Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

До эпохи Возрождения три четверти всех книг в мире были на китайском.

Еще   [X]

 0 

Судебно-арбитражное толкование норм гражданского права (Слесарев Александр)

Работа посвящена вопросам толкования гражданско-правовых норм. Авторская позиция основывается на особенностях гражданско-правового регулирования отношений, которое содержит пробелы, допускает применение аналогии и в целом носит дозволительный характер. Эти особенности требуют от субъектов правоприменительной деятельности уяснить смысл и суть правовых норм, выявить волю законодателя путем толкования.

Книга насыщена примерами из судебно-арбитражной практики. В приложении приводятся постановления Пленума ВАС РФ и совместные постановления Пленума ВС РФ и Пленума ВАС РФ.

Издание адресовано судьям арбитражных судов, юристам, специализирующимся на ведении дел в арбитражных судах, а также всем интересующимся вопросами толкования правовых норм и практикой разрешения различных категорий экономических споров.

Год издания: 2005

Цена: 199 руб.



С книгой «Судебно-арбитражное толкование норм гражданского права» также читают:

Предпросмотр книги «Судебно-арбитражное толкование норм гражданского права»

Судебно-арбитражное толкование норм гражданского права

   Работа посвящена вопросам толкования гражданско-правовых норм. Авторская позиция основывается на особенностях гражданско-правового регулирования отношений, которое содержит пробелы, допускает применение аналогии и в целом носит дозволительный характер. Эти особенности требуют от субъектов правоприменительной деятельности уяснить смысл и суть правовых норм, выявить волю законодателя путем толкования.
   Книга насыщена примерами из судебно-арбитражной практики. В приложении приводятся постановления Пленума ВАС РФ и совместные постановления Пленума ВС РФ и Пленума ВАС РФ.
   Издание адресовано судьям арбитражных судов, юристам, специализирующимся на ведении дел в арбитражных судах, а также всем интересующимся вопросами толкования правовых норм и практикой разрешения различных категорий экономических споров.


Александр Слесарев Судебно-арбитражное толкование норм гражданского права

   © А. В. Слесарев, 2005
   © Изд-во Р. Асланова «Юридический центр Пресс», 2005

Введение

   Эффективность правового регулирования общественных отношений во многом зависит от правильного понимания нормативных предписаний, способов и приемов их толкования. В этой связи можно сказать, что проблемы толкования правовых норм относятся к числу «вечных», интерес к которым в определенные периоды времени может лишь усиливаться в связи с теми или иными событиями. В настоящее время к их числу относятся, по крайней мере, следующие обстоятельства. Приближается десятилетие действия нового Гражданского кодекса РФ (далее – ГК РФ), подтвердившее его оценку как выдающегося достижения отечественной цивилистики. Вместе с тем постепенно выявляются и определенные сложности в понимании и применении отдельных положений ГК РФ, для преодоления которых требуется дальнейшее совершенствование средств интерпретации права, главным образом способов и приемов его толкования. Следует также отметить принятие новых Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации (далее – ГПК РФ) и Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации (далее – АПК РФ), подчеркнувших необходимость достижения единообразия в толковании и применении судами норм права, единства судебной практики.
   Кроме того, помимо «традиционных» приемов и способов толкования правовых норм, основанных на использовании достижений филологии, истории, логики и других наук, усиливается потребность привлечения арсенала специальных юридических знаний о праве в форме специально-юридического толкования.
   Целью настоящей работы является комплексный анализ совокупности теоретических вопросов по проблемам судебно-арбитражного толкования норм гражданского права, исследование предпосылок такого толкования – неопределенности гражданско-правового регулирования и способов ее преодоления. Избранный концептуальный подход нацелен на определение предмета толкования как гражданско-правового предписания, содержание и сфера действия которого не являются достаточно определенными, а также установление особенностей специально-юридического толкования в системе способов интерпретации норм гражданского права.

Глава 1. Нормы гражданского права как предмет толкования

1.1. Нормативная основа механизма гражданско-правового регулирования общественных отношений: понятие и свойства

   Беря за основу идею конкретизации действия права от абстрактного к конкретному, следует, очевидно, признать целесообразным выделение двух основных стадий правового воздействия – нормативную и стадию правоотношения, а отсюда и два основных звена такого воздействия – нормы права и правоотношения. Иные правовые явления – юридические факты и акты правоприменения – можно рассматривать как примыкающие к правоотношению, являющемуся, наряду с нормами, основным звеном механизма правового регулирования[2].
   Таким образом, если под механизмом правового регулирования общественных отношений понимать единую систему правовых средств осуществления правового воздействия на общественные отношения, то нормы права являются исходным элементом этого механизма, его нормативной основой.
   Нормы права устанавливают общую программу поведения субъектов в предусмотренных законом ситуациях, иначе говоря, определяют круг субъектов правоотношений, их правовое положение, юридический режим объектов права, основания возникновения, изменения, прекращения правовых связей, а также меры, обеспечивающие надлежащее осуществление прав и исполнение обязанностей.
   Особенностью современного подхода к трактовке права в России является учет действующих конституционных положений, в том числе ч. 1 ст. 17 Конституции РФ, смысл которых состоит в признании двух приоритетных источников позитивного права – прирожденных и неотчуждаемых прав и свобод человека (его естественных прав) и общепризнанных принципов и норм международного права, а также международных договоров Российской Федерации. Более того, указанные источники права не только непосредственно включаются в российскую правовую систему, но и оказывают на нее «критериально-правовое» воздействие[3], требуя от остальных элементов нормативной основы необходимого соответствия и соподчиненности.
   Нормы права неразрывно связаны с их юридической первопричиной – правотворчеством, которая по своему содержанию является государственной деятельностью, направленной на создание правовых норм, их дальнейшее совершенствование, а также изменение и отмену.
   Учитывая наличие указанных новаций в нормативной основе правового регулирования, а также имея в виду проблемность роли и места в системе источников права судебного прецедента, нормативно-правового договора, правовых обычаев, юридической доктрины, в литературе предлагается термин «правотворчество» заменить на «правоустановление»[4].
   Под правоустановлением понимается форма и направление государственной деятельности, связанной с официальным выражением и закреплением норм права, которые составляют нормативно-правовое содержание всех действующих источников позитивного права.
   Полагаем, что термин «правотворчество» действительно более сочетается с «традиционными» источниками права – нормативно-правовыми актами.
   Что касается иных источников права, например естественных прав и свобод, то государство их не создает, оно лишь признает их юридическое значение и тем самым гарантирует их защиту.
   Вместе с тем и предлагаемый термин «правоустановление» вряд ли существенно отличается от используемого ранее «правотворчество». Конечно, значительно сильнее дифференцирует роль государства в юридическом формировании источников права, имея в виду и непосредственное правотворчество (по отношению к нормативно-правовым актам) и иные формы государственной деятельности, связанные с санкционированием, признанием и гарантированием иных источников права.
   Поскольку санкционирование, признание и гарантирование по своему юридическому значению приравнивается к правотворчеству, а также учитывая доминирующую роль нормативно-правовых актов в системе источников права, полагаем необходимым сохранить использование термина «правотворчество» в прежнем значении, что не исключает при необходимости понимания этого термина в «узком» и «широком» смыслах как собственно правотворчества и иной указанной выше государственной деятельности.
   Нормативно-правовой акт является основным источником права большинства нормативно-правовых систем. Даже в странах, активно использующих прецедентное или обычное право, влияние принципов позитивного права имеет достаточно важное значение.
   Анализируя нормативную основу механизма правового регулирования как со стороны «внешней» формы (соподчиненность нормативно-правовых актов, их действие во времени, пространстве и по кругу лиц и т. д.), так и формы «внутренней» (структура правовой нормы, характер ее предписывающего действия, ее основные свойства и качества и др.), хотелось бы обратить внимание на следующие моменты.
   Для нормативной основы механизма правового регулирования характерен ряд свойств (качеств), среди которых необходимо отметить, прежде всего, общеобязательный характер правовых норм, их системность и формальную определенность[5].
   Общеобязательность нормы права базируется на абстрактном характере ее изложения и выражается в перманентном и обязательном для всех характере ее действия.
   Норма права направляет поведение людей постоянно и непрерывно, ее содержание всегда изложено в абстрактно-всеобщем виде, без связи с тем или иным конкретным случаем, входящим в орбиту ее воздействия.
   Следует также иметь в виду, что непрерывная связь юридических норм с государством в определенной мере модифицирует рассматриваемый признак социальной нормы, поскольку она представляет собой не просто правило поведения общего характера, но общеобязательное правило, распространяющееся на участников соответствующих отношений независимо от их согласия с установленными правилами, их одобрением и т. д.[6]
   Общеобязательный характер права имеет значение не только для позитивного права, это свойство актуально и для прецедентного («судебного») права. Здесь важно не только то, что правило поведения выражено в акте высшей судебной инстанции по конкретному делу, который должен учитываться при решении всех других дел, и потому носит общеобязательный характер. Важно также, что судебное решение, по мнению многих представителей «судебного права», лишь раскрывает «рациональное зерно», которое в правовой надстройке существует реально и лишь выявляется с помощью судебных актов.
   Системность нормы права обычно связывают с ее дифференциацией на составные части – гипотезу, диспозицию и санкцию. Отмечается, что такая конструкция абстрактной нормы права является общей моделью и началом всего позитивного права как системы норм[7].
   Известно, что в нормативной системе обособляются обязывающие нормы, регулирующие активное поведение субъектов общественных отношений, а также нормы, запрещающие и управомочивающие, соответственно возлагающие на лиц пассивные обязанности воздерживаться от совершения определенных действий или дозволяющие их носителям совершение активных действий. Для достижения этих целей необходимо, во-первых, выразить само содержание правовой нормы; во-вторых, определить условия, при которых содержание правовой нормы может осуществляться; в-третьих, установить правовые последствия их нарушения. На этих посылках строится и концепция структуры правовых норм «в виде трех элементов деонтической логики», получивших название «диспозиции», «гипотезы» и «санкции».
   Таким образом, в рассматриваемом случае речь идет о структуре «логико-юридической нормы»[8].
   Если же анализировать «реальную» норму (или «норму-предписание»)[9], то и системность права будет выглядеть несколько иначе.
   На наш взгляд, формула «если – то – иначе» отражает скорее не конкретное (единичное) правило поведения, а механизм правового регулирования. Более того, содержание права вряд ли исчерпывается понятиями «обязательно», «дозволено» и «запрещено»[10].
   Мы присоединяемся к высказанной в литературе точке зрения, согласно которой норма права действует не сама по себе, но как элемент нормативной основы механизма правового регулирования.
   С позиции системности правового регулирования правильным будет дифференцировать правовые нормы, выделяя прежде всего нормы прямого действия (регулятивные – диспозиции и охранительные – санкции), непосредственно моделирующие поведение людей, указывающие на их права и обязанности. В процессе правового воздействия к ним подключаются нормы специализированные, в том числе ситуационные (гипотезы), определяющие ситуацию (объекты, субъекты, юридические факты), в которой будет протекать правовое поведение.
   Санкцию можно представить в качестве охранительной нормы прямого действия, регламентирующей поведение субъектов права на случай совершения правонарушения. Ее действие сочетается с функционированием ситуационных норм, определяющих деликтоспособность субъекта правонарушения, объект, объективную и субъективную стороны противоправного акта.
   Механизм реализации санкций невозможен и без иных специализированных предписаний, например оперативных, устанавливающих время вступления в силу и прекращения действия норм, норм-презумпций и т. д.[11]
   Таким образом, системность правовой нормы выражается прежде всего в том, что она (норма) выступает в механизме правового регулирования не как автономное (изолированное) образование, а в качестве элемента (составной части) его нормативной основы, что предполагает ее субординационную, координационную и иную согласованность с иными нормативными предписаниями.
   Формальная определенность права в литературе раскрывается неоднозначно. По мнению одних, формальная определенность норм права представлена в их системной конструкции и дифференции нормы на диспозицию, гипотезу и санкцию[12].
   Другие считают, что формальная определенность норм заключается в четкости содержащихся в них общих и специальных условий правоотношений, наличии детальных процедур, особенно связанных с судебной деятельностью, требовании письменной (документальной) формы права[13].
   Третьи полагают, что формальная определенность норм права выявляется, прежде всего, в их точности, детализированности и категоричности регламентирования поведения участников общественных отношений[14].
   Представляется, что категория формальной определенности права (норм права) является весьма богатой по своему содержанию и отражает определенные языковые, логические и собственно юридические требования, предъявляемые, прежде всего, к форме изложения нормативных предписаний[15].
   Языковой аспект правовых норм в свете их формальной определенности характеризует такие качества нормативных предписаний, как простота, краткость, ясность и точность.
   Простота правовой нормы реализует режим литературной умеренности в конструировании правовых текстов (использование по возможности прямого порядка слов, применение лишь при крайней необходимости громоздких конструкций, оборотов, иностранных и редко употребляемых терминов и др.). Норма права должна быть простой, поскольку она рассчитана на субъектов общественных отношений, которые могут не иметь специальных юридических знаний.
   Конечно, данный прием нельзя абсолютизировать, поскольку в некоторых случаях специфика объекта правового регулирования (например, вексельные или акционерные отношения) требует особого и порой весьма сложного по форме правового регулирования.
   Простота нормы является лишь средством достижения такого качества нормы, как ясность текста нормативного предписания. Ясность означает понятность текста тем лицом, для которого он предназначен. Цель указанного свойства нормы – обеспечить полное и правильное доведение до соответствующих лиц содержащейся в ней информации.
   Точность правовой нормы предполагает использование однозначных терминов, понятий и конструкций, создание четких и недвусмысленных дефиниций.
   В ряде случаев требования простоты и точности изложения правовых предписаний могут вступать в определенное противоречие. В этом случае следует, очевидно, исходить из доминирующей позиции точности по сравнению с простотой – текст закона должен быть прежде всего максимально точен и по возможности прост.
   Невыполнение указанных требований нарушает восприятие текста нормативных актов соответствующими субъектами, резко снижает или вообще сводит на нет эффективность правового регулирования.
   Логический аспект правовых норм требует их определенности, последовательности и непротиворечивости.
   Определенность в указанном смысле проявляется, в частности, в использовании законодателем единственной дефиниции термина, в недопустимости многозначности термина, используемого в предписании и, напротив, выражения одной мысли различными терминами.
   Последовательность закона (в широком смысле этого слова) означает последовательное развитие мысли законодателя в тексте закона. Иногда указанное требование рассматривается более широко – как последовательное развитие конституционных основ в тексте закона[16].
   Соблюдение данного положения приводит к реализации следующего свойства нормы – отсутствию противоречия в нормативной основе правового регулирования, поскольку одним нормативным предписанием не должно отрицаться положение, содержащееся в другом предписании.
   Различия в содержании правового регулирования сходных или связанных отношений, если они не являются следствием проявления общего и специального в этом регулировании, должны исключаться как в тексте одного, так и нескольких взаимосвязанных законов. Нарушение указанного положения ставит под угрозу принцип единого (целостного) регулирования общественных отношений.
   С точки зрения своего юридического «среза» норма права должна иметь качества конкретно-нормативного инструмента правового регулирования. Качество формальной определенности права в наибольшей степени обеспечивает конкретность нормативного предписания. Оно должно устанавливать права и обязанности соответствующих субъектов общественных отношений, как правило, весьма определенно и детализированно, ибо наличие излишне декларативных норм снижает эффективность правового регулирования, сводит его порой лишь к идеологическому воздействию.
   Кроме того, принцип формальной определенности права предполагает при создании юридических норм всемерное использование средств юридической техники, позволяющих установить модальность нормативных предписаний, принадлежность их той или иной отрасли права, вовлечь в механизм правового регулирования правовые конструкции, термины, презумпции, фикции и т. д.
   Таким образом, правовая норма устанавливает общеобязательное правило поведения участников общественных отношений (общий характер нормы), причем обычно не изолированно, а в системе с иными нормами, включенными в механизм правового регулирования (системность нормы). Содержание этой нормы, с учетом ее системообразующих связей, должно быть формально-определенным[17], обеспечивающим ее единообразное понимание, реализацию и применение[18].
   Проведенный анализ нормативной основы механизма гражданско-правового регулирования позволяет сделать следующие выводы.
   Разнообразные аспекты понимания права лишь подтверждают признание за нормативной составляющей механизма социально-правового регулирования значения одного из факторов, определяющих то или иное поведение субъектов общественных отношений.
   Нормативный акт (для гражданского права, как правило, закон) является основополагающим источником права в правовых системах большинства стран мира, его значение повышается также и там, где активно используется прецедентное или обычное право. В то же время акты применения права, главным образом судебные акты, не только обеспечивают права и законные интересы конкретных лиц на стадии реализации правоотношений, но и выполняют при необходимости абстрактно-публичные функции устранения неопределенности правового регулирования. Они, по сути, включаются в механизм правового воздействия уже как дополнительный элемент его первой – нормативной – стадии.
   В современных условиях особо актуальна необходимость соблюдения требований соответствия и соподчиненности различных элементов нормативной основы механизма правового регулирования в условиях приоритетности прирожденных и неотчуждаемых прав и свобод человека, а также общепризнанных принципов и норм международного права, международных договоров Российской Федерации.
   Нормативной основе механизма правового регулирования присущ ряд свойств (качеств), важнейшими из которых, с учетом предмета исследования, являются общеобязательный характер правовых норм, их системность и формальная определенность.
   Общеобязательность нормы базируется на ее абстрактном (вне связи с тем или иным конкретным случаем) изложении, выражается в перманентном и неуклонном для всех характере ее действия.
   Понятие системности нормы актуально прежде всего потому, что правовая норма выступает в механизме правового регулирования не как автономное образование, но лишь в качестве элемента, составной части данного механизма и вытекающей отсюда необходимости ее согласованности (субординационной, координационной) с иными нормативными предписаниями.
   Категория формальной определенности отражает некоторые языковые (простота и точность), логические (последовательность и непротиворечивость) и собственно юридические (касающиеся использования в нормативных актах средств юридической техники) требования, предъявляемые, прежде всего, к форме изложения нормативных предписаний. Формальная определенность права, по сути, есть способ создания «прозрачного» права, средство реализации принципа информационно-тождественного восприятия права неопределенным кругом лиц.

1.2. Понятие, виды и значение неопределенности гражданско-правового регулирования

   Между тем в силу высокой степени абстрактности правового регулирования (общеобязательный характер юридической нормы), его сложных системообразующих связей (системность юридической нормы) и особенностей, вытекающих из его юридико-технических моментов (формальная определенность нормы), правоприменительная практика нередко сталкивается с проблемой достаточности существующего регулирования для разрешения конкретного гражданско-правового спора.
   Иногда в изложенном аспекте такая нормативная «достаточность» не является очевидной, в связи с чем возникает ситуация неопределенности гражданско-правового регулирования.
   Полагаем, что указанная неопределенность, имея в своей основе объективные основания (общеобязательность, системность, формальную определенность нормы), по форме субъективна, поскольку означает наличие сомнения тех или иных участников гражданских правоотношений или органов правоприменения относительно содержания или действия соответствующих правовых норм или, иначе говоря, «достаточности» существующего правового регулирования.
   Оценивая действующие правовые акты, правоприменитель нередко сталкивается с их пробелами и неясностью, в силу чего вынужден решать возникающие проблемы, используя соответствующий правовой инструментарий (аналогию, толкование и др.).
   Еще древние мыслители подчеркивали объективные предпосылки (основания) наличия пробелов в правовом регулировании. Так, Платон указывал, что «все относящееся к законодательству никоим образом и никогда еще не бывало правильно выработано до конца»[20]. По мнению Аристотеля, причину неизбежности появления пробелов следует искать не в самом законе, а в природе объекта закона[21].
   Римские юристы, исходя из факта наличия таких пробелов, занимались конкретными вопросами определения правоприменительных механизмов их преодоления. В частности, система римского права предполагала широкое использование преторских эдиктов с целью дополнения цивильного права[22].
   Следует отметить, что в Средние века, в связи с тенденцией соединения правотворческой и правоприменительной деятельности в одном лице (органе), указанная проблема не была столь актуальна[23].
   Новый этап исследования названного вопроса наступил в эпоху Возрождения, на его решение во многом повлияли концепции «разделения властей» и «естественного права».
   С одной стороны, концепция разделения властей предполагала разграничение законодательной, исполнительной и судебной власти, а отсюда, в частности, обусловленность судебной деятельности тем материалом, который ей дал законодатель. Отсюда вытекала позиция «буквального» толкования закона, недопустимости применения наказания с использованием аналогии и т. д. Данный подход по сути снимал проблему пробелов, а точнее правоприменительных правовых средств их преодоления.
   Так, Ч. Беккариа не допускал отхода от буквы закона (прежде всего уголовного), полагая, что невыгоды от строгого соблюдения буквы закона незначительны по сравнению с невыгодами, порождаемыми его толкованием[24]. Следует все же отметить, что подобное решение указанной проблемы вряд ли можно оценить как общепризнанное.
   Вместе с тем весьма распространенным является и другой подход, основанный на идее естественных прав человека и признании активной роли судебной практики в механизме правового регулирования.
   Так, Р. Иеринг полагал, что помимо законодательных актов существуют нормы, выводимые из закона путем его логического развития через толкование[25].
   К аналогичному результату пришел и известный русский юрист А. Боровиковский, отмечавший, что юридически немыслим ни один случай, который мог бы пройти мимо закона, ведь решение субъекта, не противоречащее закону, есть решение, согласное с ним[26].
   Е. В. Васьковский считал, что пробелы в праве имеются тогда, когда для какой-либо категории случаев или вовсе нет нормы, или существует норма, но совершенно темная и непонятная, или существует несколько норм, находящихся между собой в противоречии, или установлена норма, страдающая неполнотой[27].
   Вместе с тем, как только судебная практика включается в число источников права[28], а не только средства, интерпретирующего волю законодателя, ситуация качественно меняется – возникает концепция пробельности законодательства на фоне беспробельного права.
   Например, известный русский юрист Н. М. Коркунов признавал, что силу закона имеет и то, что в нем прямо сказано, и то, что логически вытекает из сказанного. Вместе с тем он утверждал, что «редкий законодательный акт есть цельное выражение единой мысли. Если же единства логического нельзя найти в самом законодательстве, его приходится приписывать суду самостоятельно»[29].
   По мнению Г. В. Демченко, законодатель дает только остов или скелет, который судья облекает в плоть и кровь живой действительности[30].
   Доводя подобные взгляды до каких-то крайностей, стали говорить о примате судебного усмотрения над позитивно изложенным правом в силу постоянно существующей динамики общественной жизни, более того, – об отрицании провозглашаемого ранее «идеала» судебной практики – обоснования всякого решения исключительно законом. Отвергаются специальная юридическая логика, традиционная герменевтика, аналогия и распространительное толкование в качестве средств развития права[31].
   Следует отметить, что беспробельность права связывается не только с включением судебного права в структуру права (хотя это наиболее распространенное явление). Она признается и в рамках нормативно-позитивистских взглядов. Так, по Г. Кельзену право представляет собой систему норм должного характера, где одна норма обусловлена другой, и в конечном счете все они выводятся из «основной нормы». Таким образом, указанные рассуждения сводятся опять к одному из основных начал правового регулирования: если правопорядок не устанавливает обязанности индивида к определенному поведению, но и не запрещает его, то он его разрешает[32].
   При всем разнообразии представленных взглядов, они, на наш взгляд, не исключают следующих единообразно понимаемых положений. Закон (иной источник права) является юридическим средством выражения государственной воли, направленной на регулирование соответствующих общественных отношений. Сам закон или их система как юридические средства могут быть более или менее удачным отражением потребности с точки зрения их содержания и (или) формы. Недостатки законодательной деятельности, в том числе и неопределенность права, должны устраняться, как правило, самим законодателем либо в случаях, им допускаемым, – органами судебными. Главное здесь в том, чтобы строго соблюдались условия, способы и пределы правоприменительной «санации» права.
   Условия (основания) допустимости подобной судебной деятельности – это неопределенность права, обусловленная пробелом или неясностью права, способы достижения такой определенности – использование судебными органами аналогии, толкования и других предусмотренных самим правом инструментов, применение которых обусловлено задачами судопроизводства.
   Категория «пробел» широкое применяется в литературе и на практике, несмотря на наличие существенных разногласий в ее понимании.
   Конечно, базовым для рассматриваемого понятия является факт «отсутствия» правового регулирования того или иного отношения (или его элемента). Между тем «отсутствие» является фактом «отрицательным», его установление имеет значение лишь в случае, когда будут доказаны обстоятельства, свидетельствующие о необходимости «положительного» факта.
   Иначе говоря, пробелом в праве будет считаться отсутствие правового регулирования тогда, когда оно должно быть.
   С позиций основных категорий гражданско-правового регулирования верным будет утверждение, что пробелом является отсутствие регулирования общественного отношения, если само это отношение в принципе попадает в сферу регулирования, являясь элементом его предмета.
   Анализ литературы показывает, что указанные вопросы уже ставились. Так, отсутствие правового регулирования того или иного общественного отношения не всегда рассматривалось в качестве правового пробела. Например, Э. Цительман, посвятивший этому вопросу специальную работу[33], за пределами данного понятия оставлял случаи, когда закон отказывается от регулирования определенных общественных отношений, поскольку либо законодатель не считает себя созревшим для их урегулирования, либо средства, используемые для их упорядочения, должны быть иными, например, религия, нравственность, любовь. По его мнению, пробел может возникать лишь в той сфере, которая подлежит правовому регулированию, иначе говоря, закон имеет пробел в пределах задач, им самим поставленных[34].
   Само содержание пробела, правда, применительно к охранительной подсистеме, он раскрывал с использованием понятия «отрицательной нормы» – ненаказуемости действия, поскольку правом не установлено иное. Любая норма, устанавливающая наказание, является исключением из общего отрицательного права. Отсутствие нормы, устанавливающей наказание, пробелом не является, суд в этом случае применяет указанную выше отрицательную норму. Пробелы будут там, где воля законодателя на регулирование отношений установлена, но в ее рамках имеется несколько возможностей и закон умалчивает, какую из них предпочесть.
   Следует подчеркнуть диалектическую противоречивость понятия «пробел». С одной стороны, утверждается о наличии правового пробела тогда, когда право как бы «втягивает» определенные общественные отношения в сферу своего регулирования. С другой стороны, степень влияния «пробельного» права на соответствующие отношения является весьма слабой, нетипичной, неконкретной – в целом оно может рассматриваться как весьма неопределенное.
   Подчеркивая данный момент, проф. К. Ларенц отмечал: пробел есть «противоплановая неполнота» законодательства, он имеется, если «отсутствует правило, наличие которого ожидается согласно основной мысли и имманентной законодательным правилам теологии»[35].
   Иногда понятие пробела неразрывно связывается с имеющимися у судов возможностями преодоления правовой неопределенности. Так, Ф. Зомло полагал, что «настоящих» пробелов не существует, ибо все постановления позитивного права, регулирующие отношения судьи к праву, могут либо воспрещать всякое отступление от буквы существующего права, либо предоставлять право решать дела по личному усмотрению. В первом случае пробела нет, так как нечто либо предписано, либо нет. Во втором – пробел невозможен, потому что судье указан путь, по которому он может или должен выходить за пределы словесного смысла. Судья должен придерживаться или аналогии, или косвенного содержания закона, или решать дело по собственному усмотрению. Следовательно, de lege lata никогда не существует того, что названо «настоящим пробелом». По мнению Ф. Зомло, понятие пробела имеет право на существование лишь в плане de lege ferenda[36].
   Необходимо иметь в виду, что пробел и неясность как причины правовой неопределенности предопределяют и особенности правового инструментария ее преодоления.
   Как отмечал А. Г. Гойхбарг, когда мы говорим о пробелах, то имеем в виду, что закон определенных случаев не трактует, имеются недостатки в его материале. В иных случаях отсутствует не столько само постановление закона, сколько определенность этого постановления, что пробелом не является[37].
   Проф. Л. Сиор различал «темноту» норм, и пробел в праве как отсутствие всякого отношения между правилом и данным специальным случаем, хотя случай старались и хотели урегулировать. Между указанными состояниями правового регулирования им выделялись и некоторые промежуточные положения[38].
   Первое монографическое исследование пробелов из современных российских юристов провел В. В. Лазарев[39]. Под пробелом он понимает полное или частичное отсутствие нормативных установлений, необходимость которых обусловлена главным образом развитием общественных отношений и потребностями практического решения дел.
   Автор различает два вида пробелов. Первый – пробел как полное отсутствие нормативных актов. В этом случае законодатель не урегулировал обособленную совокупность общественных отношений, требующих закрепления правом, например, в силу непредвидения возможности появления или обособления каких-то релевантных праву фактических отношений, в том числе, когда сама потребность регулирования появляется после принятия соответствующего нормативного акта[40].
   Второй случай пробельности – это неполнота действующих актов. Здесь содержание норм права не дает основания для разрешения определенного случая, поскольку ни буквальным текстом нормативного акта, ни его смыслом конкретное отношение не охватывается[41].
   Связывает эти две пробельности отсутствие конкретной нормы права, регулирующей соответствующий вид общественных отношений.
   Правильность последнего утверждения у нас сомнений не вызывает. Что касается определения пробела как полного отсутствия правовых актов или их неполноты, то нам оно представляется не совсем точным.
   Наличие или отсутствие соответствующего акта является вопросом внешней формы права. При пробелах речь должна идти не об отсутствии акта, а об отсутствии правила, в нем содержащегося. Не случайно В. В. Лазарев в другом месте связывает категорию пробела с «нормативным установлением», которое, на наш взгляд, необходимо раскрывать в содержательном плане – в качестве нормативного предписания.
   С неурегулированностью конкретной нормой права отношений, закрепленных в общей норме, связывает понятие пробела и В. И. Акимов[42].
   По мнению В. Н. Карташова, пробелом в праве следует считать отсутствие в действующем законодательстве нормативных предписаний в отношении обстоятельств, которые находятся в сфере правового регулирования и требуют юридического воздействия. Необходимо выделять такие пробелы, как отсутствие нормативного акта, совокупности норм, отдельной правовой нормы, ее части, определенного нормативно-правового предписания[43].
   Признавая практическую ценность указанного подхода – в качестве способа установления пробела, – все же нельзя не отметить, что в теоретическом плане указанная конструкция вряд ли является безупречной, поскольку здесь нормы права ставятся в одну плоскость с «нормативным предписанием» и «нормативным актом», смешивается содержание и форма права.
   А. С. Пиголкин определяет пробел как полное либо частичное отсутствие правового регулирования той сферы отношений, которая объективно требует регламентации и без обязательных для исполнения юридических норм не может нормально функционировать[44]. Один момент такого определения может вызвать сомнение. Общественное отношение может «объективно требовать регламентации» не только в форме «позитивного» регулирования. Между тем законодатель может выбрать модель регулирования «отрицательной» нормой – путем исключения какого-либо сегмента общественных отношений из «позитивного» регулирования. Намеренное исключение отношений, в принципе имеющих признаки элемента предмета правового регулирования, из позитивной регламентации, пробелом в собственном смысле слова не будет, его нельзя «преодолевать» посредством соответствующей судебной практики.
   Обзор литературы о правовых пробелах позволяет высказать следующие соображения.
   К числу необходимых условий квалификации возникшей ситуации в качестве правового пробела относится, прежде всего, отсутствие правового регулирования общественных отношений.
   Предпосылкой установления пробела является наличие общего правового регулирования соответствующих социальных связей, выражающегося в их включенности в предмет правового регулирования. В этом смысле пробелом может являться отсутствие лишь конкретного правового регулирования – конкретного нормативного предписания, являющегося содержанием соответствующей правовой нормы[45].
   Такой подход, на наш взгляд, во многом устраняет противопоставление полного и частичного пробела. «Пробельность» остается таковой независимо от того, являются ли нормативные акты «неполными», либо они отсутствуют вовсе. Главное в том, что соответствующая система права не содержит требуемого для разрешения спора конкретного нормативного предписания.
   Иное дело, что наличие правового акта, хотя и «неполного», чаще всего свидетельствует о том, что определенный круг общественных отношений в принципе находится в сфере правового регулирования. Отсутствие такого акта повышает степень неопределенности правового регулирования, поскольку может означать не только наличие пробела, но и, например, законодательный запрет судебной конкретизации[46].
   Смысл указанного подхода в том, чтобы показать восполнительно-регулирующую роль судебной практики, когда неконкретное правовое регулирование в совокупности с конкретным судебным решением является достаточным юридическим основанием для разрешения правового конфликта. Не случайно сама судебная деятельность по применению неконкретных правовых предписаний называется судебной конкретизацией[47].
   Что касается метода установления нахождения соответствующих социальных связей в составе предмета правового регулирования, то здесь необходимо отметить следующее.
   Отношения находятся в сфере гражданско-правового регулирования в том случае, когда они регулируются конкретными нормами, либо находятся под воздействием лишь общих начал и смысла гражданского законодательства.
   Что касается конкретных нормативных предписаний, регулирующих спорные отношения, то они могут быть, по крайней мере двух видов. Одни предписания имеют «позитивное» содержание, устанавливая дозволение, обязывание или запрет в определенной сфере общественных отношений. Другие предписания имеют «негативное» содержание, смысл которого – в выводе соответствующих отношений за пределы позитивного правового регулирования[48].
   Таким образом, для констатации пробела необходимо установить два момента: нахождение спорного отношения в сфере правового регулирования и отсутствие его конкретного нормативного регулирования в его позитивной или негативной формах.
   Вопрос о нахождении общественных отношений в сфере права решается с учетом позиции законодателя о предмете правового регулирования. В соответствии со ст. 2 ГК РФ гражданское право регулирует прежде всего имущественные отношения, то есть отношения по поводу вещей, работ, услуг и денег.
   Поскольку сами по себе имущественные отношения весьма разнообразны и даже разнородны (например, передача вещей на основании договоров, конфискация имущества как следствие совершенного преступления, взыскание налоговой недоимки и т. п.), отнесение их к предмету гражданско-правового регулирования необходимо проводить с учетом превалирования в них частных либо публичных интересов, в том числе начал координации или субординации их участников.
   Именно в связи с этим в гражданском законодательстве установлено принципиальное положение, согласно которому в гражданско-правовую сферу включаются прежде всего те имущественные отношения, которые основаны на равенстве, автономии воли и имущественной самостоятельности их участников (координационные отношения).
   К имущественным отношениям, основанным на административном или ином властном подчинении одной стороны другой (субординационные отношения), в том числе к налоговым и другим финансовым и административным отношениям, гражданское законодательство не применяется, за исключением случаев, специально предусмотренных законом.
   К предмету гражданско-правового регулирования относятся также личные неимущественные отношения, связанные с имущественными, – отношения по поводу авторства, имени и других личных неимущественных прав на произведения науки, литературы и искусства, на изобретения, полезные модели, промышленные образцы, рационализаторские предложения, товарные знаки, фирменные наименования, личных неимущественных прав исполнителей произведений литературы и искусства.
   Объектами этих отношений являются блага, не имеющие экономического содержания и не поддающиеся прямой денежной оценке. Однако режим этих благ находится под прямым воздействием того, что обладатели указанных неимущественных благ в то же самое время имеют и имущественные права, связанные с возможностью использования результатов интеллектуальной деятельности.
   Иное, весьма своеобразное место в структуре предмета гражданско-правового регулирования занимают общественные отношения по поводу неотчуждаемых прав и свобод человека и других нематериальных благ, непосредственно с имущественными не связанных: отношения по поводу жизни и здоровья человека, достоинства личности, чести, доброго имени и деловой репутации, личной и семейной тайны, права на имя, неприкосновенность частной жизни и т. д.
   Закрытого перечня этих благ (отношений) гражданское законодательство не содержит, главное здесь заключается в том, чтобы они принадлежали гражданину от рождения или в силу закона, были неотчуждаемыми и непередаваемыми иным способом. В силу объективных причин – особой природы этих благ и соответствующих им общественных отношений – характер их гражданско-правового регулирования весьма своеобразен: согласно ст. 2 ГК РФ эти блага лишь защищаются[49] гражданским законодательством, если иное не вытекает из существа этих нематериальных благ.
   Указанный подход – установление природы общественного отношения (имущественное; личное неимущественное, связанное с имущественным; личное неимущественное, не связанное с имущественным), а при необходимости (применительно к имущественным и личным неимущественным, связанным с имущественными отношениями) и их координационной основы – является необходимой предпосылкой решения вопроса о наличии (отсутствии) гражданско-правового пробела.
   Когда в этой ситуации и при отсутствии конкретного правового регулирования возникнет вопрос о правоприменительном преодолении (устранении, восполнении) пробела, о содержании средств судебной конкретизации, необходимо привлечение дополнительных юридических материалов, отражающих специфику гражданско-правового регулирования – метода, принципов и функций гражданского права[50].
   Из преимущественно координационной основы общественных отношений, составляющих предмет гражданско-правового регулирования, вытекает дозволительная природа (сущность) гражданского права, где субъективное право как главная цель и результат действия права есть средство удовлетворения потребностей и реализации интересов его субъектов[51].
   Главные моменты жизни («динамики») гражданских правоотношений отражаются в таких элементах метода гражданско-правового регулирования, как правовая инициатива (приобретение права собственными действиями субъектов гражданского права); правовая диспозитивность (свобода осуществления гражданских прав); юридическое равенство (одинаковые правовые возможности сторон); правовое принуждение (с целью защиты нарушенных субъективных прав[52]).
   Гражданско-правовые принципы, составляющие фундамент, исходные начала отрасли, определены в ст. 1 ГК РФ: равенство участников регулируемых гражданским законодательством отношений (понимаемое как равенство социальных возможностей, признаваемых и обеспечиваемых гражданским правом); неприкосновенность собственности (понимаемая как необходимость существования в гражданском праве институтов, обеспечивающих защиту любого права собственности от каких-либо посягательств); свобода договора (понимаемая как возможность выбора параметров поведения, направленного на заключение договора и определение его условий); недопустимость произвольного вмешательства кого-либо в частные дела (понимаемая как возможность ограничения гражданских прав лишь на основании федерального закона и только в той мере, в какой это необходимо в целях защиты основ конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства); необходимость беспрепятственного осуществления гражданских прав, обеспечения восстановления нарушенных прав, их судебной защиты (понимаемая как необходимость в рамках судебного разбирательства и на основе судебного решения государственно-принудительного устранения препятствий к осуществлению субъективных гражданских прав, восстановления нарушенных прав за счет правонарушителей).
   Своеобразие гражданского права выражается и в его функциях: регулятивной, заключающейся в предоставлении участникам регламентируемых отношений юридических средств их самоорганизации (саморегулирования), и охранительной, направленной на защиту их прав и законных интересов, прежде всего путем восстановления нарушенных прав[53].
   Правовой пробел не является единственным основанием, порождающим ситуацию неопределенности гражданско-правового регулирования. Более частыми являются случаи, когда такая неопределенность вызывается неясностью содержания и действия правового предписания, что является серьезным препятствием его правильного и точного восприятия, а также единообразного применения.
   Понятие «неясность» права в литературе активно исследовалось. Наиболее развернуто по этому вопросу высказался Е. В. Васьковский, полагавший, что словесный смысл представляется ясным тогда, когда норма согласно своему грамматическому строению и установившемуся словоупотреблению допускает только один, безусловный, точный и определенный способ понимания. В противном случае она должна быть признана неясной[54].
   К формам неясности Е. В. Васьковский относил следующие: «темнота» (неясность в строгом смысле слова), двусмысленность, неточность и неполнота[55].
   «Темной», по его мнению, является норма, которая не имеет разумного смысла, т. е. выраженная в ее словах мысль представляется непонятной. Причины этой ситуации весьма различны, в том числе употребление непонятных слов, наличие внутреннего противоречия, искаженный вид дошедшей до нас нормы[56].
   Двусмысленная норма допускает несколько одинаково возможных способов понимания в силу двусмысленности употребленных в ней слов или оборотов.
   Неточная норма обусловлена употреблением таких слов и выражений, благодаря чему предмет, о котором идет речь в норме, обозначается недостаточно определенно в качественном или количественном отношении[57].
   Неполными являются нормы вследствие того, что законодатель не выразил вполне законченной мысли, упустив из виду некоторые стороны предмета, о котором говорил.
   Данное понимание категории «неясности» права и ее дифференциации не является единственно возможным. В связи с представленной концепцией полагаем необходимым высказать следующие замечания.
   Во-первых, в указанной дифференциации неясности используются термины, которые можно расценить как синонимы. Речь идет о понятии «темных» и «неточных» норм, поскольку говорится соответственно о «непонятной» или «недостаточно определенной» мысли[58].
   Во-вторых, неполная норма, на наш взгляд, свидетельствует об отсутствии конкретного нормативного предписания (как недостающей «части» нормы), необходимого для регулирования соответствующего общественного отношения. А если это так, то перед нами пробел, а не отсутствие ясности в праве (в точном смысле этого слова)[59].
   В-третьих, двусмысленная норма, в которой содержатся двусмысленные слова и выражения, конечно, является неясной и в силу этого дает повод для выбора одного из возможных способов ее понимания. Но дело в том, что варианты понимания содержания или действия правовой нормы характерны для любой разновидности правовой неясности. Это не отрицает и Е. А. Васьковский, указывая, что филологическая герменевтика предписывает понимать произведение «в духе» его автора, между тем как законодательная власть принадлежит многим лицам, образ мыслей и характер коллективного законодателя установить нельзя. А отсюда необходимость использования правоприменителем явно не филологических критериев: справедливости, целесообразности, милосердности[60].
   В связи с этим весьма спорным является как бы заглавное утверждение Е. В. Васьковского о том, что понятие «неясность» касается только словесного смысла норм. Он не соглашался с другим подходом, согласно которому «неясность» связывается не только со словесным смыслом нормы, но и с собственно юридическими, внутренними моментами нормы[61].
   Нам представляется необоснованно узкой только словесная сфера использования указанной категории, прежде всего потому, что причиной неясности могут быть не только филологические обстоятельства. Кроме того, и это не менее важно, указанный дефект (неясность нормы) может преодолеваться не только филологическими, но и иными приемами.
   Исходя из того, что нормативные предписания должны отвечать определенным языковым, логическим и собственно-юридическим требованиям, представляется возможным говорить о языковой, логической и собственно юридической неясности.
   Таким образом, наряду с пробелом, основанием гражданско-правовой неопределенности может быть языковая, логическая и собственно юридическая неясность права.
   Особое место в ситуации неопределенности гражданско-правового регулирования занимает неясность, связанная с вопросом о подлинности текста нормативного акта и о его юридической силе. Традиционно указанная неопределенность преодолевается посредством особого правового механизма – «критики» подлинности норм. Различают две стадии деятельности правоприменителя: проверка юридической обязательности норм («высшая критика») и установление ее подлинного текста («низшая критика»). В первом случае необходимо удостовериться в компетентности органа, принявшего нормативный акт, соблюдении порядка принятия акта, сохранении этого акта в силе на момент его применения. Деятельность высшей критики сводится к проверке соблюдения требований публичного права относительно порядка составления, издания и отмены законов (и вообще юридических норм). Во втором случае необходимо проверить правильность текста нормы[62].
   Критика норм по своему предмету и методу обособляется как от судебного восполнения правовых пробелов, так и от судебного толкования, хотя, несомненно, на наш взгляд, весьма близка к специально-юридическому толкованию.
   Проведенный анализ понятия, видов и значения неопределенности гражданско-правового регулирования позволяет сделать следующие выводы.
   Неопределенность гражданско-правового регулирования означает наличие сомнения участников гражданских правоотношений, органов правоприменения относительно содержания (действия) гражданско-правовых норм в силу правового пробела или наличия неясности нормативных предписаний.
   Понятие гражданско-правового пробела означает прежде всего отсутствие гражданско-правового регулирования в виде конкретного нормативного предписания, рассчитанного на определенное отношение, при условии, что указанная жизненная ситуация является элементом предмета гражданско-правового регулирования. Правовой пробел, как специальная юридическая категория, отсутствует, когда законодатель намеренно исключает правовое регулирование определенных общественных отношений.
   Наличие гражданско-правового пробела является основанием для применения гражданского законодательства по аналогии, вместе с тем предпосылкой (условием) указанной правоприменительной конкретизации права может выступать также использование определенных приемов (способов) толкования для уяснения, по крайней мере трех вопросов: о намерении законодателя исключить правовое регулирование определенных общественных отношений; о соответствии существу спорных отношений гражданского законодательства, регулирующего сходные отношения; о невозможности использования аналогии закона.
   В литературе неясность (противоречивость) нормативных предписаний подразделяется на «темноту», неточность, неполноту и двусмысленность. Исходя из синонимичности некоторых из используемых терминов, а также необходимости разграничения неясности и пробелов, более целесообразной представляется другая классификация. Поскольку нормативные предписания должны отвечать определенным языковым, логическим и собственно-юридическим требованиям, неясность права следует дифференцировать на языковую, логическую и собственно-юридическую. Указанная неясность нормативных предписаний – основание для их критики и судебного толкования.

Глава 2. Понятие и способы судебно-арбитражного толкования норм гражданского права

2.1. Понятие толкования норм гражданского права

   Как свидетельствует А. Ф. Черданцев, последняя точка зрения в российской литературе поддержки не нашла по ряду причин.
   Во-первых, поскольку категория неясных норм основана на «непосредственном восприятии», сфера ее применения – непосредственное общение, но не судебное правоприменение.
   Во-вторых, непосредственное восприятие профессионалов, основанное на опыте правоприменения, нивелирует ясные и неясные законы.
   В-третьих, неопределенность самой категории «неясное», имеющей ярко выраженный субъективный момент: оценка закона в этом плане зависит не только от личности правоприменителя, но и условий, в которых он действует[65].
   Полагаем, что не со всеми отмеченными здесь соображениями можно согласиться.
   Прежде всего это касается категории «непосредственного восприятия» закона. Видимо, здесь речь идет об уяснении словесного (буквального) содержания закона[66]. Если определенное словесное содержание закона приравнивать к понятию ясного закона и видеть в этой определенности препятствие к уяснению его действительного смысла, то такая позиция представляется неверной.
   Между тем определенность содержания и действия закона зависит не только от использованных в нем слов и предложений, но также от соблюдения законодателем логических требований при формулировании нормативных предписаний, от соблюдения им правил законодательной техники.
   Таким образом, если у правоприменителя при ознакомлении с законом не возникает проблем с уяснением его словесного (буквального) содержания, но отсутствует ясность в аспекте логическом или специально-юридическом, такой закон нельзя признавать в целом «ясным».
   Следовательно, в основе конструирования, а затем и противопоставления толкования ясных и неясных законов лежит не принципиально различная концепция, как может показаться на первый взгляд, а подмена понятий, различное представление об объеме категории ясного закона. Если сферу применения данного понятия ограничивать лишь словесным смыслом закона, то, конечно, такая «ясность» не должна быть препятствием при необходимости для иного аспекта толкования закона. Если под ясностью понимать отсутствие сомнений в действительном (реальном) содержании и действии закона, имея в виду помимо словесной и его логическую и формально-юридическую стороны, то можно с уверенностью сказать, что ясные законы толковать не имеет смысла.
   Иное дело, что наличие или отсутствие сомнений относительно содержания или действия закона определяются не только факторами объективного порядка, например, качеством законодательства, наличием устоявшейся правоприменительной практики по соответствующему вопросу и т. п., но и факторами субъективными – знаниями, опытом, умением конкретного правоприменителя.
   Как бы то ни было, но реальная ситуация такова: правоприменитель, считая закон ясным, толковать его не будет. Для него основой толкования является любая форма неясности закона, результат толкования – получение определенного представления о содержании и действии толкуемого закона.
   Изложенное понимание предмета толкования может в определенной мере примирить отмеченные выше концепции, показать во многом искусственность их противопоставления.
   Таким образом, в содержательном смысле толкование представляет собой процесс познания, основанный на сознательном применении специально выработанных правил. Исходным началом (основой) толкования является установленная неопределенность (неясность) гражданско-правового предписания, его финальным моментом (целью) – устранение этой неопределенности, достижение ясности в понимании содержания и действия правовой нормы.
   Под толкованием нормативных юридических актов обычно понимается деятельность по установлению содержания нормативных правовых предписаний в целях их практической реализации[67].
   Вместе с тем структура толкования в литературе осталась спорной. Так, В. Н. Вопленко различает три элемента толкования: уяснение нормативного предписания, его разъяснение и акт толкования[68]. По мнению С. С. Алексеева, акт толкования представляет собой лишь внешнюю форму разъяснения, толкование как деятельность по установлению действительного содержания нормативных предписаний складывается из двух элементов: а) уяснения содержания нормативного предписания и б) его разъяснения[69]. При «уяснении» правоприменитель познает содержание нормативного предписания «для себя», а при «разъяснении» – внешне, в определенной форме выражает свое понимание (интерпретацию) содержания нормативного предписания[70], иначе говоря, толкует норму права для других.
   В целом подобная структура толкования обосновывается также и тем, что оно осуществляется в целях практической реализации права. Эта цель определяет и характер познания, и его результаты, в том числе и их проявление в виде разъяснений.
   Полагаем, что не со всеми из приведенных мнений можно согласиться.
   Как уже отмечалось, отнесение «уяснения» к категории толкования практически не вызывает в литературе возражений. На наш взгляд, уяснение выступает элементом толкования лишь при определенных условиях.
   Во-первых, получение информации о тексте закона, конечно, является его уяснением, но если при этом не возникают проблемы понимания его содержания и действия, процесс толкования не возникает. Следовательно, такое уяснение лежит за рамками толкования. Иначе говоря, уяснение, которое не связано с необходимостью решения проблемы неопределенности (неясности) правового регулирования, не является элементом толкования.
   Во-вторых, уяснение закона как элемент его толкования означает достижение понимания закона (устранение неопределенности его нормативных предписаний) путем применения специальных методов – приемов и способов толкования.
   Таким образом, на наш взгляд, категория «толкование» уже понятия «уяснение» по двум причинам: предметом толкования является лишь неясный закон, между тем как уясняется любой закон; механизм толкования связан с определенными общепринятыми методами (приемами, способами) толкования, уяснение же может привести к пониманию закона и без сознательного использования средств толкования. Следовательно, толкование права – это особый, специфический аспект уяснения права.
   Эта особенность заключается также и в том, что толкование права тесным образом связано с его разъяснением – выражением вовне результатов «интерпретации» права правоприменителем.
   Вместе с тем необходимая связь «толкования» и «разъяснения» еще не означает поглощения одного другим. Представляется, что здесь мы имеем тот случай, когда толкование (как особая форма уяснения прав) и разъяснение (как особая форма доведения результатов интерпретации права до неопределенного круга лиц) играют в механизме правоприменения, правового регулирования в целом различную роль.
   Разъяснение правовых норм является следующим за толкованием элементом механизма правоприменения. По содержанию разъяснение – это доведение результатов интерпретации права до неопределенного круга лиц. Первостепенное значение здесь приобретают вопросы формы изложения данной информации и ее обязательности. Причем форма и обязательность разъяснения взаимосвязаны, вопросы о них включаются в проблему «акта толкования».
   Различие между толкованием (уяснением) и разъяснением подчеркивают даже те авторы, которые традиционно объединяют их в единую категорию толкования. Так, B. C. Нерсесянц под толкованием норм права понимает уяснение и разъяснение ее подлинного содержания, подлежащего реализации, и дифференцирует его на два вида: а) толкование – уяснение норм права и б) толкование – разъяснение норм права. Рассматривая первый вид толкования (уяснение), он анализирует вопросы объекта, метода, предмета, способов толкования. Толкование-разъяснение он рассматривает лишь в аспекте специальных форм внешнего публичного выражения результатов уяснения нормы[71].
   В литературе существуют различные взгляды на природу толкования. Одни считают, что воля законодателя, однажды выраженная в нормах права, остается неизменной, стабильной. Ее и нужно применять. Другие полагают, что норма, однажды изданная, отрывается от своего творца, начинает жить собственной жизнью, независимой от законодателя. Поэтому следует исходить из воли закона, изменяемой, приспособляемой к новым условиям[72]. По мнению третьих, толкование неизбежно включает оба указанных момента, их соотношение зависит, прежде всего, от конкретных социально-исторических условий[73].
   В связи с этим хотелось бы отметить следующее. Право как явление, существующее во времени, может устаревать, не отвечать потребностям современного развития общества. В таких случаях для позитивного регулирования вновь возникших отношений существует, как правило, лишь законодательный путь.
   Вместе с тем иногда достаточно «просто» не применять закон, поскольку исчезли (существенно изменились) общественные отношения, на которые он был рассчитан. Закон не применяется, поскольку отсутствует адекватный ему предмет правового регулирования.
   Если иметь в виду указанные и подобные им основания, а также отмеченные пределы «модификации» закона посредством толкования, следует признать, что по общему правилу правоприменитель должен исходить из воли законодателя, получившей адекватное отражение в правовых нормах. Лишь в конкретных социально-исторических условиях, главным образом при существенном изменении предмета правового регулирования, допустимо в правоприменительном порядке признание правовой нормы бездействующей.
   Иная ситуация возникает тогда, когда ограничиваться «негативной» реакцией правоприменителя (признанием закона недействующим) в конкретной сложившейся ситуации нельзя, когда требуется принять решение как если бы действовал иной закон. В этом случае, на наш взгляд, не исключается вариант установления пробела в праве и применения для разрешения конфликта соответствующего правового механизма.
   Кроме того, необходимо иметь в виду, что в ряде случаев законодатель использует специальный инструментарий, позволяющий учитывать «пульс жизни» при применении правовых норм. Речь идет, например, об использовании оценочных понятий (разумности, добросовестности, целесообразности, соразмерности и т. п.). Их использование прямого отношения к толкованию правовых норм не имеет, хотя в определенной мере связано с категорией неопределенности в праве. Разница здесь в том, что неопределенность вносится законодателем посредством оценочных понятий намеренно, преодоление этой неопределенности происходит с использованием иных, чем толкование, методов.
   Таким образом, толкование должно исходить из суверенности, стабильности и неизменности воли законодателя, адекватно выраженной в соответствующей норме. Лишь конкретные социально-исторические условия могут обусловить неприменение нормативных предписаний в соответствующих обстоятельствах, либо его применение с учетом указанных правил о пробелах. Толкование не должно модифицировать волю законодателя, ее цель – устранить возникшую неопределенность в силу неясности (дефектов) формы права (словесной, логической и собственно юридической).

2.2. Способы судебно-арбитражного толкования норм гражданского права

   Таким образом, узловым в системе рассматриваемых понятий является способ толкования, который обычно определяется как относительно обособленная совокупность приемов, которые в соответствии с особенностями права позволяют раскрыть содержание правовых предписаний в целях их реализации.
   Соглашаясь в принципе с таким определением, хотелось бы уточнить два момента. Во-первых, очевидно, речь должна идти не просто о познании правовых предписаний, но таком специальном познании, которое имеет целью устранение неясности права. Следовательно, на понятие «способ толкования» и его дифференциацию, видимо, должна влиять характеристика этой неясности.
   Во-вторых, толкование как мыслительный процесс неразрывно связан с характером интеллектуального инструмента толкования – знанием.
   Таким образом, «способ толкования» определяется, с одной стороны, характером имеющейся неясности правовых предписаний, а с другой – характером знаний, применяемых толкователем для ее (неясности) устранения. А если это так, то указанные аспекты толкования должны находиться в прямой зависимости: характер неопределенности нормативных предписаний предопределяет характер знаний, используемых толкователем для ее преодоления.
   Если правоприменитель сомневается в содержании и действии нормативно-правового предписания в силу определенных языковых, логических и собственно-юридических факторов, то есть все основания полагать, что соответствующая неясность должна устраняться соответствующим (адекватным) способом. Иначе говоря, языковая неясность преодолевается языковым способом, логическая – логическим, правовая – специально-юридическим.
   Таким образом, способ толкования можно было бы определить как особый метод преодоления правовой неясности, обычно соответствующий ее форме (языковой, логической, специально-юридической).
   Отсутствие единого подхода к определению способа толкования не могло не сказаться и на их классификации. Так, Е. В. Васьковский считал, что существует две «стадии»[75] толкования: словесная, определяющая смысл закона исключительно на основании значения употребленных в нем слов, и реальная, которая применяется для установления действительного, внутреннего смысла норм[76].
   С точки зрения «классификационной» использование в данном контексте термина «реальное» толкование представляется нам неудачным. Если категория «словесное» толкование отражает одну из форм существования нормы права, и, следовательно, один из способов устранения этой неясности, то термин «реальное» толкование лишь в определенной мере отражает его (иного способа или способов) толкования результат – устранение правовой неясности на основании установления действительного смысла нормативного предписания.
   Более предпочтительным нам представляется подход Савиньи, который различал в толковании четыре «элемента»: грамматический, логический, исторический, систематический[77]. По крайней мере, два способа («элемента») толкования соответствуют формам существования права (языковой, логической). Эти способы толкования сочетаются также с соответствующими формами неясности права.
   Что касается отмеченных систематического и исторического аспектов толкования права, то они имеют значение для правоприменения, на наш взгляд, лишь постольку, поскольку они способствуют устранению неясности действия нормативных предписаний путем привлечения знаний о внешних для толкуемого предписания факторах. Речь в данном случае идет либо об иных (смежных) нормативных предписаниях данной правовой системы (систематическое толкование), либо о нормативных предписаниях, исторически предшествующих толкуемому (историческое, или сравнительно-правовое толкование).
   Поскольку неясность действия нормативного предписания является неопределенностью юридической, и средства ее устранения – знания, касающиеся сопоставления сравниваемых нормативных предписаний, также являются юридическими (хотя и со значительными элементами систематики и истории), на наш взгляд, и систематическое, и историческое толкование должно относиться к специально-юридическому толкованию[78].
   А. Ф. Черданцев обосновывает наличие пяти способов толкования: языкового, логического, систематического, исторического и функционального[79].
   Помимо отмеченного выше, подчеркнем неоднозначность понятия «функциональное» толкование. Если признать, что «функциональный» аспект толкования может устранять (как и «системный») неопределенность действия (функционирования) нормативного предписания, то такое понятие может иметь право на существование. Различие между ними заключается в том, что при систематическом толковании сопоставляются нормативные предписания действующей правовой системы, а при функциональном – внешние по отношению к действующему праву факторы – предшествующие нормативные предписания (историческое толкование), цели нормативного предписания (целевое толкование).
   Иное дело, когда в функциональное толкование включается такой инструментарий, который, на наш взгляд, не имеет отношения к толкованию (хотя и находится в сфере правоприменения). Речь идет, например, о применении оценочных правовых понятий. Действительно, они создают некоторую неопределенность в механизме правового регулирования, но она (неопределенность) возникает, как правило, по воле законодателя, сознательно. Толкование не приспособлено к ее устранению, тем более что нормативное предписание само по себе обычно совершенно понятно, неопределенным является лишь предполагаемый результат правоприменения.
   Указанная ситуация, полагаем, охватывается не толкованием, а категорией «судебного усмотрения», когда правоприменительному органу предоставляется право определить меру судебной защиты в зависимости от указанных законодателем обстоятельств.
   По мнению С. С. Алексеева, основными способами толкования являются грамматический (филологический), логический, систематический, специально-юридический, историко-политический и функциональный[80].
   С. С. Алексеев, и это необходимо особо отметить, одним из первых обосновал не только самостоятельный характер специально-юридического способа толкования, но и его структуру, а также обратил внимание на близость к нему систематического и историко-политического толкования.
   В. С. Нерсесянц к способам толкования относит следующие восемь: юридико-исторический, грамматический, логический, систематический, исторический (историко-политический), юридико-терминологический (специально-юридический), функциональный, телеологический (целевой)[81].
   Отличие от предыдущей градации в значительной мере «техническое»: с одной стороны, выделяется юридико-историческое толкование (в отличие от историко-политического), с другой – специально-юридическое толкование сводится лишь к терминологическому. Что касается чисто терминологической стороны, то повторы «исторического» в нескольких способах толкования кажутся нам неудачными, впрочем, как и узкий смысл термина «специально-юридическое толкование».
   Обзор литературы по указанному вопросу, высказанные в связи с ним положения позволяют сделать некоторые выводы.
   В основу классификации способов толкования должен быть положен характер знаний, используемых правоприменителем для устранения неясностей правовых предписаний. Имея в виду дифференциацию неясностей правовых предписаний на языковую, логическую и специально-юридическую и учитывая непосредственную связь между формой неясности и формой знаний, используемых для ее устранения, возможна классификация способов толкования на языковой, логический и специально-юридический. Если первые два способа толкования являются практически общепризнанными, то специально-юридический, как особый способ толкования, широкого признания не получил.
   Перечень приемов, позволяющих установить подлинную волю законодателя, выраженную им в правовой норме, вряд ли может быть определен раз и навсегда. Вместе с тем, если говорить о способах толкования, в рамках которых все многообразие приемов выяснения подлинной воли законодателя вряд ли исчерпаемо, как об основных «каналах» преодоления правовой неясности, все же было бы целесообразно «привязать» способ толкования к форме правовой неясности. Соответственно, языковая, логическая и специально-юридическая неясность права должна предопределять языковой, логический и собственно-юридический способы толкования.
   Традиционно языковое толкование рассматривается как приоритетное прежде всего потому, что основным информационным каналом познания права является его языковая форма. Естественно, что именно поэтому правоприменитель может столкнуться, прежде всего, с языковой формой неясности права[82].
   Язык, в том числе и права, имеет лексический (слова составляют лексический инструмент языка), синтаксический (определяющий способ сочетания слов в предложении), стилистический (стиль проявляется в подборе слов и употреблении синтаксических конструкций) и другие элементы[83].
   Применительно к языковому толкованию необходимо подчеркнуть два момента. Во-первых, язык права должен отвечать определенным общеязыковым требованиям, его неясности должны устраняться прежде всего с учетом этих требований. Во-вторых, языковые неясности правовых норм, помимо общих методов, устраняются приемами, носящими специально-юридический характер.
   Имея в виду первый аспект проблемы, отметим следующее.
   Понятия и представления должны обозначаться словами, смысл которых определяется словоупотреблением – господствующим (общепринятым) способом их обозначения. Здесь при изучении смысла слов необходимо обращаться к этимологии, синонимам, антонимам, омонимам. Следует иметь в виду, что словоупотребление изменяется в зависимости от времени и пространства, слово может использоваться в качестве основного или переносного, обычного или исключительного, родового или видового, обыденного или специального. В литературных произведениях могут встречаться слова, употребление которых вовсе неизвестно. В этих случаях филологическая герменевтика предлагает следующие способы устранения «темных» (неясных) слов: обращение к параллелизмам, применение дедуктивного метода и некоторые другие[84].
   Как справедливо указал Е. В. Васьковский, если законодатель не указал, в каком смысле следует понимать то или другое слово, то определение его неочевидного смысла производится по общим правилам филологической герменевтики[85].
   Так, способом преодоления неясности языка в силу неоднозначности слов является правило о том, что словам (выражениям) закона следует придавать то значение, которое они имеют в соответствующем литературном языке, если нет оснований для иной их интерпретации. Если в законе использованы технические или иные специальные термины, значение которых не определено законодателем, то следует придавать им тот смысл, который они имеют в соответствующих отраслях знаний.
   Что касается синтаксического элемента речи, то его «вклад» в неясность языка заключается в обосновании выделения «абсолютного» и «относительного» значения слов с учетом того, что абсолютное значение слова имеют сами по себе, а относительное они приобретают вследствие связи с другими словами[86]. Поэтому значение сложных выражений следует устанавливать в соответствии с синтаксическими правилами языка, на котором сформулирована интерпретируемая норма.
   Стилистический элемент речи выражается в особенности слога литературного произведения. Как известно, разный слог присущ разным нациям, родам (видам) литературных произведений, отдельным авторам. Для стиля юридического языка характерны две особенности. Во-первых, как отмечает Е. В. Васьковский, простота проявляется в стремлении выражать мысль прямо и ясно, без помощи таких оборотов и украшательств, как сравнения, аллегории, метафоры, синекдохи, гиперболы, восклицания и др. Во-вторых, юридическому языку присущ технический характер, при котором присутствует обилие специальных терминов[87].
   Анализ опубликованной практики Высшего Арбитражного Суда РФ показал, что устранение арбитражными судами языковой неясности нормативных актов с использованием общих правил филологической герменевтики является весьма редким явлением.
   Так, арендодатель обратился в арбитражный суд с иском к арендатору о взыскании договорной неустойки за просрочку внесения арендных платежей. Ответчик, возражая против предъявленного требования, сослался на то, что договорная неустойка не подлежит применению, так как подписанный с истцом договор аренды здания в силу ст. 651 ГК РФ не является заключенным в связи с отсутствием его государственной регистрации.
   Арбитражный суд, рассмотрев доводы сторон, отказал в удовлетворении иска по следующим основаниям.
   Согласно п. 2 ст. 651 Кодекса договор аренды здания или сооружения, заключенный на срок не менее года, подлежит государственной регистрации и считается заключенным с момента такой регистрации.
   Между истцом и ответчиком был заключен договор аренды здания, в котором срок его действия определен с 1 июня 2000 г. по 31 мая 2001 г.
   Срок действия договора составлял ровно один год, поэтому данный договор в силу п. 2 ст. 651 ГК РФ подлежал государственной регистрации и из-за отсутствия таковой не мог считаться заключенным.
   С учетом изложенного условие договора о неустойке не могло быть применено арендодателем.
   Указанное разъяснение было опубликовано со следующим заголовком: срок действия договора аренды здания (сооружения), определенного с 1-го числа какого-либо месяца текущего года до 30-го (31-го) числа предыдущего месяца следующего года, в целях применения п. 2 ст. 651 Кодекса признан равным году[88].
   Между тем составители данного письма не обратили внимания, что в заголовке обобщения они употребили конструкцию «с 1-го до 31 числа» как равную году, между тем в тексте обобщения равным году признан другой срок, поскольку здесь сказано «с 1-го по 31 число».
   Данная техническая ошибка, к сожалению, сказалась и на практике.
   Так, Президиум Высшего Арбитражного Суда РФ рассмотрел протест на постановление Федерального арбитражного суда Московского округа от 17.09.02 по делу № А41-К1-8587/02 Арбитражного суда Московской области.
   В заседании Президиума приняли участие представители открытого акционерного общества «Московское производственное объединение „Смена“» (далее – объединение) и негосударственного образовательного учреждения «Средняя общеобразовательная школа „Венда“» (далее – школа «Венда»).
   Президиум установил следующее. Объединение обратилось в Арбитражный суд Московской области с иском к школе «Венда» (с учетом уточнения истцом предмета иска) о признании договора аренды от 17.09.01 № 37 незаключенным и обязании освободить 8 капитальных строений площадью 1 225,8 кв. метра (базу отдыха).
   Решением от 11.07.02 в иске отказано. Федеральный арбитражный суд Московского округа постановлением от 17.09.02 решение отменил, иск удовлетворил.
   В протесте предлагалось указанное постановление суда кассационной инстанции отменить, решение суда первой инстанции оставить в силе по следующим основаниям.
   Как следует из материалов дела, объединение и школа «Венда» подписали договор от 17.09.01 № 37 на аренду базы отдыха с правом выкупа. В п. 11.1 договора стороны определили срок его действия с 17.09.01 до 16.09.02. В подписанном сторонами приложении от 20.09.01 № 1 к договору содержится подробная характеристика арендуемых помещений.
   В соответствии со ст. 655 ГК РФ объединение по акту сдачи-приемки от 20.09.01 передало школе «Венда» указанные в договоре здания.
   Суд первой инстанции, отказывая в иске, сослался на достижение сторонами соглашения по всем существенным условиям договора аренды и отсутствие необходимости государственной регистрации договора, заключенного на срок менее одного года. Суд сделал вывод о том, что срок действия договора определен сторонами по 15.09.02 включительно. Это дало ему возможность считать договор заключенным на срок менее года.
   Суд первой инстанции при разрешении спора исследовал все обстоятельства по делу и доводы сторон и установил следующее.
   Указанный в договоре срок аренды (с 17.09.01 до 16.09.02) действует по 15.09.02 включительно. При этом суд исходил из того, что предлог «до» используется здесь стороной в значении «не включая дату, следующую после этого предлога». Данный вывод суда подтверждается материалами дела.
   Так, объединение направило в адрес школы «Венда» письмо от 22.04.02 № 09-01-01/93, в котором прямо указало, что договор аренды заключен на срок менее одного года. Также и школа «Венда» при заключении этого договора считала срок его действия таким же. Поэтому ни одна из сторон не обращалась в соответствующий орган за государственной регистрацией договора.
   Кроме того, школа «Венда» во исполнение условий договора перечислила объединению сумму выкупа (1 150 000 рублей) платежными поручениями от 03.04.02 № 57, от 05.04.02 № 59, от 08.04.02 № 60. Указанная сумма была возвращена объединением, но школа перечислила сумму на депозитный счет нотариальной конторы (платежное поручение от 20.08.02 № 151).
   Таким образом, суд кассационной инстанции принял постановление об удовлетворении иска без учета волеизъявления сторон при заключении договора аренды, ошибочно истолковав п. 11.1 договора, как заключенный на срок не менее одного года, тем самым допустив нарушения ч. 2 ст. 287 АПК РФ, что в соответствии со ст. 304 АПК РФ является основанием для отмены постановления от 17.09.02.
   Учитывая изложенное и руководствуясь ст. 303–305 АПК РФ, Президиум Высшего Арбитражного Суда РФ постановил: постановление Федерального арбитражного суда Московского округа от 17.09.02 по делу № А41-К1-8587/02 Арбитражного суда Московской области отменить. Решение Арбитражного суда Московской области от 11.07.02 по названному делу оставить в силе[89].
   Между тем в постановлении Президиума не была отмечена мотивировка Федерального арбитражного суда Московского округа, которая была дана им в следующем виде: значение предлогов «до» и «по» в целях применения п. 2 ст. 651 ГК РФ в спорном случае следует понимать как равное с учетом п. 3 информационного письма Президиума ВАС РФ от 11.01.02 № 66.
   По другому делу был принесен протест на постановление Федерального арбитражного суда Поволжского округа от 30.10.01 по делу № А49-2922/01-116ак Арбитражного суда Пензенской области. Центральным в деле было толкование ст. 149 Налогового кодекса РФ в части статуса общественных организаций инвалидов в налоговых правоотношениях. В указанной статье предусматривается, что не подлежит налогообложению, в частности, реализация товаров, производимых и реализуемых общественными организациями инвалидов, среди членов которых инвалиды и их законные представители составляют не менее 80 %. В протесте отмечалось, что исходя из содержания данной нормы Кодекса от налога на добавленную стоимость освобождается реализация общественными организациями инвалидов только товаров, произведенных этими организациями.
   Реализация покупных товаров не освобождается от налогообложения.
   Между тем мотивировка постановления кассации весьма оригинальна. В ней указано, что редакция ст. 149 НК РФ не позволяет четко и однозначно определить, подлежат ли освобождению от уплаты НДС товары, реализуемые общественными организациями инвалидов в случае, если эти товары ими не производились. Согласно названной норме от обложения НДС освобождается реализация товаров, работ и услуг, производимых и реализуемых общественными организациями инвалидов.
   Грамматическое толкование указанной нормы, указал суд, позволяет сделать вывод, что слово «производимые» относится к работам и услугам. Поскольку сочетание слов «реализация» «реализуемых товаров» невозможно, следует понимать, что от уплаты НДС освобождается реализация товаров, а также производимых и реализуемых услуг и работ[90].
   Таким образом, применительно к языковому толкованию норм права можно сделать следующие выводы.
   Во-первых, применение общих правил филологической герменевтики в судебно-арбитражной практике при устранении неясности правовых предписаний не является широко распространенным методом толкования. Возможно, это объясняется достаточно высоким уровнем техническо-языковой стороны действующих нормативных актов. Косвенно этот вывод подтверждается более серьезными дефектами, которые присущи гражданско-правовым договорам, являющимся предметами споров.
   Во-вторых, мы не включаем в языковой способ толкования те методы устранения правовой неопределенности, содержанием которых являются особые приемы толкования, позволяющие отнести их к логическому или собственно-юридическому способам толкования[91]. В противном случае сфера применения языкового способа толкования резко увеличивается, а его правила – существенно модифицируются.
   В ряде случаев основой правовой неопределенности является не языковая, а логическая неясность правовой нормы. В этом случае «толкование нормы осуществляется посредством логических выводов из текста толкуемой нормы, или из ее текста и текста других норм»[92].
   Анализ опубликованной практики Высшего Арбитражного Суда РФ показал, что наиболее частым приемом логического толкования является ссылка на абсурдность буквального толкования правовых норм.
   Так, Президиум Высшего Арбитражного Суда РФ рассмотрел протест на постановление Федерального арбитражного суда Северо-Западного округа от 05.12.2000 по делу № А56-16021/00 Арбитражного суда города Санкт-Петербурга и Ленинградской области. Было установлено следующее.
   Общество с ограниченной ответственностью «Барсанъ» и Санкт-Петербургская региональная общественная организация инвалидов «Сидо-М» обратились в Арбитражный суд города Санкт-Петербурга и Ленинградской области с иском к Регистрационной палате администрации Санкт-Петербурга о признании недействительным решения Регистрационной палаты об отказе в государственной регистрации ООО «Барсанъ» и обязании ответчика зарегистрировать названное общество.
   Решением от 03.08.2000 исковые требования удовлетворены. Постановлением апелляционной инстанции от 12.10.2000 решение оставлено без изменения. Федеральный арбитражный суд Северо-Западного округа постановлением от 05.12.2000 названные судебные акты отменил, в иске отказал.
   В протесте заместителя председателя Высшего Арбитражного Суда РФ предлагалось постановление суда кассационной инстанции отменить, решение суда первой и постановление апелляционной инстанций по названному делу оставить в силе.
   Президиум протест удовлетворил по следующим основаниям.
   Как следовало из материалов дела, решением от 22.05.2000 Регистрационной палатой администрации Санкт-Петербурга повторно отказано в государственной регистрации общества «Барсанъ», учрежденного одним лицом – региональной общественной организацией инвалидов «Сидо-М».
   Отказ в регистрации общества «Барсанъ» мотивирован отсутствием в уставе общества сведений о номинальной стоимости доли участника; несоответствием положений устава (п. 6.1) о делении доли на части ст. 14 Федерального закона «Об обществах с ограниченной ответственностью», а также отсутствием в уставе в нарушение ст. 12 названного Федерального закона сведений о составе и компетенции органов управления общества, о высшем органе управления общества, о порядке принятия этими органами решений, в том числе по вопросам, решения по которым принимаются единогласно или квалифицированным большинством голосов.
   Первая и апелляционная инстанции признали мотивы отказа в государственной регистрации необоснованными, поскольку устав ООО «Барсанъ» соответствует нормам ГК РФ и Федерального закона «Об обществах с ограниченной ответственностью» и содержит обязательные положения, предусмотренные ст. 12 названного Федерального закона.
   Суд кассационной инстанции согласился с выводами суда первой и апелляционной инстанций о том, что уставом общества определена номинальная стоимость доли участника общества, и с тем, что положения устава о делении доли на части соответствует ст. 21 Федерального закона «Об обществах с ограниченной ответственностью».
   Вместе с тем суд кассационной инстанции признал обоснованным утверждение Регистрационной палаты о несоответствии устава общества требованиям п. 2 ст. 12 Федерального закона «Об обществах с ограниченной ответственностью». По мнению суда кассационной инстанции, наличие сведений, предусмотренных данной нормой, необходимо в уставе общества независимо от того, создано общество одним лицом или несколькими.
   Поскольку устав ООО «Барсанъ» указанных сведений не содержит, суд счел отказ в регистрации общества по мотиву несоответствия его устава ст. 12 упомянутого Федерального закона правомерным.
   Президиум указал, что данный вывод основан на неправильном применении закона. Статьей 39 Федерального закона «Об обществах с ограниченной ответственностью» установлено, что в обществе, состоящем из одного участника, решения по вопросам, относящимся к компетенции общего собрания участников общества, принимаются единственным участником общества единолично и оформляются письменно. При этом положения ст. 34–38 и 43 настоящего Федерального закона не применяются, за исключением положений, касающихся сроков проведения годового общего собрания участников общества.
   Таким образом, вопросы, относящиеся к компетенции общего собрания участников общества в обществе, состоящем из одного участника, разрешаются участником общества единолично.
   В уставе 000 «Барсанъ» применительно к п. 2 ст. 2, ст. 12 упомянутого Федерального закона указаны сведения о составе и компетенции органов управления общества. В частности, определены вопросы, относящиеся к исключительной компетенции участника общества как лица, осуществляющего функции общего собрания участников общества; установлен порядок и срок принятия решений по этим вопросам; определены порядок назначения и компетенция исполнительного органа. Уставом также предусмотрена и возможность избрания ревизора.
   Другие мотивы, по которым обществу «Барсанъ» решением от 22.05.2000 отказано в государственной регистрации, всесторонне и полно исследовались при рассмотрении дела. Судами трех инстанций они обоснованно признаны несостоятельными.
   При таких обстоятельствах, указал Президиум, постановление суда кассационной инстанции от 05.12.2000 по настоящему делу подлежит отмене, решение суда первой инстанции от 03.08.2000 и постановление апелляционной инстанции от 12.10.2000 – оставлению в силе[93].
   Анализ данного дела показывает, что с точки зрения языкового толкования неясности в содержании ст. 12 названного Федерального закона не содержится. Вместе с тем в том случае, когда общество состоит из одного участника (а такая ситуация допускается), соблюдение некоторых требований данного пункта является абсурдным. Несмотря на то, что в постановлении Президиума данный вывод прямо не выражен, он явно вытекает из его смысла[94].
   Другое дело. Президиум Высшего Арбитражного Суда РФ рассмотрел протест на решение от 26.10.99, постановление апелляционной инстанции от 23.12.99 Арбитражного суда Удмуртской Республики по делу № А71-210/99-Г9 и постановление Федерального арбитражного суда Уральского округа от 29.02.2000 по тому же делу. Было установлено следующее.
   Закрытое акционерное общество «Торговое предприятие „Спорткультторг“» (далее – предприятие) обратилось в Арбитражный суд Удмуртской Республики с иском к обществу с ограниченной ответственностью «Коммерческий банк „Ижкомбанк“» (далее – общество) о взыскании 148 487 рублей действительной стоимости доли истца в уставном капитале общества в связи с выходом из него предприятия, а также о взыскании с ответчика 13 611 рублей процентов за пользование чужими денежными средствами.
   В процессе рассмотрения дела истец увеличил размер исковых требований до 501 329 рублей, в том числе 429 200 рублей – действительной стоимости доли истца в уставном капитале ответчика и 72 129 рублей процентов за пользование чужими денежными средствами. Размер действительной стоимости доли был определен истцом из расчета 3,2577 % – размера его доли (на момент выхода из общества) от стоимости чистых активов общества (23 086 000 рублей по состоянию на 01.01.99) за минусом фактически выплаченных ответчиком истцу 322 873 рублей.
   Решением от 26.10.99 иск удовлетворен частично: в сумме 42 487 рублей 93 копеек долга, состоящего из действительной стоимости доли истца и процентов за пользование чужими денежными средствами, с учетом ранее перечисленных ответчиком истцу 322 873 рублей в уплату части действительной стоимости его доли.
   Суд установил действительную стоимость доли истца по итогам деятельности ответчика за 1998 г. по состоянию на 01.01.99 в размере 360 141 рубля из расчета размера доли истца в уставном капитале ответчика по состоянию на тот же период (01.01.99). При этом размер доли истца на момент выхода его из общества был уменьшен до 1,56 %, определенного на день подсчета подлежащей выплате действительной стоимости доли.
   Постановлением апелляционной инстанции от 23.12.99 решение оставлено без изменения. Принят отказ ответчика от апелляционной жалобы. Федеральный арбитражный суд Уральского округа постановлением от 29.02.2000 названные решение и постановление апелляционной инстанции изменил в части размера процентов за пользование чужими денежными средствами, установив их в сумме 6263 рублей 20 копеек. В остальной части судебные акты оставлены без изменения.
   В протесте предлагалось все указанные судебные акты отменить, дело направить на новое рассмотрение. Президиум принял постановление об удовлетворении протеста по следующим основаниям.
   Действительная стоимость доли истца, подлежащая выплате в связи с выходом его из общества, определена судом с нарушением требований статей 14, 26 Федерального закона от 08.02.98 № 14-ФЗ «Об обществах с ограниченной ответственностью». На основании п. 2 ст. 14 упомянутого Закона размер доли участника общества в уставном капитале общества определяется в процентах или в виде дроби и должен соответствовать соотношению номинальной стоимости его доли и уставного капитала общества. Действительная стоимость доли участника общества соответствует части стоимости чистых активов общества, пропорциональной размеру его доли.
   Пунктом 2 ст. 26 того же Закона предусмотрено, что в случае выхода участника общества из общества его доля переходит к обществу с момента подачи заявления о выходе из общества. При этом общество обязано выплатить участнику общества, подавшему заявление о выходе из общества, действительную стоимость его доли, определяемую на основании данных бухгалтерской отчетности общества за год, в течение которого было подано указанное заявление.
   При таких условиях после выхода участника из общества он перестает быть участником этого общества, в связи с чем размер доли бывшего участника, используемый в расчете подлежащей выплате ему действительной стоимости доли, не может быть изменен с учетом изменившегося после его выхода уставного капитала общества, влияющего на размеры долей оставшихся и вновь принятых участников общества.
   Поскольку судебные инстанции не определили действительную стоимость доли предприятия, вышедшего из состава участников общества в соответствии с требованиями названного Закона, оспариваемые судебные были отменены, а дело направлено на новое рассмотрение в суд первой инстанции для проверки расчета истца и определения фактического размера, подлежащих выплате ему суммы долга и процентов за пользование чужими денежными средствами.
   С указанным судебным решением согласиться нельзя. Утверждение о том, что размер доли бывшего участника не может меняться с учетом изменившегося после его выхода уставного капитала общества, влияющего на размеры долей оставшихся и вновь принятых участников общества, не только нарушает принцип равенства определения имущественных прав вышедшего, оставшихся и вновь принятых участников общества. Дело в другом. В описанном выше случае возникает абсурдная ситуация, когда после выхода участника в общество вступает новый участник со значительными финансовыми ресурсами, и именно его денежные средства становятся тем источником, за счет которого возникает экономически и юридически необоснованное «обогащение» истца.
   Как отметил суд кассационной инстанции, довод истца о необоснованном уменьшении размера его доли вследствие произведенного после подачи им заявления о выходе из общества, но до окончания финансового года увеличения уставного капитала за счет средств, внесенных в уставный капитал третьим лицом, вступившим в общество, не принимается во внимание, поскольку увеличение уставного капитала общества за счет вкладов третьих лиц, принимаемых в общество, в силу ст. 19 Федерального закона «Об обществах с ограниченной ответственностью» влечет изменение размеров долей участников общества[95].
   Помимо указанного приема – доведения до абсурда (reductio ad absurdum) – логическая неясность может устраняться и другими приемами. В литературе к ним относят главным образом следующие[96].
   Логическое преобразование (или преобразование высказываний) – получение из одних высказываний других путем применения к первым определенных логических операций[97].
   Выведение – действие, в результате которого новое знание получается логически из предшествующих знаний[98]. Примером логического выведения может служить дедукция[99]. При полной дедукции из совокупности норм определенного рода выводится общий принцип (применительно к праву – на базе отдельных правовых норм формулируется принцип права). При простой дедукции в праве из общих юридических принципов выводятся конкретные нормативные предписания, например, определяются конкретные объекты, рассматриваемые практикой в качестве источников повышенной опасности.
   Выводы из умозаключений степени[100]: кто управомочен или обязан к большему, тот управомочен или обязан к меньшему (argumentum a majori ad minus); кому воспрещено меньшее, тому воспрещено большее (argumentum a minori ad maius)[101].
   Выводы из понятий. Нормы права используют в ряде случаев понятия, представляющие собой «свернутые» (сокращенные) суждения. При толковании происходит обратный процесс – развертывание понятий в совокупность детальных суждений. Чтобы сделать вывод из понятия, необходимо сформулировать его признаки, а затем дать определение. Все это позволяет сопоставить данное понятие со сравнимыми и совместимыми понятиями, произвести их атрибутивную и объемную интерпретацию[102].
   Умозаключение по аналогии – это логический вывод, в результате которого достигается знание о признаках одного предмета на основании знания того, что этот предмет имеет сходство с другими предметами[103]. Аналогия в области права используется как прием толкования (analogia intra legem), хотя при определенных условиях она может выступать как средство восполнения пробелов в праве (analogia extra legem)[104]. Один из распространенных случаев применения аналогии в толковании обусловлен наличием в законодательстве различного рода неполных перечней признаков (обстоятельств): «и другие», «в аналогичных случаях»[105].
   Вывод от противного (argumentum a contrario). Он основан на логическом законе противоречия: не могут быть одновременно истинными две противоположные мысли об одном и том же предмете, взятом в одно и то же время и в одном и том же отношении[106]. Если будет установлена истинность одного суждения, раскрывающего смысл нормы, то можно сделать достоверный вывод о ложности противоречивого суждения.
   Соглашаясь в принципе с изложенными положениями, необходимо отметить следующее. Не все отмеченные логические приемы являются, во-первых, в тесном смысле этого слова приемами толкования. Во-вторых, некоторые из них имеют во многом специально-юридический аспект, что позволяет относить их также к специально-юридическому толкованию.
   Касаясь первого вопроса, обратим внимание на то, что многие из указанных категорий актуальны прежде всего для устранения правовой неопределенности посредством аналогии, а также для применения оценочных понятий. Это касается прежде всего таких приемов, как «выведение» и «умозаключение по аналогии». «Выводы из понятий» характерны прежде всего для научного (доктринального) толкования.
   Что касается «логического преобразования», то поскольку его результат выражается в установлении определенности в специально-юридической сфере, применение этого приема будет проанализировано в главе 3.
   И последнее, что хотелось бы отметить. В литературе указано на спорность отнесения логического толкования к самостоятельному способу толкования, имея в виду, что многие из рассмотренных приемов относятся к толкованию языковому[107]. Мы уже отмечали, что выделение логического толкования в качестве самостоятельного способа обусловливается, по крайней мере, следующими обстоятельствами: наличием у нормативного предписания логической формы; возможностью неоднозначного восприятия этой формы (логическая неопределенность предписания); необходимостью применения логического инструментария для преодоления возникшей неясности.
   Впрочем, исходя из комплексности процесса толкования, указанное не исключает того, что некоторые приемы логического толкования, выполняя также специально-юридические задачи, являются одновременно и приемами специально-юридического толкования[108].
   Помимо языкового и логического толкования, как уже отмечалось, в литературе выделяются и такие способы толкования, как систематический, специально-юридический, функциональный, телеологический (целевой), исторический[109].
   Систематический способ толкования представляет собой уяснение смысла правовой нормы с учетом ее места в системе права, в отрасли права, в правовом институте. Возможность его применения прямо следует из системности как особого свойства права.
   При специально-юридическом способе толкования норм права все выделяемые приемы толкования применяются для постижения смысла юридической материи правовых норм, при этом исследуются технико-юридические средства и приемы изложения правовых норм, уясняется содержание специальных терминов, юридических конструкций, что открывает смысл нормы в целом.
   Функциональный способ толкования опирается на знание обстоятельств, условий, в которых действует толкуемая норма и используется преимущественно для применения норм, включающих оценочные элементы или предоставляющие субъекту свободу выбора того или иного варианта поведения.
   Телеологический (целевой) способ толкования состоит в установлении цели нормы и в использовании этого знания для уточнения ее смысла.
   Исторический (историко-политический) способ толкования норм права предполагает учет исторических обстоятельств, условий, политической ситуации, существующей во время принятия толкуемой правовой нормы.
   В силу ранее отмеченных причин (языковой, логической и собственно-юридической формы правовой нормы и соответствующей дифференциации неясности нормативного предписания) в качестве способов толкования как основных каналов устранения неопределенности гражданско-правового регулирования следует рассматривать языковое, логическое и собственно-юридическое толкование.
   Как уже отмечалось, указанные аспекты (способы) толкования правовых норм имеют для правоприменителя значение лишь постольку, поскольку они устраняют юридическую неопределенность нормативных предписаний. Кроме того, знания, используемые правоприменителем в указанных случаях, зачастую носят комплексный (смешанный) характер. Эти обстоятельства и позволяют рассматривать перечисленные выше аспекты толкования в рамках специально-юридического способа толкования.
   Категория специально-юридического толкования в юридической литературе раскрывается весьма неоднозначно. По мнению одних, такое толкование является разновидностью общепризнанных способов толкования[110], либо приемом, объединяемым понятием реального или логического толкования[111]. По мнению других, специально-юридическое толкование использует приемы осмысления и учета регулятивно-правового значения специальных юридических понятий, терминов, категорий, определений, конструкций, иных юридико-технических средств, применяемых в тексте толкуемых нормативных актов[112].
   Более широкой является позиция, согласно которой специально-юридическое толкование – это уяснение содержания и действия правовой нормы с использованием юридических знаний[113], что историко-политическое и систематическое толкования «смыкаются» («продолжают») специально-юридическое толкование[114].
   Рассмотренные ранее положения, изученная судебно-арбитражная практика позволяют высказать следующие соображения.
   Специально-юридическое толкование отвечает признакам «самостоятельного» способа толкования, учитывая: а) наличие, помимо языкового и логического, также собственно-юридического аспекта содержания и действия правовых норм (как необходимой предпосылки толкования); б) наличие, помимо языкового и логического, также собственно-юридического аспекта неясности содержания и действия правовых норм; в) наличие у правоприменителя специально-юридических методов толкования (в основе которых лежат знания в области права), являющихся средствами преодоления соответствующей правовой неясности.
   Имея в виду анализ проблем толкования нормативного предписания в его статике либо динамике (содержания или действия нормативного предписания), возможно подразделение специально-юридического толкования на юридико-техническое (необходимость учета при толковании юридико-технических особенностей изложения нормативных предписаний) и системно-функциональное. Последнее, в отличие от юридико-технического, направлено на устранение неясностей, связанных с факторами, которые являются внешними по отношению к толкуемому нормативному предписанию.
   Если указанные факторы входят в структуру действующей правовой системы, а ясность правового предписания зависит от установления его внутрисистемных связей, налицо системное толкование.
   В других случаях эти «сопоставимые» факторы хотя и тесно с правом связаны, все же лежат за рамками нормативной основы механизма гражданско-правового регулирования (например, цели правового регулирования; предыдущее законодательство, регламентировавшее сопоставимые отношения). Здесь правовая неопределенность «функционирования» (действия) правовых норм устраняется функциональным толкованием, например целевым, историческим (сравнительно-правовым).
   Вместе с тем, учитывая комплексный характер толкования, в ряде случаев нет необходимости или даже возможности однозначно определять природу того или иного толкования. Так, специально-юридическое «терминологическое» толкование – модифицированная форма языкового толкования, устранение неясностей правового регулирования ввиду использования законодателем правовых конструкций подчас невозможно без учета их системообразующих связей и др.
   Специально-юридическое толкование означает уяснение правовых норм с использованием юридических знаний с целью устранения неопределенности содержания и действия права. Оно является необходимым элементом комплексного процесса (механизма) интерпретации правовых норм и выполняет в нем несколько функций. Одна из них заключается в уяснении содержания и действия нормативных предписаний с помощью юридических знаний о средствах юридической техники (терминах, конструкциях, характере нормативности предписаний и др.), и в этом смысле специально-юридическое толкование выступает наряду с языковым в качестве традиционного способа толкования.
   Другая функция специально-юридического толкования связана с использованием юридических знаний о закономерностях права, общих началах и смысле гражданского законодательства. Эти знания используются при уяснении гражданско-правовых предписаний, неясности которых не устранены ординарным толкованием. Подобный аспект специально-юридического толкования может быть назван «критериальным» толкованием, когда сомнения в полученных результатах интерпретации правовых норм преодолеваются путем сопоставления понимания конкретного нормативного предписания с общими началами и смыслом гражданского законодательства[115].
   Изложенное выше позволяет нам остановиться на наименее исследованных в теории гражданского права вопросах специально-юридического толкования и являющихся весьма актуальными с позиции судебно-арбитражной практики толковании норм гражданского права с учетом общих начал и смысла гражданского законодательства (критериальном толковании), а также толковании норм гражданского права с учетом юридико-технических особенностей их изложения (юридико-техническом толковании).

Глава 3. Специально-юридическое толкование норм гражданского права арбитражными судами российской федерации

3.1. Судебно-арбитражное толкование норм гражданского права с учетом общих начал и смысла гражданского законодательства

   По ряду экономических споров основой критериального специально-юридического толкования являлись такие категории, как предмет и метод гражданского права.
   Так, Президиум Высшего Арбитражного Суда РФ рассмотрел протест на постановление Федерального арбитражного суда Северо-Западного округа от 18.07.01 по делу № А05-2187/01-123/21 Арбитражного суда Архангельской области.
   Было установлено, что открытое акционерное общество «Вельскавтотранс» (далее – автотранспортное предприятие) обратилось в Арбитражный суд Архангельской области с иском к государственному унитарному предприятию «Вельское дорожное ремонтно-строительное управление» (далее – управление) о взыскании 262 212 рублей 91 копейки задолженности по провозной плате на основании ст. 103 Устава автомобильного транспорта РСФСР (далее – Устав), 499 708 рублей 29 копеек дополнительной провозной платы за несвоевременное ее внесение и 41 533 рублей процентов за пользование чужими денежными средствами.
   До принятия решения истец в порядке, установленном ст. 37 АПК РФ, отказался от исковых требований о взыскании процентов за пользование чужими денежными средствами и уменьшил сумму иска в части взыскания задолженности до 213 924 рублей 53 копеек.
   Решением от 27.03.01 исковые требования удовлетворены в части взыскания задолженности. В остальной части иска отказано.
   Федеральный арбитражный суд Северо-Западного округа постановлением от 18.07.01 решение изменил: с управления в пользу автотранспортного предприятия взыскано 213 924 рубля 53 копейки дополнительной платы, уменьшенной на основании ст. 333 ГК РФ. В части взыскания процентов за пользование чужими денежными средствами производство по делу прекращено. В остальной части решение оставлено без изменения.
   Постановление суда кассационной инстанции мотивировано тем, что статьей 103 названного Устава установлен порядок внесения провозной платы до принятия груза к перевозке. Поскольку оплата за перевозку груза ответчиком не осуществлена до принятия груза к перевозке, а в договоре стороны предусмотрели за это ответственность в соответствии с Уставом автомобильного транспорта, исковые требования в части взыскания дополнительной платы подлежат удовлетворению.
   Кроме того, суд применил ст. 333 ГК РФ, посчитав дополнительную плату разновидностью законной неустойки.
   В протесте предлагалось постановление суда кассационной инстанции в части взыскания с предприятия суммы дополнительной платы отменить и в этой части в иске отказать. В остальной части постановление оставить без изменения.
   Президиум решил, что оспариваемые судебные акты подлежат отмене, а дело – направлению на новое рассмотрение по следующим основаниям.
   Между сторонами заключен договор от 01.06.2000 № 8-Т на перевозку грузов автомобильным транспортом, в соответствии с которым автотранспортное предприятие приняло на себя обязательство по перевозке грузов, а управление (клиент) – по оплате услуг. Оплата за перевозку грузов производится клиентом при приеме заявки на перевозку, окончательный расчет – на основании счета перевозчика. Пунктом 14 договора за неисполнение или ненадлежащее исполнение обязательств, вытекающих из договора, предусмотрена ответственность сторон в пределах, установленных Уставом.
   Согласно ст. 103 Устава автотранспортные предприятия и организации до внесения провозной платы грузы к перевозке не принимают. В виде исключения, до внесения провозной платы грузы могут быть приняты к перевозке автотранспортным предприятием или организацией по разрешению вышестоящего по отношению к ним органа.
   Однако положения этой статьи были рассчитаны на ситуацию, когда автотранспортные предприятия (организации) являлись государственными и перевозки грузов автомобильным транспортом планировались.
   При перевозке грузов автоперевозчиками, действующими в форме хозяйственных обществ и товариществ, а также индивидуальных предпринимателей, вопрос о сроках внесения провозной платы и ответственности за их нарушение решается сторонами при заключении договора перевозки.
   Поскольку в договоре от 01.06.2000 № 8-Г нет прямого указания на применение сторонами ст. 103 Устава, она не может быть применена.
   Проценты за несвоевременное внесение провозной платы, предусмотренные ст. 103 Устава, являются не ответственностью, а провозной платой.
   Поэтому, если клиент не оплатил выставленный перевозчиком счет на оплату тарифа за перевозку груза, последний вправе применить ст. 395 Кодекса.
   Таким образом, анализ транспортного законодательства, проведенный в процессе судебного рассмотрения спора, показал, что отдельные предписания, установленные Уставом автомобильного транспорта, не соответствуют как характеру общественных отношений, сложившихся в данной сфере и на данный момент (предмету гражданско-правового регулирования), так и способам этого воздействия (методу гражданско-правового регулирования). Судебно-арбитражная практика внесла определенность в сложившуюся правовую ситуацию, признав соответствующие предписания не подлежащими применению как противоречащие предмету и методу гражданского права.
   Действительно, в дореформенном гражданском законодательстве в предмет гражданско-правового регулирования нередко включались наряду с «чисто» имущественными отношениями (экономическими отношениями, построенными на началах координации) общественные отношения, в которых заметную роль играли субординационные начала. К ним относились и те элементы перевозочных отношений, в которых решающее значение приобретали полномочия вышестоящих для перевозчика организаций. Как правильно отметил суд, положения ст. 103 Устава рассчитаны на ситуацию, когда автотранспортные организации являлись государственными и перевозки грузов автомобильным транспортом планировались. Ни того, ни другого в настоящее время нет.
   Что касается метода правового регулирования, то использование данной категории в специально-юридическом толковании видится нам в том, что суды указали на необходимость в данной ситуации специально-договорного регулирования соответствующих общественных отношений. Суд исходил из того, что указанное нормативное предписание (имеется в виду ст. 103 Устава) при отсутствии соответствующей санкции в договоре применяться не должно.
   Как отметил В. Ф. Яковлев, преобладание в гражданском праве дозволительных норм не означает, что в нем отсутствуют нормы-запреты и нормы обязывающего характера. И те, и другие здесь присутствуют. Но они, во-первых, не являются в гражданском праве в отличие от дозволительных норм преобладающими, и, во-вторых, не имеют здесь самостоятельного применения, а используются в рамках в целом праеонаделителъного регулирования для конструирования субъективных прав и обеспечения их осуществления. И далее он отмечает, что важнейшей чертой гражданско-правового метода регулирования является правовая инициатива, поскольку субъекты гражданского права приобретают и осуществляют свои права своими собственными действиями по своей инициативе и по своей воле. В основе динамики гражданских правоотношений лежат собственные волевые действия участников гражданских правоотношений. Главным юридическим фактом в гражданском праве выступает сделка и наиболее распространенный ее вид – договор[117].
   Категории предмета и метода гражданско-правового регулирования были плодотворно использованы и в других делах.
   Так, Президиум Высшего Арбитражного Суда РФ рассмотрел протест на решение Арбитражного суда Приморского края от 16.02.01 по делу № А51-1672/00-11-11 и постановление Федерального арбитражного суда Дальневосточного округа от 07.05.01 по тому же делу.
   Было установлено, что автономная некоммерческая организация «Морские лоцманы Находки» (далее – лоцманская организация) обратилась в Арбитражный суд Приморского края с иском к обществу с ограниченной ответственностью «Судоходная компания „Дальэко-Плюс“» (далее – судовладелец) о взыскании 10 128 долларов 52 центов США задолженности по оплате лоцманских услуг за период с 10.03.99 по 07.02.2000.
   К участию в деле в качестве третьего лица, не заявляющего самостоятельных требований на предмет спора, со стороны ответчика привлечена морская администрация порта Находка (далее – администрация).
   Решением от 23.06.2000 иск удовлетворен в сумме 1739 долларов 61 цента, в остальной части иска отказано со ссылкой на неправильное определение истцом количества операций, выполненных им при оказании лоцманских услуг.
   Постановлением апелляционной инстанции от 08.09.2000 решение отменено, в иске отказано, поскольку оплату за оказанные услуги истец вправе требовать от администрации, которая является заказчиком этих услуг. Федеральный арбитражный суд Дальневосточного округа постановлением от 14.11.2000 указанные судебные акты отменил в связи с неправильным применением норм материального и процессуального права, дело передал на новое рассмотрение в суд первой инстанции.
   При новом рассмотрении дела решением от 16.02.01 в иске отказано. Суд указал на то, что истец не обладает правом взимать лоцманский сбор, это право предоставлено администрации. Обязательственные отношения, связанные с оказанием лоцманских услуг, возникли у ответчика не с истцом, а с администрацией. Федеральный арбитражный суд Дальневосточного округа постановлением от 07.05.01 решение оставил без изменения.
   В протесте предлагалось решение Арбитражного суда Приморского края от 16.02.01 и постановление Федерального арбитражного суда Дальневосточного округа от 07.05.01 по настоящему делу отменить, дело направить на новое рассмотрение в суд первой инстанции.
   Президиум протест удовлетворил по следующим основаниям.
   Как следовало из материалов дела, лоцманская организация была учреждена решением Совета межрегионального общественного объединения «Ассоциация морских лоцманов России» 25.11.97. Согласно Уставу истца организация создана для обеспечения безопасного, своевременного и квалифицированного лоцманского обслуживания морских судов. Деятельность организации находится под специальным государственным контролем (со стороны капитана порта). Организация осуществляет предпринимательскую деятельность в соответствии с законодательством России только для тех целей и только в том объеме, для которых она создана. Прибыль, полученная организацией в результате осуществления предпринимательской деятельности, не распределяется между ее учредителями, а направляется на цели, ради которых создана организация (п. 2.1, 2.4 Устава).
   Истцом была получена лицензия на осуществление лоцманской проводки.
   В соответствии с обязательными постановлениями по Находкинскому морскому торговому порту лоцманское обеспечение в порту, в том числе при перестановке и перешвартовке, является обязательным для всех судов, кроме судов, капитаны которых имеют разрешение капитана порта на право плавания без лоцмана.
   Во исполнение обязательных постановлений между лоцманской организацией и администрацией заключен договор от 27.12.97 № 2, в соответствии с которым истец на основании поданных заявок осуществляет лоцманские услуги судам в районе лоцманской проводки от приемного буя 1 залива Находка до причалов порта Находка.
   Согласно п. 2.1.7, 2.1.8 договора при взимании лоцманских сборов истец обязан соблюдать ставки, установленные Министерством экономики Российской Федерации, и использовать эти сборы на развитие и обеспечение своей деятельности. Договор не предусматривал права администрации на получение лоцманского сбора или какой-либо его части.
   Как следует из материалов дела, в период с марта 1999 г. по февраль 2000 г. истец оказывал ответчику услуги по осуществлению лоцманской проводки судов. По утверждению истца, стоимость услуг составила 14 076 долларов 40 центов США. Фактически ответчиком было оплачено 3947 долларов 88 центов США, недоплата составила 10 128 долларов 52 цента США. Указанная задолженность явилась основанием для обращения с настоящим иском.
   Отказывая в удовлетворении иска, суд сослался на то, что обязательственные отношения по оказанию лоцманских услуг возникли не между истцом и ответчиком, а между ответчиком и администрацией порта. При этом суд сослался на соглашения о порядке оплаты портовых сборов от 01.01.99 № 7/46 и от 01.01.2000 № 7–8, заключенные между администрацией порта и судовладельцем, в соответствии с которыми заявки на лоцманскую проводку судовладелец направлял администрации и имел перед ней обязательства по оплате портовых сборов. Проведение лоцманской проводки администрация поручала истцу как третьему лицу, что соответствует ст. 313 ГК РФ.
   Лоцманская деятельность по проводке морских судов рассматривается российским законодательством как коммерческая деятельность, деятельность по оказанию услуг.
   Согласно ст. 106 Кодекса торгового мореплавания РФ лоцманский сбор взимается с судов, пользующихся услугами лоцмана. Таким образом, лоцманский сбор является платой за предоставленные лоцманом и полученные судовладельцем услуги по проводке судна.
   Как следует из материалов дела, заявки на лоцманскую проводку судовладелец направлял в администрацию порта. В этих заявках содержались прямая просьба оказать лоцманские услуги и обязательство оплатить эти услуги, указаны наименование судов, время, когда услуги должны быть оказаны, место, куда лоцман должен провести судно. Следовательно, заявки содержали все существенные условия договора на оказание услуг по лоцманской проводке.
   Поскольку в заявках судовладельца не указано, кому конкретно они адресованы, эти заявки следует оценивать как приглашение делать оферты (п. 1 ст. 437 ГК РФ).
   Судовладелец направлял заявки в администрацию порта как в орган, посредством которого оферта может быть публично доведена до сведения лоцманских организаций, имеющих право оказывать эти услуги.
   Материалы дела позволяют считать, что со стороны лоцманской организации были совершены действия, свидетельствующие о заключении договора об оказании лоцманских услуг. Так, в деле имеются лоцманские квитанции, выписки из судовых журналов о принятии лоцмана на борт, сведения о постановке судов к причалам.
   Указанные обстоятельства свидетельствуют о фактическом заключении договора между лоцманской организацией и судовладельцем в соответствии с п. 2 ст. 159 ГК РФ.
   Косвенным доказательством факта заключения договора является то обстоятельство, что никакая иная организация, кроме истца, не имела права оказывать лоцманские услуги в данном порту.
   Таким образом, отношения лоцманской организации с судовладельцем следует рассматривать как договорные.
   Содержащийся в судебных актах довод о возникновении обязательственных отношений по оказанию лоцманских услуг между администрацией порта и судовладельцем противоречит правовой природе лоцманского сбора, который является платой за предоставленные услуги.
   Соглашения о порядке оплаты портовых сборов от 01.01.99 № 7/46 и от 01.01.2000 № 7–8, заключенные между администрацией и судовладельцем, не содержат обязательств администрации по лоцманской проводке судов.
   Фактически администрация после получения заявки судовладельца только передавала ее лоцманской организации.
   Необоснованной является ссылка суда кассационной инстанции на ст. 313 ГК РФ. Суд оценил договор от 27.12.97 № 2, заключенный между администрацией и лоцманской организацией, как договор, в рамках которого лоцманская организация приняла на себя обязательство оказывать лоцманские услуги судовладельцам вместо администрации, а потому не вправе требовать от судовладельцев уплаты лоцманского сбора.
   Между тем указанный договор определяет порядок оказания лоцманских услуг и не содержит сведений о предоставлении этих услуг за администрацию. Содержание договора позволяет сделать вывод о том, что администрация не оспаривала право истца получать лоцманский сбор непосредственно от судовладельцев. Более того, администрация обязалась по представлению лоцманского командира применять санкции, предусмотренные Кодексом торгового мореплавания РФ к судам, нарушившим обязательные постановления либо не оплатившим лоцманские услуги.
   Нельзя согласиться, говорится в постановлении Президиума, также с доводом суда о том, что право взимания лоцманского сбора принадлежит исключительно администрации. Лоцманская служба утратила свою государственную принадлежность, поскольку право на оказание услуг по лоцманской проводке судов получили любые организации, имеющие соответствующую лицензию на лоцманскую деятельность. Статья 87 Кодекса торгового мореплавания РФ предусматривает наряду с государственной существование и негосударственной лоцманской службы. Негосударственные лоцманские службы строят свою деятельность на основе полной финансово-экономической самостоятельности и несут самостоятельную ответственность за результаты хозяйствования.
   Таким образом, судебные акты по настоящему делу приняты судом без учета фактически сложившихся взаимоотношений сторон. Суд также неправильно применил нормы материального права. Поэтому оспариваемые судебные акты были отменены на основании ст. 188 АПК РФ, дело направлено в суд первой инстанции для рассмотрения по существу заявленных требований[118].
   Основными, на наш взгляд, при рассмотрении данного спора были два момента. Первый касается характеристики общественных отношений, субъектами которых являются негосударственные лоцманские службы. Суд отметил, что они строят свою деятельность на основе полной финансово-экономической самостоятельности и несут самостоятельную ответственность за результаты хозяйствования. Иначе говоря, данные отношения являются составной частью экономических отношений, основанных на началах координации, включенных в предмет гражданско-правового регулирования.
   Кроме того, суд указал, что лоцманская служба утратила свою государственную принадлежность, поскольку право на оказание услуг по лоцманской проводке судов получили любые организации, имеющие соответствующую лицензию на лоцманскую деятельность. Иначе говоря, суд исходил из того, что запрет (как черта метода гражданско-правового регулирования) на выполнение лоцманской проводки негосударственными структурами с прекращением государственной монополии в этой сфере утратил свою силу.
   В этой ситуации был сделан правильный вывод о том, что субъект экономической деятельности, оказывающий услуги, должен иметь право на их оплату.
   Указанный вывод, опирающийся на необходимость оценивать толкуемые правовые предписания с учетом категорий предмета и метода правового регулирования, предопределил результат и по другому делу. Президиум Высшего Арбитражного Суда РФ рассмотрел протест на решение от 14.12.2000 и постановление апелляционной инстанции от 22.12.2000 Арбитражного суда Краснодарского края по делу № А32-13696/2000-16/55. Было установлено, что государственное учреждение «Морская администрация порта Новороссийск» обратилось в Арбитражный суд Краснодарского края с иском к закрытому акционерному обществу «Морские лоцманы Новороссийска» о взыскании 32 224 000 рублей неосновательного обогащения.
   К участию в деле в качестве третьих лиц были привлечены Министерство транспорта РФ, международная общественная организация «Ассоциация морских лоцманов России» (город Санкт-Петербург), Государственный комитет РФ по антимонопольной политике и поддержке новых экономических структур.
   Решением от 14.12.2000 иск удовлетворен. Постановлением апелляционной инстанции от 22.12.2000 решение оставлено без изменения.
   В протесте предлагалось указанные судебные акты отменить, дело направить на новое рассмотрение. Президиум его удовлетворил по следующим основаниям.
   Как следовало из материалов дела, закрытое акционерное общество «Морские лоцманы Новороссийска» не являлось государственной организацией и не входило в структуру порта. Истец в договорных отношениях с ответчиком не состоял.
   Спорная сумма не может рассматриваться как неосновательное обогащение, поскольку она получена ответчиком за фактически оказанные им лоцманские услуги по проводке судов в соответствии с двусторонними гражданско-правовыми договорами, заключенными с судовладельцами.
   Поэтому вывод суда о взыскании спорной суммы в качестве неосновательного обогащения противоречит материалам дела и требованиям п. 1 ст. 1102 ГК РФ. В силу названной статьи лицо, которое без установленных законом, иными правовыми актами или сделкой оснований приобрело или сберегло имущество (приобретатель) за счет другого лица (потерпевшего), обязано возвратить последнему неосновательно приобретенное или сбереженное имущество (неосновательное обогащение).
   Из материалов дела следует, что ответчик получил спорную сумму на основании договоров, заключенных им с судовладельцами, за оказанные услуги по проводке судов.
   Статья 87 Кодекса торгового мореплавания РФ предусматривает наряду с государственной существование и негосударственной лоцманской службы. Негосударственные лоцманские службы осуществляют свою деятельность на основе лицензии на лоцманскую деятельность и полной самостоятельности и несут ответственность за результаты хозяйствования.
   При таких обстоятельствах было принято постановление об отмене состоявшихся по делу судебных актах и направлении дела на новое рассмотрение в первую инстанцию того же суда[119].
   Иначе говоря, вывод о том, что лоцманские услуги выделились из экономической деятельности морских портов и являются самостоятельным, обособленным элементом предмета гражданско-правового регулирования, требующим соответствующего правового метода воздействия (обособленной договорной формы), сделанный по предыдущему делу, позволил правильно разрешить и данный спор.
   В ряде случаев законодатель применительно к отдельным гражданско-правовым институтам определяет предмет соответствующего правового регулирования, поэтому и здесь судебное толкование конкретных норм права будет носить критериальный характер.
   Так, Президиум Высшего Арбитражного Суда РФ рассмотрел заявление Московского государственного социального университета (далее – университет) о пересмотре в порядке надзора решения суда первой инстанции от 01.11.02, постановления суда апелляционной инстанции от 27.12.02 Арбитражного суда города Москвы по делу № А40-33925/02-125-20/3 и постановления Федерального арбитражного суда Московского округа от 17.03.03 по тому же делу.
   Было установлено, что университет обратился в Арбитражный суд города Москвы с иском к Московскому городскому комитету по государственной регистрации прав на недвижимое имущество и сделок с ним (далее – Москомрегистрация) о признании недействительным отказа комитета в государственной регистрации права оперативного управления университета объектами недвижимости, расположенными по адресу: Москва, Лосиноостровская ул., д. 30а, строения 6, 8, 11, 19, 20, 21, 22, 23, 25, приобретенными по договорам купли-продажи у конкурсного управляющего государственным унитарным предприятием «Лосиноостровский завод столярных изделий».
   Истец считал, что отказ в регистрации по мотиву отсутствия в Едином государственном реестре регистрации прав права хозяйственного ведения унитарного предприятия названными объектами, а также непредставления документов о праве предприятия распоряжаться указанным имуществом не основан на законе. Предприятие было наделено государственным имуществом в 1990 г. в соответствии с нормативными актами, действовавшими в тот момент, путем передачи на баланс предприятия, а отчуждение спорного имущества осуществлялось конкурсным управляющим в процессе процедуры банкротства предприятия по решению собрания кредиторов.
   Необоснована, по мнению истца, и ссылка Москомрегистрации на отсутствие заявления унитарного предприятия о проведении государственной регистрации права университета, поскольку в связи с завершением конкурсного производства предприятие исключено из Московского регистрационного реестра юридических лиц.
   В качестве третьего лица к участию в деле привлечен Департамент государственного и муниципального имущества города Москвы.
   Решением суда первой инстанции от 01.11.02 в удовлетворении иска отказано. Постановлением суда апелляционной инстанции от 27.12.02 решение оставлено без изменения. Федеральный арбитражный суд Московского округа постановлением от 17.03.03 оставил решение и постановление без изменения.
   Университет, истец по делу, обратился в Высший Арбитражный Суд РФ с заявлением о пересмотре в порядке надзора принятых по делу судебных актов, поскольку они нарушают единообразие в толковании и применении правовых норм о праве хозяйственного ведения, ст. 98 Федерального закона от 08.01.98 № 6-ФЗ «О несостоятельности (банкротстве)» и ст. 6 и 13 Федерального закона от 21.07.97 № 122-ФЗ «О государственной регистрации права на недвижимое имущество».
   Президиум решил, что данные судебные акты подлежат отмене с направлением дела на новое рассмотрение по следующим основаниям.
   Суд первой инстанции, отказывая в иске, сослался на то, что все имущество предприятия «Лосиноостровский завод столярных изделий» находится в собственности города Москвы и в связи с отсутствием договора о закреплении имущества за предприятием не могут быть определены пределы прав предприятия по распоряжению переданным ему на праве хозяйственного ведения имуществом. Кроме того, по мнению суда, предприятие в силу п. 2 ст. 295 ГК РФ не вправе было без согласия собственника распоряжаться недвижимым имуществом, поэтому договоры купли-продажи спорных объектов являются ничтожными сделками. Суд признал отказ Москомрегистрации обоснованным, так как при подаче заявки о регистрации университет не представил итоговый протокол от 10.04.2000 о том, что аукцион по продаже имущества унитарного предприятия признан несостоявшимся, в связи с чем конкурсный управляющий вправе был его продать по договорам купли-продажи университету.
   Между тем правомочия предприятие по владению, пользованию и распоряжению имуществом, закрепленным на праве хозяйственного ведения, предусмотрены ст. 294 и 295 ГК РФ и не могут быть ограничены договором с собственником. Поэтому отсутствие такого договора не влияет на правомочия предприятия по распоряжению закрепленным за ним имуществом. К тому же отчуждение спорного имущества осуществлялось не предприятием, а конкурсным управляющим в процессе реализации имущества банкрота, для чего согласия собственника имущества в соответствии с законодательством не требуется.
   Суд апелляционной инстанции, хотя и признал не основанными на законе выводы суда первой инстанции о необходимости получения согласия собственника на отчуждение спорного имущества, расценил сделки по отчуждению недвижимого имущества предприятия как незаконные, поскольку до их совершения не было зарегистрировано в учреждении юстиции право продавца на указанное имущество.
   По мнению Президиума, в соответствии со ст. 6 и 13 Федерального закона «О государственной регистрации прав на недвижимое имущество и сделок с ним» государственная регистрация прав, возникших до введения в действие данного Закона, требуется в случае регистрации ограничений (обременении) права, ипотеки, аренды и иной сделки, требующей государственной регистрации.
   Между тем договоры купли-продажи недвижимости, заключенные конкурсным управляющим с университетом, государственной регистрации не подлежали.
   Суд кассационной инстанции не дал оценки доводам университета о несоответствии судебных актов первой инстанции и апелляционной инстанции нормам права. Оставляя их без изменения, в обоснование законности отказа Москомрегистрации в регистрации права университета на оперативное управление объектами недвижимости, приобретенными по договорам купли-продажи, суд сослался на то, что органом, уполномоченным собственником, приобретенные строения на праве оперативного управления не закреплялись.
   При этом суд не учел, что согласно п. 2 ст. 299 ГК РФ в оперативное управление учреждения поступает также имущество, приобретенное учреждением по договору или иным основаниям в порядке, установленном названным Кодексом, другими законами и иными правовыми актами для приобретения права собственности.
   Таким образом, принятые по делу судебные акты нарушают единообразие в толковании и применении арбитражными судами норм права, что в соответствии с п. 1 ст. 304 АПК РФ является основанием для их отмены.
   Учитывая изложенное, Президиум Высшего Арбитражного Суда РФ постановил принятые по делу судебные акты отменить и дело направить на новое рассмотрение в суд первой инстанции Арбитражного суда города Москвы[120].
   Сделанный в постановлении Президиума вывод не является очевидным, вытекающим из буквального толкования закона, тем более данный судебный акт будет иметь особое значение в правоприменительной практике.
   Дело в том, что в статье 13 Федерального закона «О государственной регистрации прав на недвижимое имущество и сделок с ним» закреплено следующее правило: «Регистрация ограничений (обременений) права, ипотеки, аренды или иной сделки с объектом недвижимого имущества возможна только при наличии государственной регистрации ранее возникших прав на данный объект в Едином государственном реестре прав».
   Суды исходили из того, что поскольку ранее возникшее право (право оперативного управления) не прошло государственной регистрации в Едином государственном реестре прав, регистрация спорной сделки с объектом недвижимого имущества недопустима.
   Между тем данный вывод связан также с толкованием ст. 131 «Государственная регистрация недвижимости» и 164 «Государственная регистрация сделок» ГК РФ. Согласно первой статье право собственности и другие вещные права на недвижимые вещи, ограничения этих прав, их возникновение, переход и прекращение подлежат государственной регистрации в едином государственном реестре учреждениями юстиции. Согласно второй статье сделки с землей и другим недвижимым имуществом подлежат государственной регистрации в случаях и порядке, предусмотренных ст. 131 ГК и Законом о регистрации прав на недвижимое имущество и сделок с ними.
   Узловым здесь является вопрос о том, любая ли сделка с недвижимостью подлежит регистрации. Если любая, то регистрация всякой сделки по поводу недвижимого имущества допускается только тогда, когда права на предмет этой сделки зарегистрированы в Едином государственном реестре прав. Если же исходить из того, что регистрации подлежат лишь те сделки с недвижимостью, относительно которых имеет специальное указание в законе, то вывод будет противоположным. Сделка по отчуждению недвижимого имущества не имеет дефекта, если она, во-первых, совершена без предварительной регистрации отчуждаемого вещного права и, во-вторых, если относительно данного вида сделки законодательством не установлена обязательность государственной регистрации. Как правильно указал Президиум, договоры купли-продажи недвижимости, заключенные конкурсным управляющим с университетом, государственной регистрации не подлежали.
   Таким образом, судебный спор мог быть правильно разрешен лишь с учетом толкования норм гражданского законодательства о предмете регулирования института государственной регистрации сделок с недвижимостью. Специальный режим регистрации касается не всех сделок с недвижимостью, но лишь тех, о которых говорится в конкретных нормах о государственной регистрации. Как правильно отмечается в литературе, государственной регистрации по смыслу ст. 131 ГК РФ подлежит право собственности и другие вещные права на недвижимые вещи, ограничения этих прав, их возникновение, переход и прекращение, а это не обязательно означает, что регистрации подлежат и сделки, влекущие такие последствия[121]. Более того, необходимо отметить, что ГК РФ содержит специальный перечень случаев, когда необходима государственная регистрация сделок. Это ипотека (п. 3 ст. 339), продажа жилых помещений (п. 2 ст. 558), продажа предприятия (п. 3 ст. 560), договор дарения недвижимого имущества (п. 3 ст. 574), рента под отчуждение недвижимого имущества (ст. 584), аренда зданий и сооружений на срок не менее одного года (п. 2 ст. 651), аренда предприятий (п. 3 ст. 658), доверительное управление недвижимого имущества, продажа которого требует государственной регистрации (ст. 1017).
   Правовая неопределенность статей ГК РФ о регистрации сделок с недвижимостью была устранена практикой Высшего Арбитражного Суда РФ еще раньше. Например, Президиум Высшего Арбитражного Суда РФ рассмотрел протест на постановление Федерального арбитражного суда Дальневосточного округа от 05.01.99 по делу № А59-4716/98-С13 арбитражного суда Сахалинской области.
   Было установлено, что открытое акционерное общество «Холдинговая компания „Корсаковская база океанического рыболовства“» в лице арбитражного управляющего обратилось с иском к товариществу с ограниченной ответственностью «Тымовск Ко Лтд» о признании недействительным договора купли-продажи судна «Тымовск» и взыскании 2 023 344 рублей 88 копеек задолженности по арендной плате.
   Решением от 08.09.98 исковые требования о взыскании задолженности по арендной плате удовлетворены, а в иске о признании недействительной сделки купли-продажи судна по основаниям, указанным в ст. 179 и 168 ГК РФ, отказано. Постановлением апелляционной инстанции от 26.10.98 решение оставлено без изменения. Федеральный арбитражный суд Дальневосточного округа постановлением от 05.01.99 названные судебные акты в части отказа в иске о признании сделки купли-продажи судна «Тымовск» недействительной отменил, признал договор купли-продажи от 02.07.97 недействительным и обязал каждую из сторон возвратить другой все полученное по сделке. В остальной части решение суда первой инстанции и постановление суда апелляционной инстанции Федеральный арбитражный суд оставил без изменения.
   В протесте предлагалось постановление суда кассационной инстанции отменить, оставив в силе решение суда первой инстанции и постановление суда апелляционной инстанции.
   Президиум удовлетворил протест по следующим основаниям.
   Между сторонами 18.02.93 был заключен договор аренды судна «Тымовск» с правом выкупа сроком действия до 31.12.96, а затем соглашением сторон срок продлен до 31.12.97.
   02.07.97 ОАО «Холдинговая компания „Корсаковская база океанического рыболовства“» (продавец) и ТОО «Тымовск Ко Лтд» (покупатель) заключили договор купли-продажи арендованного судна.
   Суды первой и апелляционной инстанций, оценивая данный договор, пришли к выводу, что он заключен в надлежащей форме, подписан уполномоченными лицами и в нем содержатся существенные условия: предмет договора и стоимость судна.
   Имущество передано покупателю по акту приема-передачи, а его стоимость выплачивается согласно графику платежей, что подтверждается актом сверки сторон.
   Суды не выявили злонамеренного соглашения сторон и нарушений законодательства при заключении договора, то есть оснований, указанных в ст. 179 и 168 ГК РФ, влекущих недействительность сделки.
   Суд кассационной инстанции, отменяя решение суда первой и постановление суда апелляционной инстанций и признавая сделку недействительной в соответствии со ст. 168 ГК РФ, указал, что сторонами нарушен порядок приобретения судов, установленный Положением о порядке выдачи разрешений на строительство, приобретение, аренду и переоборудование рыбопромысловых, научно-исследовательских, поисковых и рыбоохранных судов (далее – Положение). Сделка и переход прав не зарегистрированы, а собственником судна по-прежнему является истец.
   Между тем данный вывод суда кассационной инстанции не основан на положениях ГК РФ, касающихся объектов гражданских прав, регистрации прав, сделок и перехода права собственности на недвижимое имущество.
   Согласно ст. 129 ГК РФ объекты гражданских прав могут свободно отчуждаться, если они не изъяты из оборота или не ограничены в обороте.
   Виды объектов гражданских прав, которые могут принадлежать лишь определенным участникам оборота либо нахождение которых в обороте допускается по специальному разрешению (объекты, ограниченно оборотоспособные), определяются в порядке, установленном законом. Получение предварительного разрешения на приобретение в собственность судна законом не установлено.
   Поэтому ссылку суда кассационной инстанции в качестве основания признания договора купли-продажи недействительным на нарушение правил, установленных названным Положением, нельзя признать законной и обоснованной.
   Кроме того, в целях приведения нормативных ведомственных актов в соответствие с действующим законодательством приказом Минсельхозпрода России от 09.06.98 № 339 приказ Комитета Российской Федерации по рыболовству от 02.06.93 № 120 «Об утверждении Положения о порядке выдачи разрешений на строительство, приобретение, аренду и переоборудование рыбопромысловых, научно-исследовательских, поисковых и рыбоохранных судов» признан утратившим силу.
   В соответствии со ст. 165 ГК РФ несоблюдение в случаях, установленных законом, требований о государственной регистрации сделки влечет ее недействительность.
   Гражданский кодекс Российской Федерации и другие законодательные акты не устанавливают требования об обязательной государственной регистрации договора продажи судов[122].
   Отсутствие же государственной регистрации перехода права собственности к приобретателю имущества по договору не является основанием для признания самого договора недействительными[123].
   Указанная практика нашла свое подтверждение в информационном письме Президиума Высшего Арбитражного Суда РФ от 16 февраля 2001 г. № 59 «Обзор практики разрешения споров, связанных с применением Федерального закона „О государственной регистрации прав на недвижимое имущество и сделок с ним“». Согласно п. 5 Обзора, учреждение юстиции, осуществляющее государственную регистрацию, правомерно отказало юридическому лицу в государственной регистрации договора купли-продажи здания, так как закон не предусматривает государственной регистрации такого договора.
   Так, стороны обратились в арбитражный суд с иском к учреждению юстиции об обжаловании отказа в государственной регистрации.
   Из представленных суду документов следовало, что стороны, заключившие договор купли-продажи здания, обратились к учреждению юстиции с заявлением о его государственной регистрации, сославшись на содержащееся в договоре условие о том, что он вступает в силу с момента государственной регистрации. Учреждение юстиции на основании п. 1 ст. 20 Закона о государственной регистрации отказало в регистрации, поскольку данный договор не подлежит государственной регистрации.
   Арбитражный суд первой инстанции отказал сторонам в удовлетворении иска к учреждению юстиции. В соответствии с п. 1 ст. 2 Закона о государственной регистрации государственная регистрация прав на недвижимое имущество и сделок с ним является юридическим актом признания и подтверждения государством возникновения, ограничения (обременения), перехода или прекращения прав на недвижимое имущество в соответствии с ГК РФ.
   Государственная регистрация сделок с недвижимым имуществом согласно требованиям ст. 164 и 131 ГК РФ осуществляется только в случаях, установленных законом. В соответствии со ст. 4 Закона о государственной регистрации во всех случаях, когда закон предусматривает государственную регистрацию прав на недвижимое имущество и сделок с ним, такая регистрация всегда является обязательной.
   В соответствии с п. 11 Обзора договор аренды здания, возобновленный на неопределенный срок, не нуждается в государственной регистрации, так как согласно п. 2 ст. 651 ГК РФ государственной регистрации подлежит договор аренды здания, заключенный только на срок не менее одного года.
   Так, акционерное общество, приобретшее в собственность здание по договору купли-продажи, обратилось в арбитражный суд с иском об освобождении здания лицом, его занимающим, так как данное лицо, по мнению истца, без законных оснований владеет и пользуется указанным зданием. Между этим лицом и бывшим собственником здания заключен договор аренды здания, который был возобновлен на неопределенный срок в соответствии с п. 2 ст. 621 ГК РФ. Поскольку договор аренды, возобновленный на неопределенный срок, не был зарегистрирован, истец полагал, что договор является незаключенным.
   Арбитражный суд первой инстанции отказал истцу в удовлетворении иска, указав, что согласно п. 2 ст. 651 ГК РФ подлежит государственной регистрации и считается заключенным с момента такой регистрации только договор аренды здания или сооружения, заключенный на срок не менее года. Следовательно, договор аренды, возобновленный на неопределенный срок, в государственной регистрации не нуждается.
   В пункте 13 указанного Обзора содержится следующее положение. Поскольку заключенный сторонами смешанный договор, содержащий элементы договора купли-продажи предприятия как имущественного комплекса, подлежащего обязательной государственной регистрации, и договора поставки оборудования, устанавливает единую совокупность обязательств, то такой смешанный договор подлежит обязательной государственной регистрации, при отсутствии которой должен считаться незаключенным.
   Так, общество с ограниченной ответственностью обратилось в арбитражный суд с иском к закрытому акционерному обществу о признании договора незаключенным и возврате суммы аванса.
   Из представленных суду документов следовало, что общество с ограниченной ответственностью заключило с закрытым акционерным обществом договор, по которому последнее продало ему предприятие (имущественный комплекс) и обязалось поставить новое оборудование для использования на этом предприятии, а покупатель уплатил аванс в счет своих обязательств по оплате предприятия и оборудования.
   В обоснование предъявленного требования истец сослался на то, что в соответствии с п. 3 ст. 560 ГК РФ договор купли-продажи предприятия подлежит обязательной государственной регистрации и считается заключенным с момента такой регистрации.
   Ответчик (продавец) возражал против заявленных исковых требований, указывая на то, что заключенный договор содержит элементы двух договоров: купли-продажи предприятия и поставки оборудования. Согласно ст. 421 ГК РФ к отношениям сторон по смешанному договору применяются в соответствующих частях правила о договорах, элементы которых содержатся в смешанном договоре, если иное не вытекает из соглашения сторон или существа смешанного договора. ГК РФ устанавливает обязательность государственной регистрации договора купли-продажи предприятия, но не предъявляет такого требования к договорам поставки. Поэтому смешанный договор является незаключенным только в части обязательств по договору купли-продажи предприятия.
   Арбитражный суд первой инстанции иск удовлетворил, указав в решении, что в соответствии с п. 3 ст. 421 ГК РФ стороны могут заключить договор, в котором содержатся элементы различных договоров, предусмотренных законом или иными правовыми актами (смешанный договор). Смешанный договор, содержащий элементы разных договоров, устанавливает единую совокупность обязательств. Заключенный сторонами договор представляет собой смешанный договор, так как в нем стороны соединили условия разных гражданско-правовых договоров и связали осуществление своих прав и обязанностей, предусмотренных одним из этих договоров, с осуществлением прав и обязанностей, предусмотренных другим договором. Поскольку п. 3 ст. 560 ГК РФ устанавливает обязательную государственную регистрацию договора купли-продажи предприятия, это требование распространяется и на смешанный договор, содержащий элементы договора купли-продажи. При отсутствии такой регистрации должен считаться незаключенным весь смешанный договор, а не только в части обязательств по купле-продаже предприятия.
   Указанные положения касаются не только государственной регистрации сделок с недвижимостью, но и предварительных договоров. В пункте 14 Обзора указано, что предварительный договор, по которому стороны обязуются в будущем заключить договор, подлежащий государственной регистрации, не требует государственной регистрации.
   Так, индивидуальный предприниматель на основании п. 4 ст. 445 ГК РФ обратился в арбитражный суд с иском к акционерному обществу о понуждении последнего заключить с ним договор аренды здания сроком на 25 лет на условиях, предусмотренных предварительным договором.
   Возражая против предъявленного иска, акционерное общество в ходе судебного разбирательства заявило, что поскольку договор аренды здания сроком на 25 лет, который это общество обязалось заключить с предпринимателем, подлежал обязательной государственной регистрации, то в соответствии с п. 2 ст. 429 ГК РФ и сам предварительный договор также подлежал такой регистрации. Однако он не был зарегистрирован и, следовательно, на основании п. 3 ст. 433 ГК РФ должен считаться незаключенным. Поэтому требования истца не подлежат удовлетворению, так как основываются на незаключенном предварительном договоре.
   Арбитражный суд первой инстанции отказал истцу в удовлетворении иска, отметив, что на основании п. 2 ст. 429 ГК РФ предварительный договор заключается в форме, установленной для основного договора. Поскольку договор аренды здания подлежал государственной регистрации в силу п. 2 ст. 651 ГК РФ, то и предварительный договор также подлежал государственной регистрации. Несоблюдение правил о форме предварительного договора влечет его ничтожность.
   Суд кассационной инстанции отменил решение суда первой инстанции и удовлетворил иск о понуждении заключить договор аренды, указав, что в силу п. 2 ст. 429 ГК РФ к предварительному договору применяются только правила о форме основного договора. Установленное п. 2 ст. 651 ГК РФ условие об обязательной государственной регистрации договора аренды здания или сооружения на срок не менее одного года не является элементом формы этого договора. Предварительный договор, по которому стороны обязались заключить договор аренды здания, подлежащий государственной регистрации, не является также и сделкой с недвижимостью, исходя из требований ст. 164 ГК РФ. Предметом предварительного договора является обязательство сторон по поводу заключения будущего договора, а не обязательства по поводу недвижимого имущества.
   С учетом изложенного суд кассационной инстанции признал, что предварительный договор не подлежал государственной регистрации.
   Указанный выше вывод подтверждает также п. 15 Обзора, где отмечено, что соглашение, определяющее размер, сроки и порядок предоставления в качестве отступного недвижимого имущества, не подлежит обязательной государственной регистрации. Государственной регистрации подлежит переход права собственности на недвижимое имущество, предоставляемое в качестве отступного.
   Так, банк обратился в арбитражный суд с иском к учреждению юстиции об обжаловании отказа в государственной регистрации.
   Из представленных суду документов следовало, что между банком и обществом с ограниченной ответственностью было заключено соглашение, по которому общество передало банку в качестве отступного в целях прекращения обязательств по возврату кредита пять принадлежащих обществу квартир в жилом доме.
   Учреждение юстиции отказало банку и обществу в регистрации перехода права собственности на указанные квартиры на том основании, что само соглашение об отступном не было зарегистрировано учреждением юстиции и, следовательно, не соответствовало требованиям, предъявляемым законодательством к документам, представляемым на государственную регистрацию.
   Арбитражный суд первой инстанции иск удовлетворил и обязал учреждение юстиции зарегистрировать переход к банку права собственности на квартиры от общества с ограниченной ответственностью. При этом арбитражный суд указал, что согласно п. 1 ст. 164 ГК РФ сделки с землей и другим недвижимым имуществом подлежат государственной регистрации в случаях и в порядке, предусмотренных ст. 131 ГК РФ и Законом о регистрации прав на недвижимое имущество и сделок с ним. Согласно п. 1 ст. 131 ГК РФ государственной регистрации подлежат право собственности и другие вещные права на недвижимые вещи, ограничения этих прав, их возникновение, переход и прекращение. Таким образом, п. 1 ст. 164 ГК РФ не предусматривает государственной регистрации сделок с недвижимым имуществом отдельной от регистрации вещных прав на недвижимое имущество, ограничения этих прав, их возникновения, перехода и прекращения. Отдельной обязательной государственной регистрации подлежат только те договоры с недвижимым имуществом, для которых она прямо предусмотрена в ГК РФ.
   Поскольку ст. 409 ГК РФ не содержит требований о государственной регистрации соглашения, определяющего размер, сроки и порядок предоставления в качестве отступного недвижимого имущества, то, следовательно, такое соглашение не нуждается в отдельной государственной регистрации.
   В соответствии с п. 18 Обзора договор простого товарищества (о совместной деятельности), по которому одна из сторон обязуется в качестве своего вклада передать недвижимое имущество, не требует государственной регистрации. Однако если одна из сторон по такому договору уклоняется от государственной регистрации возникновения общей долевой собственности сторон на это имущество, суд вправе по требованию другой стороны принять решение о государственной регистрации перехода недвижимого имущества в общую долевую собственность.
   Например, общество с ограниченной ответственностью обратилось в арбитражный суд с иском к акционерному обществу о признании своего права на долю в праве собственности на здание, внесенное акционерным обществом в виде вклада в совместную деятельность.
   Из представленных суду документов следовало, что между акционерным обществом и обществом с ограниченной ответственностью был заключен договор о совместной деятельности, по которому акционерное общество обязалось в качестве своего вклада внести здание, а общество с ограниченной ответственностью – денежные средства. Размеры вкладов были равными.
   В соответствии с условиями договора общество с ограниченной ответственностью перечислило денежные средства, составляющие его вклад на счет акционерного общества, которому было поручено ведение общих дел. Договор не предусматривал какого-либо специального оформления сторонами факта внесения акционерным обществом здания в общую долевую собственность товарищей. Однако по условиям договора акционерное общество было обязано зарегистрировать общую долевую собственность товарищей на вносимое здание. Такая регистрация не была им произведена.
   В ходе судебного разбирательства истец изменил исковые требования: заявил иск о государственной регистрации перехода здания в общую долевую собственность сторон по договору о совместной деятельности. В качестве третьего лица, не заявляющего самостоятельных требований на предмет спора, было привлечено учреждение юстиции по регистрации прав на недвижимое имущество.
   Акционерное общество, возражая против иска, заявило, что поскольку по договору оно должно было внести в качестве вклада недвижимое имущество, договор подлежал государственной регистрации в соответствии с п. 1 ст. 164 ГК РФ. Так как договор не был зарегистрирован, то согласно п. 3 ст. 433 ГК РФ он считается незаключенным, и, следовательно, истец не вправе на основании условий этого договора требовать государственной регистрации перехода здания в общую долевую собственность.
   Арбитражный суд первой инстанции в решении указал, что договор простого товарищества, по которому одна из сторон обязуется внести в товарищество недвижимое имущество, не подлежит обязательной государственной регистрации в силу п. 1 ст. 164 ГК РФ, так как требования ст. 1041–1054 ГК РФ не предусматривают государственной регистрации такого договора. Момент заключения договора определяется в соответствии с общими требованиями п. 1 и 2 ст. 433 ГК РФ.
   Согласно п. 1 ст. 1043 ГК РФ внесенное товарищами имущество, которым они обладали на праве собственности, а также произведенная в результате совместной деятельности продукция и полученные от такой деятельности плоды и доходы признаются их общей долевой собственностью, если иное не установлено законом или договором простого товарищества, либо не вытекает из существа обязательства.
   Поскольку ответчик не зарегистрировал в срок, установленный договором, общую долевую собственность товарищей на здание, вносимое им в виде вклада в простое товарищество, истец имеет право требовать регистрации перехода здания в общую долевую собственность. В данном случае в соответствии с п. 1 ст. 6 ГК РФ по аналогии применяются требования п. 3 ст. 551 ГК РФ.
   В связи с изложенным арбитражный суд удовлетворил исковые требования истца и принял решение о государственной регистрации учреждением юстиции перехода здания в общую долевую собственность сторон.
   Таким образом, обзор практики Высшего Арбитражного Суда РФ о государственной регистрации сделок с недвижимостью показал, что для правильного применения законодательства было необходимо устранить неопределенность правового регулирования, связанную с предметом института регистрации сделок. Высший Арбитражный Суд РФ пришел к выводу, что к такому предмету относятся лишь те сделки с недвижимостью, относительно которых содержится прямое указание закона об их обязательной регистрации. Отсутствие государственной регистрации иных сделок не является их дефектом и не влечет негативных последствий.
   Помимо предмета и метода правового регулирования в качестве общих начал, выполняющих критериальную роль в механизме специально-юридического толкования, выступают принципы (смысл) гражданского законодательства.
   Так, в ст. 395 ГК РФ «Ответственность за неисполнение денежного обязательства» установлено, что за пользование чужими денежными средствами вследствие их неправомерного удержания, уклонения от их возврата, иной просрочки в их уплате либо неосновательного получения или сбережения за счет другого лица подлежат уплате проценты на сумму этих средств. Если убытки, причиненные кредитору неправомерным пользованием его денежными средствами, превышают сумму процентов, причитающихся ему, он вправе требовать от должника возмещения убытков в части, превышающей эту сумму.
   Между тем открытым остался вопрос о возможности одновременного взыскания процентов и неустойки (пени). Некоторые суды, исходя из того, что в ГК РФ нет конкретного запрета, допускали удовлетворение исков о взыскании одновременно и пени, и процентов.
   При рассмотрении конкретных споров Высший Арбитражный Суд РФ разъяснял, что исходя из общих принципов (смысла) гражданского законодательства за одно и то же правонарушение не могут применяться две меры гражданско-правовой ответственности.
   Так, Президиум Высшего Арбитражного Суда РФ рассмотрел протест на решение от 27.08.96 и постановление апелляционной инстанции от 23.10.96 Арбитражного суда Калининградской области по делу № 1748.
   Было установлено, что акционерное общество «Янтарьэнерго» обратилось в Арбитражный суд Калининградской области с иском о взыскании с муниципального производственного предприятия «Теплосеть» (МПП «Теплосеть») 1449 228 719 рублей, в том числе 689 622 681 рубля задолженности за электроэнергию, 423 132 506 рублей пеней за просрочку платежа и 336 473 532 рублей процентов за пользование чужими денежными средствами.
   Решением от 27.08.96 иск удовлетворен. Постановлением апелляционной инстанции от 23.10.96 решение суда оставлено без изменения. В кассационном порядке законность и обоснованность судебных актов не проверялась.
   В протесте предлагалось названные судебные акты изменить: во взыскании процентов за пользование чужими денежными средствами отказать; размер взыскиваемых пеней уменьшить до 100 000 000 рублей.
   Президиум протест удовлетворил по следующим основаниям.
   Сторонами заключен договор от 01.11.93 № 120/8 на поставку электрической энергии, который в соответствии с п. 4.14 ежегодно пролонгировался. Пунктом 3.3.3 названного договора за несвоевременную оплату энергии предусмотрены пени в размере 0,5 % от суммы платежа.
   Как установлено в судебных заседаниях, задолженность МПП «Теплосеть» за потребляемую энергию в период с июня 1995 по март 1996 г. составила 689 622 681 рубль, что явилось основанием для взыскания этой задолженности и пеней за задержку платежа в сумме 424 132 506 рублей.
   Правомерно применяя обусловленную договором ответственность в виде уплаты пеней за задержку платежа, судебными инстанциями не дано надлежащей оценки соразмерности допущенного нарушения его последствиям и в связи с этим не рассмотрен вопрос о возможности уменьшения взыскиваемой судом суммы пеней в соответствии со ст. 333 ГК РФ.
   Руководствуясь названной статьей ГК РФ, Президиум счел возможным уменьшить размер пеней до 100 000 000 рублей.
   Исходя из основных принципов ГК РФ за одно и то же правонарушение две меры гражданско-правовой ответственности применяться не могут, если законом или договором не предусмотрено иное.
   Поскольку указанная в договоре ответственность в виде взыскания пеней за задержку платежа к ответчику уже применена, взыскание процентов за пользование чужими денежными средствами, начисленных в соответствии со статьей 395 ГК РФ, неправомерно. В связи с этим судебные акты в части взыскания процентов за пользование чужими денежными средствами подлежат отмене, а исковые требования отклонению[124].
   Аналогичный вывод, без ссылки на общие принципы (начала) гражданского законодательства, содержится в п. 6 постановления Пленума Верховного Суда РФ и Пленума Высшего Арбитражного Суда РФ от 8 октября 1998 г. № 13/14 «О практике применения положений Гражданского кодекса Российской Федерации о процентах за пользование чужими денежными средствами». Здесь отмечается, что в денежных обязательствах, возникших из договоров, в частности, предусматривающих обязанность должника произвести оплату товаров, работ или услуг либо уплатить полученные на условиях возврата денежные средства, на просроченную уплатой сумму подлежат начислению проценты на основании ст. 395 ГК РФ. Законом либо соглашением сторон может быть предусмотрена обязанность должника уплачивать неустойку (пени) при просрочке исполнения денежного обязательства. В подобных случаях суду следует исходить из того, что кредитор вправе предъявить требование о применении одной из этих мер, не доказывая факта и размера убытков, понесенных им при неисполнении денежного обязательства, если иное прямо не предусмотрено законом или договором[125].
   Подобное толкование ст. 395 ГК РФ базируется, на наш взгляд, на трех гражданско-правовых принципах, сформулированных в ст. 1 ГК: необходимости беспрепятственного осуществления гражданских прав, обеспечения восстановления нарушенных прав и свободы договора.
   «Беспрепятственное осуществление гражданского права» (на применение мер ответственности) должно быть направлено на «восстановление нарушенных прав», между тем как «удвоение» ответственности допустимо лишь в случаях, прямо предусмотренных законом или договором (исходя из «свободы договора»).
   Для судебно-арбитражной практики остается актуальной проблема применения ст. 333 ГК РФ, согласно которой суд вправе уменьшить неустойку, если она явно несоразмерна последствиям нарушения обязательства. Помимо других[126], при применении данной статьи возник вопрос о размере (пределах) уменьшения взыскиваемой неустойки. Суды в одних случаях снижали неустойку до суммы основного долга, в других – до размера убытков кредитора, указанные мотивировки могли и комбинироваться.
   Так, Президиум Высшего Арбитражного Суда РФ рассмотрел протест на решение от 17.06.96, постановление апелляционной инстанции от 10.09.96 Арбитражного суда города Москвы по делу № 29-229 и постановление Федерального арбитражного суда Московского округа от 17.10.96 по тому же делу.
   Было установлено, что товарищество с ограниченной ответственностью «Аталекс» (бывшее МП «Аталекс») обратилось в Арбитражный суд города Москвы с иском к государственной страховой фирме «Стинвест» (в настоящее время страховое открытое акционерное общество «Стинвест») о взыскании 121 618 000 рублей штрафных санкций на основании ст. 17 Закона Российской Федерации «О страховании» за просрочку выплаты страхового возмещения.
   Решением от 17.06.96 иск удовлетворен в уточненной истцом сумме: 114 240 000 рублей. Постановлениями судов апелляционной и кассационной инстанций решение оставлено без изменения.
   В протесте предлагалось все названные судебные акты отменить и в иске отказать. Президиум протест удовлетворил частично по следующим основаниям.
   Решением Арбитражного суда города Москвы от 29.01.96 по делу № 32-490, оставленным без изменения постановлением Президиума Высшего Арбитражного Суда РФ от 24.06.97 № 249/97, с государственной страховой фирмы «Стинвест» в пользу малого предприятия «Аталекс» взыскано страховое возмещение в сумме 23 800 000 рублей по договорам страхования имущества на случай гибели от пожара.
   Договоры страхования имущества были заключены на условиях страхования, утвержденных генеральным директором государственной страховой фирмы «Стинвест», согласно которым выплата страхового возмещения производится в течение семи дней после получения всех необходимых документов.
   Документы компетентных органов о пожаре и двусторонний акт об уничтожении имущества имелись у страховой фирмы в ноябре 1994 г.
   В соответствии со ст. 17 Закона Российской Федерации «О страховании» страховщик обязан при страховом случае произвести страховую выплату в установленный договором или законом срок. Если страховая выплата не произведена в установленный срок, страховщик уплачивает страхователю штраф в размере 1 % от суммы страховой выплаты за каждый день просрочки.
   Удовлетворяя требования истца о взыскании штрафа в сумме 114 240 000 рублей за просрочку уплаты 23 800 000 рублей, арбитражный суд не обсудил вопрос о возможности уменьшения суммы штрафа на основании статьи 333 ГК РФ.
   Однако взысканная сумма штрафа явно несоразмерна последствиям нарушения обязательства и подлежит уменьшению до 23 800 000 рублей[127].
   Таким образом, по данному спору неустойка уменьшена до суммы основного долга.
   По другому делу размер неустойки снижен до размера убытков кредитора. Президиум Высшего Арбитражного Суда РФ рассмотрел протест на решение от 09.08.95 и постановление апелляционной инстанции от 04.10.95 Арбитражного суда Приморского края по делу № 17-95к.
   Было установлено, что коммерческий Российско-Тихоокеанский банк обратился в Арбитражный суд Приморского края с иском к Приморскому филиалу акционерного коммерческого банка «Кредитпромбанк» и акционерному коммерческому банку «Кредитпромбанк» о взыскании по кредитным договорам от 26.09.94 № 48 и от 30.11.94 № 64 881 568 341 рубля неустойки за просроченную задолженность по кредитам и процентам за пользование ими в виде пеней в размере 2 % в день за период со дня окончания сроков возврата кредитов и процентов до дня фактического возврата долга. До принятия решения истец увеличил размер исковых требований до 2 272 854 014 рублей за счет увеличения периода взыскания до дня вынесения решения, что составило 151 день.
   АКБ «Кредитпромбанк» предъявил встречный иск о признании договора от 26.09.94 № 48 недействительным в связи с превышением директором Приморского филиала предоставленных доверенностью полномочий.
   Решением от 09.08.95 основной иск удовлетворен полностью в связи с его доказанностью. В удовлетворении встречного иска отказано на том основании, что в последующем сделка одобрена юридическим лицом. В отношении Приморского филиала АКБ «Кредитпромбанк» производство по делу прекращено.
   Постановлением апелляционной инстанции от 04.10.95 решение оставлено без изменения.
   В протесте предлагалось принятые судебные акты изменить в связи с наличием оснований для уменьшения неустойки в порядке ст. 333 ГК РФ. Президиум протест удовлетворил по следующим основаниям.
   Из материалов дела следует, что Российско-Тихоокеанский банк предоставил Приморскому филиалу АКБ «Кредитпромбанк» по договору от 26.09.94 № 48 и дополнительному соглашению к нему кредит в сумме 600 000 000 рублей с уплатой за пользование им 117 % годовых, а с 21.11.94 – 180 % годовых на срок до 26.12.94 и по договору от 30.11.94 № 64 кредит в сумме 83 333 333 рублей с уплатой 180 % годовых на срок до 30.12.94.
   Пунктами 3.6 и 3.7 договоров предусмотрено, что в случае несвоевременного погашения кредита или несвоевременного перечисления процентов за пользование им заемщик обязан уплачивать банку неустойку в размере 2 % от суммы невыполненных обязательств и суммы неуплаченных процентов за каждый день просрочки платежа.
   Заемщик в установленные сроки не смог полностью выполнить обязательства, в связи с чем стороны 20.02.95 составили соглашение, в котором задолженность Приморского филиала АКБ «Кредитпромбанк» по ссуде и процентам по двум договорам определена в сумме 984 416 667 рублей. По условиям соглашения указанная сумма должна быть перечислена не позднее 25.02.95, в противном случае заемщик должен нести ответственность, предусмотренную п. 3.6 и 3.7 договоров.
   Платежным поручением от 02.03.95 № 17 АКБ «Кредитпромбанк» перечислил указанную сумму кредитору. Поскольку задолженность перечислена после 25.02.95, кредитор начислил заемщику неустойку за несвоевременное погашение кредита и процентов за пользование им, как это предусмотрено пунктами 3.6 и 3.7 договоров.
   Из расчета истца видно, что по состоянию на 03.03.95 по двум кредитным договорам задолженность по ссуде и процентам и пени составили 1 737 017 334 рубля.
   С учетом выплаченных 984 416 667 рублей остаток задолженности составил 752 600 667 рублей, на которые истец также начислил 2 % за период с 03.03.95 по 03.08.95 (151 день) и определил неустойку в сумме 2 272 854 014 рублей.
   Размер предъявленной истцом неустойки явно несоразмерен последствиям нарушения обязательства заемщиком. Убытки кредитора в виде неполученных доходов за период с 26.12.94 по 03.03.95 (68 дней) исходя из ставки рефинансирования Центрального банка Российской Федерации по состоянию на декабрь 1994 г. (180 % годовых) и по состоянию на январь-февраль 1995 г. (200 % годовых), а также из суммы задолженности (984 416 667 рублей) составляют 365 874 862 рубля.
   В соответствии со ст. 394 ГК РФ убытки возмещаются в части, не покрытой неустойкой, т. е. последняя носит зачетный характер.
   В настоящем деле предъявленная истцом к взысканию неустойка в несколько раз превышает его возможные убытки, т. е. явно несоразмерна последствиям нарушения обязательства.
   Согласно ст. 333 ГК РФ, если подлежащая уплате неустойка явно несоразмерна последствиям нарушения обязательства, суд вправе ее уменьшить.
   Поскольку неустойка – это мера обеспечения исполнения обязательства, которая носит по отношению к убыткам компенсационный характер, необходимо снизить размер взыскиваемой по настоящему спору неустойки до размера убытков кредитора в виде неполученных доходов, то есть взыскать 365 874 862 рубля[128].
   В других случаях при уменьшении неустойки мотивировки оснований этого комбинировались.
   Так, Президиум Высшего Арбитражного Суда РФ рассмотрел протест на решение от 23.05.97 и постановление апелляционной инстанции от 04.08.97 Арбитражного суда Челябинской области по делу № А76-1219/97/15-83.
   Было установлено, что закрытое акционерное общество «УралПромИнвест» обратилось в Арбитражный суд Челябинской области с иском о взыскании с акционерного общества открытого типа «Хладопродукт» (город Тимошевск Краснодарского края) 3 120 675 488 рублей долга за хранение продукции, пеней за просрочку платежа и процентов за пользование чужими денежными средствами.
   

notes

Примечания

1

   Следует иметь в виду, что помимо правовых средств, непосредственно используемых для правовой упорядоченности общественных отношений, воздействие на них оказывают и иные средства – идеологические, психологические, моральные и другие надстроечные элементы. Таким образом, механизм правового регулирования общественных отношений сам по сути является элементом более широкой категории – социального механизма действия права (см.: Казимирчук В. П. Социальный механизм действия права // Сов. гос-во и право. 1970. № 10. С. 37; Нерсесянц В. С. Общая теория права и государства. М., 1999. С. 477).

2

   Одни к числу основных звеньев механизма относят юридические нормы, правоотношения и акты реализации прав и обязанностей, а к числу основных элементов — акты применения права, выделяя при этом также имеющие общее значение в механизме правосознание и состояние законности (см.: Алексеев С. С. Проблемы теории права: Курс лекций: В 2 т. Т. 1. Свердловск, 1972. С. 156).
   По мнению других, механизм правового регулирования охватывает нормы права, юридические факты, акты применения права, правоотношения, акты реализации прав и обязанностей (см.: Проблемы теории государства и права. М., 1987. С. 246 (автор главы В. Б. Исаков)).
   Третьи считают, что элементы механизма следует рассматривать в «одном ряду», не выделяя «главные» и «неглавные» звенья (см.: Шабалин В. А. Системный анализ механизма правового регулирования // Сов. гос-во и право. 1969. № 10. С. 124).
   Для настоящего исследования данные различия принципиального значения не имеют, поскольку все авторы признают ведущее значение в данном механизме его нормативной основы.

3

4

5

   С. С. Алекссев рассматривает правовую норму в двух аспектах. Во-первых, как разновидность социальной нормы, выступающей в качестве правила поведения, которое носит общий (направляющий поведение людей постоянно и непрерывно) и предписывающий (извне регламентирующий поведение людей) характер. Во-вторых, как специфическую юридическую норму, исходящую от государства и охраняемую его принудительной силой, носящую общеобязательный и формально-определенный характер, предоставляющую участникам общественных отношений субъективные юридические права и возлагающую на них субъективные юридические обязанности (см.: Алексеев С. С. Указ. соч. Т. 1. С. 203–204).

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

   Так, А. В. Мицкевич даже утверждает, что правовые нормы отличаются от иных видов социальных норм признаком формальной определенности. По его мнению, нормы права вырабатываются на основе обобщения тех или иных конкретных случаев, подлежащих регулированию. Поэтому они должны определенно формулировать права на конкретные дозволенные действия, обязанности и запреты, а также меры ответственности за их неисполнение. В отличие от этого нормы морали выражают оценку тех или иных общих принципов поведения, а нормы в виде обычаев – главным образом те или иные устоявшиеся традиционные формы общения, применение которых имеет очень широкий диапазон (см.: Общая теория государства и права. С. 216–217).

18

   В литературе последнего времени проявляется тенденция не изолированного, а взаимосвязанного исследования правовых норм и их основных качеств. Так, С. С. Алексеев справедливо отмечает, что определенность права, понимаемая в широком значении (предельная точность, ясность, конкретность), по сути дела, в какой-то мере охватывает и другие особенности права, в том числе и свойства нормативности. Здесь нормативность выступает не только как «заглавное» свойство права, но и как одна из сторон определенности содержания – определенности по сфере действия, которая с помощью письменной формы и обеспечивает всеобщую нормативность (возможность сделать строго определенные по содержанию нормы общеобязательными, установить одинаковый, равный для всех порядок в правах и обязанностях, формах и способах их обеспечения, гарантий) (см.: Алексеев С. С. Право: азбука – теория – философия: Опыт комплексного исследования. М., 1999. С. 246).

19

20

21

22

23

24

25

   Иеринг Р. Дух римского права на различных ступенях его развития. Ч. 1. СПб., 1875. С. 29. Причем речь шла именно о правовых нормах. Более определенно об этом сказал известный сторонник юридического позитивизма К. Бергбом: «Право никогда не нуждается в пополнении извне, ибо оно в любую минуту полно, его плодовитость, его логическая сила растяжения в каждый момент покрывает весь запрос в правовых решениях» (Цит. по: Лазарев В. В. Пробелы в праве. С. 16). Иначе говоря, здесь отстаивалась концепция права как логически замкнутой системы, в которой содержится ответ на всякий жизненный случай, даже если он не предусмотрен законом непосредственно.

26

27

   Васьковский Е. В. Цивилистическая методология. Ч. 1. Учение о толковании и применении гражданских законов. Одесса, 1901. С. 206–208. В настоящее время данная работа переиздана (см.: Васьковский Е. В. Цивилистическая методология. Учение о толковании и применении гражданских законов. М., 2002. С. 508; Он же: Руководство к толкованию и применению законов. Для начинающих юристов. М., 1913. С. 110; Он же: Руководство к толкованию и применению законов: Практическое пособие. М., 1997. С. 107). В дальнейшем ссылки даются, если не оговорено иное, на издание 1997 г.

28

   Причем прецедентное право включалось в качестве источника права зачастую лишь формально. Что касается содержательной стороны дела – нормативов (критериев), которыми помимо «законных» должны руководствоваться судьи, то здесь палитра воззрений самая разнообразная, начиная от моментов социальных и кончая психологическими. Так, известный юрист П. И. Люблинский в качестве критериев пополнения пробелов указывает на неофициальное «интуитивное право», правовое чувство и мудрость судьи (см.: Люблинский П. И. Техника, толкование и казуистика уголовного кодекса. Пг., 1917. С. 187 и след.). Другие авторы считают, что право есть решение суда, и до тех пор, пока суд не принял решение по определенному делу, никакого права относительно самого события и обстоятельств этого дела еще не существует (см. подробнее: Лазарев В. В. Указ. соч. С. 30).
   Л. Петражицкий, яркий представитель «психологической» теории права, указывал, что он исходит из отрицания реального существования того, что называют нормами права или объективным правом. Правовые явления суть особого рода сложные эмоционально-интеллектуальные психические процессы, совершающиеся в психике индивида (см.: Петражицкий Л. И. Теория права и государства в связи с теорией нравственности. Т. 1. СПб., 1907. С. 84).

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

   Если этот недостаток не исправлен реальным толкованием, так как истинная мысль законодателя осталась неясной, то устранить его можно двояким образом: или прибавить к сомнительному выражению какое-либо определение, которое устранило бы его неточность, или, если это выражение допускает различные способы понимания, избрать один из них. В первом случае мы поступим с неточностью нормы как с неполнотой, во втором случае – как с двусмысленностью (Там же. С. 256–257).

58

59

60

61

   Имелись в виду позиции Савиньи и Круга. Первый считал закон нормальным, «здравым», когда он выражает вполне законченную мысль и когда нет никакого обстоятельства, которое препятствовало бы признать эту мысль истинным содержанием закона. Более четко высказывался Круг: закон должен считаться ясным, если он, рассматриваемый во всей целости, выражает законченную мысль, если эта мысль не противоречит другим постановлениям законов, не указывает на действительный пробел в праве, и, наконец, ничто не дает права думать, что закон основывается на какой-либо оправдываемой словоупотреблением небрежности в способе выражения (Васьковский Е. В. Цивилистическая методология. С. 260).

62

63

64

   Так, гражданский кассационный департамент сената России неоднократно указывал, что если буквальный смысл закона ясен, то суд обязан руководствоваться им, не прибегая к дальнейшему толкованию, которое допустимо только в случае неясности его буквального смысла (см.: Васьковский Е. В. Цивилистическая методология. С. 51). Как свидетельствует А. Ф. Черданцев, в польской науке широко разделяется принцип clara non sunt interpretanda – ясные законы не толкуются. Польские авторы считают, что исходным пунктом толкования служит сомнение, возникающее при непосредственном восприятии нормы права относительно ее значения. Эти сомнения могут вытекать из неясности, нечеткости (неопределенности) слов и терминов, использованных в норме права; из системных противоречий норм права; из нецелесообразности применения нормы, понятой на основе непосредственного восприятия; из отрицательной оценки применения нормы в том значении, как она понята при непосредственном восприятии, так как это привело бы к решению несправедливому или аморальному (см.: Черданцев А. Ф. Указ. соч. С. 13).
   Как утверждал В. В. Васьковский, среди старых писателей господствовало мнение, будто не все нормы нуждаются в толковании, а только неясные (см.: Васьковский В. В. Указ. соч. С. 90).

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

   См.: Васьковский Е. В. Указ. соч. С. 91. Аналогичной позиции практически придерживается В. А. Белов, утверждающий, что известны два главных метода толкования – грамматический и логический. Грамматическое (словесное или буквальное) толкование заключается в установлении содержания толкуемой нормы на основании смысла составляющих ее слов, словосочетаний, предложений, групп предложений и, наконец, всего текста нормы в целом. Логическое (реальное или сопоставительное) толкование нормы осуществляется посредством логических выводов из текста толкуемой нормы, или из ее текста и текста других норм (см.: Белов В. А. Гражданское право. Общая и особенная части: Учебник. М., 2003. С. 35).

77

   Он рассматривал предметом грамматического толкования слово, которое является посредником между мышлением законодателя и правоприменителя. Что касаются иных способов толкования, то они соответственно отражают логическое отношение отдельных частей мысли друг другу, отношение толкуемого закона к предшествовавшим ему нормам, касаются внутренней связи, соединяющей все юридические институты и нормы в одно великое целое (см. подробнее: Васьковский Е. В. Указ. соч. С. 94).

78

79

80

81

   Нерсесянц В. С. Указ. соч. С. 494. По мнению Е. В. Васьковского, наиболее подробное подразделение толкования принадлежит Форстеру, который различал кроме грамматического толкования еще целый ряд видов: диалектическое, риторическое, историческое, этико-политическое, поэтическое, арифметическое, геометрическое, физико-медицинское и др., в зависимости от того, какие значения применяются при интерпретации (см.: Васьковский Е. В. Указ. соч. С. 95–96).

82

   А. Ф. Черданцев отмечает, что в нашей литературе чаще всего используется термин «грамматическое толкование», реже «словесное», «филологическое», «текстуальное». Первые два термина обозначают понятия, узкие по своему объему, не охватывают всех правил языка. Термин же «филологическое», напротив, обозначает широкое по объему понятие, а «текстуальное» обозначает скорее объект, а не приемы, не средства толкования (см.: Черданцев А. Ф. Указ. соч. С. 35).

83

84

   Обращение к параллелизмам означает поиск тех мест толкуемого произведения, где встречается данное слово, и проведение их индуктивного исследования. С помощью дедуктивного метода можно уточнить смысл слова на основании его этимологии. Недостаточно ясное содержание слов можно преодолеть, обращаясь к прочим сочинениям автора, либо к другим источникам, в смысле языка наиболее близким к рассматриваемому. И далее Е. В. Васьковский отмечает применительно к указанным приемам, что если исследователь древних юридических памятников нуждается в них часто, то интерпретатор современных, действующих норм, написанных на родном ему языке, – чрезвычайно редко (см.: Васьковский Е. В. Указ. соч. С. 100–105).

85

86

87

88

89

90

91

   Обоснование указанного подхода в частях настоящей главы, которые посвящены логическому и специально-юридическому толкованию. Здесь мы лишь отметим, что весьма распространенными являются взгляды, согласно которым, например, языковое толкование включает в себя логический элемент, а реальное толкование – специально-юридический. Так, Е. В. Васьковский отмечал, что при словесном толковании, имеющем целью определить смысл одной какой-либо нормы исключительно на основании употребленных в ней слов, должна быть учтена только ближайшая логическая связь, т. е. та, которая существует между словами этой нормы. Исследование более отдаленной связи предполагает сопоставление толкуемой нормы с другими нормами и со всей системой действующего законодательства, а это уже дело реального толкования (см.: Васьковский Е. А. Указ. соч. С. 107). Он же писал, что в логическом смысле основанием нормы служит какое-либо юридическое положение, из которого она вытекает, как логически необходимое следствие, как заключение из большой посылки силлогизма. Это общее положение обыкновенно называется юридическим принципом и представляет собой формально-юридический элемент толкования (Там же. С. 145).

92

93

94

   В постановлении суда апелляционной инстанции также было отмечено, что в ООО с одним участником решения по вопросам, отнесенным к компетенции общего собрания участников общества, принимаются единственным участником и оформляются письменно. В таком случае нет необходимости в Уставе ООО описывать структуру иных органов управления ООО и порядок принятия ими решений. Суд же кассационной инстанции исходил из следующего. Пункт 2 ст. 12 Федерального закона «Об обществах с ограниченной ответственностью» имеет императивный характер, поэтому устав общества должен содержать сведения о составе и компетенции органов общества, в том числе о вопросах, составляющих исключительную компетенцию общего собрания участников общества, о порядке принятия органами общества решений, в том числе о вопросах, решения по которым принимаются единогласно или квалифицированным большинством голосов. Каких-либо исключений в случае учреждения общества одним лицом данная норма не содержит.

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

   См. п. 27 постановления Пленума ВС РФ и Пленума ВАС РФ от 4 декабря 2000 г. № 33/14 «О некоторых вопросах практики рассмотрения споров, связанных с обращением векселей»; п. 7 постановления Пленума ВС РФ и Пленума ВАС РФ от 8 октября 1998 г. № 13/14 «О практике применения положений Гражданского кодекса Российской Федерации о процентах за пользование чужими денежными средствами»; п. 42 постановления Пленума ВС РФ и Пленума ВАС РФ от 1 июля 1996 г. № 6/8 «О некоторых вопросах, связанных с применением части первой Гражданского кодекса Российской Федерации»; п. 23 постановления Пленума ВАС РФ от 12 ноября 1998 г. № 18 «О некоторых вопросах судебной практики арбитражных судов в связи с введением в действие Транспортного устава железных дорог Российской Федерации»; приложение к информационному письму Президиума ВАС РФ от 14 июля 1997 г. № 17 «Обзор практики применения арбитражными судами статьи 333 Гражданского кодекса Российской Федерации».

127

128

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →