырь теперь находился[294]. При всей очевидной, в том числе и идейной близости двоюродных братьев, это все-таки не более чем предположение. Что преп. Сергий был духовником серпуховского князя, хорошо известно[295], однако автоматически переносить эти особые отношения троицкого игумена и радонежского вотчича на его московского двоюродного брата особых оснований нет.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

   По наблюдению В. А. Кучкина Куликово поле, как его понимали на Руси позднее, в XVI–XVII вв., представляло собой «громадную территорию водораздела Оки и Дона», знасчительно отступающую от Непрядвы как на север, так и на юг (Кучкин В. А. Победа на Куликовом поле // ВИ. 1980.№ 8. С. 17–18).

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

   Мазуров А. Б. Средневековая Коломна в XIV – первой трети XVI вв. С. 92–99; Хорошкевич А. Л. Московское княжество в XIV столетии. Некоторые особенности развития // Куликово поле: История. Природа. Археология. Тула, 2003. Т. 2. С. 155. Отличное от общепринятого мнение о дате вхождения Коломны в состав Великого княжества Московского, 1427 г., высказал К. А. Аверьянов: Аверьянов К. А. Московское княжество Ивана Калиты. Присоединение Коломны. Приобретение Можайска. М., 1994. Вып. 3. С. 3–20.

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

   Русское летописание. М., 1979. С. 121.

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

   Прим. 49; Насонов А. Н. Монголы и Русь. С. 78. Прим. 1.

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

   Насонов А. Н. Монголы и Русь. С. 78. Прим. 1; Halperin Ch. J. Russia and the Golden Horde The Mongol Impact on Medieval Russian History. L, 1987. P. 37–40. Речь идет о местности на Среднем Дону, известной как Червленый Яр («Черленый Яр» источников), которую А. Н. Насонов считал южным пограничьем Рязани, другие же исследователи полагают, что указанная территория была улусом Золотой Орды (Шенников А. А. Червленый Яр. Исследование по истории и географии Среднего Подонья в XIV–XVI вв. Л., 1987. С. 10, 15–16; Селезнев Ю. В. Рязанское великое княжество и Орда на рубеже XIV–XV вв.: военное давление или пограничная война? // Верхнее Подонье: Природа. Археология. История. Тула, 2004. Т.2. С. 57–67).

103

   В предположении о сохранении института баскачества на юге Руси А. Н. Насонов и Ч. Гальперин опираются на единственный источник – грамоту митрополита Феогноста о епархиальной юрисдикции «Черленого Яра», в которой среди адресатов послания фигурируют баскаки. Как в этой, так и в грамоте «на Черленый Яр» митрополита Алексея, баскаки перечислены среди «всех християн Черленого Яру», к которым первоиерархи обращаются как к своим «детем», т. е. духовным чадам (Русский феодальный архив XIV – первой половины XV вв. Ч. 2. М., 1987. С. 292–296). А. А. Шенников (Шенников А. А. Червленый Яр. С. 10) считает их «православными татарами», а саму принадлежность татар к православию едва ли не массовым явлением в Орде середины XIV в., что во всех отношениях сомнительно.

104

105

   Григорьев А. П. Сборник ханских ярлыков русским митрополитам. Источниковедческий анализ золотоордынских документов. СПб., 2004. С. 45–46, 87, 137, 142. В отечественной историографии Тайдула зачастую считается женой не Узбека, а Джанибека, ср.: Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. 5. М., 1993. С. 48; Егоров В. Л. Историческая география Золотой Орды XIII–XIV вв. С. 41–42. Эта традиция идет от русских средневековых источников, считавших Тайдулу женой Джанибека: Орешников А. В. Перстень св. Алексея митрополита // Seminarium Kondakovianum. Прага, 1928. Т. 2. С. 172.

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

   М., 1907. Вып. 3(11). С. 4.

147

   S. 178; Варонiн В. Друцкия князі XIV стогоддзяі // Беларускоі гістарычны агляд. 2002. № 1–2 (издание доступно в интернете по адресу: htpp//kamunikat.fontel. net/reww/czasopisy/bha/09-1-2/01.htm)

148

149

150

151

152

   Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства в XV–XVI вв. М., 1960. С. 599–600; Горский А. А. Московско-ордынский конфликт 80-х гг. XIV в.: причины, особенности, результаты // ОИ. 1998. № 4. С. 16. В. А. Кучкин полагает, что под «посажением наместницей» московского князя речь идет не о всем Рязанском княжестве, а только о примыкающих к Оке бывших рязанских волостях в районе впадения р. Лопасни, перечисленных в докончании 1381 г. (Памятники Куликовского цикла. С. 19). Но речь в летописной статье говорится не об отторжении части рязанского удела, а о, повторимся, бегстве Олега Ивановича за пределы княжества, что, в случае правоты рассказа, предполагало не частичное, а тотальное подчинение Рязани Москве с определением в бывший удел московских административных лиц.

153

154

155

156

   Направление бегства Олега Ивановича ранние летописные тексты не указывают. В Сказании о Мамаевом побоище впервые появляется Литва, а в одной из поздних редакций памятника (печатный Синопсис. Киев, 1680 г.) рязанский князь бежал на «Родостров» – о. Родос в Эгейском море: Лаврентьев А. В. К истории верхнего Дона в XIV–XVI вв. // Изучение историко-культурного и природного наследия Куликоваполя. М.; Тула, 1999 (Гос. музей-заповедник «Куликово поле». Научные труды. Вып. 2). С. 53.

157

   Не увидевший в риторическом вопросе Д. И. Иловайского ничего странного, В. А. Кучкин, ссылаясь на ранние летописные рассказы о Куликовской битве, подчеркивает, что рязанская «сила» была послана Олегом Ивановичем на помощь Мамаю еще до сражения (Кучкин В. А. Договорные грамоты московских князей XIV в. С. 247). Но даже если это так, то в любом случае рязанцы не присоединились к орде Мамая и «вступили в действие» почему-то только после разгрома «союзника» в сражении на Куликовом поле. Ср.: «Се бысть побоище септября в 8 день… Князь же великии Дмитреи Иванович… возвратися на Москву… Тогда поведаша князю великому, что Олегъ Рязаньскыи послал Мамаю на помощь свою силу и самъ на рекахъ мосты переметал» (Памятники Куликовского цикла. С. 10).

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

   ПСРЛ. М., 2000.Т. 4. 4.1. С.327, 330; ПСРЛ. Т. 15. Стб.144–146; М.2007. Т. 18. С. 132–133; М. 2004. Т. 25. С. 207–210; Памятники литературы Древней Руси. XIV – середина XV вв. С. 190–207. Салмипа М. А. Повесть о нашествии Тохтамыша // ТОДРЛ. Т. 34. Л., 1979. С. 134–136. Правда в новейшей работе М. А. Салмина приходит к парадоксальному заключению о создании Повести в XVI в. в Западной Руси; под взятием Москвы в ней описан захват Полоцка армией Ивана Грозного (1562): Салмина М. А. Летописная Повесть о нашествии Тохтамыша (к вопросу о времени создания памятника) // ТОДРЛ. Т. 57. СПб., 2006. С. 193–196.

170

   Появление этого летописного известия, равно как и рассказа о предательстве нижегородских князей, о котором ниже, М. А. Салмина связывает с составлением так называемой пространной редакции повести, вторичной по отношению к более раннему рассказу краткой редакции (Салмина М. А. Повесть о нашествии Тохтамыша С. 147–148), однако И. Б. Греков считает изложение событий пространной редакции «более достоверным» (Греков И. Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды (на рубеже XIV–XV вв). С. 157. Прим.)

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

   Так объяснял разгром Рязани, например, Д. И. Иловайский («На возвратном пути… татары прошли по Рязанской земле с своими обычными спутниками, грабежом и разорением»: Иловайский Д. И. История Рязанского княжества. С. 120; Ср.: Горский А. А. Москва и Орда. С. 108.). Особняком стоит мнение И. Б. Грекова (Греков И. Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды (на рубеже XIV–XV вв. С. 163) полагавшего, что Рязань была сожжена в отместку за заключение договора 1381 г., т. е. как союзница Москвы, что во всех отношениях не представляется логичным.

187

   Ордой были сожжены Москва и Коломна – центры вотчинных владений Дмитрия Ивановича, Серпухов – его союзника и соправителя Владимира Андреевича и Переяславль-Залесский – город, очевидно данный в наместничество литовскому князю Остею, внуку Ольгерда, служившему Москве и возглавившему оборону города от Тохтамыша (Греков И. Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды (на рубеже XIV–XV вв.). С. 163; Горский А. А. Москва и Орда. С. 106–107). Кроме того, через Переяславль Залесский «а оттуду… мимо Ростовъ на Кострому» из Москвы бежал сначала сам Дмитрий Иванович, а несколько дней спустя великая княгиня Евдокия Дмитриевна с детьми. Возможно, целью Тохтамыша в Переяславле-Залесском был захват великокняжеской семьи, о дальнейшем маршруте движения которой на север хан мог не знать.

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

   Единственное исключение – лаконичное упоминание «нелюбья» («князь резаньскыи взя Коломну») в белорусско-литовском летописании, помещенное в тексте Супрасльской летописи дважды, под 1384 и 1387 гг. (ПСРЛ. Т. 35. М., 1980. С. 50). Такое же краткое сообщение Устюжской летописи («того же лета Ольг Рязаньскии взял Коломну город» – ПСРЛ. Т. 37. Л., 1982. С. 78), возможно, заимствовано из тех же литовских источников, активно использовавшихся составители Устюжского свода (Сербина К. Н. Устюжское летописание XVI–XVII вв. Л., 1985. С. 54–55).

202

203

   История Рязанского княжества. С. 121–122; Пресняков А. Е. Образование Великорусского государства. С. 168.

204

205

206

   Егоров В. Л. Историческая география Золотой Орды XIII–XIV вв. С. 41, 52. В другой, более поздней работе, В. Л. Егоров уже справедливо отмечает принадлежность по договору 1402 г. Тулы рязанскому князю, но считает, что случилось это не в 1385 г., а не ранее 1389 г., в княжение в Москве великого князя Василия Дмитриевича (Он же. О времени возникновения Тулы // Тула историческая: прошлое и настоящее. Тула, 1997. С. 32–33). К таким же, с некоторыми оговорками, выводам пришел и В. А. Кучкин (Кучкин В. А. Договорные грамоты московских князей XIV в. С. 257–258).

207

208

209

   А. Б. Мазуров полагает, что Москва вернула Рязани в 1385 г. не только Тулу, но и Берестей, однако последний впервые в связке с Тулой («Тулцы и Берестеи») упоминается только в договоре 1402 г. (ДДГ. С. 53), в московско-рязанском же докончании 1381 г. речь идет только о «месте Тула» (Кучкин В. А. Договорные грамоты московских князей XIV в. С. 342–343). Что касается признания Коломны московской вотчиной, то Олег Иванович сделал это уже, как минимум в 1381 г. (См. гл. 1 настоящей публикации).

210

211

   Мазуров А. Б. Средневековая Коломна в XIV – первой трети XVI вв. С. 92–99; Хорошкевич А. Л. Московское княжество в XIV столетии. Некоторые особенности развития // Куликово поле: Истории. Природа. Археология. Тула, 2003. Т. 2. С. 155. Отличное от общепринятого мнение о дате вхождения Коломны в состав Великого княжества Московского, 1427 г., высказал К. А. Аверьянов (Аверьянов К. А. Московское княжество Ивана Калиты. М., 1994. Вып. 3. Присоединение Коломны. Приобретение Можайска. С. 3–20).

212

213

214

215

   Зайцев А. К. Памятники Куликовского цикла и летописная повесть «О побоище иже на Дону» // Куликово поле и Донское побоище 1380 г. М., 2005. (Труды ГИМ. Вып. 150). С. 53–55. Автор апеллирует к авторитету константинопольского патриарха Филофея, якобы осуждавшего военные действия в Лазареву субботу под угрозой отлучения от церкви, однако почему-то отсылает читателя к публикации трех анонимных архиерейских поучений XIII в., ни в одном из которых указанный вопрос не трактуется (Памятники древнерусского канонического права. СПб., 1880. (РИБ. Т. 6). Стб. 102, 108, 122).

216

217

218

219

220

221

222

223

   «В лето 6923 бысть весна рано: до Благовещениева дни за неделю на Волзе кра (лед. – А. Л.) прошла вся» (ПСРЛ. Т. 15. Стб. 487).

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

   Акты служилых землевладельцев XV – начала XVII вв. Т. 1. М., 1997. С. 66–67 (1516 г. Жалованная кормленная грамота великого акнязя московского Василия III В. Я. Демьянову «на Коломне стольничим путем»). «Поворотное» в XVI в. собиралось также в Ярославле и Торжке и, как и аналогичный коломенский налог, отдавалось в кормление (Юшков А. Акты XIII–XVII вв., представленные в Разрядный приказ представителями служилых фамилий после отмены местничества. Ч. 1. 1257–1613 гг. С. 143–145).

235

236

237

238

239

   Маршрут поездки митрополита 1389 г. хорошо известен: Москвой-рекой мимо Коломны в Оку, от рязанского Перевитска «сухим путем» через Рязанское княжество до правого притока Дона, р. Большой Кочур и далее Доном. Существовал и другой, еще более короткий, речной путь из Москвы в Царьград, также проходивший на начальном отрезке у Коломны, Москвой-рекой в Оку, вниз по течению до р. Прони, Пронею вверх к ее притокам, Ранове и Хупте и далее коротким волоком от их верховей в р. Воронеж, правый приток Дона. Подробнее: Кудряшов В. Н. Половецкая степь. С. 88; Сыроечковский В. Е. Пути и условия сношений Москвы с Крымом на рубеже XVI в. С. 200, 215, 223, 228; Фехнер М. В. Торговля Русского государства со странами Востока в XVI в. С. 13.

240

241

242

243

244

245

   Исходя из формы прилагательного это могли быть как «мужи» Нижнего Новгорода – местный епископ, например, титуловался «суждальским и новгородцким и городецким» (Комарович В. Л. Из наблюдений над Лаврентьевской летописью // ТОДРЛ. Л., 1976. Т. 30. С. 46), а выход «новгородцким» (ДДГ. С. 49) – так и Новгорода Великого. Между тем, участие тех и других в военных действиях на стороне Москвы летом 1385 г. невозможно. После набега Тохтамыша лета 1382 г. отношения Дмитрия Ивановича с тестем, великим князем Дмитрием Константиновичем, резко испортились (подробнее: Кучкин В. А. Нижний Новгород и Нижегородское княжество в XIII–XIV вв. // Польша и Русь. Черты общности и своеобразия в историческом развитии Руси и Польши XII–XIV вв. С. 250). Отношения же Москвы и Новгорода Великого уже с начала 1385 г. носили резко конфронтационный характер, вылившийся в военный поход на Новгород следующего, 1386 г., о чем ниже.

246

247

248

249

250

   XVI вв.). Тула, 1993. С. 36; Памятники Куликовского цикла. С. 59.

251

252

253

254

255

256

257

258

259

260

261

262

263

264

265

266

267

268

269

   C. 346; Егоров В. Л. Пересвет и Ослябя // ВИ. 1985.№ 9.

270

   № 7. С. 52–53; Он же. О роли Сергия Радонежского в подготовке Куликовской битвы // Вопросы научного атеизма. Т. 37. Православие в истории России. М., 1988. С. 110–116. У этой точки зрения есть и свои сторонники: Зеленокоренной А. М. Некоторые аспекты кануна Куликовскоц битвы // Сб. РИО. № 10 (158). М., 2006. С. 469–473.

271

272

273

274

275

276

277

278

279

280

281

282

283

284

285

286

287

288

289

290

   Памятники древнерусского канонического права. Стб. 429–430. Грамота митрополита Фотия псковскому духовенству 1422 или 1425 гг.; Стб. 259. Ответы митрополита Киприана игумену Афанасию. В издании «Ответы» датированы 1390–1405 гг. Г. М. Прохоров отождествляет с адресатом послания игумена Серпуховского Высоцкого монастыря Афанасия и считает грамоту написанной до отъезда последнего в Византию в 1382 г.: Прохоров Г. М. Афанасий Высоцкий // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Л., 1988. Вып. 2. Вторая половина XIV–XVI вв. Ч. 1. С. 80, 466.

291

292

293

294

295

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →