Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Человеческий мозг принимает 11 миллионов бит информации в секунду, но осознает лишь 40 бит.

Еще   [X]

 0 

Страсти по Филонову. Сокровища, спасенные для России (Мосякин Александр)

Яркое журналистское расследование о контрабанде произведений искусства, и в частности работ художника русского авангарда Павла Филонова.

Год издания: 2014

Цена: 119 руб.



С книгой «Страсти по Филонову. Сокровища, спасенные для России» также читают:

Предпросмотр книги «Страсти по Филонову. Сокровища, спасенные для России»

Страсти по Филонову. Сокровища, спасенные для России

   Яркое журналистское расследование о контрабанде произведений искусства, и в частности работ художника русского авангарда Павла Филонова.


Александр Мосякин Страсти по Филонову. Сокровища, спасенные для России

   Светлой памяти
   Евгения Фёдоровича Ковтуна
   и Елены Николаевны Селизаровой
   © Мосякин А. Г., 2014
   © Оформление. ЗАО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2014

От автора

   Моя искренняя признательность работнику администрации Серафимовского кладбища Санкт-Петербурга Софье Михайловне Щербаковой, которая откликнулась на мою просьбу и помогла мне найти место захоронения Павла Филонова.
   Сердечно благодарю рецензентов этой книги – главного библиотекаря собрания редких книг и рукописей Академической библиотеки Латвийского университета, доктора филологических наук Айю Тайминя, а также члена Союза журналистов Латвии Евгению Ильиничну Подберезину.
* * *
   Весной 1995 года телепрограмма «Время» сообщила сенсационную весть, которую продублировали многие российские и зарубежные средства массовой информации: в Санкт-Петербурге раскрыта организованная преступная группа, занимавшаяся хищением и подделкой произведений искусства, хранившихся в Государственном Русском музее (ГРМ). Жертвами преступников стали работы крупных мастеров русской реалистической школы, а также русского авангарда, и в их числе произведения Павла Филонова. Было возбуждено уголовное дело, о котором писали газеты. Эта сенсация стала венцом многолетней детективной истории, о которой в апреле – мае 1990 года в московском журнале «Огонек» и ленинградской газете «Смена» поведал автор этих строк. При поддержке ленинградских правоохранительных органов и музейных работников мне удалось провести журналистское расследование, основанное на следственных и архивных материалах КГБ СССР (позже ФСБ России), документах Русского музея и свидетельствах очевидцев. Работа продолжалась и далее. И сейчас, когда страсти вокруг этой криминальной истории улеглись, можно рассказать обо всем без утайки, не кривя душой. Главным героем повествования является человек, чье яркое творчество вписано в анналы русского изобразительного искусства, а трагическая судьба переплелась с судьбой страны и эпохи, в которой ему довелось жить и творить.
   Биографическая справка: Павел Николаевич Филонов (1883–1941) – выдающийся русский художник-авангардист, по масштабу дарования и мастерству один из крупнейших художников XX века. Творчество Филонова при жизни подвергалось ожесточенному гонению, а после смерти было обречено на полное забвение. Первая монография о жизни и творчестве Филонова вышла в Праге в 1966 году[1]. В следующем году в Академгородке в Новосибирске по инициативе ученых состоялась первая персональная выставка мастера, не получившая широкого освещения. А в 1968 году воспоминаниями о художнике в кругу избранных поделилась в ЛОСХе[2] его сестра Татьяна. Появление работ Филонова на знаменитой выставке «Москва – Париж» в 1981 году принесло ему международную известность, вызвав у музеев и коллекционеров пристальный интерес к творчеству мастера. Но лишь через десять лет – после персональных выставок художника в Ленинграде в 1988 году и Париже в 1990-м и ряда экспозиций с участием его произведений – творчество Филонова стало широко известным и признанным. Наследие художника почти полностью хранится в Государственном Русском музее в Санкт-Петербурге. В других музеях и частных собраниях находится не более двух десятков его работ. И с этим наследием связана цепь удивительных событий, протянувшихся во времени и пространстве.

Глава 1
Завещано России


   Документ первый:
   Директору Русского музея Л. И. Новожиловой от Глебовой Е. Н., проживающей: Петровский пр., 13, Дом ветеранов сцены, корп. 2, ком. 20. Прошу принять в дар принадлежащие мне картины и рисунки моего брата художника П. Н. Филонова в количестве 300 (триста) произведений. Список работ прилагаю. 21 июня 1977 г. Ленинград. Глебова.

   В левом верхнем углу директорской рукой аккуратно выведено: Принять, принести от меня благодарность Е. Н. Глебовой. Новожилова. 22. VI. 77 г.

   Документ второй:
   19 мая 1977 года сотрудниками Брестской таможни в багаже гражданина Афганистана Омара Мухаммеда, пользующегося дипломатическим иммунитетом, были обнаружены произведения искусства, принадлежащие жителю г. Ленинграда Белостоцкому Борису Романовичу, которые Омар Мухаммед пытался незаконно вывезти за границу, а также предметы контрабанды, которые при содействии того же Омара Мухаммеда намеревался незаконно переместить через государственную границу СССР советский гражданин Джибути Т. А., постоянно проживающий в Польской Народной Республике. В отношении Джибути следственным отделом УКГБ при СМ БССР по Брестской области 19 мая 1977 года возбуждено уголовное дело по признакам преступлений, предусмотренных ст. 15 и 75 УК БССР, а уголовное дело в отношении Белостоцкого 21 мая 1977 года выделено в самостоятельное производство и направлено в следственный отдел Управления КГБ при СМ СССР по Ленинградской области и в тот же день принято для дальнейшего расследования. (Из обвинительного заключения по уголовному делу № 72 Следственного управления КГБ СССР по Ленинграду и Ленинградской области по обвинению Б. Белостоцкого, Г. Гуткиной, А. Сайкина, Б. Назаренко, Л. Шмальца, М. Амираджиби, Е. Бравого в совершении преступлений, предусмотренных статьями 15, 78, 88, 173, 174, 228 УК РСФСР[3].)

   Документ третий:
   На основании изложенного обвиняется Гуткина Геня Борисовна, родившаяся 3 августа 1923 года в с. Рождество Валдайского района Ленинградской области, гражданка СССР, беспартийная, с высшим образованием, одинокая, в том, что она в феврале 1976 года передала с целью незаконного перемещения через государственную границу СССР ценности в крупных размерах: иконы «Иисус Христос», «Николай Чудотворец» (две), «Возвращение Ильи», «Богоматерь» (в окладе и без него), 2 серебряных потира, картину голландского художника, книгу «300 лет дома Романовых» в двух томах, 8 антикварных книг на французском языке, миниатюру Моро, 3 килограмма малахита, 21 лубок, медный «Сестрорецкий рубль» старинной чеканки, а также 6 произведений художника П. Н. Филонова, имеющие историческое и музейное значение, – всего на сумму 124 550 рублей. (Из обвинительного заключения по уголовному делу № 72 Следственного управления КГБ СССР по Ленинграду и Ленинградской области.)
   Ну а теперь всё по порядку.

   В каталоге, изданном к выставке Павла Филонова в Русском музее в 1988 году, есть щемящая сердце фотография. На ней за могильной оградой, у гранитной стелы с надписью «Художник Филонов. 1883–1941» стоит, глубоко задумавшись, седая женщина в старомодной вязаной кофте и с цветком в руке – младшая сестра усопшего, Евдокия. Этой женщине мы обязаны тем, что творчество художника дошло до нас.
   Родилась она, как и брат, на исходе XIX столетия в Москве. Их мать зарабатывала стиркой белья, отец был извозчиком и кучером, а вот дети, как тогда говорили, вышли в люди: Павел стал художником, Евдокия – певицей. Их судьба не была чем-то исключительным в пореформенной Российской империи, где более половины учащихся высших учебных заведений составляли дети рабочих и крестьян. И как детям своего времени на их долю выпало испытать все, что уготовил этому поколению жестокий XX век.
   Особенно тяжкой была участь Павла. Никто из лидеров русского авангарда не подвергался при жизни таким гонениям, а после смерти не оказался в таком забвении, как Филонов. Лишь первые послереволюционные годы, когда авангардные течения в искусстве еще пользовались поддержкой большевиков, были для Филонова в творческом плане относительно спокойными. Он и участники возглавляемого им объединения «Мастера аналитического искусства» (МАИ) могли свободно творить и выставляться. Но к концу 1920-х годов, по мере укоренения в литературе и искусстве партийной доктрины социалистического реализма, положение художника-новатора и его единомышленников становилось все более трудным.
   В 1930 году в Русском музее должна была состояться персональная выставка Филонова. Подготовка к ней обозначила глубочайший раскол между представителями революционных течений в искусстве и чиновниками от искусства, видевшими в художественном авангарде дух неповиновения окостеневавшей советской системе. Работы художника провисели на стенах музея целый год, но выставку всё не открывали. Каталог с одобрительной статьей, подготовленный искусствоведом В. Н. Аникиевой, был уничтожен, а взамен состряпали новый каталог, с враждебной статьей С. К. Исакова[4]. Впервые в истории искусства статья в каталоге отрицала творчество художника, чью выставку каталог представлял! А 30 декабря 1929 года в Русском музее состоялся общественный просмотр экспозиции. Организаторы выставки, «считая в целом вредной художественную продукцию Филонова», поставили на обсуждение две точки зрения:

   1. Ввиду несоответствия выставки актуальным задачам музейной работы, выдвинутым на музейной конференции, выставку не открывать.
   2. Не желая загонять внутрь нездоровое явление, вместе с тем являющееся одним из явлений современного искусства, выставку открыть, вскрыв до конца вредность продукции мастера.

   Начались бурные дебаты, в которых столкнулись два разных взгляда на искусство: новаторский художественный и консервативно-бюрократический, повязанный с партийно-государственной идеологией, которую эти же бюрократы формировали. По сути, возник раскол между пролетарскими низами и бюрократическими верхами советского общества. Пролетарии поддержали выставку. Вот три выступления по протоколу:

   Тов. Фадеев (Красный Гвоздильщик): Выставку надо открыть, широко оповестить массы, так как искусство Филонова революционное, это искусство будущего.
   Тов. Волынский (Лесозавод): Я слышал из уст рабочих: «Кто был на Германской войне, тот поймет картину Филонова „Германская война“». К картинам надо подойти и постараться понять. Выставке надо содействовать.
   Тов. Леонтьева (Печатный Двор): Нельзя закрывать выставку из-за непонятности. Филоновцы много лет ведут борьбу на художественном фронте. Выставка не только должна быть открыта, но нужно сделать ее постоянной (о чем мечтал Филонов. – А. М.), чтобы рабочие могли изучить материал – тогда поймут.

   Но в итоге победила «партийная» точка зрения, которую представлял Исаков. Неоткрывшаяся выставка была закрыта. Через сорок лет сестра Павла Филонова вспоминала: «Темные силы победили. Выставка не была открыта. Русский музей даже не дал транспорта, чтобы отвезти домой работы. Павел Николаевич тащил сам огромные холсты через Неву при сильнейшем ветре. Картина глубоко трагическая! Гнусное издевательство мелких людишек над гением»[5].
   После этого Филонов и филоновцы подпали под инквизиторское преследование. Искусство отчаянного правдолюбца объявили контрреволюционным, его лишили возможности работать, и он неделями голодал, а завистливые сотоварищи по кисти призывали «шлепнуть» его. От учеников Филонова требовали отречься от наставника, вызывали в НКВД. Один из них повесился, написав в предсмертной записке: «Пусть захлебнутся моим трупом». В 1938 году арестовали обоих пасынков художника и дали срок без права переписки, а с разбитой параличом жены взяли подписку о невыезде.
   И все же каким-то чудом Филонов тогда уцелел. Умер он в блокадном Ленинграде от голода 3 декабря 1941 года и лежал мертвый в промерзшей квартире среди своих картин. Там же лежала изможденная голодом и болезнью Екатерина Серебрякова – его жена. Когда они поженились, ей было шестьдесят два года, ему – сорок три, они очень любили друг друга и умирали вместе. Евдокия Николаевна Глебова потом вспоминала: «Когда Филонов умер, я была еле движущаяся дистрофичка. Но все же притащилась к нему. Он лежал на столе в холодной комнате, величественный среди картин, еще висевших на стенах. Екатерина Александровна, слабая и сама еле живая, жаловалась, что Союз не помогает ей похоронить Павла Николаевича».
   Филонова долго не могли похоронить – не было досок на гроб, а сестры и жена усопшего не хотели, чтобы он лежал в общей могиле. Хлопотали знакомые, и на девятый день выхлопотали. Доски дали в Ленинградском отделении Союза художников – единственная услуга, оказанная собрату этим учреждением. В последний путь близкие повезли окоченевший труп Павла Филонова на санках и в тот же день похоронили на Серафимовском кладбище, где покоятся сонмы жертв Ленинградской блокады. Вот как вспоминала об этом Е. Н. Глебова: «В день похорон мы – сестра и я – достали и привезли двое саней: большие и детские для Екатерины Александровны, так как идти за гробом она не могла. <…> Когда привезли тело брата, все было готово. Везли его так: сестра Мария Николаевна, невестка Екатерины Александровны и ее племянница Рая – попеременно: двое тело брата и кто-то один саночки с Екатериной Александровной»[6].
   Таким был неизбывный ужас блокады, адская пасть которой могла поглотить не только творца, но и все его творчество. Однако участь трудов художника оказалась счастливой. Их не разметало в лихолетье революции и Гражданской войны, не скосило шальным блокадным снарядом, не рассеяло по свету в годы репрессий и опалы. Отчасти, наверное, повезло. Ведь если бы ему давали возможность свободно работать и выставляться, ездить за границу, если бы в 1930 году в залах Русского музея состоялась его персональная выставка с возможными закупками и распылением работ, то неизвестно, где бы они сейчас оказались и дожили бы до наших дней. А так, после сурового приговора уполномоченного Отдела народного образования Наркомата просвещения РСФСР: «Намеченную к открытию выставку не открывать для обозрения, а свернуть», – художник сам перетащил уже стоявшие в экспозиции вещи в свою келью на Карповке, откуда их забрала в страшную зиму 1941/42 года Евдокия Николаевна Глебова. Забота об их сбережении станет отныне смыслом ее жизни.
   Хотя мужем Евдокии Николаевны был известный революционер и партийный деятель Н. Н. Глебов (Глебов-Путиловский, 1883–1948), жила она скромно, в маленькой квартирке, кормилась уроками вокала. Хранить сотни рисунков и живописных холстов умершего брата ей было негде. Единственной возможностью спасти работы и самой не лишиться их была передача наследия Павла на временное хранение в Русский музей. Она так и сделала. Первый раз – весной 1942 года, когда ее, полумертвую, вывозили в эвакуацию. Вернувшись после войны в Ленинград, Евдокия Николаевна забрала работы брата и хранила у себя, но в 1960 году вновь передала их на временное хранение в Русский музей, где они лежали в запасниках почти тридцать лет. Остаток дней Евдокия Николаевна провела в ленинградском Доме ветеранов сцены имени М. Г. Савиной – заведении привилегированном, куда ее помогли устроить дружившие с ней директор ГРМ В. А. Пушкарёв и один известный ленинградский писатель. Жила она скромно и тихо. Все знали ее как актрису Глебову. То, что она является хранительницей уникального художественного богатства, было известно немногим.
* * *
   В те же 1970-е годы по Ленинграду ходила импозантного вида дама. Звали ее Евгения Борисовна Гуткина. Она с отличием окончила искусствоведческий факультет Ленинградского госуниверситета и была членом Ленинградского отделения Союза художников. Ничем особым не выделялась, хотя в определенных кругах слыла квалифицированным специалистом. Если что ее и отличало, так это волевой характер и какая-то укорененная в жадности философия. Сокурсники Гуткиной вспоминали, как в пору учебы она собирала всевозможные взносы, которые потом пропадали. Но это мелочи. Будем считать, что до поры Геня Гуткина мирно жила в своей квартире на улице Герцена, 31, среди небольшой коллекции миниатюр, картин и книг, и честно зарабатывала себе на хлеб. Однако с некоторых пор полноправного члена ЛОСХа стали посещать криминальные мысли. Видимо, с тех самых, когда многие ее коллеги и друзья решили оставить родные места и отправиться в края далекие – кто в Израиль, кто в Европу, кто за океан. Думала об этом и Гуткина. Но, не имея ни имени, ни покровителей, ехать в даль далекую с пустыми руками не решалась. И потому принялась собирать все, что могло иметь спрос за границей, – от старинного севрского фарфора и русских икон до марок, битых раковин и затхлых коробочек в стиле модерн, превращая свою обитель в нечто среднее между антикварной лавкой и барахолкой.
   Роковым для Евгении Борисовны оказался 1974 год, когда она познакомилась с бывшим ведущим конструктором Ленинградского оптико-механического объединения Борисом Белостоцким. С некоторых пор кандидат технических наук сменил профессию и пошел в истопники, а потому имел много свободного времени для иных затей. В эмиграцию – якобы в Израиль, а на самом деле в США – уехала его теща Розалия Вассерман, за спекуляцию «оттянувшая» срок в местах не столь отдаленных. Она должна была пустить за границей корни и создать материальную базу для выезда зятю с дочкой. Посему этот технарь до мозга костей стал ценителем иконописи и изящных искусств, добыванию которых с известными целями посвящал дни и ночи.
   Знакомство Гуткиной и Белостоцкого пришлось обоим как нельзя кстати. Оба были авантюрного склада, понимали друг друга с полуслова. А вскоре, как сказано в материалах уголовного дела, они «вступили в преступный сговор с Л. Заком, В. Райзбергом, А. Плоткиным, С. Луковским, Р. Гусиновой и Р. Гусиновым, Г. Кузьминовым, А. Сайкиным о совместной деятельности в составе организованной группы по незаконному перемещению через государственную границу СССР ценностей в крупных размерах, принадлежавших ей (Гуткиной. – А. М.), Белостоцкому и другим лицам». С того момента Геня Гуткина стала заядлой контрабандисткой. Кличка – Тетя Нина.
* * *
   Слово «контрабанда» итальянского происхождения: contra означает «против», bando – «правительственный указ». То есть это определенного рода антигосударственное деяние. Словарь русского языка С. И. Ожегова объясняет его как «тайный беспошлинный провоз товаров через границу, а также товары, провезенные таким путем». Контрабанда существует с незапамятных времен. Еще в Древней Греции и Риме были перечни вещей, запрещенных к вывозу в те или иные города. В живописи XVII века встречаются сюжеты о контрабандистах. О них повествует Лермонтов в «Герое нашего времени». В разных странах в разные времена существовали различные формы контрабанды и борьбы с ней. В Советском Союзе контрабанда всегда рассматривалась как покушение на монополию государства во внешней торговле, и с момента постановления Совета труда и обороны от 14 мая 1920 года борьба с ней была возложена на Главное таможенное управление и органы ВЧК – ОГПУ – НКВД – КГБ. В 1924 году в приветствии I съезду Высшей пограничной школы Ф. Э. Дзержинский указывал, что одной из основных задач пограничной охраны является «пресекать в корне попытки экономической контрабанды сорвать монополию внешней торговли».
   В СССР контрабанда прошла несколько этапов. В 1920–30-е годы незаконным вывозом музейных ценностей, а также произведений искусства и драгоценностей, конфискованных у имущих классов царской России, занималось само советское государство и его вожди, а вырученная от продажи валюта шла на финансирование мирового коммунистического движения и советских спецслужб. В послевоенное время изменился характер контрабанды и по мере расширения международных связей значительно расширилась ее база. Своего пика контрабанда в СССР достигла к середине 1970-х годов, когда помимо «выходцев из народа» в преступную коллекционную и контрабандную деятельность оказались вовлечены многие представители высшей партийно-государственной элиты и члены их семей, деятели культуры и искусства, высокопоставленные чиновники. Советская правящая верхушка начала вкладывать «деревянные» рубли с барельефом Ильича в вечные ценности. На закате брежневской эпохи сформировались целые властно-криминальные синдикаты, занимавшиеся дерзкими кражами и контрабандой произведений искусства.
   Драгоценные камни скупала и с компаньонами вывозила за рубеж дочь главы Советского государства Галина Брежнева, причем способ переправки был очень оригинальный. Используя свои связи в московском цирке (там работал ее первый муж Евгений Милаев), дочь советского вождя и ее любовник – цыганский певец Борис Буряца – вшивали драгоценные камни под кожу усыпленным хищникам и во время гастролей цирка вывозили «камушки» за рубеж. Там хищников снова на время усыпляли и «камушки» извлекали. Способ безопасный – ведь никому и в голову не приходило «щупать» тигров и львов. Тем не менее чекисты разгадали эту комбинацию. Буряца был осужден за торговлю крадеными драгоценностями и кончил дни свои в местах не столь отдаленных. А Галина Леонидовна умерла в 1998 году в психиатрической клинике.
   Горы драгоценностей и произведений искусства собрал М. П. Георгадзе, четверть века работавший секретарем Президиума Верховного Совета СССР. В ноябре 1982 года – сразу после смерти Л. И. Брежнева – по личному распоряжению Ю. В. Андропова к Георгадзе нагрянули с обыском чекисты и прокуроры. Они изъяли у Михаила Порфирьевича из сейфов, подвалов и тайников 8 килограммов алмазов и бриллиантов, 100 золотых слитков (по 20 кг каждый), 40 миллионов рублей и 2 миллиона долларов, груды перстней, колец, серег, кулонов, золотых часов, а также картины великих русских и западноевропейских художников, включая работы школы Леонардо да Винчи, Рубенса и Ван Дейка. Как и на что это было приобретено, Георгадзе объяснить не смог, да и не захотел. Но чтобы не оказаться за решеткой, он согласился отдать государству все нажитое «непосильным трудом». И при этом якобы молвил: «От людей пришло, к людям и уходит». Через две недели Георгадзе неожиданно умер, а судьба изъятых у него ценностей до сих пор неизвестна.
   В незаконную деятельность по коллекционированию дорогих иномарок, оружия и произведений искусства был вовлечен и министр внутренних дел СССР с 1968 года, брежневский фаворит Н. А. Щёлоков. В декабре 1982 года, после прихода к власти Ю. В. Андропова, он был снят с должности, исключен из партии, лишен звания и правительственных наград, а в декабре 1984-го покончил жизнь самоубийством, как ранее и его жена, любившая щеголять на кремлевских приемах в редких бриллиантах чистой воды. При обыске на квартире и даче Щёлоковых была найдена масса произведений искусства и антиквариата, причем некоторые вещи проходили по громким уголовным делам о кражах.
   С «кремлевским» коллекционированием и контрабандой связаны многие резонансные преступления тех лет, в том числе ограбление квартиры вдовы писателя Алексея Толстого и убийство известной киноактрисы Зои Фёдоровой, которая тоже «баловалась камешками» и хранила у себя на квартире много редких ювелирных украшений и драгоценных камней. Она была знакома с Галиной Брежневой, а также с другими кремлевскими львицами и, по данным правоохранительных органов, была причастна к вывозу драгоценностей за рубеж. В декабре 1981 года Фёдорова была убита в своей квартире на Кутузовском проспекте в Москве – выстрелом в упор в затылок. В ее убийстве подозревался одесский налетчик Анатолий Бец (кличка Бес), находившийся в розыске за ограбление вдовы Алексея Толстого. Но когда московские сыщики вышли в Грузии на его след, Беца убили сотрудники местного ГАИ, и следствие забуксовало. В. И. Калиниченко, бывший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР, считает, что к убийству и ограблению Зои Фёдоровой был причастен Н. А. Щёлоков, а причиной убийства стало коллекционирование антиквариата и драгоценностей.
   Мощным стимулом для контрабанды послужила третья («еврейская») волна эмиграции, для которой культурные ценности стали ходовым товаром. Для эмигрантов они нередко служили единственным гарантом их материального благополучия на новой родине, и по мере роста цен на произведения искусства и антиквариат надежность такого гаранта только возрастала. А когда душная атмосфера брежневской эпохи породила новую волну эмиграции, подскочил спрос на контрабанду, а значит, выросло и ее предложение. Армия потенциальных эмигрантов и советских отказников стала той питательной средой, в которой контрабанда пустила свои разросшиеся корни.

   Так разные слои советского общества – от кремлевских небожителей до еврейских эмигрантов – окунулись в пучину «коллекционирования за рубеж». Отсутствие закона об охране и использовании памятников истории и культуры (он был принят лишь в октябре 1976 года) способствовало росту нелегального оборота художественных ценностей, который принимал все больший размах. В 1977 году в МВД СССР был создан специальный отдел, призванный (наряду с КГБ) бороться с этим явлением. Но при Щёлокове он работать эффективно не мог, и вал контрабанды нарастал. В Советский Союз незаконно ввозилась валюта, ювелирные изделия, антисоветская и порнографическая литература, разного рода дефицитные товары. Вывозились же, помимо водки, икры и всякой экзотики, изделия из драгоценных металлов и камней, валюта, исторические реликвии, старинные книги, иконы и произведения искусства. Лишь 12 ноября 1979 года Совет министров СССР принял постановление «О мерах по предотвращению незаконного вывоза культурных ценностей за пределы СССР». И началась запоздалая работа по постановке на учет и хранение культурных ценностей, находящихся в пользовании религиозных объединений и у частных лиц, не завершенная из-за развала «нерушимого Союза». В итоге за 10–12 лет в СССР возникла обширная сеть контрабандных групп, одной из которых, причем очень дерзкой, была гуткинская.
* * *
   О целях деятельности этой группы свидетель Э. С. Арм на допросе 10 июня 1977 года показал: «Гуткина вела разговоры о том, что для того, чтобы выехать за границу и обеспечить там себе жизнь, нужны средства. Для этого необходимо переправлять уже сейчас за границу иконы русских мастеров, пользующиеся там большим спросом. От реализации их за рубежом можно выручить валюту, которая будет нужна нам по прибытии туда с семьями. Евгения Борисовна предложила мне, чтобы я передал ей деньги на приобретение икон»[7]. И Арм вручил Гуткиной первоначальный капитал для покупки предметов контрабанды: 7 тысяч рублей и 36 золотых монет царской чеканки, что позволило поставить дело на широкую ногу.
   Сказался и организаторский талант Тети Нины. За несколько недель сформировался костяк шайки – около 20 человек, и между ними был заключен договор о «компаньонстве». Он гласил, что после выезда за рубеж все участники сговора имели право на возмещение в валюте сумм, вложенных в приобретение предметов контрабанды, а также на получение прибыли от продажи ценностей за границей. Для пополнения оборотного капитала продавали всё – от мебели, столового серебра и хрусталя до личных ювелирных украшений и обручальных колец. Интересно формировался состав шайки. Гуткина через свою двоюродную сестру организовала курсы иностранного языка для желающих выехать из СССР, где и подбирались нужные кадры – со связями, ценностями, валютой. Среди тех, кого Гуткина втянула в преступную деятельность, были и люди весьма известные в Ленинграде, включая некоторых членов Союза писателей СССР. Тщательно подготавливался выезд каждого члена группы – отбывавшие сдавали экзамен на знание конспирации. Были четко продуманы тайники, система сигналов, каналы утечки, размеры взяток, налажены связи с коллекционерами, фарцовщиками, дельцами, иностранными туристами и дипломатами.
   Гуткина похвалялась: «В Москве у меня есть солидные люди, которые осуществляют переправку грузов за границу и гарантируют нашу безопасность и сохранность ценностей внутри страны. За границей также имеются заслуживающие доверия люди, которые, согласно нашим распоряжениям, будут либо реализовывать вещи, либо сохранять их до нашего выезда на Запад» – и не лгала. Помимо советских граждан в дело были вовлечены сотрудник посольства Центрально-Африканской империи в Москве Д. Мбонджи, афганский дипломат Омар Мухаммед (в их дипломатическом багаже провозилась контрабанда), жители Вены Л. Гринберг, Л. Могилевский и В. Бергман (отсидевший в СССР три года за хищения), представитель одной из американских фирм в Москве Дональд Кеннон, гражданин ФРГ Роман Фрумсон и другие. «Пригрели» и таможню, где двое инспекторов за взятки подрядились помогать преступникам переправлять товар за границу. Все было продумано до мелочей, и это принесло свои плоды. Вот хроника только первых двух месяцев деятельности преступного синдиката:
   10 января 1974 года. Б. Белостоцкий и Р. Вассерман, совместно с инспектором таможни аэропорта Пулково А. Сайкиным, за взятку в 1000 рублей[8] незаконно переместили через государственную границу СССР в багаже выехавшей за рубеж Вассерман ценности в крупных размерах: бронзовые подсвечники, изделия из старинного фарфора и хрусталя, столовое серебро.
   12 февраля. Группа преступников, вручив Сайкину взятку в размере 3500 рублей, незаконно вывезла за рубеж в багаже супругов Гусиновых древнюю византийскую золотую монету стоимостью 27 000 рублей, 35 икон, альбом автолитографий художника Каплана, 5 автолитографий художника Гликмана, брелок на серебряной цепочке, золотые серьги, складной ломберный столик и другие предметы, упакованные в сундук и картонную коробку.
   1 марта. Б. Белостоцкий, совместно с Р. Зоненашвили, С. Луковским и таможенным инспектором ленинградской станции «Витебская – товарная» Б. Назаренко, с сокрытием в специальном хранилище, оборудованном в матраце, незаконно переместили через границу СССР картину на библейский сюжет стоимостью 5000 рублей, вручив Назаренко взятку 350 рублей.
   5 марта. Белостоцкий, Зоненашвили, Луковской, по договоренности с Сайкиным (взятка 1000 рублей), вывезли в багаже эмигрировавшего из СССР Зоненашвили 12 икон, 2 серебряных портсигара, серебряный поднос, серебряную сахарницу, 20 палехских шкатулок общей стоимостью не менее 6300 рублей.
   13 марта. Назаренко, в сговоре с С. Красновым и С. Рубашкиным, за взятку в 500 рублей пропустил через госграницу СССР в багаже выехавшего Рубашкина иконы и другие ценности.
   14 марта. По сговору с Сайкиным (взятка 2000 рублей) незаконно перемещено через госграницу СССР в багаже Б. Тубермана 20 икон, упакованных в картонную коробку.

   Этот список можно продолжать долго. Только за март – апрель 1974 года преступниками было организовано семь провозов контрабанды в крупных размерах. Всего же за период с 1974 по 1977 год проходившие по делу семь обвиняемых незаконно переместили через государственную границу СССР 258 икон, 43 финифти, 12 картин русских и западноевропейских художников, 16 автолитографий, серебряные потиры и кресты, множество золотых монет, 3 бриллианта, 21 лубок, изделия из серебра и фарфора, а также другие предметы на общую сумму не менее 315 120 рублей. Кроме того, они покушались на перемещение за рубежи СССР ценностей на сумму не менее 48 250 рублей. Кто же были эти люди?
   Назаренко Борис Яковлевич, 1922 года рождения. Уроженец села Ляшковка Днепровской области. Участник Великой Отечественной войны. Награжден орденом Красной Звезды и медалями «За отвагу», «За боевые заслуги», «За победу над Германией», «За безупречную службу» (I и II степени) и другими. Образование среднее, был женат, во время работы на таможне состоял пенсионером органов МВД в звании майора милиции.
   Шмальц Леонид Исаакович, 1924 года рождения. До войны проживал в Одессе. Тоже фронтовик. Награжден медалями «За отвагу» и «За победу над Германией». Образование высшее, женат. В 1959 году привлекался к уголовной ответственности по ст. 87 УК РСФСР (фальшивомонетничество). После выхода из мест заключения работал в творческом объединении «Экран» директором ряда картин. Под его патронажем был снят один из лучших музыкальных сериалов советского Центрального телевидения «Четыре встречи с Евгением Мравинским». Во время съемок фильма уже был активно вовлечен в контрабандную деятельность.
   Амираджиби Михаил Михайлович, 1928 года рождения. Уроженец Батуми, образование высшее, разведен, имел двух дочерей. До ареста работал по договорам в качестве директора картин на разных киностудиях, включая «Мосфильм». Жил в Москве.
   Бравый Евсей Эльевич, 1928 года рождения. Уроженец Витебска. Образование среднее техническое, до ареста работал инженером по строительству в Доме ветеранов сцены имени М. Г. Савиной в Ленинграде, где жила Е. Н. Глебова. Там же работала его жена.
   Сайкин Алексей Михайлович, 1948 года рождения. Коренной ленинградец. Образование среднее, разведен. До ареста работал инспектором Пулковской таможни, имел на попечении пятилетнего сына.
   Если к ним добавить Е. Гуткину и Б. Белостоцкого, а также тех, кому удалось избежать скамьи подсудимых, то получится картина, весьма характерная для контрабандных групп, занимавшихся в застойные брежневские времена незаконным вывозом культурных ценностей. Как правило, костяк этих групп составляли представители нескольких социальных слоев. Прежде всего, это были люди богемной, «околотворческой» (реже творческой) среды, обладавшие определенными знаниями, связями и имевшие родственников за границей. К ним примыкали антиквары, работники советской таможни, иностранцы (часто дипломаты) и люди с уголовным опытом. Вот и в гуткинскую компанию кроме Л. Шмальца и тещи Белостоцкого входили упомянутый выше В. Бергман, а также Г. Кузьминов, ранее осужденный за изнасилование. Преступные группы в таком составе представляли собой весьма устойчивые образования, действовавшие в течение длительного времени. Сплачивала всех банальная страсть к наживе.
   Но, говоря о человеческих пороках, не следует забывать и о другом. Ведь тот же Белостоцкий – квалифицированный специалист – был уволен с работы после отъезда за границу его тещи. Друг Белостоцкого на следствии показал: «После этого Борис очень изменился, стал буквально другим человеком. Он отчаялся в своей возможности вновь обрести любимую работу, так как она связана с допуском к секретам, а из-за выезда тещи его к секретам никто не допустит. Борис долго пытался найти себе работу и в конце концов устроился кочегаром на стадион „Зенит“. У него было подавленное настроение, и, на мой взгляд, это послужило причиной того, что он подал заявление с ходатайством о выезде к родственникам за границу. Ехать он в то время не очень хотел, потому что у него здесь оставались родители и сестра, которую он очень любит. Борис предполагал, что из-за его режимной работы ему будет отказано в выезде, что и получилось. После отказа я в разговоре предлагал ему попытаться начать всё с начала, на что он ответил мне, что дальше кочегарки его не пустят, а работать кочегаром – это не его дело».
   Не берусь оценивать эти показания (материалы следствия свидетельствуют о том, что сговор между Белостоцким и его тещей возник еще до ее отъезда), но хочу отметить другое. Такие ситуации были типичными для тех лет, а значит, надо говорить не только о порочности людей, но и о порочности системы, загонявшей их в угол, толкавшей на преступления и – вольно или невольно – множившей ряды эмигрантов и контрабандистов. Так было и в гуткинской шайке, куда входили и жертвы советской системы, и тертые мошенники. Но крупная контрабанда, даже при наличии опыта и страховки, подобна прыжкам над пропастью. Компаньонов Гуткиной такие прыжки за полмиллиона рублей, видимо, устраивали, саму Тетю Нину – нет. Ведь по мировым меркам иконы XVIII–XIX веков по тысяче долларов за штуку, художественные поделки, антиквариат – товар не бог весть какой, а за него еще приходилось рисковать и выручкой делиться. Гуткина желала сорвать крупный куш одна. И тут ее осенила мысль, от которой захватило дух: Филонов!
* * *
   Произведения мастеров русского авангарда высоко ценятся на мировом рынке искусства, хотя Запад наводнен ими. Филонова же там тогда не было, да и сейчас почти нет. Поэтому за любой рисунок художника западные музеи и коллекционеры с радостью отвалили бы десятки тысяч долларов, а за лучшие картины не пожалели бы и миллион. Гуткина знала это. Она также знала, что работы художника находятся на временном хранении в Русском музее и что на Петровском проспекте в Доме ветеранов сцены живет младшая сестра художника, являющаяся единственной распорядительницей его наследства. Войти к ней в доверие и украсть – на этом строился расчет. Задача облегчалась тем, что Гуткина и Глебова были знакомы.

   Из протокола допроса Р. А. Рыбаковой, двоюродной сестры Гуткиной, 20 июля 1977 года:
   Около пяти лет назад Гуткина Евгения Борисовна познакомила меня с Глебовой Евдокией Николаевной – родной сестрой художника Филонова. Евгения Борисовна была знакома с Глебовой раньше и познакомилась с ней на почве того, что собирала материалы о Павле Николаевиче Филонове, по которым планировала писать книгу о его творчестве (это ложь. – А. М.). Евдокия Николаевна покорила меня своей личностью. Она прожила длинную, трудную жизнь, посвятив всю себя благородному делу: сохранению творческого наследия брата. Положительные личные качества Евдокии Николаевны произвели на меня глубокое впечатление, и я очень привязалась к ней, стремясь уделять Глебовой свое личное внимание. Я ухаживала за ней, заботилась, угощала, водила к врачам. Евдокия Николаевна ответила мне полной взаимностью и через некоторое время даже стала называть меня «доченькой». У Евдокии Николаевны я бывала регулярно несколько раз в месяц. Так же часто у нее бывала и Гуткина. За время визитов к Глебовой мы часто рассматривали имевшиеся у нее произведения П. Н. Филонова, Евдокия Николаевна и Евгения Борисовна разговаривали о его творчестве, обсуждали художественное значение его работ. Через Евдокию Николаевну я и Гуткина познакомились с ее племянницей – Емельяновой Марией Александровной. Ко времени нашего знакомства с ней она была тяжело больна. Я начала ухаживать за ней, ходила к Марии Александровне один-два раза в месяц, хлопотала о получении ею пенсии.

   Это была изощренно-тонкая игра. Ведь внимание к Глебовой проявляли многие коллекционеры и деятели культуры: поэт Евгений Евтушенко, кинорежиссер Григорий Козинцев, актер Валентин Гафт. Ей импонировало то, что творчеством ее брата интересуются столь известные люди. В знак благодарности она дарила им или продавала его работы, но, умудренная опытом, особо никому не доверялась. В разговоре с Рыбаковой она как-то сказала, что ленинградскому писателю, который вместе с Пушкарёвым устраивал ее в Дом ветеранов сцены, она «дала три работы Филонова, чтобы они висели в его квартире и таким образом могли экспонироваться, и что их в любое время можно забрать оттуда». А потом добавила: «Впрочем, все, что к нему попало, обратно не возвращается». В итоге после смерти Глебовой работы Филонова остались у писателя. Так что Глебова была отнюдь не наивной старушонкой, ей был присущ здоровый скепсис, и для того, чтобы ее обмануть, нужно было особое умение, которым обладала не только Гуткина.
* * *
   В те годы еще одной «звездой» советской контрабанды был Моисей Поташинский, отсидевший срок за крупные коллективные хищения на заводе и освоивший в колонии так пригодившуюся ему профессию переплетчика. Его дело под обиходным названием «Бандероли в Иерусалим», возбужденное 17 января 1978 года, вошло в историю советской контрабанды[9]. Что и не удивительно: ведь среди прочего там фигурировала попытка переправить за границу коллекцию И. Осипова, оцененную в полтора миллиона рублей. Тогда это были огромные деньги. Автомобиль «Волга» (ГАЗ-24) стоил 15 тысяч рублей, а трехкомнатная квартира в Москве – от 80 до 100 тысяч. А тут полтора миллиона! И способ контрабанды был хитроумный, а подсказал его Моисею Залмановичу (или Захаровичу, как он любил себя величать) работник таможни. Потом, на следствии, Поташинский рассказал: «Я был знаком с таможенником и спросил его, а как определяется в книге контрабанда? Он показал мне: вот так – открывается книга, и мы смотрим, в корешке спрятано что-нибудь или нет».
   Поташинский понял, что таможенники осматривают просвет в корешках книг, где бывает полость и можно вложить что-либо, а обложки книг или папок с репродукциями не вскрывают – за редкими исключениями, когда на то имеются веские основания. Во времена «железного занавеса» бандероль была, пожалуй, единственным в СССР почтовым отправлением, не подвергавшимся тщательному досмотру. И ушлый мошенник решил этим воспользоваться, тем более что имел профессиональные навыки переплетчика. Поташинский начал вшивать добытые им разным путем картины и рисунки известных мастеров – целые или разрезанные на части[10] – в дешевые деревянные панно, альбомы и папки с репродукциями картин из музеев СССР, с портретами советских писателей и прочей «белибердой» и переправлять эти бандероли в Израиль своему тестю Эфраиму Лесову. Тестем Поташинский обзавелся по расчету: чтобы получить надежный почтовый ящик в Иерусалиме, он женился на его дочери – Лидии Фреймовне Лесовой, а потом уж начал забрасывать тестя бандеролями с безобидными сопроводительными письмами.
   Поначалу ничего не подозревавший тесть недоумевал: «Вчера получил бандероль, которую, видимо, прислал Миша. Это уже было видно по внешнему оформлению таким количеством чудесных марок, больше чем на 6 р. 50 коп. Это ведь очень дорого, здесь за все портреты не выручить столько, они неинтересны, разве если только есть особый смысл для Миши». Потом тесть стал горячиться: «Мне кажется, что Миша мог бы найти лучшее применение для посылки бандеролей». Затем в письмах зазвучало явное раздражение: «Не буду вдаваться в критические замечания, но мне жаль денег, которые вы тратите на авиабандероли. Ведь среди них есть такие, которые можно назвать ужасной халтурой, например „Картины Русского музея“ и даже „Лесные обитатели“».
   На это следовал деловой совет зятя: «Глубже вникай в содержание».
   Лесов: «О каких книгах ты говоришь, советуя глубоко вникнуть в содержание? Миринка (жена Лесова. – А. М.), о каких таких книгах говоришь, что я не могу по-настоящему вникнуть в их содержание?»
   Поташинский: «Читай внимательнее».
   Лесов: «Письма Ваши читаю внимательно и полагаю, что для их понимания вовсе не обязательно быть Сократом, они доступны простому Ваньке».
   Так продолжалось больше года. И вот когда тесть, добитый очередным подарком «рехнувшегося» зятя, чуть было не начал крыть его «русским слогом», он вдруг понял, в чем дело. И тогда посыпались письма иного рода: «Доченька, один сувенир я получил, жду второго. <…> Меня интересует, какую сейчас интересную работу выполняет Миша», – и т. п. А затем в переписке тестя с зятем всплыла и все настойчивее начала звучать фамилия Филонов. Лесов рекомендует Поташинскому обратить внимание на работы этого художника и указывает на его сестру – Евдокию Николаевну Глебову, которая живет в ленинградском Доме ветеранов сцены имени М. Г. Савиной. Тесть советует зятю завести с ней знакомство, войти в доверие и постараться добыть хотя бы несколько работ Павла Филонова. Повод для визита был – Поташинский мог сослаться на знакомство Лесова с Филоновым. Конечно, Лесов делал все это завуалированно, с оглядкой на советских цензоров, – но делал, и чем дальше, тем настойчивее. Переписка Поташинского и Лесова обширна. Их красочные диалоги – уникальный документ, вскрывающий психологию контрабандистов. Но ограничусь лишь избранными местами из писем тестя:
   25.01.77: «Миринка и Миша, вы так и не собрались к Евдокии Николаевне, а жаль!»
   11.03.77: «Я хотел еще сказать о Евд. Ник. Я думаю, что она должна быть заинтересована, чтобы хоть одна вещь его попала в Лувр при ее жизни, мы когда-то об этом беседовали, но она не проявила должного духа. Это могло быть ее подарком музею. Пусть бы хорошо подумала».
   06.07.77: «Ваше посещение Евд. Ник. меня очень обрадовало, может быть и польза будет. Мне достался тогда самый маленький карандашный рисунок (по жребию). А очень хотелось бы иметь более солидное что-нибудь, которое можно было бы демонстрировать как характерную для него работу».
   19.07.77: «Если бы у меня была стоящая, крупная и характерная для П. Н. вещь, то я бы мог лично отвезти ее в Лувр и подарить. А ведь на руках в частных собраниях в Ленинграде находится порядочное количество первоклассных вещей. Причем многие из них написаны на бумаге, и это упрощает дело».
   14.12.77: «Из русских мастеров здесь ценятся только известные модернисты Кандинский, Ларионов, Малевич, Фальк. <…> И конечно если бы был хороший Филонов, то можно было бы вокруг этого имени создать нужную рекламу и соответствующую цену. <…> Самый большой рынок сбыта – Америка».
   Откроем карты: Эфраим Лесов был учеником Павла Филонова и прекрасно понимал ценность его произведений. А зная, предал его, ибо не ради прославления имени учителя стремился поместить его в Лувр, а ради рекламы, поскольку жила в нем мечта об антикварной лавке, где – цитирую по хранящемуся в уголовном деле письму – «сгодилось бы все: и Хоббема, и японские гравюры, и Филонов». Ради этого Лесов советовал Поташинскому сходить к Глебовой и давал ценные указания, чт€о взять и как. И тот ходил, и небезуспешно. Позднее на следствии Поташинский рассказал: «Глебова тогда жила в ленинградском Доме ветеранов сцены. Я получил через нее картину Филонова „Карл Маркс“ – он там как святой, с нимбом». Однако потом в отношениях Поташинского с Глебовой что-то сломалось. Евдокия Николаевна потеряла к нему доверие. То ли внешний вид этого скользкого человечка с бегающими вороватыми глазками, то ли что-то еще насторожило ее, но она прервала контакты.
   Характерен эпизод с упомянутой картиной Филонова «Карл Маркс», выполненной в редкой технике масло на цинке. Поташинский купил ее за полторы тысячи рублей у племянницы Глебовой – Емельяновой[11]. Но когда он пришел к Глебовой за атрибуцией, она разуверила его, сказав, что это работа ученика Филонова – Сергея Купцова. Поташинский страшно расстроился и перепродал картину, сильно потеряв в деньгах. А когда весной 1978 года ведший дела Поташинского и Гуткиной следователь КГБ приехал к Глебовой и спросил, есть ли у Филонова картина «Карл Маркс», Евдокия Николаевна подтвердила, что это подлинная работа ее брата. Узнав об этом, Поташинский пришел в ярость и сразу оценил картину в 50 тысяч рублей. Глебова раскусила Поташинского, так что коварный замысел Моисея Залмановича и его иерусалимского тестя сорвался.
   Но виды на Глебову имели не только они. В 1976 году в деле еще одной контрабандной группы, занимавшейся сбытом на Запад произведений русского авангарда, мелькнули имена Филонова и Глебовой. Так что вокруг Евдокии Николаевны помимо достойных мужей кружился рой преступников и прощелыг, воспылавших страстной любовью к творчеству ее брата и, естественно, к ней.
* * *
   Но Глебова не верила никому. А Гуткиной – поверила. Следователь, который вел ее дело, сказал мне: «Гуткина – самая большая авантюристка, какую я когда-либо встречал в своей следственной практике. Энергична, очень умна, изощренно искренна, с мужским характером». Это проявлялось и в ее интимных наклонностях (что вскрылось в ходе следствия), кои она умело использовала для дела и в повседневности. В спорах Гуткина не уступала мужчинам. Однажды один из компаньонов возмутился несправедливым, по его мнению, дележом прибыли. Так Тетя Нина со словами: «Ах ты, старая сволочь!» – проломила ему голову ломберным столиком. А на суде Гуткина матом пыталась дирижировать хором свидетелей и сидевших возле нее «солидных мужчин». Ее мужская хватка и ум в сочетании с образованностью, женской хитростью и лукавством производили сильное впечатление. К тому же Гуткина была увлекающейся натурой. Ценила искусство, а Филонов действительно был ее любимым художником, о нем она могла восторженно говорить часами. Этой своей «изощренной искренностью» Гуткина и обаяла Глебову, ударив в самую незащищенную точку: она пообещала написать монографию о Филонове, для чего просила выдавать ей «на время» его работы. При этом Гуткина не подпускала к Глебовой никого. Полагаю, именно она раскрыла глаза Евдокии Николаевне на своего конкурента Поташинского, а устранив его, развернулась вовсю. Первой жертвой мошенницы стали две известные филоновские работы.

   Свидетельствует Р. Рыбакова:
   В доме у Емельяновой находились три работы Филонова, исполненные в реалистической манере: портрет матери Емельяновой (сестры Филонова), картина маслом на холсте с изображением букета роз и картина маслом на картоне с изображением женщины с чалмой на голове (эту картину называли «Натурщица»). Первые две после смерти Емельяновой перешли к Глебовой, а картину «Натурщица» где-то в 1975 году Емельянова продала Евгении Борисовне по ее просьбе. Какую сумму заплатила Гуткина за «Натурщицу», мне неизвестно. Однако в разговоре со мной Емельянова сказала, что после того, как она продала эту картину, у нее на сберегательной книжке лежит полторы тысячи рублей (истинная стоимость картины намного выше. – А. М.).
   Вскоре после покупки «Натурщицы» Евгения Борисовна приобрела у Глебовой еще одну работу Филонова, написанную в присущей ему манере аналитической живописи, называвшуюся «Переселенцы», – на библейский сюжет «Бегство в Египет». Эта картина висела на стене в квартире Евдокии Николаевны и очень нравилась Евгении Борисовне. После того, как я и Гуткина много сделали для Марии Александровны, помогая ей лекарствами и устраивая ее к нашему знакомому врачу, Глебова как-то сказала мне: «Вы так много сделали для меня и Марии Александровны, и я дам вам „Переселенцев“». Через некоторое время, когда картина появилась в нашем доме, я спросила Евгению Борисовну: «Неужели это подарок?» Она ответила мне: «Ну что ты, это куплено, и за большие деньги». Картины «Натурщица» и «Переселенцы» около двух лет висели на стенах в большой комнате, а потом мы с Евгенией Борисовной запаковали их в клеенку и в полиэтилен и поставили за шкаф. Но когда после второго обыска (в ходе следствия. – А. М.) я посмотрела туда, то обнаружила там только рамы от обеих картин. Я была очень удивлена и напугана этим, так как Евгения Борисовна ничего мне не говорила о том, что картин нет в нашем доме. Куда делись «Натурщица» и «Переселенцы», мне неизвестно.
   Судьба «Натурщицы» загадочна. А вот участь «Переселенцев» (1918, холст, масло, 71 × 89 см) прояснилась. Гуткина за крупную сумму продала картину в Москву А. И. Гринбергу (коего она шарахнула ломберным столиком), тот переправил картину в Вену своему сыну, а в ноябре 1978 года она была продана на аукционе Sotheby’s в Нью-Йорке под названием «Бегство в Египет» за 225 тысяч долларов (по каталогу № 3104)[12].
   Потом настал черед картины, написанной маслом на фанере, под условным названием «Октябрь» (1930, 53 × 42 см), которую Гуткина взяла у Глебовой якобы для оценки[13]. Затем мошенница обманным путем похитила шесть графических работ Филонова. Эти рисунки сообщница Гуткиной, Галина Ивановна Койстинен, распихала по камерам хранения на ленинградских вокзалах, а Рахиль Анатольевна Рыбакова пыталась переправить за границу. Рисунки пошли по рукам, их потом находили у разных контрабандистов, у которых – непонятно как – оказались еще четыре рисунка Филонова. Свой карандашный портрет Глебова наивно подарила Гуткиной в благодарность за «работу» над монографией о Филонове и «подвижнический труд». Впоследствии шесть вещей из этого списка удалось изъять, и в 1980 году они были переданы органами КГБ Государственному Русскому музею. А остальные («Октябрь», «Мужики верхом», «Волисполком», «Люди и звери», два абстрактных рисунка), как следует из материалов уголовного дела № 72, вместе с партией икон, малахита и антиквариата были переданы в Москве Л. Шмальцу и М. Амираджиби. А в феврале 1976 года «были вывезены Д. Мбонджи из Советского Союза в дипломатическом багаже с сокрытием от таможенного контроля и в городе Вене вручены Гринбергу».
* * *
   Гуткина торжествовала. Отправленный «товар» обещал прибыль в сотни тысяч долларов – и это только начало! Она цепко ухватила добычу и, пристроив в Дом ветеранов сцены доверенных лиц – Евсея Бравого с супругой, – намеревалась с их помощью приступить к главному. У Тети Нины были наполеоновские планы, об этом говорит тот факт, что никого из компаньонов она к Филонову не подпускала и медлила с отъездом за рубеж, чем вызывала раздражение своей двоюродной сестры. Или такая деталь: картину «Октябрь» Рыбакова и Бравый возили в Москву Гринбергу-старшему, но, по словам Рыбаковой, «Евгения Борисовна просила только показать картину Абраму Иосифовичу и ни в коем случае не оставлять ему. Видимо, она хотела заинтересовать Гринберга творчеством Филонова, чтобы он помог финансировать выставки слайдов с филоновских работ, которые Гуткина планировала осуществлять за границей после нашего выезда». Очевидно, подобные слайдотеки нужны были Гуткиной для рекламы работ Филонова, которые она намеревалась продавать.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →