Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Четырехлетний ребенок задает около 400 вопросов в день.

Еще   [X]

 0 

Свет светлый. Повесть о митрополите Алексии Московском, всея России чудотворце (Сегень Александр)

Эта книга рассказывает об основных событиях жизни святителя Алексия, митрополита Московского: от поездки в Орду для исцеления от слепоты ханши Тайдулы до его кончины. В финале книги начинается Куликовская битва как символ грядущего освобождения Руси, к которому первым стал призывать святитель Алексий.

Год издания: 2013

Цена: 105 руб.



С книгой «Свет светлый. Повесть о митрополите Алексии Московском, всея России чудотворце» также читают:

Предпросмотр книги «Свет светлый. Повесть о митрополите Алексии Московском, всея России чудотворце»

Свет светлый. Повесть о митрополите Алексии Московском, всея России чудотворце

   Эта книга рассказывает об основных событиях жизни святителя Алексия, митрополита Московского: от поездки в Орду для исцеления от слепоты ханши Тайдулы до его кончины. В финале книги начинается Куликовская битва как символ грядущего освобождения Руси, к которому первым стал призывать святитель Алексий.
   Книга рассчитана на широкий круг православных читателей.


Александр Сегень Свет светлый: повесть о митрополите Алексии Московском, всея России чудотворце

   Допущено к распространению Издательским Советом Русской Православной Церкви (ИС 13-308-1676)


   Икона «Святитель Алексий, митрополит Московский и всея России чудотворец» с житием. Дионисий. Конец XV века

Глава 1
В татарах


   – Тайдула… Опять Тайдула! Ослепла, а теперь что? Оглохла? Обезножела? Околела?
   – Говорят такое слово, что не смею и перевести на наш язык.
   – Уж сделай милость, переведи!
   – Как бы это сказать… Демонствуема.
   – О как! И что же, сильно куролесит?
   – Говорят, спасу нет! Хан Джанибек сильно печалится и уповает на нашу помощь.
   – Чего же он хочет?
   – Посол всё обскажет.
   – Такие ловы стоят, а они… Поохотиться не дадут!..
   Такой был разговор между московским князем Иваном Ивановичем Красным и толмачом, приехавшим из Сарая Нового вместе с послом от хана Джанибека.
   Вскоре они уже встречали ханского посланника в горнице дубового кремлёвского дворца, построенного ещё сыном Александра Невского и обновлённого внуком победителя немцев и шведов, Иваном Даниловичем Калитой. Теперь, вот, правнук Александра, сын Калиты правил на Москве и встречал татарина в просторной палате, украшенной меховыми и ткаными коврами.
   – Ну, с чем же ты, благородный киличей Ирынчей, пожаловал? Какую от нас помощь ждёт царь Чанибек? – спросил он, своими руками преподнося киличею, а по-русски говоря, послу серебряный кубок с душистым травяным отваром, но не хмельным и даже не сладким, поскольку вот уж сколько лет тому назад татары при хане Узбеке обесерменились и строго соблюдали все мыслимые и немыслимые мусульманские запреты, даже сладкого не вкушали, по неофитству превзойдя в строгостях все другие народы ислама.
   Посол Ирынчей хорошо изъяснялся по-русски, но ему полагалось в разговоре с подданными хана говорить на своём языке, и потому он заклёкотал по-золотоордынски, а толмач стал переводить большими кусками его речь. Первые три куска содержали всякое ненужное и утомительное пустословие, в котором говорилось о величии хана Джанибека и о том, что Вселенная, делящаяся на три части, вполне способна обрести любой иной вид по одному только ханскому слову. Наконец, в четвёртом куске киличей перешёл к делу, а толмач перевёл следующее:
   – Говорит, что хан Джанибек одержал великую победу в горах Кавказских и отныне обширная и богатейшая земля Зарбиджанская со стольным градом Тебризом принадлежит ему, а Мелик-Ашреф, враг и соперник хана Джанибека, коему те земли принадлежали ранее, более не видит солнца, ибо отправился в могилу. Хан Джанибек великое множество драгоценных подарков везёт в Новый Сарай ханше Тайдуле и хочет устроить великий пир в ознаменование своей победы и по случаю женитьбы своей внучки и знатного багатура – темника Мамая. Однако всё сие не в радость – хатуня Тайдула сильно хворает. Третий год лишена зрения. Вот, наслушалась рассказов о нашем митрополите и твердит, что коли ему подвластно было избавить Русь от моровой язвы, именуемой «чёрною смертью», так он способен и её исцелить.
   Посол протянул толмачу грамоту, тот развернул и зачитал:
   – Хан Джанибек собственной рукой пишет тебе, княже Иване: «Аще царица получит исцеление по молитвам этого человека, ты будешь иметь со мной мир. Аще же нет, то я разорю огнём и мечом твою землю!»
   – О как! – опечалился князь. – Что ж, спасибо царю Чанибеку за такую милость. Мало ему дани… Мало того, что нынче баскаки при сборщиках выхода лютей лютого… Мало того, что все ослабы отменил, кои его батюшка Азбяк даровал…
   Иван Иванович умолк, долго мрачно глядел себе под ноги. Наконец, вздохнул и промолвил:
   – Что ж, билге Ирынчей, буду молить на шего чудотворца, чтобы ехал в Орду.
   Посол слегка улыбнулся, ибо его назвали «билге», что значило по-монгольски «мудрец», и почти дружески произнёс по-русски:
   – Тайдула-ханым лучшую кибитку для него дала. Удобно будет.

   На другой день в пятницу Флора и Лавра на рассвете митрополит Алексей первым пришёл в Успенский собор и один при незажжённых свечах молился у гроба святителя и чудотворца Петра:
   – Святителю-отче Петре! Избранный и дивный нашея земли чудотворче! Любовию к тебе притекаю. Услыши мя грешнаго. Приди на помощь моему молению. Даруй частицу чудесного твоего дара. Не себя ради, но ради спасения Отечества нашего умоляю тебя! Бывали случаи, когда по дивной милости Господней и у меня… Из-под моей десницы люди получали исцеление. Но Господь свидетель, не всякий раз… И далеко не всякий раз такое случалось. Бывало, чувствовал в себе дух Господень Христов, и тогда… А вдруг не получится исцелить Тайдулу?.. Святитель Пётр! Дивный митрополите! Ороси бесплодную землю моего сомнения! Исцеляющий недуги и болезни, отче Петре! Се бо Христос светильника в тебе показа, яве сияюща в мире… Озари светом чёрную ночь моего смущения! Святитель Пётр! Помню тебя по юности моей… Свет мой светлый…
   Вдруг самая большая свеча из тех, что стояли в светильнике при гробе митрополита Петра озарилась едва заметной точкой, которая стала расти на кончике фитиля. Алексей поначалу подумал, что ему это только мерещится. Но точка превратилась в крохотный язычок пламени, фитиль весело затрещал, испуская из себя игривые искры, и вот уже полноценное пламя встало над свечой, озаряя дивным сиянием и гроб чудотворца Петра, и висящую над ним икону Божией Матери, и тот угол храма, где располагалась каменная рака святителя, по чьему приказу был заложен сей храм Успения Богородицы.
   Митрополит оглянулся и увидел за своей спиной боярина Василия Васильевича Вельяминова, нового московского тысяцкого, избранного после того, как был неведомо кем убит прежний тысяцкий Алексей Петрович по прозвищу Хвост. Большой мятеж тогда на Москве случился ради того убийства. Бояре друг друга обвиняли, а про убитого говорили, что он пострадал, аки некогда великий князь Андрей Боголюбский от Кучковичей.
   И злословили так потому, что после смерти Хвоста новым тысяцким стал великокняжеский шурин, ибо Иван Иванович Красный был женат на Александре Васильевне Вельяминовой.
   С трудом тогда погасили пламя вспыхнувшей междоусобицы.
   – Я тоже видел, – молвил тысяцкий Василий с радостным ужасом на лице. – Сама!
   – И я видел! – восторженно прошептал пятнадцатилетний чтец Алексаша, коего не сразу-то митрополит и заметил, что он тут. Сей юноша был сирота, отец его, брянский боярин, погиб, сражаясь против литовцев Ольгерда, семью за непокорность литовцы извели со свету, и лишь Александр остался жив, прибившись к Москве.
   Тем временем в храм входили люди, духовенство, бояре с жёнами. Пора было начинать богослужение. Алексей взял ту свечу, что зажглась сама собою и бережно понёс её в алтарь. Там он первым делом отрезал верхнюю половину свечи и спрятал, затем разделил остаток на несколько коротких и толстых свеч и раздал священникам:
   – Когда уеду в Орду, зажигайте эти малые свечи на гробе святителя Петра и молитесь, дети, обо мне. Да ниспошлёт мне Господь Бог и святитель Пётр. Да будет чудо!

   В полдень того же дня митрополичье посольство выезжало из Москвы. Несколько сановников ехало в богатых повозках. Небольшое войско, возглавляемое сыном тысяцкого
   Вельяминова, двадцатилетним Иваном Васильевичем, сопровождало поезд, состоящий из десятка подвод.
   Сам митрополит расположился в удобной просторной кибитке, крытой деревянным навесом, изукрашенным разноцветной деревянной мозаикой, которую сверху покрывал слой прочного лака. Внутри кибитка была благоустроена так, что пятидесятивосьмилетний Алексей мог и сидеть и возлежать на разной величины подушках. При дожде можно было закрыться со всех сторон ставнями, а при погожем и тёплом дне, каковой стоял ныне, распахнуться и смотреть на все стороны.
   При нём состояли двое слуг. Одному четырнадцать, другой на год старше, сироты, коих во множестве привечал на Москве митрополит Киевский и всея Руси Алексей. Телосложением оба были уже могучие богатыри, а посмотришь на лица – совсем ещё мальчики.
   – А как вышло, что она сама загорелась? – спрашивал один из них, тот самый Алексаша, что видел сегодня чудо при гробе святителя Петра.
   – Неведомым озарением, – улыбался в ответ Алексей, глядя, как уходят от него деревянные башни и стены, как уменьшаются очертания позолоченных куполов Благовещенского, Успенского, Архангельского и Константино-Еленинского храмов; высокая головка татарского гостевого и конюшенного двора, сидящего в самой середине Кремля; более низкая бочковатая и чешуйчатая крыша княжеского дворца с золотым гребнем наверху. Ярко сверкал на солнце гребень, словно пламя свечи. – Полагаю, дети, что се был знак нам от святителя Петра. Ныне можем с меньшим смущением ехать в Орду. Пётр нам поможет.
   – Отчего же ослепля царица Тайдуля? – спросил второй юноша по имени Роман, тоже из боярского рода сирота. Язык у него сызмальства был вяловат, оттого в некоторых словах вместо «а» после согласных он произносил «я».
   – Тут, дети, целая притча! – усмехнулся владыка. – Три с половиной года тому назад, прежде, чем ехать в Царьград Константинополь, должно мне было получить на таковое путешествие ярлык. И отправился я в Орду. Ничего хорошего я от Жанибека и Тайдулы не ждал. Да и что можно ждать от них, коли царь Жанибек и старшего своего брата, и младшего, обоих зверино убил. Дабы не мешали. А Тайдула была в этом едва ли не зачинщицей. К тому же, сей Жанибек не очень-то жалует Православную веру. Когда-то при митрополите Петре хан Тохта установил для нашей Русской Церкви свободу от дани, от постоя в церковных домах, позволил церковному суду иметь независимость. Хан Юзбек, отец Жанибека, все сии милости подтверждал. А когда царём сделался Жанибек, этот всё отменил. Вот я и ехал тогда в Орду понуро.
   – Боязно в татары ехать, – поёжился Роман.
   – Боязно, дети, не то слово, – согласился митрополит. – Но Господь милостив и человеколюбец. Нежданно-негаданно, а встретили меня тогда ласково. Царица Тайдула была со мной приветлива. Всё-то хвасталась! Татары, хоть и злые, да простодушные. Им что нравится? Когда их похвалишь, вот, мол, сколько у вас добра всякого да богатства! Знай цокай языком, разводи руками и восторгайся. Вот я так и делал. А она вся как лошадка… Видали лошадку молодую у нашего княжича? Которую на позапрошлой неделе привезли. Ей скажешь: «Ай-ля-ля!» – она и подскакивает весело, гривой трясёт, глазками играет. Вот так и хатунька Тайдула. Даром, что давно уже бабушка, а всё ещё хорохорится. Но и то молвить, красивая она. А в молодости краше её и вовсе не было во всех татарах.
   – Мне татарки не нравятся, – поморщился Алексаша.
   – Не скажи, – возразил Алексей. – Среди них есть особой пленительной красоты девы и жёны. Даже я, монах, сие понимаю. Особенно, когда они наденут на себя свои наряды, голову украсят бутгаком…
   – Булгаком?
   – Да не булгаком, а бутгаком! Такая шапочка с венцом и павлиньими перьями. Очень красиво! Так вот, к чему это всё… Я нахваливаю, а она хвастается. И богатством своим, и дворцами, и лошадками, и кибитками, и мастерами со всего света, и яствами особенными… Кстати, вы когда приедете, кумыс пейте и нахваливайте, иначе они обижаются. «А какие, – говорит, – у меня дочери! Звёзды!» Дочери у Жанибека и впрямь загляденье.
   – А сказывают, у Жанбека тринадцать сыновей, – удивился Роман.
   – Это верно, – пояснил митрополит. – Но вся власть у их бабки Тайдулы. В татарах ещё со времен Чингисхана так принято, что старшая жена почти наравне с мужем ставится. Даже на ярлыках пишется: «Ярлык царя Юзбяка по слову царицы Шеритумги». А нынче: «По Жанибекову ярлыку Тайдулино слово…» Царь без совета со своей матерью царицей у них никаких важных дел не затевает.
   – Хорошо, что у нас не так! – засмеялся Алексаша.
   – А тебе-то что? Ты всё равно в монахи! – пихнул его Роман.
   – Не трясите, эй! – острожился на них владыка, поскольку в молодёжной борьбе вся кибитка мигом ходуном пошла. – Слушайте лучше, что я вам рассказываю. Сами же спрашивали, отчего ослепла.
   – Прости, владыка… Так отчего же?
   – От того, дети, что никогда в жизни не плакала! – торжественно объявил митрополит.
   – Как это?!
   – А так. Тогда же, когда я был у неё в гостях, она так нахвасталась, что и говорит: «Вот мы живём! Про кого-то скажут: ослепла от слёз. А про нас так не скажешь, потому что мы, татарки, давно слёз не ведаем. Я и вовсе плакать не умею! Ни разу в жизни ни слезинки не проронила!» И я, братики, подумал тогда: «Верно! У нас на Руси от непомерного выхода дани жёны все глаза проплакали. И впрямь от слёз слепнут. И все диаманты, играющие на одеждах у жён татарских, сверкают русскими слезами». Горько мне стало, и я сказал хатуньке: «Слёзы душу очищают. Да и глаза у людей без слёз засоряются. Гляди, хуже станешь видеть, я приду, научу плакать». И что же? Не минуло и года, как из татар донеслись слухи: царица Тайдула ослепла. Сперва говорили: глазная шершатка. Но откуда! Той шершаткой токмо нищие болеют, а царские дворы какими только лекарями не оздоровляются и шершатку лечить умеют. После я прознал, что она была отравлена, три дня пролежала в бесчувствии, потом очнулась слепая. Её лечили, зрение было вернулось, а потом медленно снова угасло, и уже – неизлечимо. Так бывает, и я даже знаю отчего.
   – Отчего?
   – Есть, есть такое подлое зелье. Горючая древесная вода. Стоит немного подбавить в питьё, и либо помрёшь, либо выживешь, но ослепнешь. Особенно неотличимо, ежели добавить во что-то хмельное. Выпьешь и не почувствуешь. А хатунька, я знаю, тайком-то тарасун попивала.
   – Тарасун?
   – Такая молочная хорза. Крепкий хмельной напой. Кому-то Тайдула мешала, отравили. И вот теперь хатунечка про мои слова, видать, вспомнила.

   Он вздохнул и посмотрел в уходящую даль. Кибитка катилась по дороге, которую москвичи давно уж прозвали Ордынкой. Кремль едва виднелся в отдалении, но всё ещё сверкал крестами и маковками.
   – Страшно в Орду путь держать, – снова содрогнулся боязливый Роман.
   – Ничего, Ромаша, с нами крестная сила, – улыбнулся Алексей. – Ехать нам долго, а посему прочтёмка, дети, акафист.

   Путь и впрямь был не близкий, да и ехали с остановками. В воскресенье митрополит служил в Туле, отдание праздника Успения – в Ельце, затем, покинув радушный Елец, съехали с высокой горки, перебрались через реку Сосну и на другом её берегу вступили в пределы Сарайской епархии, двигались берегом Дона и вскоре ночевать уж приходилось в степи под открытым небом.
   – Люблю сидеть дома и никуда не выез жать. Но люблю и путешествовать, коли уж от правился в путь, – весело говорил митрополит, сидя у большого костра в окружении москов ских сановников.
   В ордынских землях передвигались от яма к яму, и Алексей учил:
   – Наших пять вёрст – татарский фарсах. Через каждые пять фарсахов у них стоит ям.
   С ямскими смотрителями – ямчинами – он весело переговаривался, освежая свои познания в золотоордынском языке, являвшем собой причудливое варево на основе старого половецкого наречия, в которое навалили мясистых и жилистых монгольских понятий, добавили разнообразных тюркских и огузских зёрен и, как душистой приправы, щедро сыпанули русских слов и словечек.
   – Ардырбар кильдик лошадка сундык кюриген тыртыр нипочём, – ловко передразнивал звучание этой речи Алексаша.
   Наконец, в третье воскресенье пути показался волжский простор. На огромном плоту перебирались на противоположный берег и чуть не перевернулись, когда два татарина шибко между собой заспорили на самой середине Волги, где течение было нешуточное.
   – Частенько татары между собой стали лаяться, – тихонько подметил своим спутникам митрополит. – Прежде при чужих стеснялись. Хороший знак!
   Утром во вторник Алексей взволнованно радовался, вглядываясь в даль и предвкушая, как вновь увидит дивный город Новый Сарай, построенный ханом Берке в пятидесяти фарсахах от Старого Сарая хана Батыя. Этот Берке-Сарай стал столицей Золотой Орды при отце хана Джанибека, Узбек-хане, коего на Руси именовали и Азбяком, и Юзбеком, и даже Возьмеком. Точно так же и Джанибека звали по-разному: и Жанбеком, и Чанибеком, и Жданибеком.
   В годы правления Узбек-хана Золотая Орда окончательно стала независимой от всемонгольского мира и стремительно обогатилась.
   – Очень хорош Новый Сарай! – восторгался митрополит. – Вон, вон, первые верхушки показались. Глядите не ослепните от здешних красот. До чего же причудливо у них дворцы изукрашены! Сами дворцы из жжёного кирпича строятся, стены широкие, стоят на могучих полах, всюду резные башенки, а какая, дети, лепнина! Красочные росписи, пущенные и под поливу, и поверху… Знай удивляйся!
   Вскоре они и впрямь ехали по огромному и богатому городу, вдоль дворцов с длинными фасадами, по углам украшенными минаретами, с глубокими порталами в виде ниш, с многоцветной росписью на оштукатуренных стенах. В нишах мелькали дворы, в которых били струями фонтаны. Купола дворцов, окрашенные приятным глазу голубым и синим цветом, были политы сверкающей на солнце глазурью. Бедных домов нигде не увидишь, все так или иначе выделялись, многие фасады украшали белые алебастровые панели с резными орнаментами. Особенно же восхищали окна домов с гипсовыми или алебастровыми решётками и цветными стёклами.
   Люди на улицах отличались неторопливостью, облачены были в дорогие одежды, сверкали драгоценностями и всем своим видом выражали собственное достоинство и значение. Впрочем, Роман радостно приметил яростную ссору двух весьма с виду богатых людей, разгоревшуюся посреди многолюдной площади.
   – А между прочим, оба – унаган богол, – сказал Алексей. – По-русски говоря, знатные сановники. И туда же… А вон, гляньте, гляньте, татары кумыс трясут!

   Старший сын московского тысяцкого был вне себя от восторга при виде богатства и роскоши, царивших в Сарае Берке. Едва только приехали и разместились на временное жительство, его, как одного из главных нынешних московских воевод, повели показывать татарское войско. Потом ровесник Ивана темник Мамай зазвал его к себе во дворец на ужин. Там же оказался фряжский посол Филиппо Котарди в необычных одеяниях, показавшихся Ивану верхом изящества и красоты. Вишнёвые обтягивающие штаны подчёркивали мускулистость ног. А поверху – тёмно-синий укороченный опашень, изукрашенный золотыми змеями и цветами, с широченными рукавами, великолепно отделанными собольим мехом. Захотелось в таких же нарядах щеголять.
   В семье у Вельяминовых принято было почитать греков, наследников славы Александра Македонского, и фрягов, кои являлись прямыми потомками великого полководца Юлия Кесаря. Иван с детства изучал латынь и греческий, а потом увлёкся и новым фряжским наречием, находя в нём певучую плавность, радостную игру звуков. Сейчас в беседе с генуэзцем юноше представилась возможность отличиться в своих языковых познаниях.
   – О! – восхищался Котарди. – Да вы недурно говорите по-нашему! Я давно удивляюсь тому, как русские люди способны к иным языкам.
   Кушанья на столах у татар не больно вкусны. Сладостей никаких. А уж вин и тем более! Закон бесерменский не позволяет.
   – Предлагаю отправиться ко мне и посидеть в более тесном сообществе. У меня есть привезённые из Италии вина, – будто прочитав Ивановы мысли, сказал генуэзец.
   – Я их уже пробовал. Они великолепны, – промурлыкал Мамай. – Пусть остальные пируют и дальше тут. А мы отправимся в дом достопочтенного Котарди.
   Праздник продолжился. Втроём полутайком перебрались к Котарди, там им подали великолепные вина, от которых сладостно закружилось внутри. Хитрый Котарди восхищался:
   – Мы знаем о том, как растёт могущество московского князя! Наслышаны о воинской силе. Я счастлив познакомиться с будущим вер ховным полководцем Московии.
   Иван Васильевич, очарованный блеском сарайских дворцов, роскошью обстановки в доме, где жил фряжский посол, опьянел от вина и лести. Теперь ему оставалось одно – влюбиться.
   – А вот и моя дочь Гвиневера, – объявил Котарди.
   Наследник московского тысяцкого глянул и – пропал!
   Перед ним выплыло чудо неземной красоты. Изящная фряженка лет семнадцати, чёрные кудри, синие глаза… Он задохнулся от вида её гладкой шеи и плеч – на ней было смелое платье, открывающее эти дивные прелести, которые всякая русская девушка и женщина привыкла скрывать от постороннего взгляда. Ткань у платья была столь тонкая, что среди золотых звёзд и лодочек, вышитых на синем поле, различались два плотных бугорка. И всё это в сочетании с дивным именем – Гвиневера! – окончательно вскружило голову молодого боярина.

   На другой день было шестое сентября, память о чуде Архистратига Михаила на целебном источнике в Колоссах. Всю ночь в доме у Сарайского епископа святитель Алексей не спал, нашёл необходимую икону и до рассвета бодрствовал пред крылатым Михаилом, покровителем московских князей. Не случайно ведь и усыпальницей для них стал на Москве храм святого Архангела, предводителя небесного воинства.
   Первые утренние лучи застали Алексея на молитвенной страже. Стоя на коленях, он держал пред собою широкую посудину с водой и всей душой обращался к иконе:
   – Архистратиже Божий, служителю божественныя славы, Ангелов начальниче и человеков наставниче, полезное нам проси и велию милость, яко бесплотных Архистратиг! Совершивый чудо в земле Лаодикийской, внемли мне, припадающему и вопиющему, обрати воду сию в чудотворную влагу того источника. К тебе же взывает вся паства московская, над которой ты незримо покровительствуешь. Смилуйся и приди на помощь!
   Так он продолжал молиться, покуда рассветный луч не вошёл к нему в горницу. Отразившись в медном зеркале, висящем на стене, сей луч причудливо перетёк в поливную чашу, которую святитель держал в левой руке, а правой крестясь. То же чувство, что он испытал, когда сама собой зажглась свеча при гробе Петра, охватило митрополита. Он залюбовался игрой света, озарившего воду и дно чаши, украшенное подглазурной росписью – птицами, цветами и звёздами, окружающими непонятного зверя о четырёх лапах. Даже показалось на миг, будто лёгкая радуга пробежала над чашею.
   – Благодарю тебя, Архангеле Михаиле, яко же услышал молитву мою, – прошептал Алексей, понимая игру воды и света как знак свыше.
   Он глянул в окно и с тоской подумал о том, какой же тяжёлый день предстоит ему сегодня, но тотчас и постарался отогнать от себя эту тоску.
   – Хорошо, что Сарайский епископ до сих пор в свою епархию не вернулся, – умываясь, говорил он Алексаше, который поливал ему на руки из кувшина. – Добро бы и сегодня не нагрянул. Зело на меня разобиделся в Костроме. – Митрополит принял из рук слуги полотенце и стал вытираться. – Но и то сказать, стал как татарин! Спорные те земли, которые я на соборе велел вернуть Рязанскому епископу. Их владыка Иван у владыки Василия своевольно к своей Сарайской епархии оттяпал. Я лишь воскресил справедливость.
   – Я знаю, – тихо промолвил юноша.
   – Сосуд сей береги, Сашенька. – Святитель показал на чашу с водой, которую вымолил у Архангела. – В ней вода – не просто вода. Издалече к нам прислана!
   И он хитровато глянул на прислужника, который уже привык к тому, что высокопреосвященный нередко изъясняется загадками.
   В сей день, когда русский первоиерарх готовился к встрече с Тайдулой, в литовской столице великому князю Ольгерду Гедиминовичу докладывали об этой поездке. Ольгерд выслушал и улыбнулся:
   – Вельми добрая весть! Я слышал, много лекарей лечили царицу Тайдулу. И не излечили. Не думаю, что Алексей сможет. Гнев ханский неминуемо падёт на его голову. Скоро у нас будет общий митрополит. Роман. Литовский и всея Руси.

   До полудня митрополит Киевский и всея Руси Алексей совершал божественную литургию в главном соборе Сарая Берке.
   Сарайская православная епархия была учреждена ещё митрополитом Кириллом в последние годы жизни Александра Невского с разрешения хана Берке. Она быстро разрослась, охватив всю южную Русь до границ Рязанской епархии, и особенно усилилась, когда татары приняли магометанство, и многие жители Золотой Орды крестились, опасаясь, что с ними станут бороться как с язычниками, но при том и не желая проходить обрезание. К православным в улусе Джучи относились терпимо и даже участливо.
   Долгое время Сарайское епископство находилось в Сарае Батыя, но с недавних пор окончательно переселилась в новую столицу.
   Совершая литургию, митрополит Алексей мечтал о том, чтобы богослужение длилось как можно дольше, чтобы оно плавно перетекло в райскую бесконечность и чтобы как можно дольше не наступал решительный час встречи с царицей Тайдулой. Но время неумолимо, и не всяк из нас Иисус Навин, чтобы сказать солнцу: «Задержись!» Сколь ни оттягивай нежеланное мгновение, от него не убежать.
   И вот уже Алексей со своей свитой, окружённый татарскими стражниками, входил в сверкающий дворец ханши Тайдулы.
   Всё здесь сияло роскошью, никакая вещь, никакая одежда не оставалась обиженной узорами или каменьями, серебром или золотом. Когда вошли во внутренний двор, глаза гостей невольно распахнулись изумлением – среди фонтанов и огромных цветочных ваз плавно разгуливал диковинный пятнистый олень на высоких ногах и с непомерно длинной шеей, словно волшебник взял его за голову и вытянул вверх. Не хватало только ветвистых рогов – у этого были малюсенькие рожки. И что бы потом ни пришлось увидеть московским гостям во дворце Тайдулы, после сего жёлтого, пятнатого и длинношеего чудища всё уже было нипочём. Удивление стало привычным.
   Даже белые в чёрную полоску лошади не так поразили воображение. Бывают же бело-пегие, бывают и даже чубарые с полосками, отчего ж быть вовсе полосатым?
   У входа в просторную палату хатуни Тайдулы сам хан Джанибек почтительно ожидал русского первосвященника. Встречал как дорогого гостя, о чём свидетельствовало то, как он был одет, – на Джанибеке был алый шёлковый кафтан, золотой пояс с каменьями на зелёной булгарской коже, с пояса свисали золотые рога. На ногах красные шагреневые сапоги, на голове корона из золотых ажурных блях, в ухе большое кольцо с рубином. Хан слегка даже поклонился гостю, мало того, приветствовал не только по-монгольски, но и по-русски:
   – Сайнбайну, мир тебе, владыко!
   Им подали кумыс в больших деревянных чашах. Алексей пил в охотку, ему нравился этот напиток, освежал, прибавлял сил. Но святитель приглядывал за ребятами, как они. Кислая белая жидкость, видать, не пришлась им сильно по вкусу, но они – молодцы, изо всех сил старались не подать виду, благодарили, кланялись, крякали, изображая удовольствие.
   – Благодарю тебя, что приехал по моему зову, – говорил Джанибек далее по– золотоордынски. – Хорошо ли доехал?
   – Якши, баярлала, – с улыбкой отвечал митрополит, что на тюркско-монгольском суржике означало «хорошо, благодарствую».
   Вдруг митрополит увидел – и ужаснулся! Из дальнего угла огромного помещения дворца, встав со своего трона, к нему шла Тайдула… Но не та дивная красавица, которую он видел несколько лет назад и которая в свои сорок с чем-то лет сохраняла притягательность, сверкала изумрудными игручими глазами. Глаза эти теперь выцвели, утратив прекрасную искру, слепота наложила уродливый отпечаток на движения, хатуня шла ему навстречу, будто вся сведённая судорогой. Неровно и боязливо переступала, шаря рукою впереди себя, словно страшась удариться о русского первосвященника и разбиться насмерть. О, как она постарела за эти три года своей болезни!
   На ней были шёлковые одежды, сверкающие золотом и драгоценными лалами, голову украшал позолоченный бутгак с высокими павлиньими перьями, с него свисали рассыпные гирлянды золота и изумрудов…
   Но всё это великолепие было тщетно!
   И как при виде нечистоты человеком овладевает зуд немедленно смыть эту грязь, так Алексея охватило страстное желание снять с былой красавицы налёт чьих-то злых чар. Померещилось, что он способен – хвать! – и одним движением руки освободить пленницу от нового ужасного, не её облика.
   – Сайнбайну, Тайдула-ханым! – приветствовал он слепую царицу по-монгольски.
   В ответ она затряслась и, казалось, вот-вот заплачет. Но нет! Так и не дано ей было до сих пор счастье горячих слёз. Она заговорила в ответ почти по-монгольски, всё-таки портя свою речь золотоордынским суржиком:
   – Вот он, приехал, наконец, мой лучший ухажёр! Куда этим всем до него! Сплошные кругом зануды. Приветствую тебя, мой избавитель! Как видишь, сбылось твоё предсказание, и я позвала. Ты, кажется, разочарован при виде меня?..
   – Я бы не назвал это разочарованием, – ответил святитель. – Я вижу перед собой драгоценность, за которой давно не ухаживали. Придётся мне потрудиться.
   – Слышали, вы, как надо говорить с кра сивой женщиной, даже если болезнь обезо бразила её! – радостно воскликнула Тайдула с ненавистью к своему окружению. – Возьми мою руку, светлый! – обратилась она вновь к митрополиту.
   Он послушно взял её пальцы, хрупкие, но сильные, с тонкими и заострёнными передними фалангами. Вспомнилось, как во время предыдущего приезда, беседуя с ним, Тайдула вдруг по-детски шаловливо сорвала с него клобук, засмеялась, положила ему руку на лысеющую голову и слегка побарабанила этими пальцами, как летним дождем.
   Тёплое воспоминание вызвало улыбку, и так, улыбаясь, митрополит повёл царицу Золотой Орды к её трону, где она неуклюже уселась, но затем выправилась, приняла полагающуюся горделивую осанку.
   – В последнее время я так привыкла к своей слепоте, что мне даже и во сне стало сниться, будто я слепая и ничего не вижу, – продолжила она беседу. – И вдруг мне при снился ты. И не просто ты, а некий иной ты, весь светлый, в сияющих одеждах. И не про сто сияющих, как сияют эти пошлые алмазы, а как сияет солнце, когда восходит над бескрайней степью в конце весны. Ещё так бывает, когда долго смотришь на огонь, а потом вдруг закроешь глаза, и в них свет – такой, какого не бывает в земном мире. Ты только подумай, я предполагала, что как только ты войдёшь в мой дворец, я сразу увижу тебя. И после этого вновь стану зрячей. Увы, этого не произошло. Говорят, ты многих исцелил в своей Москве.
   – Не я, царица Тайдула, а Господь Иисус Христос, – смутился митрополит.
   – Разве Он живёт при дворе князя Ивана?
   – Он живёт в каждом сердце, где Ему тепло и уютно от горячего очага веры.
   – Значит, Он живёт в тебе и исцеляет людей, которые к тебе приходят за помощью?
   – Да, пожалуй, это так, хатуня… Но и мне далеко не всегда удаётся помочь людям. Только в тех редких случаях, когда люди всем сердцем верят, что Господь исцелит их через меня.
   – Я верю, светлый!.. – промолвила Тайдула… и запнулась. – Почти верю. Почти полностью. Ты не думай… Даже если ничего не получится, мне будет хотя бы утешение, что ты приехал мне помочь. Об угрозах сына моего Джанибека не помни, я скажу, он не придёт вас карать. Он и без того сейчас сильно обогатился, с огромной добычей вернулся в Сарай. Разгромил хулагидов, дошёл до Тебриза, весь Азербайджан отныне принадлежит нам.
   – Чего ещё можно желать! – всплеснул руками Алексей. – А наша Русь с одного боку сплющена Ольгердом, с другого – благословенной десницей Джанибека, да продлит ему Господь его дни. Улус Джучи раскинулся по берегам четырёх морей, владеет Волгой и Доном. На западе граничит с Венгрией, на востоке с улусами Угэдэя и Чагатая, на севере держит в повиновении черемисов, башкир, мордву и шибир, на юге громит хулагидов… Невероятное богатство!
   – И всё это я бы отдала за то, чтобы видеть голубое небо и солнце, лица детишек, зелень травы и деревьев, игру воды в ручье, – печально произнесла пленница своей слепоты.
   – А помнишь, хатуня, как ты хвалилась, что никогда не плакала? – спросил митрополит.
   – Я и до сей поры ни разу не проливала слёз. Так только, если ресница или пылинка, а ни от радости, ни от горя… Даже на свою слепоту злюсь, горюю, а не плачу. Светлый! Попробуй! Может, твой Христос, Который у тебя в сердце, коснётся моих глаз?
   – Вот что я тебе скажу, хатунечка, – продолжая говорить по-золотоордынски, именно так произнёс это последнее слово Алексей, – ты не сомневайся. Сейчас мы тебя вылечим. Только ты терпеливо сиди и жди, а я буду молитвы творить. И верь! Веришь?

Глава 2
Чудо


   Верю, – ответила она. – Но ты должен надеть на себя то, что изготовили по моему приказу. В таких одеждах я видела тебя во сне. И ты в них оденься, а тогда уже и будешь творить своё лечение, ладно? – Она подбоченилась и властно приказала: – Подайте-ка!
   Тотчас митрополиту принесли некое подобие саккоса, сплошь расшитое золотой нитью и усыпанное алмазами, нашитыми в виде крестов. Вместо омофора подали некое корзно красного цвета из дорогого аксамита. Вместо клобука – что-то вроде сарацинского покрывала, украшенное серебряными узорами и крестами.
   Появись он в таком наряде на Москве или в Киеве, паства не поняла бы его, но здесь следовало подчиняться прихоти больной ханши.
   Облачившись в это сверкающее не пойми что, святитель Алексей установил перед Тайдулой светильник, на котором поместил свечу от гроба митрополита Петра, приказал принести небольшой столик и на него поставил сегодняшнюю утреннюю чашу. Слуги Роман и Александр да несколько сарайских священников помогали ему.
   – Да простит меня весь собравшийся унаган богол, – обратился Алексей к присутствующей в огромном количестве золотоордынской знати, – но вас тут слишком много. Для исцеления царицы необходимо остаться только самым близким.
   Хан Джанибек отдал приказ и многочисленные шейхи, кадии, правоведы, факиры, багатуры, мергены, сечены и прочие знатные люди стали покидать обширнейшую палату с несколько обиженным, но покорным видом. Остались только избранные: сам великий хан Золотой Орды Джанибек, при нём несколько кешихтенов – особых воинов царской стражи, с десяток билгэ – самых мудрых старцев, столько же племенных вождей нойонов, фряжский посол да ещё один молодой темник, предводитель самого крупного воинского подразделения. О нём Джанибек сказал:
   – Это Мамай, мой будущий зять. Как только в Сарай возвратится наш сын Бердибек, мы сыграем неслыханно богатую свадьбу. Отдаём за Мамая самую красивую девушку, что есть под синими небесами, дочку нашего сына Бердибека, несравненную Иткуджуджюк.
   Из женщин стать свидетельницами происходящего было дозволено нескольким дочерям и внучкам Тайдулы, служанкам и трём хатуням Джанибекова покойного отца Узбека. Это были: дочь знаменитого эмира Ногая красавица Кабак, дочь эмира Исабека хатуня Урдуджи и гречанка Баялунь. Последняя была дочерью византийского императора Андроника Палеолога младшего и в крещении, конечно же, носила иное имя.
   Наконец, можно было приступить к священнодействию. Всё затихло, и в воцарившейся благоговейной тишине святитель начал молебное пение. Спешить ему было некуда, поскольку пока не произойдёт чудо, богослужение не прервётся.
   Поначалу ему было тягостно осознавать, что чудо, возможно, и не случится. И что
   скорее всего оно не случится, поскольку зачем, спрашивается, нужно Господу Иисусу Христу излечивать не христианку Тайдулу?..
   Но чем дольше продолжалось его молитвенное бдение, тем больше и больше стала обретаться некая противоборствующая уверенность в том, что чудо неминуемо. Ему вспомнилось то, как рассказывали о благодатном огне в Иерусалиме в святую субботу, где всякий раз люди поначалу не уверены, что вновь случится это ежегодное чудо, и где священники поначалу тоже так неспешно начинают службу, а затем всё больше и больше укрепляются в вере, что вот-вот, и вновь вспыхнут огоньки в гробе Господнем.
   Поглядывая на Тайдулу, он видел, как она сидит ни жива, ни мертва на своём троне, вся сосредоточена на том, что происходит. И, поглядывая на неё, все остальные, кто присутствовал, боялись даже дышать громче обычного, а не то, чтобы кашлять или произносить слова. И никакого смеха, никаких улыбок.
   Прошло немало времени, и Алексей даже в какой-то миг ощутил усталость, но затем откуда ни возьмись притекли новые душевные силы, а сердце внезапно радостно дрогнуло, как вздрагивает и натягивается леска от того, что рыба села на крючок и дала об этом знать. И Алексей отчётливо увидел внутренним зрением, как в душе его затеплился тихий огонёк, который стал медленно расти и расти, и вот уже осмелевшее и окрепшее пламя встало над свечою сердца, озаряя всё вокруг радостным светом.
   – Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! – громко произнёс святитель и возжёг свечу чудотворца Петра.
   Едва он сделал это, как внутри у Тайдулы родилось страшное рычание. Кто-то, сидящий глубоко в ней, выказывал злобное недовольство, поскольку его, наконец, проняло, что он сел на крючок.
   – Погасите! Погасите это! Оставьте меня в покое! – низким, не своим, мужским, а вернее каким-то звериным голосом произнесла Тайдула.
   – А, вот оно: «демонствуема»! – промолвил тихо митрополит, так, что лишь стоящие рядом Роман да Александр его услыхали.
   Тайдулу всю дёрнуло и перекосило, искорёжило.
   – Ненавижу! – заревело то, что сидело в ней. Присутствующие всполошились, отпрянули от трона, хан Джанибек почернел лицом, кешихтены бросились было исполнить приказ и
   потушить свечу, но грозный митрополит встал перед ними с чашей в руках, прошёл сквозь них и, подойдя к ханше, принялся обильно кропить её крупным кропилом, так что целый дождь обрушился на несчастную.
   – Окропляется хатуня сия Тайдула святой чудотворной водой во имя Отца, аминь, и Сына, аминь, и Святаго Духа, аминь, – возглашал русский первосвященник. – Моли Бога о нас, святый Архангеле Михаиле, яко мы усердно к тебе прибегаем, скорому помощнику и молит веннику о душах наших! Открой очи слепой Тайдулы для света! Очисти их слезами!
   Вмиг царицу перестало косить и корёжить. Она вдруг вся вытянулась в струнку, замерла и… поток слёз хлынул из её глаз! Она закрыла лицо руками, рыдания сотрясали её, слёзы были так обильны, что просачивались между пальцами. Тайдула открыла лицо, и все увидели, что оно всё мокрое, но радостное и счастливое.
   – Мне хорошо! – воскликнула хатуня уже своим, красивым и женственным, голосом. В следующий миг её словно озарило, она встала и, глядя перед собой распахнутыми глазами, в которых вновь засияли изумруды, с восторгом и ужасом произнесла:
   – Свеча!
   И указала пальцем на свечу от гроба митрополита Петра.

   Капков Я. Ф. Святитель Алексий исцеляет ханшу Тайдулу (1850-е гг.)

   Ропот удивления и восхищения прокатился по огромной дворцовой палате.
   Тайдула огляделась по сторонам, уставилась на митрополита:
   – Светлый! Я вижу тебя!
   И самому Алексею в это мгновение показалось, что он тоже был слеп и вдруг прозрел, настолько всё кругом стало светлым, необыкновенно светлым!
   – А меня видишь? – спросила одна из внучек, та самая двенадцатилетняя Иткуджуджюк, которую сосватали за темника Мамая.
   – И тебя, – ответила Тайдула и засмеялась: – Маленькая ты была красивее!
   Тут все тоже рассмеялись, кроме темника Мамая, которому не понравился такой отзыв будущей тёщи о его невесте. И вообще, кажется, только его не порадовало свершившееся чудо. Он обиженно отошёл подальше от трона.
   – А меня? А меня видишь? А я красивая? – тем временем приставали к царице её дочери и внучки.
   – Я всё вижу! – задыхаясь от счастья, отвечала Тайдула. – Моя жизнь открывается заново! Какое счастье! – И она снова заплакала.
   – Плачь, хатуня, плачь, – говорил чудотворец Алексей, чувствуя, как теряет и теряет силы. – Феодакрима! Слёзный дар – дар Божий. А мне дозволь идти отдыхать, устал я сильно.
   Она лишь махнула рукой, кланяясь своему исцелителю.
   – Владыка, пир… – начал было Джанибек, но видя, как Алексей побледнел, приказал: – Уведите его, да бережно! Уложите в наших лучших покоях. Со всеми почестями!
   Митрополит нетвёрдым шагом отправился вон из дворцовой палаты, в которую валом валили те, кого накануне он попросил удалиться. Пройдя против их течения, он вышел и тотчас пал навзничь на руки шедших сзади Романа и Александра.

   Молодой Вельяминов не видел чуда с Тайдулой. Да и желал он совсем иных чудес. Едва только приметил во дворце у царицы фряжского посла, тотчас стал искать глазами его дочь Гвиневеру. Но её нигде не было. А ведь он накануне всю ночь не спал, мучился, мечтая о ней. Что вчера было? Почти ничего. И в то же время – всё! Они беседовали, попивая винцо и пробуя различные фряжские сладости. Иван, который слыл на Москве девичьим любимчиком, балагуром, весельчаком, теперь робел, краснел, боялся смотреть на дивные плечи и шею, боялся заглядывать в смелые, чуть насмешливые синие очи фряженки и упирался взглядом в её губы, которые так волшебно произносили эти певучие фряжские словеса.
   О чём они говорили? Если б упомнить! Ах да – о новом чтении, которым увлекаются все фряги и немцы.
   – Какое у тебя необыкновенно прекрасное имя, – сказал Иван. – Что оно означает?
   – Разве ты не читал книгу «Ланчелот Рыцарь Телеги?» – удивилась Гвиневера.
   – Нет… – смутился сын тысяцкого.
   – Московиты не читают книг? – усмехнулась дочь посла.
   – Мы читаем! – обиделся Иван. – Я много читал. Но всё по военному искусству.
   – Я дам тебе один новый романцо, который у меня есть тут при себе. Он называется «Ланчелот Озёрный в поисках Гвиневеры». Ты прочтёшь и сразу узнаешь, почему меня так назвали.
   – А что такое романцо?
   – О-о-о! – засмеялась девушка. – Ты счастливый человек. Тебе ещё только предсто ит открыть для себя этот мир!
   На прощанье она вручила ему книгу. Ночью он пытался её читать, но щёки его горели, строчки кувыркались, и он только ухватил смысл – доблестный рыцарь Ланчелот добивается любви королевы Гвиневеры, супруги короля Артура, которого она не любит, а Ланчелота
   любит. И все страдают, потому что Ланчелот предан своему королю, но не в силах преодолеть чувство к его жене, а Гвиневера пылает страстью к Ланчелоту, хотя с великим почтением относится к своему мужу.
   Лишь под утро влюблённый московит уснул, мечтая увидеть во сне шею и плечи, но видел почему-то чёрного козла, который всё норовил боднуть его под рёбра и, наконец, боднул-таки, а когда Иван Васильевич проснулся, оказалось, это книга бодает его острым углом твёрдого кожаного переплёта.
   Хотелось, конечно, хотелось узнать, сможет ли Алексей вылечить Чанибекову хатуньку, но куда сильнее мечталось вновь увидеть дочь Котарди.
   И она появилась!
   Как раз когда святитель Алексей, облачившись в нелепые одежды, сшитые по заказу Тайдулы, вышел и потребовал удалить лишних людей. Увидев, что все выходят прочь, Гвиневера тоже исчезла, а Иван Васильевич, хотя ему-то и можно было остаться, не утерпел – бросился искать её.
   Они встретились в саду, там, где гулял огромный диковинный олень, весь в пятнах, длинноногий, с непомерно высокой шеей.
   – Я прочитал! Я всю ночь читал твой романцо! – первым делом доложил влюблённый юно ша.
   Ради присутствия во дворце у главной татарки Гвиневера на сей раз была в более скромном наряде, скрывавшем ей шею и плечи. И молодой Вельяминов огорчился. Он так хотел вновь их увидеть!
   – Какой ты милый, – улыбнулась Гвиневера. – Что же ты думаешь о них? Прав ли был Ланчелот, не отрёкшийся от своей любви во имя гражданского долга?
   – По-нашему рассудить, не прав, – ответил Иван Васильевич. – На Москве бы такого казнили.
   Чёрные брови нахмурились, и молодой боярин поспешил возразить самому себе и всей Московии:
   – Но в сердце моём нет осуждения Ланчелоту. Я бы и сам…
   – Что сам?
   – Я бы и сам боролся за Гвиневеру, если бы встретил её! Пусть даже она была бы женой великого князя Московского!
   – А если бы она была дочерью посла из Генуи? – засмеялась красавица.
   – Но дочь посла из Генуи не замужем… – молвил Иван.
   – Да, не замужем, – ответила Гвиневера. – Но у меня есть жених. Он служит в гвардии у генуэзского дожа.
   Сердце в груди Вельяминова оборвалось. Он с трудом выдавил из себя:
   – И как его зовут? Ланчелот?
   – Нет, его зовут Джакомо. Джакомо Беллардинелли, – ответила девушка и вдруг на шаг приблизилась. – Но место Ланчелота при мне пока не занято.
   От волнения Иван туго соображал. Наконец, до него дошёл смысл сказанного. И он тоже на шаг приблизился к своей возлюбленной. Вдруг огромная голова с небольшими рожками легла сверху между ними – длинношеий олень соблазнился пучком ромашек, которые фряженка держала в руках. Выхватил и понёс добычу в небо, радостно жуя.
   – Нахальный джираффо! – воскликнула Гвиневера, громко смеясь.
   – Хочешь, я накажу его! – воскликнул Иван, хватаясь за меч, которого не было, потому что русские гости при входе во дворец Тайдулы сдали всё своё оружие.
   – У моего Ланчелота уже есть соперник! – продолжала сверкать улыбкой Гвиневера.
   – Так значит… Я – твой Ланчелот? – спросил Иван, озаряясь радостью.
   – А ты хочешь быть им?
   – Да! О, да, да!
   Кругом были люди, Гвиневера вдруг схватила Ивана под руку и быстро повела в дальний угол сада, где людей не было, а лишь бродили павлины. И там, спрятавшись за высоким кустом, юноша и девушка припали друг к другу, слились в поцелуе – сначала неловком, скомканном, потом на миг отпрянули и вновь слились, уже ладно, умело, сладостно…
   – Почему на тебе не вчерашнее платье! – жарко шептал ей в ухо Иван. – Я хочу целовать твою шею, твои плечи, твою грудь!
   – Вечером приходи к нам снова, – отвечала Гвиневера. – Я надену вчерашний чемизо. Или нет, у меня есть лучше – новый пелиссон, у него на груди шнуровка.
   – Наши московитки не носят таких одежд, – усмехнулся Иван.
   – А наши носят, – топнула ножкой Гвиневера.
   И они вновь целовались и шептались, шептались и целовались, спрятавшись за огромным кустом, покуда весь сад не пришёл в смятение. Люди забегали с громкими криками.
   – Что они кричат? Ты понимаешь по– татарски? – спросила девушка.
   – Не очень, – ответил молодой боярин. – Но вон наши кричат: «Чудо!» Кажется, у нашего митрополита получилось.
   – Чудо? Неужели она прозрела? Идём! Уже впускают!
   – Останемся! Сейчас все полезут туда и здесь будет совсем пусто. Только ты и я.
   – Никогда бы не подумала, что московиты – северяне! – могут быть такими страстными!

   До вечера митрополит спал в отведённых ему покоях. Как упал он при выходе из дворца Тайдулы, так и принесли его, спящего, уложили и не беспокоили, покуда не пришли посланные от хана, чтобы звать его на торжественный пир по случаю свершившегося чуда. Он проснулся бодрый, вспомнил, что произошло сегодня днём, и засмеялся от счастья, веря и не веря светлому воспоминанию.
   – Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе! Архистратиже Михаиле, благодарю тебя! Алексаша, Ромаша! Одеваться!
   Слуги весело бросились его переодевать, готовить к ханскому пиршеству.
   – Было ли чудо? Аль мне токмо приснилось? – спрашивал он их.
   – Как же не было, когда было! – отвечал Роман.
   – Да ещё как было-то! – щебетал Александр. – Сперва рычало, рычало… А потом свеча ярче вспыхнула, и кругом такой свет-пересвет! А ты, владыко, как стал её кропить, оно рычать перестало. И тогда царицу озарило. Она аки орлица, увидевшая добычу. «Вижу!» – кричит. А кругом такой пересвет!
   – Ах ты, пересвет мой! – радовался вместе с отроком святитель, облачаясь в лёгкий подризник, пояс, поручи. Далее последовало облачение в просторный белый саккос, также лёгкий, летний. – Не дай Бог, хатунюшка опять заставит меня наряжаться в это… – кивнул святитель в сторону лежащего на ковре наряда, в котором пришлось совершать исцеление. Очень было жарко в этой расшитой золотом и серебром одежде, тяжёлой от множества драгоценных каменьев.
   Слава Богу, когда явились снова в те палаты царицына дворца, где свершилось чудо, а теперь уготовлен был пир, Тайдула не сразу вспомнила про подаренный драгоценный наряд.
   Святителя Алексея усадили на самое почётное место, напротив хана и его матери хатуни, подали холодного кумыса, который он с наслаждением выпил, утоляя жажду и восполняя силы.
   – Что за день! Что за волшебный денёк! – говорил хан Джанибек.
   – Глазам своим не верю! – восклицала ханша Тайдула. – Они говорят мне, что видят, а я не верю! Скажи, светлый владыко, это и вправду ты? Глаза мои не обманывают меня?
   – Аз есмь, верь глазам своим, хатунечка, – смеялся митрополит, отвечая ей для разнообразия по-русски.
   Подали ришту – нежную лапшу, сваренную в молочно-сливочной заливке с крошечными кусочками осетрины. Неподалёку девушки что-то тихо и ласково запели.
   Отведав лапши, Тайдула поспешила сообщить митрополиту о важном:
   – Сын мой, великий хан Алтын-орды хочет осыпать тебя милостями.
   Джанибек в свою очередь отставил в сторонку миску с риштой, крякнул, утёрся, подбоченился:
   – В знак благодарности за чудесное исце ление матери нашей, солнцеликой и звездоокой Тайдулы-ханым, постановили мы с нею вернуть послабления, данные ханом Токтой митрополиту Петру и подтверждённые моим отцом Узбеком митрополиту Феогносту. Ныне, по слову Тайдулы, я, великий хан Джанибек, возвращаю Русской Церкви свободу от дани, независимость церковного суда, освобождаю от постоя в церковных домах. В подтверждение сей милости вручаю тебе, владыко Алексей, старинный перстень, некогда принадлежавший самому Чингисхану Тэмуджину.
   Джанибек снял с мизинца и протянул митрополиту Алексею подарок. Святитель с почтением принял сей дар, стал разглядывать. Перстень был дешёвенький, медный, жуковина выполнена из голубого стекла, но что удивило святителя, так это изображение, вдавленное в жуковину – тот же самый четырёхлапый зверь, что сидел на дне чаши! Той чаши, воду в которой он сегодня вымолил у Михаила Архангела.
   – Не думай, что подарок дешёвый, – поспешил заметить Джанибек. – Он обладает магической силой, и ни один монгол не тронет тебя, если увидит на твоём пальце сей перстень.
   Митрополит с благодарностью поклонился и надел перстень себе на мизинец. Ни на один другой палец он бы ему не налез.
   Подали печёную жеребятину и дуки – особо приготовленную на сливочном масле просяную кашу, а в чашах – кисель из того же дуки. Кониной Алексей, будучи монахом, не мог угоститься, а кашу и кисель принялся уплетать с радостью.
   – Я так отвыкла видеть, – счастливо улыбалась Тайдула. – Надо же, оказывается, как много разнообразия на свете! Когда долго сидишь в слепоте, забываешь. Кажется, что красок не так уж и много. А их вон сколько! Сын мой Джанибек, прежде, чем ты поставишь нишан на ярлыке, дадим светлому митрополиту возможность что-нибудь добавить.
   Хан согласился, велел подать уже написанный ярлык. Святитель Алексей развернул грамоту, испещрённую волнами арабской вязи, окружённой точками, как пчёлами, и стал читать: «По ярлыку Джанибека слово Тайдулы. Татарским улусным и ратным нойонам, и волостным, и городским, сельским даругам, и таможенникам, и побережникам, и мимохожим послам, или кто на каково дело пойдёт, ко всем!..» Далее перечислялись те ослабы, про которые только что говорил Джанибек. Что можно было к ним добавить? Тут невольно задумаешься. Попросишь чего-нибудь слишком, хан осерчает, не даст, разгневается. Попросишь малость, потом себя корить станешь, что прогадал, надо было больше просить.
   – Ну, что добавишь, почтеннейший? – спросил нетерпеливо хан.
   Эх, была не была!
   – Великий господин Золотой Орды, – об ратился к нему Алексей, – не сочти за дер зость, но попрошу тебя вот о чём. Московский Кремль – великая ставка моего государя Ивана Ивановича Красного. Народ московский любит Ивана, а тебе он верный слуга и помощник. Но хорошо ли, что в самой середине Кремля рас полагается золотоордынский двор и конюшня? Ничего хорошего от этого нет. Люди москов ские только злятся на твоих людей, что они в таком местоположении. Приказал бы ты выве сти свой двор и конюшню за пределы Кремля, вот было бы полезно. Подчиняться Золотой Орде москвичи от этого будут не меньше преж него, а злобы поубавится.
   Хан нахмурился. Затем из-под густых бровей сверкнул на митрополита недобрым взором. Медленно произнёс:
   – Мне московская злоба не страшна.
   – Повелитель… – прикоснулась было к нему хатуня, но он отстранил её и продолжил:
   – Да, не страшна! Я отнял Азербайджан у хулагидов. Мой сын отныне наместник всего Кавказа. Захочу и полностью уничтожу княжество Московское!
   – Прости, что разгневал тебя, – пересохшим горлом промолвил Алексей. – Я полагал, что оказал тебе великую услугу, исцелив Тайдулу-ханым…
   Хан Джанибек спохватился, прокашлялся, пересел поудобнее, тягостно вздохнул и вдруг примирительно улыбнулся:
   – Ладно, и ты прости меня за гнев мой. Но как мне не гневаться, если наш двор вот уже не один десяток лет стоит в Московском Кремле… Даже не знаю, что и сказать тебе… А пусть нас Бог рассудит! Давай так… Я гляжу, при тебе двое крепких нёкёров. Славные багатуры из них получатся. Сколько им лет от роду?
   – Пятнадцать и четырнадцать.
   – Пусть один из них поборется с кем– нибудь из наших крепышей, таким же по возра сту. Одолеет – уводи двор из Кремля. Не одо леет, не впишу сию ослабу в ярлык. Согласен?
   – Что ж, по рукам, – согласился митропо лит, радуясь, что так обернулось. – Эй, Алексаша! Свет-пересвет! Намнёшь бока татарско му ровеснику?
   Хан тем временем стал совещаться, кого ему против Алексаши выставить. На помощь пришёл темник Мамай:
   – У меня есть Челубей. Ему как раз четырнадцать лет, а покрепче этого уруса будет.
   – Зови Челубея!
   Для поединка освободили круг. Челубей и Алексаша разделись до пояса, встали друг против друга. Наш высокий, в плечах широкий, выйди против него Джанибек или Мамай, и того, и другого свалит. Челубей пониже ростом и не так широк в плечах, но какой-то более сбитый, тугой, жилистый, мордочка хищная. Наш – молодой лев, а этот – грифон какой-то…
   – Если наш твоего одолеет, тогда – не обессудь, владыко, – весело сказал Джанибек, видимо прикинув, что Челубей быстро спра вится с Александром.
   Стали бороться. Долго и так, и сяк, и эдак друг друга валили, мяли, выкручивали, толклись, падали, сцепившись намертво, вставали и снова тужились, силясь одолеть один другого.
   – Э-э… Эдак они до утра будут! – не вы терпел столь долгого и упорного поединка ми трополит.
   Но в следующий миг оба молодых витязя рухнули, расцепились и лежали, тяжело дыша. Их подняли. Они тупо уставились друг на друга и не спешили вновь схватиться.
   – Ладно уж! – засмеялся и махнул рукой Джанибек. – Ни тот, ни другой не взял верх. – Одинаковой силы ребята! Подайте им кумыса!
   Александру и Челубею подали пить, стали утирать им пот, одели, а хан, ханша и митрополит вернулись к трапезе. Им подали варёную ягнятину в сливочно-вишнёвой подливе. И тоже кумысу. К ягнятине Алексей не притронулся, а кумыс стал с удовольствием попивать.
   – Сын мой Бердибек – отменный воин, – уводил разговор в сторону хан. – Превосходно сражался в эту войну. На севере Персии в Азербайджане и на всем Кавказе он отныне господин и грозный повелитель.
   – Многая лета твоему сыну, великий хан Золотой Орды, – отвечал митрополит. – А также и тебе самому и матери твоей, вновь обретшей дар зрения.
   – И тебе, светлый! – отвечала Тайдула с благодарностью и любовью во взгляде. – Если бы ты знал, как меня только ни лечили. Один арабский лекарь уверял, что слепота наступила от того, что я выводила глистов отваром папоротника и мне слишком густо его заварили. Лечил-лечил – не вылечил. Убрался восвояси. Приехал китаец и спросил меня, не принимала ли я сильные дозы хинина, чтобы устроить себе выкидыш. За такую дерзость дурака обезглавили. Потом какой-то перс уверял, будто на меня повлиял свинец, содержащийся в краске для волос. Тоже лечил без толку. Великий хан едва и этого не лишил верхней части туловища. Ещё один китаец пытался уверить, что на зрение повлияла жидкость, с помощью которой я вывожу волосы на руках и ногах. Якобы в ней содержится яд, вызывающий слепоту. Но потом он сделал предположение, что мне, всё-таки, что-то подлили в еду или питьё, и лечил с помощью поясничных проколов. И тоже без всякого проку. Отовсюду приезжали шаманы, окуривали, окропляли, заклинали… Все обманщики, ничего не умеют! И только ты! О чудо!
   Она повернула голову на мужа и властно произнесла:
   – Сын мой! Прикажи вписать в ярлык, пусть выведут ордынский двор за пределы Московского Кремля.
   Хан пытался сопротивляться:
   – Но русский отрок не одолел нашего Челубея!
   Тут митрополит вновь набрался смелости:
   – Но ты же сам сказал: «Если одолеет Челубей, то не обессудь…» Однако Челубей не одолел моего Александра.
   Не дожидаясь ответа сына, хатуня приказала секретарю дивана:
   – Эй, битикчи! Вписывай в грамоту: «По ярлыку Джанибека и по слову Тайдулы выве сти двор Золотой Орды за пределы Москов ского Кремля».
   Битикчи посмотрел на хана, тот сердито вздохнул, но – махнул рукой, и в грамоту потекли новые слова. Вскоре ярлык был подан Джанибеку, тот ещё раз тяжело вздохнул и поставил нишан – оттиснул на печати жуковину своего перстня. Готовый ярлык подали святителю Алексею.
   В следующий миг ропот пронёсся по дворцовой палате. Запыхавшийся взволнованный гонец появился пред лицом хана.
   – Что случилось, Галимбей? – спросил его Джанибек.
   – Беда, о повелитель! Бердибек объявил себя главным покорителем Кавказа и больше не хочет подчиняться твоей воле!

   От греха подальше на другой же день святитель выпросил себе разрешение отправиться восвояси.
   Помимо великолепного ярлыка, в коем были вписаны весьма значительные ослабы, Алексей вёз с собой на Москву арбы с многочисленными подарками от благодарной царицы Тайдулы. Чего там только не было! И китайские шелка, и венецианские материи, и левантские платья, и александрийские одежды, и ковры из кожи с навесами, и ковры из шкур, и светильники золотые, и светильники двойные с плакированными подставками, и позолоченные лампады на серебряных цепочках, и калджурские мечи с насечками, и позолоченные булавы, и котлы из змеевика, и китайская посуда, и многое другое. Некоторые из подарков шли сами – дюжина арабских скакунов и три нубийских верблюда. Кроме того на забаву князю Ивану хатуня подарила трёх носатых обезьян и пяток попугаев, одного из которых Александр вёз в кибитке, где они ехали со святителем и вторым отроком, и всю дорогу забавлялся, пытаясь научить птицу русскому языку. Попугай умел произносить некоторые монгольские и тюркские слова, а вот по-русски – ну никак!
   – Скажи: «Слава государю!» Скажи: «Дай тебя поцелую», – вдалбливал в попугайскую башку Александр, но всё тщетно.
   – Ярамаз! Ярамаз! – талдычил попугай, словно споря с русскими.
   – Да брось ты его! – возмущался Роман. – Вот тоже нашёл себе занятие!
   – А что, дорога длинная, – возражал митрополит. – Пускай забавляется.
   – Ох, до чего же хорошо будет приехать на Москву с такими подарками да с таким ярликом! – мечтал Роман.
   – Да уж, смилостивился Господь, – соглашался святитель. – Такие ослабы для нашей Церкви выпросили!
   – А глявное дело – татарский двор из Кремля вон! – ликовал Роман. – Вот уж ослябя так ослябя!
   – Сам ты ослябя! – загоготал Александр, издеваясь над млявостью Романовой речи. – А ну-ка скажи: «Хатуня заплакала». Ну скажи! Как ты говоришь: «заплякаля».
   – Сам говори. Вон, попугая своего учи!
   – Эх ты, ослябя!
   А попугай вдруг распахнул крылья и повторил:
   – Ослябя! Ослябя!
   – Ух ты! Вот диво так уж диво! – просто душно воскликнул митрополит.

   Из всех москвичей один мало радовался чуду с царицей Тайдулой и совсем не радовался быстрому отъезду из Сарая Берке. То был, конечно же, Иван Вельяминов. Только влюбился, только сладилось у него с прекрасной фряженкой, и – на тебе! Горестное расставание!
   На подъезде к границам Рязанского княжества богатый обоз внезапно был остановлен крупным татарским отрядом. Наглый сотник приказал своим людям рыться в вещах, подаренных Тайдулой. Сопровождающие обоз русские и татары стали ругаться с разбойниками, но их бесцеремонно отпихнули и едва не загорелась битва. Сын тысяцкого уже выхватил меч и размахивал над головой, злобно покрикивая:
   – А ну-ка!
   Пришлось святителю Алексею вмешаться. Он вылез из кибитки и грозно приказал налётчикам прекратить бесчинство.
   – Кто ты такой, старый урус? – спросил наглый сотник насмешливо.
   – Я московский первосвященник Алек сей, – ответил митрополит. – Это я исцелил царицу Тайдулу от слепоты. Вот мой ярлык, полученный от хана Джанибека!
   В ответ сотник внезапно разразился смехом. Смеялись и его воины. Затем он сказал:
   – Мы не подчиняемся Джанибеку. Наш хан – Бердибек!
   Алексей на мгновение замешкался, опешив, но быстро вернул себе самообладание и показал сотнику свой мизинец:
   – Вот перстень самого Чингисхана Тэмуджина!
   Наглое и насмешливое выражение вмиг слетело с лица сотника. Перестали гоготать и его воины. Сотник спрыгнул с коня, приблизился, внимательно разглядел перстень, затем приложил ладонь к груди и поклонился:
   – Прости меня! Езжай своею дорогой. Тронулись дальше.
   Не получилось у молодого боярина излить всю свою горечь во внезапной битве с басурманами. Ехал он дальше и время от времени извлекал меч из ножен, зачем-то подолгу смотрел на его лезвие. Вспоминал, как на прощание обещал Гвиневере:
   – Я вернусь! Я очень скоро вернусь сюда! А как он вернётся? По какому такому поручению?..

   На второй день после отъезда митрополита хан Джанибек вышел со своим войском из Сарая Берке и двинулся на юг в сторону Кавказских гор. Ханша Тайдула осталась одна в своём дворце, и потекли для неё дни тоски и неведения, что там творится с её сыном и её внуком, помирились ли они, а может быть, сошлись в поединке и убили друг друга. А если один убил другого, а сам остался живой?.. Как ей жить с ним? Если Джанибек убил сына, сможет ли она любить его? А если Бердибек убил отца, как ей после этого называть его своим милым беркутёнком?
   Недолгим оказалось счастье от вновь обретённого зрения, и скажи ей теперь, что она вновь ослепнет, но муж и сын, так часто в последнее время ссорившиеся, навеки станут любящими друг друга, она бы согласилась снова быть слепой.
   Но нет, она теперь видела. Часами могла рассматривать новые произведения золотоордынских и чужеземных мастеров, накопившиеся в Сарае за те три года, что она пребывала во тьме. Особенно ей понравились расписные изразцы, на которых кроме узора наклеивались кусочки золотой фольги, обведённые красной краской.
   – Это так изысканно! – восторгалась Тайдула.
   Зрение не покидало её. Но не покидал и другой дар Алексея – умение плакать. Она теперь то и дело уединялась, чтобы вспомнить, как она разрыдалась в тот чудесный день. И, подумав о сыне и внуке, вновь заливалась слезами. И всякий раз так хорошо-хорошо ей становилось на душе после того, как поплачет.
   – И что это я раньше не плакала! – удивля лась Тайдула. – Слёзы такое счастье!
   Русские принесли ей несколько икон, и среди них она нашла изображение светлого старца, которому птичка несла какой-то жёлтый кружочек. Сам старец был в рубище, но лицом очень похож на митрополита Алексея. Просто на удивление похож.
   Тайдула заказала для этой иконы раму из резной терракоты с голубой и синей поливой. На раме арабской вязью цветущего куфи, усложнённой растительными побегами, было написано: «Чудотворец Алексей, исцеливший царицу Тайдулу от слепоты, давший ей чудодейственной дар слёз». Она могла подолгу любоваться этим изображением, вспоминая милое лицо Алексея, которое ей хотелось видеть каждый день. Вот возьмёт, да и снова вызовет его к себе. Или сама отправится в далёкую Московию.
   Однажды, в очередной раз любуясь иконой, Тайдула задумалась о сыне и внуке. И вдруг захотела помолиться, как молятся русские. Она даже сложила пальцы и поднесла их ко лбу, чтобы далее перекреститься… Замерла в таком положении… И – рассмеялась.
   – До чего дошло! Ведь я мусульманка! В тот же миг к ней постучались.
   – Царица! К тебе гонец!
   Она вышла и увидела мрачное лицо мергена Мегукаша. Ей всё стало ясно. Оставалось только выслушать, что он скажет.
   – Говори, Мегукаш!
   – О великая госпожа! – воскликнул мерген. – Худые вести! Твой внук Бердибек зарезал своих братьев! Всех. Но это не всё, – ещё мрачнее сделался Мегукаш. – Возле города Дербента хан Джанибек и хан Бердибек сошлись, и люди Джанибека предали его, приняв присягу Бердибеку.
   – Что с Джанибеком?
   – Его убили.
   – Зарезали?
   – Задушили.
   – Кто?
   – Товлубей.
   – Кто приказал?
   – Бердибек. Отныне он хан Золотой Орды. Тайдуле захотелось ослепнуть. Покуда она
   была слепая, всё шло хорошо, а теперь…
   Она закрыла глаза и долго так держала. Но когда открыла, зрение не исчезло. Перед ней по-прежнему стоял мрачный мерген Мегукаш.

Глава 3
Алексей


   Под Черниговом, в имении боярина Фёдора Бяконта испокон веков росла огромная старая груша. Такая высокая, что если забраться на самый верх, то, как утверждали некоторые любители приврать, в ясную погоду виден и Киев, и Новгород-Северский и даже Путивль.
   В незапамятные времена боярин Фёдор с супругой своею Марьей перебрался на службу из своих тёплых краёв в холодные московские земли. И прижился он при дворе благоверного князя Даниила, самого младшего сына великого Александра Невского. Да так пришёлся ко двору, что Даниил вскоре назначил его управлять многими делами. На Москве Бяконт отстроился, разбогател, а, разбогатев, отстроился пуще прежнего. Но когда родился у него первенец, боярин Фёдор сразу решил, что на всё лето будет его отвозить в исконные края, чтобы мальчик мог впитать в себя благодатных черниговских соков.
   Сын родился в знаменательный год, когда на небе случилось солнечное затмение, псковский князь Довмонт разбил немецких рыцарей, а митрополит Киевский и всея Руси преосвященный Максим, не терпя в Киеве татарского злого произволения, перенёс свой митрополичий двор во Владимир.
   При крещении сыну дадено было имя Елевферий, что по-гречески означает «свободный», а в простоте звали его Алфёром, Алфёркой, а матушка – Алфёрушкой. Восприемником при святом крещении был не кто-нибудь, а сам старший сын князя Даниила Московского, Иван Данилович.
   Когда исполнилось Алфёрке три года, на другое лето повезли его впервые в черниговское поместье и в первый же день потеряли. Хватились искать – нигде нету парнишки.
   А он, наслышавшись от отца чудесных рассказов про древнерусскую грушу, едва только приехали, залез на самую её макушку. Груша была разлапистая, могучие ветки росли аж от самой земли, и мальчику не трудно оказалось на неё забраться. На самую верхушку! Вскарабкался, сел там и стал во все стороны смотреть. Одна дорога туда бежит, другая – туда, третья – туда. Реки видно, поля, на полях люди работают, в небесах птицы шныряют, но ни одного большого города, какие обещаны, не видно. Смотрел, смотрел, все глаза высмотрел, а так и не увидел желаемого.
   А внизу тем временем стали его кликать:
   – Алфёр! Алфёрка! Где ты? Отзовись! Стало ему смешно, что он тут сидит, а они
   там его ищут. И никто-никто не ведает, где его искать. Пусть хоть под землю заглянут, не найдут, а здесь, на самой верхушке дерева, искать не догадаются. И долго он так сидел там. То на дороги посмотрит, как они во все стороны разбегаются, то вниз глянет, как его там повсюду ищут. Наконец, надоело ему, и он полез вниз. Тихо спустился и откуда ни возьмись – вот он я!
   – Алфёрка! Где ты был? – кинулись к нему взрослые. А лица у всех перепуганные, отец с матерью ни живы, ни мертвы. Стало ему страшно за них, а как скажешь, что на дереве сидел?..
   – Меня Ангелы на небо брали.
   – Вот я тебе сейчас задам Ангелов! – разгневался отец и крепко тогда наказал сына.
   Потом-то Алфёрка признался, что на грушу залезал, и боярин Фёдор смягчился:
   – Ишь ты! Храбрый какой! Неужто на самую макушку? Я бы в три года не осмелился. Глядишь, смелый из тебя боярин получится.

   Смелый-то он вырос смелый, это верно, да только не боярин…
   То, что он тогда соврал отцу про Ангелов, нисколько не смущало его, а даже наоборот, всякий раз, как хотелось ему снова забраться на самую вершину груши, казалось Алфёрке, что не сам он туда тянется, а Ангелы зовут его поближе к небесам. И чудилось, будто даже слышит их голоса. Они не человеческими словами взывали к нему, а каким-то неясным и чудесным пением, завораживающим всю душу.
   – Опять Алфёрушка на грушу залез, – жаловалась матушка. – Страшно мне, Федя, как бы не свалился оттуда!
   – Ничего, ангелы поймают! – отвечал отец. Он рос, и с каждым годом всё чаще слышал
   голоса ангелов, и всякий раз поражался тому, что не может разобрать слов, а только пение.
   К десяти годам всё сильнее тянуло его к молитвам, коих он уже знал в огромном количестве, и всё склонялся к книгам, чтобы узнавать новые. И казалось ему, что когда-нибудь он найдёт те молитвы, с помощью которых научится понимать язык ангелов.
   – Крестник твой сильно смышлён, книги разумеет, назубок все молитвы знает, всю службу церковную, – хвастался отец князю Ивану Даниловичу.
   Крёстный всегда одаривал Елевферия всякими лакомствами и затейливыми игрушками. Потом и книгами, поскольку сын Фёдора Бяконта был уже известен всей Москве как юный книжник. В раннем возрасте его отдали учителям для книжного обучения.
   Впрочем, рос он при этом вполне как все его сверстники: и забавы любил, и подраться мог, и все увлечения, свойственные отрочеству, были ему не чужды. Просто ко всему отроческому в нём добавлялись тяга к молитве и любовь к книге.
   По-прежнему каждое лето привозили его на черниговскую землю, теперь уже вместе с младшими братьями, и по-прежнему любил он залезать на древнюю грушу, только чем крупнее становился, тем ниже способен он был вскарабкаться, на самую макушку уже не мог. Хотя ангелы звали и звали его к небесам.
   Увлекался Алфёрка и ловлею птиц. Однажды в чистом поле расставлял он на них сети, как вдруг снова услышал пение ангелов. И это пение дивно заворожило его, да так, что он лёг и уснул, летя душою за ангелами. И вдруг сквозь сон он чётко услышал чей-то строгий и властный голос:
   – Зачем, Алексей, ты напрасно трудишься? Я сделаю тебя ловцом человеков!
   Тотчас Елевферий проснулся, вскочил и испуганно стал оглядываться по сторонам. Но нигде никого не оказалось поблизости. Кто это мог быть, к какому такому Алексею он обращался?
   Но зная Евангелие, он помнил, кто и кому говорил: «Грядите по Мне, и сотворю вас ловцами человеков». Слова и голос, которые он услышал во сне, глубоко запали ему в душу.
   Одно только непонятно было Елевферию – почему Алексей?
   А когда пришло время ему пойти по стопам отца, а также и подбирать себе будущую супругу, юноша объявил родителям, что не ищет ни боярства, ни супружества, на коленях умолял простить его и, получив благословение, ушёл в Богоявленский монастырь.

   Сия самая первая на Москве иноческая обитель была основана великим князем Даниилом Александровичем за три года до рождения Елевферия на берегу реки Неглинной там, где обычно в праздник Крещения Господня устраивалась Иордань – ледяная купель, в которую и в мороз и в не сильный холод многие москвичи с радостью погружались, вспоминая о Богоявлении Иисуса Христа на водах Иорданских.
   Духовным наставником Елевферия сделался прозорливый и весьма почитаемый на Москве старец Геронтий. Некоторое время он проверял нового монастырского жителя – а вдруг природа возьмёт своё и станет Елевферия тянуть к миру, к женитьбе, к мирской славе и обычной жизни. Но видя, что юноша не от мира сего, когда исполнилось тому девятнадцать лет, принял решение о постриге.
   Таинство пострижения произошло в семнадцатый день марта, когда отмечается память преподобного Алексея, человека Божия. Геронтий же и совершал постриг. А когда старец возгласил новое имя нового монаха, разъяснилось чудесное явление, приключившееся при ловле птиц: – Алексей!

   Было это в 6825 году от сотворения мира. А от Рождества Христова – в 1317-м. На Москве тогда правил великий князь Юрий Данилович, внук Александра Невского и сын Даниила Московского. Сын святого и внук святого, а сам далеко не святой.
   Шла война между Москвой и Тверью за право быть наипервейшим русским городом, и в той войне Юрий Данилович всякими средствами пользовался, часто весьма подлыми. Он женился на Кончаке, в крещении Агафье, родной сестре хана Узбека, и так породнившись, позаимствовал татарскую лютость. Однажды князь Михаил Ярославич Тверской отправил на Москву посла своего Александра Марковича со словами любви и примирения, но Юрий, приняв посла, собственной рукой его и зарезал!
   Дальше больше. Война между Москвой и Тверью вспыхнула с удвоенной силой, и москвичи потерпели поражение в битве. Тогда Юрий отправился в Орду жаловаться, и хан Узбек вызвал к себе Михаила Тверского на суд. Долго его мучили, а затем зарезали. Нагое тело мученика лежало в пыли, привлекая собак. А Юрий радовался, и даже татары не выдержали, стали стыдить его, а татарский князь Кавгадый, который вместе с московским князем клеветал на Михаила, приказал Юрию взять тело и везти на Русь, дабы там похоронить. Юрий послушался, привёз умученного Михаила на Москву и положил в храме святого Преображения.
   Бывшему Елевферию, а ныне монаху Алексею, было тогда двадцать лет. И он с другими монахами Богоявленской обители ходил смотреть на богатырское, зело огромное тело Михаила Тверского как на чудо, потому что мученик лежал нетленен, будто спал, и никакого смрада не исходило от него, а даже казалось, будто он едва слышно благоухает. А ведь его долго везли из Орды на телеге и на санях, и вот уже на Москве сколько дней держали!
   Это было первое настоящее чудо, своими очами увиденное Алексеем, а не прочитанное в священных сказаниях.
   Вслух никто ничего плохого про Юрия не говорил, но в душе все были на стороне убиенного Михаила.
   В своей келье Алексей плакал и молился о том, чтобы между Москвой и Тверью наступил мир. И чтобы Юрий отдал тело тверского мученика его жене и детям.
   Вскоре с Тверью заключили мир, а нетленного Михаила Ярославича отдали великой княгине Анне, княжичам Дмитрию, Александру, Василию и Тверскому епископу Варсонофию.
   Шли годы, и Алексей чутко прислушивался ко всему, что доходило до Москвы из Твери. Сказывали, что тело Михаила Ярославича, положенное там в Спасской церкви, и впредь оставалось цело и невредимо, а благоухание всё усиливалось.
   Однажды митрополит Киевский и всея Руси Петр, сидя в Богоявленской обители в гостях у старца Геронтия, так говорил:
   – Аки Господь наш Иисус Христос, Себя на заклание за людей положивый, тако и князь Михаил себя не пожалел ради ближних своих. Аще бы он не пошёл во Орду, а спасался бы в иных землях, татарове пришли бы на Тверь и многих невинных христиан убили. Я его сильно почитал за его христианскую кротость, он и Писание хорошо знал, и к Церкви прилежен был, и от пьянства имел отвращение. Со временем собирался иноческий чин принять, а принял мученический. Что и говорить, мученические подвиги всегда на языке носивший, и ту же чашу испил за христиан!
   Инок Алексей при этом разговоре присутствовал и всей душой впитывал сказанное. И мечталось ему ту же чашу испить.
   О злодействе Юрия москвичи – роток на замок, но стоило какой беде приключиться, дурному знамению, солнечному затмению, – и все тяжко вздыхали:
   – Вот оно наказание… Ещё и не то будет! Все ждали, как Господь накажет Юрия Даниловича. Но получилось разочарование. Спустя семь лет после убийства Михаила Тверского в Орде Юрий снова отправился туда и был зарезан старшим сыном Михаила Дмитрием, имевшим ярлык на тверское княжение.
   И теперь уже сочувствовали убитому Юрию, которого с почестями привезли на Москву, и митрополит Петр его отпел в храме Михаила Архангела, где и положили во гробе, а Тверь снова стала Москве ненавистна.

   Новым московским государем стал Алексеев крёстный Иван Данилович. К нему вскоре намертво прилепилось прозвище Калита. Одни говорили, за то, что при нём всегда имелась сумка-калита с деньгами для одаривания нищих, другие иначе толковали – мол, он завёл особую тайную калиту, в которую многие деньги стяжает для дальнейшего обустройства Москвы. Но что бы там ни было, а Ивана Даниловича на Москве любили куда больше, нежели его старшего брата Юрия!

   Иван Калита приглашает митрополита Петра в Москву

   Дмитрия Тверского хан Узбек повелел в Орде казнить. Вместо него новым тверским князем стал Александр Михайлович, и затеплилась надежда на примирение.
   В год, когда у Ивана Калиты родился второй сын, названный по имени родителя, скончался светоч русского Православия, митрополит Петр. И хотя именовался он митрополитом Киевским, а двор митрополичий со времен Максима находился во Владимире, погребение Петра состоялось в ещё недостроенном московском кремлёвском храме Успения Богородицы, который он сам же и заложил и сам себе в нём каменный гроб поставил ещё при жизни.
   Инок Алексей присутствовал на погребении и сам видел, как исцелились трое недужных. Благоговейный страх охватил его тогда и он думал о том, какую же веру надобно иметь, чтобы после твоей смерти совершались такие чудеса. И вера эта представлялась ему великой скалою, которую ему поднять не под силу. Но он также понимал и то, что такую силу можно обрести, если без устали пребывать в молитвенном подвиге и идти по той духовной лестнице в небо, о которой писал великий старец гор Синайских Иоанн, прозванный Лествичником.
   Труды сего старца тогда очень стали почитаемы на Руси, и монахи всех монастырей знай переписывали их. Сам Алексей также не однажды переписал «Лествицу», восхищаясь мудрыми и летучими мыслями синайского учителя. А когда цареградский патриарх Исайя поставил Руси нового митрополита, грека Феогноста, тот, побывав на Москве, освятил в Кремле закладку церкви Иоанна Лествичника, иже есть под колоколы. Её строили всем миром, и монахи Богоявленского монастыря тоже привлекались к работам. Охотно участвовал в строительстве и Алексей. Врезалось в память, как однажды какой-то ордынский холуй, служивший на татарском дворе, расположенном неподалёку от строящейся церкви Иоанна Лествичника, подошёл, постоял и сказал:
   – Охота дуракам понапрасну корячиться! Скоро царь Азбяк вашего Исуса отменит. Нет Бога кроме Аллаха!
   Мороз по коже от подобных слов – слухи из Орды приходили: всё строже и круче насаждал хан Узбек мусульманство. Хотя православных пока не трогал.
   Новый митрополит на Москве жить не спешил. Поначалу обитал в Киеве, затем перебрался во Владимир Волынский. И в этом тоже видели недоброе, мол, опасается Феогност, что Узбек придёт Москву бесерменить.
   Но время шло, а никаких обид христианам не было от ордынского царя. Калита то и дело ездил в Орду и всякий раз возвращался с милостями от Узбека. И всё строил, строил, строил. Возвёл Спасо-Преображенский монастырь, а затем возле церкви Иоанна Лествичника, ближе к Москве-реке, заложил храм Архангела Михаила, задумав его как будущую усыпальницу для себя и своего потомства.
   А если и были Москве какие-то беды, то участвовали в них не татары, а совсем иные силы. Так в один год следом за солнечным затмением вся Москва выгорела дотла, кроме Кремля, а у Ивана Калиты скоропостижно скончалась любимая жена Елена.
   Но год на год не приходится и после бед возвращаются радости. Новгород, который было соединился с Литвой против Москвы, одумался и заключил с Калитою мир, сам Иван Данилович вновь вернулся от Узбека с дарами и ярлыками, а митрополит Киевский и всея Руси Феогност перебрался в Москву на жительство. И с Литвой получилось замирение. Великий литовский князь Гедимин, притесняемый Тевтонским орденом, более воевал с немцами, и с Москвой ему враждовать было не с руки. Калита даже поженил своего семнадцатилетнего сына Семёна с литовкой Августой, в крещении Анастасией.

   Кажется, в то же счастливое время впервые объявились на Москве два замечательных брата, Стефан и Сергий. Молодые пустынножители, они пришли к Феогносту за благословением на построение церкви в своей недавно основанной Свято-Троицкой пустыньке к востоку от Москвы и временно поселились в Богоявленском монастыре. Алексей как-то сразу полюбил их, увлёк своими беседами, и братья оказались весьма образованными, лёгкими на слово, а главное, от них исходил чудесный свет, который с недавних пор Алексей научился распознавать в людях. Мало от кого подобный свет источался.
   Всего-то они пару деньков и пробыли, а когда ушли, получив благословение от митрополита, Алексей заскучал по ним. Хотелось снова сидеть с братьями Стефаном да Сергием и беседовать о горнем. На прощанье он говорил им, пусть приходят жить в Богоявленскую обитель, Москве, мол, нужны такие люди, и теперь постоянно молился, чтобы его приглашение сбылось. Где-то через годик Бог услышал молитвы Алексея: один из братьев, Стефан, явился и стал монахом в Богоявленском монастыре. Сергий же остался в основанной братьями Свято-Троицкой обители.
   О ту пору Алексей сильно приблизился к государевой семье, стал духовным отцом девятилетнего сына Калиты, Ванюши. Нередко его теперь приглашали в великокняжеские палаты. Иван Калита сам любил подолгу беседовать с премудрым монахом, радовался тому, что тот всей душой поддерживает возвышение Москвы над всеми другими городами русскими.
   Снова великий князь ездил в орду на поклон, и снова вернулся обласканный ханом Узбеком, но через год после этого вновь огненная беда свалилась на избранный город. Жаркое лето, где-то вспыхнуло и – пошло полыхать повсюду, город выгорел, восемнадцать церквей погибло. Осенью лишившиеся крова москвичи после огня испытали и воду – зарядили проливные дожди, река вышла из берегов, затопила окрестности.
   В огне и воде погибли все дома, всё имущество боярина Фёдора Бяконта. Сам отец Алексея не выдержал таких испытаний, скончался. Алексей похоронил родителя в стенах Богоявленской обители. А мать ушла в женский монастырь замаливать грехи покойного супруга.
   Воспрянули рязанцы и тверичи – конец Московии! Пришла пора перехватить ярлык на великое княжение! Но не тут-то было. Хитрый Калита умел найти лазейки к сердцу хана, убедить его, что только Москва способна держать все остальные княжества в покорности Золотой орде. А то, что погорела да подмокла, не беда – отстроимся, ещё сильнее и краше станет!
   Через два года после гибели Москвы в огне и воде хан Узбек вызвал в Орду тверского князя Александра и сына его Фёдора и там обоих обезглавил. А князю Ивану Даниловичу выделил средства на обустройство.
   Глубокой осенью митрополит Феогност благословил начало строительства, и в удивительные сроки – к началу следующего Великого поста! – Москва полностью заново отстроилась, Кремль и многие здания возведены были из могучих дубовых бревён шириною в аршин, таких прочных, словно каменных, что далеко не всякому пожару она теперь была по зубам, столица Ивана Калиты!
   И снова двоякие чувства терзали уже сорокалетнего Алексея в дни того торжества московского государя. Снова страдал он о судьбах умученных в орде Александра и сына его Фёдора, но понимал при этом, что только если одна столица будет сейчас у Руси, лишь тогда сможет русский народ встать с колен и когда-нибудь свергнуть ордынское иго. А потому жестокость судьбы оправдана – не должно быть соперников у Москвы!
   Но Господь Бог Сам и возвысил Ивана Калиту, Сам и наказал его. Позволил насладиться зрелищем воскрешённой Москвы, но тем же Великим постом внезапная болезнь скрутила князя и быстро низвергла в могилу, не дав вкусить праздника Пасхи.
   И все москвичи, включая Алексея, истово молились о прощении многих грехов Ивана Даниловича, оплакивая его кончину. Роптали, что именно его хитростью и коварством убиты в Орде Александр и Фёдор Тверские, но и величали Калиту как собрателя земель Русских, как создателя могущественной столицы Москвы.
   Что и говорить, коли отныне великие князья именовались по-прежнему Владимирскими, а жили на Москве, митрополиты по-прежнему назывались Киевскими, а свою митрополию на Москве держали!
   После смерти родителя, отпраздновав Пасху, сыновья Калиты, Иван и Андрей отправились в Орду к хану Узбеку. По пути они заехали в Нижний Новгород, где к ним присоединился старший брат Семён. Он поклялся хану Узбеку в верности, обещал продолжить дело отца своего и получил ярлык на великое княжение.
   Вскоре Алексей участвовал в торжественном бракосочетании пятнадцатилетнего Ивана Ивановича с дочерью князя Брянского Феодосией Дмитриевной, быв при совершении таинства вторым лицом после митрополита. Феогност привечал Алексея, любил с ним побеседовать на родном греческом языке, которым Алексей владел так, как никто другой на Москве. И вот, любя старца Геронтия и ученика его, митрополит назначил Алексея своим наместником, и тот переселился из Богоявленской обители в святительский дом. Святитель возложил на него все церковные судебные тяготы. Сам же Феогност по-прежнему на Москве бывал наездами, в основном путешествуя по своим епархиям.
   Будто сговорившись, следом за Калитою в мир иной ушли сразу два сильных государя – золотоордынский хан Узбек и славный литовский князь Гедимин. Смерть этих двоих вызвала замятню и в Орде, и в Литве. И там и там многие сыновья умерших повелителей взялись бороться за власть. В Орде Джанибек Узбекович, умертвив нескольких соперников, стал новым ханом. В Литве, разогнав и запугав других, утвердился Ольгерд Гедиминович. Он объявил, что сделает
   Литву самым обширным государством в мире, и первым делом захватил Можайск и Тишинов. Вскоре его сын Андрей стал князем во Пскове, воевал с Орденом да неудачно. А Ольгерд взялся отвоёвывать земли у Новгорода. Год от года всё больше и больше становилось разговоров о Литве, о её растущем могуществе.
   Ужасало то, что Ольгерд провозгласил себя рьяным язычником, приносил жертвы верховному божеству Перкуну и демону огня Зничу. Начались и казни христиан. Замучены были братья Иоанн и Антоний, а затем и придворный Ольгерда Круглец, в Православии носивший имя Евстафий. После страшных мук христиан вешали на священном языческом дубе в окрестностях Вильны, новой литовской столицы, в которую ещё Гедимин перенёс стол свой из Кернова. Или же отдавали их на пожирание огромным гадам, жившим в подземелье виленского замка.

   Жена князя Ивана Ивановича Красного, увы, умерла при родах, и средний сын Калиты женился вторично. Затем произошло ещё одно бракосочетание, весьма важное. Тверь продолжала видеть в покойном Калите убийцу князя Александра и его сына Фёдора. Великий князь Семён, внезапно овдовев, искал себе новую жену и, вняв советам монаха Алексея, прислал сватов не куда-нибудь, а именно в Тверь. Вскоре состоялась свадьба. Семён Иванович женился на Марии Александровне. Сын косвенного убийцы взял в жёны дочь убитого! Москва и Тверь внезапно породнились. На свадьбе князь Московский Семён Иванович обнял князя Тверского Константина Александровича. Люди русские не могли нарадоваться! И многие с любовью говорили наместнике митрополита, ибо именно он сумел внушить Семёну мысль о столь счастливом браке.
   А когда у Семёна скончался прежний духовник, он по совету Алексея взял себе новым духовником Стефана, с которым Алексей был дружен не разлей вода. С ним и с его братом Сергием, который нередко наведывался дабы рассказать, как процветает Свято-Троицкая обитель.
   – И всё же, душно мне тут у вас, вблизи великих государей, – с улыбкой всякий раз говорил Сергий, покидая Москву. – Блеск московский заслоняет мне небо. Там, в моей глухомани, к Богу ближе.
   – Каждому своё, – вздыхал Алексей. – Кому-то надобно и при государях.
   – Мой вам поклон, – с уважением отвечал Сергий. – В глуши-то и впрямь легче спасаться. Трижды спасён тот, кто на Москве сохранит благочестие! Простите меня, братья!
   Они и впрямь стали братьями, будто Алексей им родной. Он был намного старше их, Стефана – на пятнадцать, а Сергия – на двадцать лет, но рядом с ними чувствовал себя моложе своего возраста. Они, как и он, боярские дети, ушедшие из мира в монахи. Отец их имел богатые земли возле города Радонежа и сыновьям давал бы хорошие угодья. Но они предпочли себе угодья Божии.

   Год шесть тысяч восемьсот пятьдесят шестой от Сотворения мира был на редкость спокойным и счастливым. Никаких бедствий.
   У великого князя и княгини родился сын Даниил.
   При гробе святителя Петра одно за другим стали происходить чудесные исцеления.
   Из Новгорода в Москву были присланы восемьсот шведских пленников – новгородцы одержали победу над вторгшимся в их пределы королём Магнусом, а прислав пленников, тем самым почтили Москву как первенствующую среди городов русских.
   Стефан Радонежский стал игуменом Богоявленской обители.
   Феогност более не покидал Москву и уже говорил об Алексее как о своём наследнике на митрополии. И никто не был против такой преемственности. Алексея любили и с удовольствием видели в нём будущего митрополита всея Руси.
   Феогност всё чаще болел. Хворь одолела его и в те дни, когда у князя Ивана Ивановича родился сын и надобно было его крестить. Вместо митрополита таинство крещения совершал наместник митрополичьего двора.
   Младенец отличался небывалой величиной и крепостью. Алексей, окрестив его и дав ему имя Дмитрия в честь великого воина Солунского, пророчествовал:
   – Се будет прославленный витязь земли Русской! Гляньте, каков богатырь! Десницею своею сокрушит врагов Отечества нашего!
   Тогда же по сильному желанию князя Ивана Красного митрополичего наместника заведомо приставили к новокрещёному Дмитрию Ивановичу воспитателем.
   Было тогда Алексею пятьдесят лет от роду, а все его называли старцем.

Глава 4
Чума


   Следом за временами добрыми наступают худые, а горести, в свою очередь, сменяются утешениями. Так Господь не даёт нам забывать, что мы должны радоваться жизни во всех её проявлениях. Ибо бывает, что человек заживёт хорошо и начинает с жиру беситься, тосковать среди цветущей жизни, вот тогда-то Господь и напускает на человечество какую-нибудь потраву, чтобы можно было сравнить, когда тебе хорошо живётся, а когда плохо, и чтобы ты хорошую жизнь всегда ценил.
   Святые отцы Церкви нередко говорили, как страшно безверие, но ещё страшней полуверие. Когда люди называют себя христианами, а позволяют себе грешить, сомневаются в неотвратимости наказания.
   За многие грехи человеческие послана была миру страшная моровая язва, повальная заразительная болезнь, охватившая обширнейшие земли от рассветного Китая до закатной Европы. Началась она в Индии и оттуда её привезли кипчаки. От кипчаков заразились золотоордынские татары, они стали осаждать в Крыму генуэзскую крепость Кафу и забрасывать туда катапультами трупы умерших от моровой язвы. В тот же год беженцы из Кафы принесли заразу в Константинополь, в Грецию, на Сицилию и в Далмацию. На другое лето болезнь вспыхнула в Италии, Испании и Франции, а осенью – в Англии и Ирландии. Следующей весной она дошла до Германии, а летом – и до Швеции.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →