Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Вашингтон и Джефферсон выращивали коноплю на своих плантациях

Еще   [X]

 0 

Русские – успешный народ. Как прирастала русская земля (Тюрин Александр)

История русских – это история успешного народа, проделавшего огромную цивилизационную работу на одной шестой части земной суши и создавшего свой мир. Речь в книге пойдет о русском мире, ведь русские имеют такое же святое право постигать свою историю, как и другие народы. И пространство для постижения столь же огромно, как и тот простор, который сумел пройти русский народ.

Год издания: 2013

Цена: 268 руб.



С книгой «Русские – успешный народ. Как прирастала русская земля» также читают:

Предпросмотр книги «Русские – успешный народ. Как прирастала русская земля»

Русские – успешный народ. Как прирастала русская земля

   История русских – это история успешного народа, проделавшего огромную цивилизационную работу на одной шестой части земной суши и создавшего свой мир. Речь в книге пойдет о русском мире, ведь русские имеют такое же святое право постигать свою историю, как и другие народы. И пространство для постижения столь же огромно, как и тот простор, который сумел пройти русский народ.
   Мы живем в самой большой стране мира. Но история того, как русские покоряли пространства – забытая и молчащая. О людях, создававших Россию, не снимают фильмы, подвиги наших первопроходцев преданы забвению. Зато в общественное сознание внедрено немало примитивных клише насчет «агрессивной колониальной политики царизма». Автор этой книги прорывает молчание и разбивает клише.
   В книге вы найдете ответы на вопросы: чем русская колонизация отличалась от западной, как земледельцы вернули себе степь, зачем русские шли в горы, как Волга стала великой русской рекой, что предшествовало покорению Сибири, как самые трудные пути оказались для русских самыми быстрыми, чем обернулся для России распад СССР, грозит ли колонизация современной России?


Александр Тюрин Русские – успешный народ

   Если бы меня попросили изложить идею книги в одной фразе, то она была бы такой: «История русских – это история успешного народа, проделавшего огромную цивилизационную работу на одной шестой части земной суши и создавшего свой мир».
   Речь пойдет о русском мире, ведь русские имеют такое же святое право постигать свою историю, как и грузины, монголы и т. д. И пространство для постижения столь же огромно, как и тот простор, который сумел освоить русский народ. Сколько мы пересмотрели хороших и плохих фильмов об американском фронтире.[1] А что снято о том, как русские покоряли пространство и создавали страну? В ответ тишина. Эта тема никогда не была особо в чести у популяризаторов исторических сведений. Выискивая информацию в Сети о каком-нибудь старинном русском городе, мы скорее узнаем о том, какой «борец с самодержавием» гонял там чаи в ссылке, чем о тех, кто его строил, распахивал землю окрест его и отстаивал от врагов.
   История покорения и освоения пространств, создавших самую большую страну в мире, – это, как ни парадоксально, молчащая история. Ну что ж, попробуем нарушить молчание.

Два мира, две колонизации

   Это столетие (часто расширяемое до «длинного XVI в.» – от середины XV до середины XVII в.) ознаменовалось резким глобальным переходом от «золотой осени» позднего Средневековья к агрессивному, едкому Новому времени.
   Капитал выходит на мировую арену, вторгается в социумы, ведущие натуральное хозяйство, насилует и разрушает их, стирает словно ластиком народы, запоздавшие со своим развитием. На исчезновение обречены были десятки миллионов коренных американцев, причем и в самых развитых регионах Нового Света, где применялись сложные технологии интенсивного земледелия, такие как чинампы (искусственные острова).
   В Европе это время наступления на крестьян, происходившего с конфискацией общинной и мелкой крестьянской земельной собственности. Священной собственность становится только тогда, когда попадает в руки сильных. Сеньоры отнимают земли у крестьян, городские капиталисты скупают земли у сеньоров. Массы людей лишаются собственных средств производства и существования. Элиты решают на свой лад вопрос излишков сельского населения. Суды жгут ведьм, отправляют обезземеленных крестьян, ставших бродягами, на виселицу или в рабство на заморские плантации. Города наводняются голодным пролетариатом, вынужденным отдавать свой труд первому встречному нанимателю по любой (то есть минимальной) цене. У пролетария есть «большой выбор» между плахой, тюрьмой – работным домом и таким вот «вольным наймом».
   «Свободный труд» является на самом деле рабством ограбленного труженика у коллективного капиталиста. Диктатура капитала действует с помощью антирабочего «Статута о рабочих», суперрепрессивных «Законов о бродягах», безжалостных актов о работных домах. Исследователи свидетельствуют о резком снижении со второй половины XVI в. уровня жизни в недавно еще заваленной окороками и колбасами Европе.
   Даже там, где сохранилась власть сеньоров (панов, баронов), крестьяне начинают работать из-под палки на нужды мирового рынка – приходит «второе издание крепостничества» по Марксу, или «вторичное крепостничество» по терминологии Броделя. Панщина-барщина в Польше, Ливонии, Венгрии доходит до шести, потом до семи дней в неделю. Крестьянин уже не имеет времени трудиться на своем участке и получает пайку-месячину как лагерник. Пан, гонящий сырье ганзейским и голландским оптовикам, все более интересуется землями и крепостными на востоке, и польско-литовское панское содружество ведет свой «дранг нах остен», колонизацию русских земель. Проглатывает Галицко-Волынскую Русь, Полоцкую землю, Поднепровье, перепрыгивает через Днепр, крадется по Смоленско-Московской возвышенности к Можайску. Русский крестьянин должен обеспечить пану-сырьевику поставки на бурно растущий европейский рынок.
   Европейские религиозные войны, охота на «еретиков», «ведьм» и «бродяг» (по сути, на ограбленное простонародье) – все это маскирует наступление капитала и уносит миллионы жизней…
   Гибель массы коренного населения в колониях была в значительной степени следствием разрушения там общественных сельскохозяйственных систем, что было типично для «дикой» фазы становления капитала…
   Русские могли разделить судьбу американских индейцев. И только собственная колонизация новых земель, служилая и крестьянская, масштабно начатая в эпоху Ивана Грозного, спасла Россию от вторжения западного капитала. Сделала ее крупнейшей в мире по размерам и третьей по численности населения (до 1991), принесла ей относительно плодородные земли и месторождения полезных ископаемых, которых практически нет в историческом центре страны.
   Как указывал М. Любавский, крупнейший исследователь русской колонизации, лишь 12 % ее площади стало результатом завоевания.
   С конца XV и до конца XVI в. территория Московской Руси выросла в четыре раза. Столь же быстрый рост продолжился в следующее столетие.[3]
   Взрывной территориальный рост России в XVI–XVII вв. объясняется не завоеванием других культур и цивилизаций, а распространением цивилизации и культуры на те регионы, где до этого царили дикость и пустота. Иногда это было возвращением цивилизации туда, где ее когда-то смели кочевые варвары.
   Расширение российской земли было, по сути, реализацией народной потребности. После захвата кыпчаками Причерноморья и потери большей части земель к югу от Оки в XII–XIV вв. русским остались подзолистые суглинки и супеси холодного северо-востока и севера Восточно-Европейской равнины.
   Короткий вегетационный период в этом регионе усугублялся низкой суммой накопленных температур. В середине XVI в. лето в Московском регионе начиналось в середине июня, а в конце сентября уже приходили первые морозы. Всего безморозных дней здесь было около 110, температуры выше 15 °C длились 59–67 дней. В Вологде теплых дней было 60, в Устюге – 48.
   «Главной особенностью территории исторического ядра Российского государства с точки зрения аграрного развития является крайне ограниченный срок для полевых работ. Так называемый «беспашенный период» составляет около семи месяцев. На протяжении многих веков русский крестьянин имел для земледельческих работ (с учетом запрета работ по воскресным дням) примерно 130 дней. Из них же на сенокос уходило около 30 дней», – пишет академик Л. В. Милов. В Западной Европе из рабочего сезона выпадали лишь декабрь и январь. Даже в северной Германии, Англии, Нидерландах сельскохозяйственный период составлял 9-10 месяцев – благодаря Гольфстриму и атлантическим циклонам. На возделывание сельскохозяйственных культур, на заготовку сена европейский крестьянин имел примерно в два раза больше времени, чем русский. Большая длительность сельскохозяйственного периода давала европейцам возможности для равномерной постоянной работы, лучшей обработки почвы и следовательно – для повышения урожайности.
   Короткий сезон земледельческих работ определял урожаи на Руси в среднем сам-2, сам-3 по самой распространенной культуре – неприхотливой ржи. На одно посеянное зерно – 2–3 собранных; примерно в 3 раза меньше, чем в Англии того времени. Это означало очень небольшой прибавочный продукт, который шел, скорее, не на рынок, а на содержание воинов-защитников. Низкая товарность сельского хозяйства определяла и замедленное развитие городов.
   Худое плодородие требовало, при росте населения, постоянного расширения пашни. Поднятие нови и залежи (давно заброшенных земель) в течение первых нескольких лет обеспечивало урожаи в 7 и более раз выше обычного, и это еще больше стимулировало крестьянство «растекаться» по огромной территории Северной Евразии. А государство обязано было защитить это «растекание».
   Государство строило города, оборонительные черты и засечные полосы, ставило крепости, давало им снабжение, поддерживало глубокую станичную и сторожевую службу, гонялось за кочевыми ордами в степи, отбивало или выкупало у них ясырь (пленников).
   Российское государство действовало на базе узких возможностей (а иногда и просто невозможностей), заданных неблагоприятными природно-климатическими и геополитическими факторами.
   Нелегким был и торговый обмен в континентальной стране с протяженными транспортными путями, которые шли по мелководным замерзающим рекам, волокам, увязали в сезонной распутице. Среди русских рек не было ничего подобного Рейну – трансконтинентальному незамерзающему водному пути. Не было английской, голландской, скандинавской открытости морям – в Англии-то не существует ни одного пункта, удаленного от незамерзающих морских вод более чем на 70 миль.
   Русь была изолирована от глобальных торговых коммуникаций, кочевники давно перерезали балтийско-черноморский и балтийско-каспийский пути.
   Еще в наборе наших неудобств были большие суточные и сезонные перепады температуры, отсутствие богатых рудных и горючих месторождений, открытость территории для арктических ветров и азиатских суховеев, отсутствие естественных границ, защищающих от внешних вторжений, низкая плотность населения: в 5 раз меньше, чем в Польше, в 10 – чем во Франции.
   А в условиях, когда основным средством передвижения являются человеческие ноги, одновременно с уменьшением плотности населения происходит и понижение интенсивности хозяйственного и социального взаимодействия людей.
   Неудовлетворительной была естественная энергетика страны.
   России почти не перепадало от величайшей природной энергоцентрали, именуемой Гольфстримом, чья мощность составляет 82 млн м3 теплой воды в секунду.
   Не ее, а Европу овевал теплый океанический воздух, способствующий земледелию и скотоводству, уменьшающий стоимость строительства жилища и его отопления.
   Не помогала русскому купцу сила морских течений и ветров, переносящая тяжело нагруженные суда по водам, которые никогда не сковывает лед.
   Зато России была открыта бескрайняя и суровая ширь материка.
   Не вольные ватаги осваивали Дикое поле, они лишь промышляли зверя и ловили рыбу, скрываясь в плавнях. Государство несло львиную долю забот об освоении степей, каждый год собирая и оплачивая до 65 тыс. человек, чтобы те несли пограничную службу.
   Тысячи государевых служилых людей выезжали в степь, следили за кочевыми сакмами, сторожили переправы, ставили остроги.
   Государство создавало на фронтире укрепления, валы, рвы, засеки, лило для него пушки, ставило стены, изготавливало оружие и орудия труда, присылало хлеб.
   Учитывая немирные западные границы, при населении в 5–6 млн человек (в середине XVII в.) Россия должна была иметь войско в 200 тыс. человек. На оборонные расходы уходило 60–70 % бюджета.
   Россия фактически являлась форпостом Европы, защищая ее города и поля от степняка, но при этом регулярно получая удары и с Запада. Позволю себе цитату из С. М. Соловьева: «Наша многострадальная Москва, основанная в средине земли русской и собравшая землю, должна была защищать ее с двух сторон, с запада и востока, боронить от латинства и бесерменства, по старинному выражению, и должна была принимать беды с двух сторон: горела от татарина, горела от поляка. Таким образом, бедный, разбросанный на огромных пространствах народ должен был постоянно с неимоверным трудом собирать свои силы, отдавать последнюю тяжело добытую копейку, чтоб избавиться от врагов, грозивших со всех сторон, чтоб сохранить главное благо – народную независимость; бедная средствами сельская земледельческая страна должна была постоянно содержать большое войско».
   Огромные траты казны, усиление податного бремени и крестьянской зависимости в центре страны – такова была цена фронтира. Государство крепло, но оставалась велика роль самоорганизации общества – на Россию, протянувшуюся уже в конце 1630-х гг. до Тихого океана, приходилась лишь сотня дьяков и одна тысяча подьячих, вот, собственно, и весь чиновничий аппарат.
   Государевых служилых людей было немало, о чем свидетельствует численность войска, но их служба не была отделена от общественной и хозяйственной жизни. Они первыми заселяли степное и лесное пограничье. Пахали землю, защищали столько же государство, сколько и свои семьи, жили самоуправляющимися общинами. Из числа служилых людей выбирали на всесословном уездном съезде русских шерифов – губных старост. Варвары, прорвавшиеся через пограничные заслоны, первым делом убивали и уводили в полон их семьи…
   Итак, колонизация была следствием русских природно-климатических и географических условий. Это была колонизация не поверхностная, не городская, а глубокая, сельская.

На Юг
От Оки до Кавказских гор

Русь полевая. Колонизация Дикого поля

Соха против аркана. Осевое время царя Ивана

Предыстория Дикого поля

   Восточно-европейские степи не были Новым Светом для русских.
   Из индоевропейских (праславянских) культур степного Причерноморья, бассейнов Днепра, Донца и Дона упомяну только срубную культуру поздней бронзы, чернолесскую, черняховскую и пеньковскую культуры Железного века.
   Арабские свидетельства IX и X в., а также исконные наименования притоков Дона (Сосна, Боромля, Ольховата, Медведица, Иловля) говорят о первоначальном славянском населении этих мест.
   Начальная летопись рассказывает о славянах на Черноморском побережье, на нижнем Днестре, Буге и Днепре. «А Уличи и Тиверцы сидели по Днестру и до Дуная и моря, и было множество их, и "суть гради их до сего дне"».
   Однако хазары, печенеги, кыпчаки, монголы последовательно выбивали древнерусское население из степей.
   К началу XIV в. территория между Окой и Черным морем была основательно опустошена, оседлость ютилась лишь по заросшим берегам рек и напрочь отсутствовала на степных просторах.
   Лишь остатки поселений на Дону видел в конце XIV в. монах, проезжавший с митрополитом Пименом в Царьград. «Бяше бо пустыня зело всюду, не бо видети тамо ничтоже, ни града, ни села, ащо бо и бывше древле грады, красни и нарочито зело видением».[5]
   И через столетие после Пимена, в 1476 г., венецианский посол Контарини не видит здесь ничего, кроме неба и земли, а посланец Высокой Порты грек Феодорит Комал едва не погибает в этих краях от голода при полном безлюдье.[6]
   Съезжались на Дон всадники из заволжской и крымской орд – для кровавых разборок, вот и все «население».
   Любителям придумывать мифы о донском казачестве как об отдельном народе с нерусскими корнями не позавидуешь. Гранты взяты, но отдельный народ образуется только при помощи «брехологии». Для нерусских корней на Донщине нет почвы, и они «повисают в воздухе».
   Одно время Литовское государство выглядело преемником Древней Руси в Причерноморье. Князь Ольгерд разбил на Синей Воде около Днепро-Бугского лимана в 1362 г. трех татарских ханов, а затем Витовт присоединил к Литве Буг и «поле Очаковское», простиравшееся до Черного моря. Литовцы построили руками своих русских подданных ряд крепостей по берегам Днепра, Днестра и на морском побережье – Аккерман, Караул, Очаков, Хачибей, Тягин (Бендеры), Каменец, Брацлав, Винница.
   Однако литовской власти не удалось удержать достигнутое. Литовская оборона была дискретной. Она опиралась на гарнизоны, расположенные в крепостях и подгородных селах и состоявшие из т. н. замковых слуг и наемников (жолнеров, панских казаков). А затем литовская сила в степях стала ослабевать прямо пропорционально тому, как шли полонизация и окатоличивание Литвы.
   В середине XV в. кочевники снова начинают наступление в Причерноморье. Татары, кочевавшие в приднепровских степях, не без помощи самой Литвы создали государство в Крыму.
   В 1443 г. чингизид Хаджи-Девлет Гирей, родившийся в литовском городе Троки и владевший литовским городом Лидой (нынешняя Белоруссия), был провозглашен крымским ханом. Этого, с позволения сказать, «белоруса» посадили на трон с помощью литовского войска. «И князь великий Казимир того царя Ач-Гирея послал из Лиды в орду Перекопскую на царство, одарив, с честью и с большим почетом, а с ним послал посадить его на царство земского маршала Радзивилла. И Радзивилл проводил его с почетом до самой столицы его, до Перекопа, и там именем великого князя Казимира посадил его Радзивилл на Перекопском царстве».[7]
   Этот южный край был по-своему богат. «Базары в городах Крыма наполнялись русскими пленниками, где купцы из разных стран, преимущественно из Генуи и Венеции, скупали молодежь и перепродавали в мусульманские земли: в Малую Азию, Сирию, Египет, Испанию».[8]
   Литва оказывает «младокрымцам» существенную помощь в борьбе против Большой Орды. Однако с 1475 г. крымские Гирей становятся вассалами Османской империи, в городах ханства появляются турецкие гарнизоны. Итальянские работорговые фактории на территории Крыма исчезают, но торговля рабами здесь не прекращается ни на миг. Крымское ханство, созданное Казимиром IV, становится государством-грабителем.
   Сама география предопределила роль Крыма как крепкого разбойничьего гнезда. Лишь узкий перешеек открывал вход на Крымский полуостров. Перекопские фортификации представляли собой обложенный камнем, усиленный башнями и бастионами восьмикилометровый вал. Перед ним пролегал глубокий ров.
   Важнейшим природным союзником ханства была широкая полоса засушливых степей, убивавшая любую армию, шедшую к Крыму с севера.
   Собственно территория ханства простиралась от реки Молочной на востоке до Очакова и Белгорода (Днестровского) на западе, на севере до Ислам-Керменя и Конских вод. Но в случае необходимости – когда светила большая добыча – ханство могло собрать под свои бунчуки все кочевое население Причерноморья и предгорий Кавказа, привлечь турецкую пехоту и артиллерию.[9]
   Оседлый образ жизни имела лишь небольшая часть населения ханства, в основном в южной прибрежной полосе полуострова. Большинство крымских татар и ногаев вели кочевую жизнь в степях Крыма и Таврии, сильно зависевшую от случайных факторов: эпизоотии, осадков и т. д.
   Как и другие кочевники, крымские татары совершали набеги для повышения устойчивости своей социально-экономической системы. Для Крыма война являлась, в первую очередь, частью экономики (так называемое набеговое хозяйство), а уже потом ханы, вернее – стоявшие за ними султаны оформляли ее внешнеполитическими задачами. Политические решения могли лишь изменить вектор крымских набегов. Грубо говоря, все сводилось к вопросу: кого грабить будем?
   Во второй половине XV в. все литовские крепости на нижнем Днепре, Днестре и Черном море были заняты крымцами и турками, а расположенные около них русские селения были разорены. Отпраздновать победу шляхетских «вольностей» здесь смогли только вороны и псы.

Крымский зверь терзает Россию

   Фактически около 1200 лет Русь, государство крестьян, страна с оседлым земледельческим населением, решала степной вопрос, проблему противостояния с кочевыми сообществами степи.
   Для русского народа степной вопрос был вопросом не прибылей и барышей, а жизни и смерти.
   Кыпчаки еще в конце XI в. «обрубили» черноморский конец знаменитого «пути из варяг в греки», который фактически сформировал русскую народность и государственность, и начали методически перемалывать русскую оседлость, превращая ее в Дикое поле. Тем было положено начало миграции русской народности и вместе с ней государственности на северо-восток, в «залесскую украйну», неплодородный лесной край, далекий от мировых торговых коммуникаций.
   Но степной вопрос решался и там, в междуречье верхней Волги и Оки, которое азиатские кочевники жгли и разоряли неоднократно.
   На протяжении нескольких веков не было и года, чтобы орды восточных всадников не брали обильный полон на тульских, рязанских, курских и других «крымских украйнах».
   Долгое время хищничали незваные гости в нижегородской, муромской, владимирской и прочих «казанских украйнах».
   С конца XV в. войны с Литвой, Польшей и Швецией всегда означали для Руси усиление кыпчакских (большеордынских, крымских, ногайских) набегов, нередко подкрепленных «турской силой» – янычарами и турецкой артиллерией.
   Степной вопрос был связан с Западом. Христианнейшие короли, носители «свободы» и «цивилизации», не гнушались делать ставку на степных хищников, увозящих русских детей в седельных корзинах своих коней. Отчетам о проделанной работе, полученным из ханских ставок, рукоплескали одетые в кружевные подштанники вельможи Варшавы и Стокгольма.
   Страшно дорого платила Русь за набеговую экономику кочевых государств.
   Крымцы нападали на Русь или на Троицын день (май-июнь), или во время жатвы (конец июля – начало августа), когда мужики находились в поле; нередки были и зимние нападения, называвшиеся «беш-беш» и проходившие по замерзшим рекам.
   У каждого степняка помимо основной имелись еще две запасные лошади, чтобы вьючить на них добычу или в случае необходимости использовать для бегства.
   Француз Боплан, оставивший в начале XVII в. подробное описание тактики кочевников, сообщает: «Не столь часты деревья в лесу – как татарские кони в поле, их можно уподобить туче, которая появляется на горизонте и, приближаясь, более и более увеличивается. Вид сих легионов наведет ужас на воина самого храброго. Татарские кони, которых называют бакематами, способны переносить почти невероятные трудности; они в состоянии проскакать без отдыха 20 или 30 миль; в случае преследования татарин, несясь во весь опор, перескакивает с усталого коня на заводного, прежний конь начинает скакать с правой стороны своего хозяина, чтобы тот, в случае нужды, мог снова перескочить на него. Здесь одинаково достойны внимания и ловкость татарина, и сообразительность его лошади».
   «Идя на войну, каждый всадник берет с собой по крайней мере двух коней, одного ведет для поклажи и пленных, на другом едет сам», – указывает итальянец Дортелли.
   Крымцы не брали с собой никакого обоза. Согласно рассказам современников, отнюдь не баснословным, они могли в течение четырех дней обходиться без пищи и даже пили кровь своих коней.
   Дж. Флетчер в конце XVI в. так описывает набеговую тактику крымских татар. Выходили они из Крыма большой массой и двигались по водоразделам. При приближении к местам, где находились русские дозоры, от орды отделялись небольшие отряды. Их целью было отвлечь внимание русских сторожей от направления, по которому двигалось основное войско. Когда орда входила в густонаселенную область, то дробилась на группы в 500–600 человек, которые занимались захватом рабов и прочей добычи.
   Крымцы имели традиционную для кочевников воинскую дисциплину и унаследовали от монголо-татар принципы организации войска.
   Основное оружие крымских воинов – лук саадак – являлся наследником монгольского сложносоставного лука, который позволял выигрывать битвы без прямого столкновения с врагом. (С XVI в. у крымцев появляется и огнестрельное оружие.)
   Во время боя крымско-татарский воин выпускал в минуту до 10 стрел, каждая из которых на расстоянии до 200 метров могла убить лошадь, пробить кольчугу шиловидным или латы закаленным граненым наконечником. Крымская конница, поливая дождем стрел вражеское построение, проносилась вдоль его фронта и пыталась зайти ему в тыл. Обычно крымцы обходили левый фланг – так было удобнее стрелять из лука.
   При встрече с крупными вражескими силами крымцы легко обращались в стремительное бегство, которое у европейских войск назвалось бы постыдным. В крымскую тактику входили классические приемы из кочевого арсенала, известные еще гуннам: скоротечные «беспокоящие» нападения, симуляция бегства для заманивания вражеской конницы в засаду, упорное преследование небольших вражеских отрядов. Крымские воины избегали штурма крепостей, стараясь не брать, а блокировать их. Взятие укреплений происходило, если только они запирали речную переправу…
   Против такого сильного и хитрого войска должны были постоянно бороться пограничные силы Московской Руси. К тому же крымская орда была многочисленной.
   «Они выступали в числе до 100 тысяч», – писал итальянец Дортелли. А по словам моравца Э. Лясотты, крымский хан шел в поход с 80 тыс. человек, из них 30 тыс. хорошо вооруженных, остальные – для грабежа. Это при населении ханства в 400–500 тыс. Великое княжество Литовское с населением, большим в 5–6 раз, могло выставить максимум 40 тыс. бойцов.
   Такой высокий уровень мобилизации объяснялся участием в походе практически всех взрослых мужчин ханства.
   В походах крымского калги (наследника престола), без привлечения отрядов из других татарских юртов, участвовало до 40–60 тыс. воинов. Для походов ханских сыновей собиралось 15–20 тыс. воинов. В набегах улусных мурз участвовало от нескольких сотен до нескольких тысяч воинов.
   Поскольку крымские татары в основном грабили небольшие населенные пункты, деревни и села, то самое ценное, что они могли там взять, это были люди. И в первую очередь дети, которых удобнее всего перевозить.
   «Главную добычу, которой татары домогаются во всех войнах своих, составляет большое количество пленных, особенно мальчиков и девочек, коих они продают туркам и другим соседям. С этой целью они берут с собой большие корзины, похожие на хлебные, для того чтобы осторожно возить с собой взятых в плен детей; но если кто из них ослабеет или занеможет на дороге, то ударяют его оземь или об дерево и мертвого бросают», – читаем у Флетчера.
   Согласно описанию Ключевского, крымские татары, войдя узким клином в русские пределы и углубившись на несколько десятков верст, разворачивались затем широким веером и возвращались назад, захватывая людей.
   На пути возвращавшихся «с победой» варваров оставались трупы обессилевших и убитых пленников, тела детей с размозженными головами. Обычно неэмоциональный историк Багалей пишет о том, как крымские воины «бесчестят жен и девиц в глазах мужей и отцов, обрезывают детей в присутствии родителей, одним словом совершают тысячи неистовств… Пленники отвозятся в Крым, Константинополь, Анатолию (Малую Азию) и другие страны. Поделив пленных, татары уводят их в улусы и продают в рабство».[11]
   Кочевой «насос» высасывал и без того редкое население южнорусского порубежья.
   Герберштейн, посланник Габсбургов, свидетельствует о невероятном количестве угнанных в рабство во время крымского набега на Русь в 1521 г.: «Частью они были проданы туркам в Кафе, частью перебиты, так как старики и немощные, за которых невозможно выручить больших денег, отдаются татарами молодежи, как зайцы щенкам, для первых военных опытов; их либо побивают камнями, либо сбрасывают в море, либо убивают каким-либо другим способом».
   Крымское ханство стало представлять опасность для Московской Руси в начале XVI в. Именно в это время переходят под власть Москвы верховья Оки, а с падением Большой Орды исчезает общий враг Крыма и Москвы.
   Антимосковский поворот Крыма моментально замечен и усилен Польшей. В1506 г. начинаются контакты междуханом Менгли-Гиреем и польско-литовским королем Александром. В следующем году ханские послы приглашаются в польскую столицу, где подтверждают, что с весны крымские войска действуют против великого князя Московского. Союзнические отношения Литвы и Польши с Крымом можно назвать политико-коммерческими, потому что предусматривают регулярное материальное стимулирование хана.
   Согласно крымско-польско-литовскому соглашению 1507 г., заключенному уже с королем Сигизмундом I, хан Менгли-Гирей «готов быти приятелю короля приятелем, а неприятелю неприятелем и вместе с людьми его милости короля польского и великого князя литовского Сигизмунда своими людьми и детьми всести на конь против всякого неприятеля, и подмогой быти на того неприятеля московского».
   В том же году одновременно с началом русско-литовской войны состоялся первый крымский набег на Московскую Русь. Летом крымцы взяли и разграбили города Белев и Козельск, к чему московские воеводы были совершенно не готовы.
   Соглашения Бахчисарая с польской короной, подчинение Крыма и Казани турецкой политике, растущая неприязнь Османской державы, уже увидевшей в Москве угрозу своим балканским владениям и своей восточноевропейской экспансии, ознаменовали новую политическую реальность, которая стала определять события между Окой, Волгой и Черным морем.
   Но главной причиной московско-крымского конфликта было противостояние двух хозяйственных систем. Русской и кочевой.
   С одной стороны, производящее хозяйство оседлого населения, опирающееся на земледелие. С другой – кочевое скотоводство.
   Земледелец может прокормиться уже с 0,5 га пашни, кочевнику-скотоводу требуется 100 га пастбищ[12] (одному кочевнику надо столько же земли, сколько 200 крестьянам).
   С одной стороны, продвижение растущего русского населения из малоплодородного междуречья верхней Волги и Оки на плодородные степные земли. С другой – спрос кочевых сообществ на постоянный приток военной добычи и особенно рабов (набеговое хозяйство, вероятно, можно рассматривать как вариант присваивающего).
   С XVI в. османский рынок увеличил этот спрос многократно, поскольку снабжал кочевую верхушку предметами роскоши в обмен на живой товар. Османский рынок рабов удовлетворял и спрос западноевропейских потребителей. (До перехода Крыма в вассальную зависимость от Стамбула итальянские купцы самостоятельно занимались работорговлей в своих факториях на Черноморском побережье.) Историк В. И. Ламанский, изучавший архивы Венецианской республики, писал: «Русские рабыни встречаются еще в XV веке в разных городах Италии. Немало было русских рабов и у мамелюков в Египте. С конца XVI века, в XVII и даже XVIII столетии Венеция и Франция употребляли русских рабов на военных галерах как гребцов-колодников, вечно закованных в цепи. Кольбер особенно не жалел денег на покупку этих рабов на рынках Леванта…»[13]
   На «крымской украйне» российского государства находились Северская земля, Заокско-Брянский край (Верховская земля), Тульский край, Рязанское княжество. Причем наиболее уязвимой с точки зрения ландшафтов и растительности был Тульский край, через который потоки грабителей могли хлынуть и на соседние участки фронтира. Здесь проходили шляхи Муравский и Изюмский.[14]
   На протяжении почти трех веков русское государство создавало сложную и затратную систему обороны от набегов.
   В конце 1500-х гг., после нападений Менгли-Гирея, Москва заводит весновую службу, начинается строительство оборонительной черты вдоль Оки, создается лесная стража, ведется сбор посошной рати (ополчения) на сторожевую службу. Но первое время оборона от набегов выглядит малоэффективной.
   В 1512 г. Крым по договоренности с поляками срывает поход русских войск на Смоленск.
   В марте калга Мухаммед-Гирей ходил на северские земли вместе с литовскими войсками под командованием киевского воеводы А. Немировича и каневского старосты Е. Дашкевича. Чернигов, Стародуб и Новгород-Северский выстояли, но крымцы увели в плен 80-100 тыс. человек.
   В мае дети Менгли-Гирея Ахмат-Гирей и Бурнаш-Гирей «пришли безвестно со многими людьми на великого князя украины, на Белев и на Одоев, и на Воротынск, и на Олексин», обогнув направлявшееся к Стародубу московское войско. В июне крымцы снова разоряли Северскую землю, а в июле Ахмат-Гирей ходил на Рязань. Этот последний рейд был остановлен выдвижением московских воевод из Тулы во фланг движущейся на Рязань орде. Впрочем, и на этот раз крымцы взяли большой полон и беспрепятственно ушли с добычей в Крым.[15]
   С этого года, стоившего таких потерь, великий князь Московский «утвердил землю своими заставами», началась «роспись» воевод по пограничным с Диким полем крепостям, расположенным на Оке и Угре. Рубеж этот назывался берегом (вот такой берег у Руси, далеко не морской, как у всех «приличных» стран).
   Воеводы с полками встали в Кашире, Серпухове, Тарусе, Рязани, с 1513 г. – в Туле.
   На берег пришли отряды воинов из самых разных русских городов, так, например, люди из северного Устюга прибыли на место впадения Угры в Оку.
   1512 г. датируется «Наказ угорским воеводам», фактически первый устав русской пограничной службы, описывающий принципы размещения полков на линии берега. Он предусматривал как оборону на широком фронте, опирающуюся на «береговые» укрепления в долине Оки, так и наступательные действия «легких воевод» в поле.
   Книги Разрядного приказа, бывшего, по сути, главным штабом обороны, показывают, что русские пограничные силы состояли тогда из детей боярских, посошных людей (крестьян), пищальников (горожан, посадских).[16]
   Владельцы бывших уделов, князья Воротынские, Одоевские, Вельские и т. д., в это время уже вливали отряды своих ратников в московские полки.[17]
   В 1515 г. хан Магмет-Гирей выдвигает России широкие политические требования: отдать Крыму восемь северских городов и вернуть Смоленск «обиженному» Сигизмунду.[18]
   Сообща с крымцами в Северской земле действуют литовские отряды, возглавляемые Г. Немировичем и Е. Дашкевичем, вместе они берут большой полон.
   Летом 1517 г. в набег отправилось 20-тысячное крымское войско, в котором находились также «литовская сила и черкасы». Проводником у крымского хана был литвин Якуб Ивашенцов, обеспечивший проход крымской орды по литовской территории. Сигизмунд обещал крымскому хану за поход на Москву «скромный подарок» размером в 30 тыс. золотых. Как сообщает Патриаршая летопись: «Краль[19] таинственно соединился с Крымскым царем Маагмед-Гиреем и многих воинств даде ему в помощь на великого князя». Присоединились к грабежу и заволжские ногаи. «Крымский царь Магмед-Кирей с крымским людьми, и Болшая Орда Заволжская, и с Нагаи, вскоре придя безвестно на великого князя отчину… и Коломенские места повоевав, и полон не мало собрал, и святые церкви осквернил».
   Значительная часть русских войск находилась на западном пограничье – литовцы во главе с князем Острожским осадили Опочку и пустошили псковские земли. Но все же крымские силы были разбиты у Тулы. Вооруженное ополчение, наши «минитмены», отрезали путь к отступлению Токузак-мурзе. Потом подоспели дети боярские, и крымская орда попала в мешок – из 20 тыс. степных грабителей вернулись в Крым только 5 тыс.
   Утверждение на казанском престоле крымского «царевича» Сагиб-Гирея еще более осложнило геополитическую ситуацию – фактически Русь оказалась со всех сторон окружена врагами. (Все Гирей находились в кадровом резерве Стамбула, султан решал, кто, где и когда будет править.)
   Вторжение крымцев, казанцев и литовских отрядов Е. Дашкевича в 1521 г. обернулось катастрофой. Крымцы прорвались через линию обороны берега 28 июля, а 12 августа, сделав свое дело, пошли обратно. Единственной неудачей врагов стал провал операции по взятию Рязани, которой они хотели овладеть хитростью, при помощи уговоров Дашкевича.
   Были опустошены владимирские, коломенские, каширские, боровские, рязанские земли и окрестности столицы. Литовский Острожский летописец говорит о 300 тыс. пленников, уведенных татарами, австриец Герберштейн – о 800 тыс.[20]
   За этот набег король Сигизмунд I заплатил крымскому хану Магмет-Гирею 15 тыс. червонцев.
   Однако Москва не пришла в отчаяние: всем ее действиям того времени присущи упорство и основательность. И в 1530-е гг. оборона крымских рубежей совершенствовалась весьма активно.
   «Наряд был великий, пушки и пищали поставлены на берегу на вылазах от Коломны и до Каширы, и до Сенкина (брода), и до Серпухова, и до Калуги, и до Угры».
   Новые крепости появляются в Чернигове, Кашире, Зарайске, Пронске – для перекрытия шляхов, по которым идут степные орды. Полки выдвигаются за Оку, в Тулу, Одоев, Белев, Пронск, Зарайск.
   Проводятся оборонительные мероприятия в лесостепных районах, прилегающих к среднему Поволжью с запада и к Дикому полю с востока. Построены крепости Мокшан на верхней Мокше, Алатырь и Васильсурск на реке Суре, правом притоке Волги.
   Однако время боярщины после таинственной смерти Елены Глинской и при малолетстве Ивана Грозного в целом ознаменовалось расстройством пограничных дел.
   В годы Стародубской войны Сигизмунд I платит крымцам за набеги на Россию по 7500 червонцев ежегодно и на такую же сумму посылает сукна. Литовские города для покрытия крымских расходов короля облагаются податью, именуемой ордынщиной. На Русь идут крымцы и союзные с ними казанцы, а поляки с литовцами берут Стародуб (1535) и вырезают 13 тыс. его жителей от мала до велика – перед таким зверством снимут шапку и восточные варвары.
   Цареборец Курбский невольно упоминает о страшных разорениях, причиненных степняками в начале 1540-х гг., в период боярского правления: «Вся Рязанская земля до самой Оки опустошена была крымским ханом и ногаями».
   В декабре 1544 г. на земли белевские и одоевские приходит калга Имин-Гирей со своей ордой. Крымцы не встречают никакого русского войска, потому что высокородные князья П. Щенятев, Д. Шкурлятев и М. Воротынский «рассорились за места» и ввиду особой важности этого занятия вообще не выходят против крымцев…
   Всего в первой половине XVI в. разрядные книги упоминают 43 крупных крымских набега на Московскую Русь.
   За этой цифрой я вижу, как крымская конница рубит мужиков, вооруженных лишь рогатинами. Как на залитом кровью снегу остаются тела в одних рубахах. Как над полем кружит, орет воронье. Как догорают избы, от которых остаются только столбики печных труб. Как арканом тащат беременную женщину…
   После покорения волжских ханств царь Иван нанес несколько ударов по Крымскому ханству. Самым крупным предприятием стал поход отряда Матвея Дьяка Ржевского, состоявшего из путивльских дворян, детей боярских и казаков. Выйдя из Путивля, лихой дьяк спустился по Днепру, взял Ислам-Кермень, захватил на время турецкую крепость Очаков, на обратном пути отбился от преследовавших его турецко-крымских войск и благополучно возвратился в Путивль. Однако антимосковская позиция польской короны сделала дальнейшее наступление на Крым невозможным.
   Даже учитывая отдельные антитатарские вылазки магнатов Дмитрия Вишневецкого (позднее перешедшего на московскую службу), Миколая Сенявского и Ольбрахта Лаского, Польша в течение всего XVI в. старалась поддерживать дружественные отношения как с османами, так и с крымскими ханами. Результатом такой «дружбы» была слабая, неорганизованная оборона против крымских татар, которые без стеснения разоряли польско-литовские земли.
   В феврале 1558 г. 20-тысячное крымское войско во главе с калгой прошлось по Брацлавскому воеводству, Волыни и Подолии, захватив там ни много ни мало 40 тыс. пленников.
   Царь Иван послал грамоту и послов к королю Сигизмунду II Августу. Послы предложили полякам вечный мир и союз против Крымского ханства, а также сообщили, что собрано большое московское войско во главе с Д. Вишневецким для похода на Крым. Согласно царским инструкциям, послы тактично не подняли вопрос о том, какие разорения чинят литовцы проезжим московским купцам и порубежным московским землям, но напомнили, что московские ратники защищают и польско-литовские земли. «Стоят… на Днепре, берегут христианство от татар, и от этого стоянья их на Днепре не одним нашим людям оборона, но и королевской земле всей защита; бывал ли хотя один татар за Днепр с тех пор, как наши люди начали стоять на Днепре?»[21]
   Однако король отверг договор с царем и возобновил союз с ханом, направленный против Москвы. Стало ясно, что для польского короля борьба против москалей гораздо важнее, чем защита собственных подданных от крымского аркана.
   В последующие два десятилетия случилось 20 крупных крымских набегов на Московское государство, но не забывали крымцы и польских девушек. Договор 1568 г. между Польшей и Турцией последовал за чередой крымских набегов 1566–1568 гг., которые польский король простил со всем великодушием. Других врагов, кроме Московского государства, Сигизмунд II Август иметь не желал.
   А в 1576 г. на польский трон ясновельможным панством был посажен Стефан Баторий, трансильванский вассал турок. Крымское нашествие, опустошившее Подолию и Волынь в сентябре-октябре 1575 г., было своеобразной формой поддержки турецкого кандидата. Он пообещал шляхте вечный мир-дружбу с басурманами и начал свое правление с казни «козацких лыцарей», насоливших султану. Турецкий посаженник на польском троне, он же выдающийся борец против «Тирана Васильевича», приложил огромные усилия для сокрушения Москвы, стоявшей барьером между Европой и Азией.
   Рим, Стамбул, Стокгольм, немецкие курфюрсты, Бахчисарай помогали трансильванцу – кто деньгами, кто бойцами.
   Имея враждебную, контролирующую днепровский путь Польшу на западном фланге, вести московское войско через безлюдную иссушенную степь было делом гарантированно провальным.
   Некоторые историки, например Н. Карамзин или Г. Вернадский, тем не менее упрекают Грозного в том, что он, злодей такой, не покорил Крым, не вывел Россию одним махом к Черному морю, а вместо того решил воевать за выход к Балтике. И в этом усматривают злокозненное непослушание многоумной «избранной раде».
   Только почему такой упрек выдвигается одному Ивану Васильевичу, а не Федору Ивановичу, Михаилу Федоровичу, Алексею Михайловичу или Петру Алексеевичу?
   Карамзин с Вернадским не только про Речь Посполиту, но еще и про Османскую империю забыли. Слона, так сказать, и не приметили.
   Эта держава вполне понимала стратегическую ценность своего крымского вассала. Турецкие гарнизоны стояли в Кафе (здесь находился и наместник султана), Перекопе, Газлеве, Арабате, Еникале, в нижнеднепровских крепостях, на Тамани, в Азове. На Черном море, ставшем к XVI в. «турецким озером», безраздельно господствовал турецкий флот.
   Покорение Крыма стало возможным только через два века после царя Ивана, при Екатерине II. Тогда, в отличие от времен Ивана, причерноморские и приазовские степи были в основном уже покорены, Речь Посполита лежала при смерти, Турция превращалась в «больного человека Европы», а в Черное море вышли русские корабли.
   Вот что пишет историк И. Д. Беляев на тему реальных возможностей по завоеванию Крыма в середине XVI в.: «О покорении Крыма Москва не могла думать… ибо пространные степи – раздолье для кочевых наездников, отделявшие Московское Государство от Крыма, было неодолимым препятствием для наших завоеваний с этой стороны… Для совершенного покорения Крыма было одно только единственно верное средство – постепенное заселение степи и постоянное содержание сторожевого войска на границе; и прозорливый Иоанн принялся за эту мысль со всем усердием человека, убежденного в верности задуманного расчета. Давнишняя линия укреплений на Оке и сторожевые притоны в степи, еще при Донском вызванные крайней нуждой Государства, послужили для Иоанна основным материалом для того, чтобы привести в исполнение свой верно задуманный план заселения степи».[22]
   В решении степного вопроса было мало бури, но много натиска. Русское государство медленно и верно, по-медвежьи двигалось на юг, юго-запад и юго-восток, катя перед собой систему засечных черт, крепостей, острогов,[23] дозоров и станиц.

Оборона «крымской украйны» второй половины XVI в

   В 1553 г. «с благовещеньева дня» (25 марта) русские воеводы с полками находились в Рыльске, Путивле, Новгород-Северском, Трубчевске, со второй половины августа в Одоеве, Пронске, Михайлове, Туле, Рязани, Шацке.
   Возникают новые крепости «от поля» (то есть ближайшие к степям): к востоку от Тулы Ряжск, Венев, Епифань, Крапивна, Шацк.
   Новые города стоят по обеим сторонам Муравского шляха – основной дороги, по которой шли на Русь крымцы. С западной, приокской, стороны шляха это Орел (1564), Чернь, Крапивна, с восточной, придонской, – Епифань и Донков.
   Ключевая роль на южном фронтире переходит от Коломны к Туле.
   Шацк на Цне становится самым восточным пунктом тянущейся от реки Жиздры Большой засечной черты.
   Протянута оборонительная черта, заканчивающаяся Тетюшевым, на правом берегу Волги.
   На Каме поставлен Лаишев со своей засечной чертой.[25]
   По своему положению украинные города делились на передние и задние. К передним принадлежали города «от поля». Их цепь протянулась от правых притоков Волги до левых притоков Днепра, с юго-запада на северо-восток, примерно по осевой линии лесостепной зоны. Отсюда высылались станицы и ставились сторожи.
   Сторожа – пост, на котором находилось два или более ратников, защищенный небольшим укреплением из земли и дерева. Находилась на расстоянии 4–5 дней пути от города и контролировала участок протяженностью 30–50 верст (день пути). Выставляла дозоры в укромных и удобных для наблюдения местах (стоялые сторожи) и высылала конные патрули (разъездные сторожи).
   Станица – группа ратников от 50 до 100 человек, которая высылалась далеко в степь для несения разведывательной службы. Помимо обнаружения вражеских сил ей вменялось в обязанность уничтожать небольшие вражеские отряды. За две недели службы станица покрывала 400–500 верст, «с коня не сседая».
   Заднюю линию составляли укрепленные города, почти все расположенные по течению Оки. Ее постоянно охраняли значительные воинские силы – полки правой и левой руки, большой полк и т. д. Отсюда при необходимости выдвигались войска на передовую линию.
   В каждом из пограничных городов были свои воеводы и осадные головы с отрядами служилых людей, которые разделялись на городовых (полковых), станичных и сторожевых. Первые были защитниками городов и оборонительных черт, другие отправлялись в степь.
   Получив тревожные сообщения станичной и сторожевой службы, служилые люди выезжали из городов и нападали на вражеские отряды, которые шли в набег или уже возвращались с добычей.
   У московских дьяков имелись описания всех украинных городов с указанием, в каком состоянии находятся укрепления, сколько в них войска и какого. На основе этой информации правительство, по получении известий о движении неприятеля, могло передвигать войска из одного пункта в другой и перебрасывать резервы.
   «Украины» не имели или почти не имели крестьянского населения. Здесь селились служилые люди разных категорий.
   Часть из них являлась служилыми «по отечеству», так сказать по факту рождения, что совсем не исключало возможности пополнения этой категории людьми самого разного происхождения. «По мере движения в степь Правительство увеличивало состав дворян и детей боярских переводом из центральных местностей, верстало лучших и отличившихся на службе казаков в дворянские чины», – пишет Павлов-Сильванский.[26]
   В украинных поселениях немалую роль играла категория служилых «по прибору», называемая городовыми казаками. Они следили за татарами на степных дорогах, хватали «языков», доставляли разведывательную информацию воеводам и государю, защищали города в случае вражеских нападений. В казаки набирали охочих людей любых состояний, в том числе самую вольную вольницу.
   Епифанская перепись от лета 1572 г., отмечая недавние убийства и разрушения, причиненные «крымскими людьми», указывает на размещение в этом районе семи казачьих сотен и постройку слобод.
   Из служилых «по прибору» стрельцы и городовые казаки относились к Стрелецкому приказу, пушкари и затинщики[27] – к Пушкарскому.
   Служилый люд украинных городов стал с конца 1550-х гг. получать постоянное денежное жалованье. У малоземельных и безземельных оно составляло в среднем 10 руб. в год (дневная «продовольственная корзина» стоила примерно 3 коп.).
   Служилые сражались против крымских и азовских татар, ногаев, турок, поляков, литовцев, «воровских черкасов». Они же распахивали целину, разводили скот, копали рвы, насыпали валы, рубили тарасы, засеки, ставили крепости.
   Их уделом были пот, кровь и слезы. Они гибли в боях, иногда целыми сторожами, станицами и селениями. Их жен и детей уводили в плен или просто резали враги. И тяжелый полевой труд, и строительство, и война были постоянными их занятиями на протяжении почти полутора веков. Эти люди вырвали из-под копыт татарских коней проспавшие несколько столетий черноземы и присоединили к Руси огромный плодородный край – бывшее Дикое поле. Их подвиг был достоин десятков истернов, но оказался забыт.
   В 1570-х гг., после Молодинской битвы, южная граница Руси выдвинулась вперед почти на 300 км. У Дикого поля были отвоеваны тысячи квадратных километров земли на пространстве между верхним Доном и верхней Окой.
   Вслед за служилыми на новые земли шли и крестьяне. Как писал царь Иван: «А на Крымской земле и на пустых землях, где бродили звери, теперь устроены города и села».
   «Знакомясь с делом быстрой и систематической заимки "дикого поля" мы удивляемся тому, что и это широкое предприятие организовывалось и исполнялось в те годы, когда, по привычным представлениям, в Москве существовал лишь террор "умалишенного тирана"»,[28] – замечает историк С. Ф. Платонов. От себя замечу, что «привычные представления» на самом деле являются результатом тщательной промывки мозгов, организованной хозяевами информационного пространства…
   Федор Иванович продолжает колонизационную политику отца. В его царствование поставлены Белгород на верхнем Донце, Оскол и Валуйки на реках Оскол, Елец и Ливны на Сосне, Курск на верхнем Сейме, Кромы в верховье Оки – вблизи дорог, по которым проходили крымские и ногайские набеги, то есть Муравский, Калмиусский, Изюмский и Бокаев шляхи.
   Эти города относились к «польской[29] украйне», то есть границе лесостепи и степи.
   В 1586 г., согласно боярскому приговору «на Дону, на Воронеже, не доезжая Богатого Затона два днища, велено поставить город Воронеж».[30]
   При Борисе Годунове появляется Царевборисов, расположенный глубоко на юге, в ковыльной степи, при слиянии Оскола с Северским Донцом (ныне село Червоный Оскол).
   Все новые города населяли «ратными людьми, казаками, стрельцами». В общем, населением, выполняющим одновременно военные и земледельческие функции.[31]
   Между городами рубились засеки, выкапывались рвы, ставились забои на реках – они охранялись постоянной стражей.
   Обычно решение о строительстве города принималось правительством по инициативе местного воеводы или после проведения инспекции на окраине каким-нибудь служилым человеком. Вопрос обсуждался в Боярской думе, высшем правительственном органе (слово «боярин» в официальном лексиконе означало государственный чин). На место будущего города высылались дозорщики – специалисты, которые должны были «смотрити и чертити»: составлять описание местности, план построек, предварительную смету строительства. Доклад, составленный на основании сведений дозорщиков, выносился на обсуждение правительства, которое определяло окончательную смету. После утверждения ее государем назначались воеводы, которые вместе с отрядом служилых людей должны были строить и оборонять новый город.
   Так, например, в 1600 г. воевода князь Кольцев-Масальский (уже построивший Ливны), согласно правительственному решению от 8 августа 1599 г., оправился на строительство города Валуйки «на поле на Осколе усть-реки».
   1 сентября Кольцев-Масальский вместе со стрелецким головой Судаком Мясным прибыл в город Оскол. Здесь собрался весь отряд, отправляющийся на строительство. Из Новосиля прибыла сотня детей боярских с двумя головами. Семен Лодыженский привел из Дедилова «стрельцов и литвы и немец и черкас лутчих с пищалями 150 человек». Кстати, эта цитата из документа еще свидетельствует о религиозной и этнической терпимости Московского государства. Это в населенной Европе могли жечь и вешать людей из идеологических соображений, Москва всегда была прагматична – люди нужны всякие, пусть хоть иноземного происхождения и веры другой. Через поколение они так и так станут русскими.
   98 казаков с двумя сотниками частью прибыли из других украинных городов, частью были набраны в Осколе.
   Присоединились к отряду городовой мастер (то есть инженер-строитель) Якуш Долматов, судя по фамилии, иностранец из южных славян, пушкари, плотники, кузнец и причт (т. е. духовные лица) – два священника, дьякон, пономарь и единственная женщина, отважная просвирница. Всего набралось 400 человек.
   Часть людей (дети боярские, стрельцы, пушкари) должны быть взять «своего запасу» на три месяца, остальные получали казенное продовольствие, которое доставили елецкий и данковский воевода. Наряд (артиллерия), зелье (порох), строительные инструменты, свечи, бумага и прочее доставлялись из Ливен и даже Серпухова.[32]
   В конце XVI в. в наказах воеводам-строителям еще не говорится о поселении в новых городах служилых на «вечное житье». По завершению постройки и первой зимовки большая часть служилых вернется домой и будет сменена другими, что станут нести гарнизонную и полковую службу вплоть до своей смены. Уходящие обычно продавали свои дворы приходящим.
   Но затем правительство начало прилагать большие усилия по обустройству в новых городах постоянных жителей, несущих службу. Переводило туда служилых из старых городов, набирало пополнение из разного люда, не имевшего до того службы или тягла.
   Правительство предоставляло поселенцам денежное жалование и деньги на дворовое строение. Первые 1–3 года выдавалось из государевых житниц хлебное жалованье. Затем служилые уже кормились сами – с земли, которую им раздавали поблизости от города. Также обрабатывали они государственную «десятинную пашню», с которой собирался хлеб в крепостную житницу на случай осады или недорода и для помощи новым поселенцам.
   Дворы служилых «по прибору» обычно располагались за пределами собственно «города»,[33] в слободах, стрелецких, пушкарских, казачьих. Слободы отгораживались от поля острогом, а за пределами острога, на посаде, – земляным валом и надолбами.[34]
   Дети боярские, дворяне и другие категории служилых «по отечеству» получали поместья около города, а также на удалении от него, на «отъезжих полях».
   Пока одни дети боярские пахали, косили или молотили, другие с оседланными лошадьми были готовы в любой момент выехать на отражение набега.
   Со временем в новых городах и вокруг них появлялось неслужилое население. Они ставили себе дворы на посаде, селились в поместьях служилых людей или на государевой свободной земле. Города окружались «выселками», слободами, селами и деревнями.
   Укрепленные правительственные города способствовали и расселению вольного казачества.
   Любавский пишет: «Охват русскими поселениями Муравского шляха и его рукавов, до слияния Дона и Оскола включительно, имел и другие важные последствия. Когда татарам стало труднее проникать севернее слияния Оскола с Донцом, установилась сравнительная безопасность и в бассейнах Сулы, Псела и Ворсклы. И вот в конце XVI и в начале XVII здесь появляются казацкие селения».[35]
   Люди, что приходили сюда ловить рыбу, бить зверя и собирать мед, стали устраиваться на постоянное житье возле своих «входов». Там, где находились охотничьи угодья, ловли и бортные деревья, появлялись постоянные поселения вольных казаков.
   Правительство всячески старалось набирать на службу в новых городах и совершенную вольницу. При постройке Царевоборисова воеводы известили гулящих людей по Осколу, Донцу и их притокам о разных радостях, ждущих их на службе. Помимо хлебного и денежного жалования им давались во владение юрты[36] «безданно и безоброшно», то есть с освобождением от натурального и денежного налога.[37]
   Осмелились пойти на юг и монахи, у рек выросли монастыри – Корейский, Святогорский и др.
   В общем, русская оседлость всех видов шагала по Дикому полю.
   С продвижением фронтира на юг стали более безопасными и прилегающие к нему внутренние районы Московской Руси, куда также потянулся поток переселенцев с севера и северо-запада. Например, в конце XVI в. происходила инициативная колонизация Орловского края, где крестьяне и служилые брали себе землю и создавали поселки по берегам рек и на опушках лесов.[38]
   Освоение степной окраины сыграло поистине спасительную роль для России не только как линия обороны от набегов. Этот район, заселявшийся лишь со времен царя Ивана, быстро стал житницей Руси.
   К югу от Оки земля была лучше, чем в Замосковном крае с его «холодной сыростью, подзолистым суглинком или супесью, болотистыми сеножатями». И ее было вдоволь.[39]
   Уже во время страшного неурожая 1600–1604 гг. крестьяне из центральных и северо-западных районов Московского государства «прибегали к изобильным странам, из числа коих наипаче г. Курск был, продавалась в нем тогда четверть[40] ржи по шести и семи алтын», – сказано в книге первого курского краеведа С. Ларионова (1786).
   Если ранее неурожай охватывал почти всю земледельческую Русь, то теперь появились регионы, отличные по своим климатическим и погодным условиям от Нечерноземья.[41]

Большая засечная черта

   Засечные черты опирались на массивы Брянских и Мещерских лесов, на реках Ока, Вожа, Осетр, Упа.
   Без леса не могло быть и засеки. Леса, где проходили засеки, назывались заповедными; законом запрещалось их вырубать или без санкции правительства прокладывать через них дороги.
   За состоянием засек следили засечные сторожа. Каждые два километра устраивались курганы для световой связи или дозорные посты – это были кузова на высоких деревьях.
   Засеки для удобства надзора делились на звенья, границы которых обозначались пнями, натесами на деревьях и т. д.
   Для проезда через черту сооружались «пропускные пункты» с подъемными мостами, воротами, башнями. Окрестному населению строго воспрещалось делать через черту собственные «перелазы».
   Строительство Большой засечной черты (название, присутствовавшее в документах того времени) началось в 50-е гг. XVI в. В ее состав вошли некоторые старые города с обновленными укреплениями и ряд новых городов (Волхов, Шацк, Дедилов).
   К 1566 г. была закончена постройка укреплений от устья реки Вожа до реки Жиздры – царь Иван лично инспектировал их.
   Черта имела две ветви. Западная проходила через район южнее Козельска, Белев, Одоев, Лихвин, Крапивну, Тулу, Венев и упиралась в Оку выше Переяславля-Рязанского. Восточная ветвь от Шацка шла на север, к Оке, а оттуда опять на юг, к Сапожку, Ряжску, и снова к северу, до Скопина.
   Между Тулой и Веневом черта состояла из двух рядов укреплений, между Белевом и Лихвином – из трех, между Белевом и Переяславлем-Рязанским – из четырех.
   На черте находились многочисленные естественные препятствия – реки, болота, озера, овраги. К числу искусственных препятствий относились засеки, рвы, валы, надолбы, частоколы, остроги. На дне рек, в районе бродов, вбивались заостренные колья, затапливались «бревна с гвоздьем дубовым частым».
   Укрепления были обращены как к «полю», так и на свою сторону – чтобы при необходимости встретить крымцев, возвращающихся после набега с добычей.
   Главным городом черты являлась Тула, обладавшая каменной крепостью, с населением в конце XVI в. около 5 тыс. человек. Тульский острог охватывал значительную территорию с трех сторон от крепости – в его границах находились дворы посадских и детей боярских. В слободах, примыкавших к острогу преимущественно с юга, откуда приходили непрошенные гости, жили служилые казаки, засечные сторожа, стрельцы и пушкари, часть ремесленников, ямщики.
   Типовой городок на черте был обнесен валом, по верху которого шел стоялый острог.[43] Над воротами стояла башня, крытая шатром, под которой помещался сруб для караула. Между городским валом и засекой оставалось 15–20 сажень свободного пространства, пересеченного частиком,[44] рвами и надолбами.
   С постройкой Большой засечной черты русские войска передвинулись на юг, чтобы встречать степняков с фронта, бить с флангов их отряды, идущие по шляхам, отрезать им путь обратно.
   В 1570-е гг. черта была протянута далее на запад, включив города Почеп, Стародуб, Серпейск, Севск. На востоке она получила продолжение в виде засек Нижегородского края.
   В середине XVII в. Большая черта получит название Тульской.[45]

Сторожевая и станичная служба

   Сторожи, возникшие при великом князе Дмитрии Ивановиче, представляли собой разъезды, которые наблюдали за передвижениями ордынцев на Хопре, верхнем Дону, Быстрой и Тихой Сосне, Воронеже. В 1380 г., незадолго до Куликовской битвы с войском хана Мамая, княжеские дружинники даже ездили «под Орду» добывать «языка». Впрочем, рейды того времени носили ситуационный характер. Постоянной сторожевой службы при Дмитрии Донском не могло быть даже теоретически, Московское государство отделялось от Орды владениями рязанских, муромских, нижегородских князей.
   С расширением границ Московского княжества на юг и восток, сторожи стали превращаться в линии постов на всем протяжении южных границ государства.
   В 1472 г. пограничная стража встретила большеордынского хана Ахмата у переправы на Оке и вела с ним перестрелку, пока не подошла московская рать.
   Хан Ахмат, приближаясь к Оке со стороны Литвы в 1480 г., везде встречал московские патрули. Отслеженное передвижение орды закончилось «стоянием на Угре». С наступлением холодов ордынцы с позором отправились в свои кочевья через владения короля Казимира. А по дороге грабили всех встреченных подданных своего союзника.
   10 июня 1492 г. московские станичники догнали между Трудами и Быстрой Сосной ордынцев мурзы Темеша, возвращавшихся из набега на Алексинский уезд, и отбили у них пленников.
   Конечно, было немало случаев, когда степняки приходили «безвестно», то есть внезапно, незамеченные стражей, как, например, в 1521 г., но тем не менее борьба с нашествиями приобретала все более организованный характер.
   К концу правления Василия III сторожи стояли от Алатыря до Рыльска и Путивля. Разъезды станичников проникали в степь вдоль Донца и Дона.
   В 1540 г. благодаря своевременно полученной информации воевода рязанский князь Микулинский поспел на помощь каширцам, на которых пришел крымский «царевич» Амин. И на следующий год, при нашествии Саип-Гирея, правительство получило немало известий о его передвижении. 25 июля приехал в Москву из Рыльска станичник Гавриил, побывавший у Святых Гор – урочища при впадении Оскола в Донец. Служилый обнаружил сакмы,[47] по которым сделал вывод, что крымское войско насчитывает до 100 тыс. человек.
   В 1552 г., во время подготовки наступления на Казань, к царю Ивану постоянно прибывали гонцы с вестями о наступлении крымцев – хан Девлет-Гирей явно собирался сорвать восточный поход русских войск.
   16 июня царь на пути из Коломенского в Остров встретил гонца от станичника Волжина, побывавшего у Айдара. Было доставлено сообщение, что крымцы переправились через Донец. Потом приехал станичник В. Александров с известием, что степняки направились к Рязани. 21 июня прискакал тульский городовой казак с сообщением, что крымский отряд появился под Тулой. Делать нечего, московское войско собралось идти на юг.
   23 июня к государю приехали два гонца и сообщили, что крымцы с турками палят по Туле «огненными ядрами», пытаясь зажечь город, янычары ходили на штурм, но были отбиты. Царь отдал приказ воеводам перейти Оку и сам поспешил к переправе у Каширы. Однако 24 июня была получена благая весть, что тульские воины и горожане вышли из города и разгромили крымцев. 1 июля стало известно, что ханское войско уходит и не собирается возвращаться. Станичники, следовавшие за ним, видели, что крымцы улепетывают на всех парах, покрывая в день по 60–75 верст, бросая утомленных лошадей и награбленное добро. Это сделало возможным поход на Казань.
   В 1555 г. царь учредил стражу в низовьях Волги, состоящую из стрельцов и казаков. Они стали стеречь перевозы от немирных «детей Юсуповых», сообщаясь со сторожами по Донцу и Дону.[48]
   В том же году царь Иван отправил воеводу И. Шереметева на юг (возможно, на соединение с союзными черкесами). Русское войско встретил на Донце сторож Святогорский, а гонец, посланный станичником Л. Колтовским, известил Шереметева, что хан Девлет-Гирей перешел Донец и направляется к «украйнам» Рязанским и Тульским. Шереметев двинулся за ханским войском, уничтожая крымские отряды, рассыпавшиеся по округе для грабежа. В двухдневной битве у Судьбищ воевода потерпел поражение от многократно превосходящих крымских сил, однако обескровленная орда вернулась в Крым.[49]
   В это время был учрежден для сторожевой службы казачий Хоперский полк, до бурного XX в. сохранивший знамя, пожалованное царем.[50]
   В 1556 г. казаки из украинных городов начали проникать далеко в степи. В марте атаман Михайло Грошев ходил из Рыльска к Перекопу и привел к государю захваченных крымских языков. По царскому указу воеводы Даниил Чулков и Иван Малцов спустились вниз по Дону. Чулков дошел до Азова и в его окрестностях разбил татарский отряд.
   В 1550-е гг. управление сторожевой службой было передано в ведение Разряда.
   За несение этой службы люди получали жалованье выше полкового или городового, а также возмещение от казны за все убытки и потери, которые могли случиться в разъездах. Лошади, сбруи и вооружение при отправке в степь оценивались воеводами, которые вносили оценку в особые книги. Согласно этим записям выдавалось и возмещение.
   Сторожи сообщались друг с другом и таким образом составляли несколько наблюдательных линий, пересекавших все степные дороги, по которым крымские татары ходили на Русь.
   Самая восточная группа сторож шла выпуклой линией от Барыша, притока Суры, до Ломова, притока Цны. Самая западная – по притокам Ворсклы и Донца до устья Айдара, проходя почти перед кочевьями крымцев.
   Всего до 1571 г. было учреждено 73 сторожи, которые разделялись на 12 разрядов, в зависимости от их удаления в степь.
   Людям, несущим службу на дальних сторожах, приходилось уходить на 400 верст от родных уездов. Но еще дальше сторожей забирались в поле станичники. Например, первая путивльская станица переправлялась через Сулу, Псел и Ворсклу, ездила полем по Муравскому шляху до верховьев рек Водолаги, затем вниз по Донцу до Святых Гор, добираясь до верховья реки Самары. И возвращались в Путивль. Путь огромный.
   «Они, – говорит о станичниках Багалей, – главным образом должны были заботиться о том, чтобы определить, конечно приблизительно, количество неприятеля, для этого пользовались всякими признаками. Ездил один сторожевой атаман по реке Торцу и видел много огней и слышал прыск и ржанье лошадей… не доехав двадцати верст до Северского Донца, увидел пыль великую, а по сакме казалось ему, что было неприятелей 30 000 человек. Значит, огни, фырканье и ржанье лошадей, пыль, следы копыт – все это служило признаками для станичников».
   Царским приказом от 1 января 1571 г. князь М. Воротынский был назначен главой сторожевой и станичной службы. В помощники престарелому воеводе были даны князь Михаил Тюфякин, герой степной войны Дьяк Ржевский как специалист по крымскому пограничью и опытный воин Юрий Булгаков, знаток ногайского пограничья. Тюфякин и Ржевский были посланы для инспекции Крымской стороны. Юрий Булгаков и Борис Хохлов осматривали Ногайскую сторону. После досмотра они, изучив существующие росписи (инструкции) сторожевой службы, начали составлять новый ее распорядок.
   В помощь им командование службы вызвало в Москву детей боярских, станичных голов, станичников и вожей (проводников), тех, что многократно выезжали в поле из Путивля, Рыльска и других пограничных городов.[51]
   Собравшимся ратникам предстояло создать такой устав пограничной службы, чтобы враги «на государевы украины войною безвестно не приходили», а станичники и сторожа находились бы именно на тех местах «где б им воинских людей мочно устеречь».
   Закончив совещания, 16 февраля 1571 г. «по Государеву Цареву и В. Князя Ивана Васильевича всеа Русии» указу глава службы вместе с детьми боярскими, станичными головами и станичниками вынес приговор (решение).
   День принятия «Боярского приговора о станичной и сторожевой службе» можно с полным основанием сделать праздничной датой российских пограничников.
   Были выработаны инструкции станицам, дальним и ближним сторожам: «Из котораго города к которому урочищу станичником податнее и прибыльнее ездити и на которых сторожах и из которых городов и по кольку человек сторожей на которой стороже ставити».
   Тщательные росписи Донецким, Путивльским, Рыльским, Мещерским и прочим сторожам, к примеру, выглядели так: «1-я сторожа вверх Олешанки Удцкие, а переезжати сторожем направо Муравской шлях до Мерла до Диакова острогу двадцать верстъ… а бежати с вестью с тое сторожи сторожем в Рылеск прямою дорогою, меж Пела и Ворскла».
   После обнаружения вражеского воинства станичным и сторожевым головам (начальникам) надлежало отправлять гонцов с известиями в ближние города, для передачи по цепочке, а самим ездить по сакмам, то есть следам врагов.[52]
   Задавался и характер готовности пограничников. «А стояти сторожем на сторожах с коней не съеедая[53] переменяясь, и ездити по урочищам, переменяясь же на право и налево по два человека по наказом, каковы им наказы дадут воеводы».
   Предусматривались меры скрытного передвижения и расположения на местности. В частности, предписывалось не готовить пищу несколько раз на одном месте, не ночевать и не укрываться днем в одном и том же месте.
   Многие прежние сторожи были заменены новыми, сообразно изменениям крымско-татарских «маршрутов», определены места, где станичникам надлежало съезжаться друг с другом.
   Линии Донецких, Рыльских, Путивльских сторожей были сильно выдвинуты вперед, к югу, так что теперь они захватывали все течение Ворсклы до Днепра, доходили до реки Самары, от нее протягивались к Дону, до устья Долгого Колодезя.
   Приговор обязывал служить на Донецких сторожах детей боярских, Путивльских и Рыльских, ввиду особого значения этой линии для защиты Руси от крымских татар и ногаев. «А служити с поместий и посадских земель, да с денежнаго жалованья, а которые земли у посадов в Путивле и Рылеску, и теми землями приговором их верстати».
   Путивльских местных жителей-севрюков более не нанимали на ответственную службу ввиду их нерадения.
   Приговором 1571 г. предусматривалось и обеспечение поиздержавшихся служилых. «А у которых сторожей не будет добрых лошадей, и воеводам и головам на сторожех лошади добрые доправити, на которых бы лошадех на сторожи ездити было безстрашно».
   Служба сторожей была разделена на три статьи (вахты), каждая из которых длилась по 6 недель.
   Приговор делал невозможным перебрасывание ответственности на «смежников». «А будет, головы или сторожи, к ним вскоре не сойдутся, и ехати самим по сакме, по наказу не мешкая, а голов и сторожей не дожидатися».
   Появились особые должностные лица – стоялые головы для контроля за постами и разъездами. Они сами рассылали станицы, состоящие из детей боярских и городовых казаков.
   Упомяну только одного из стоялых голов, Шацкого, который стоял на Дону на «ногайской стороне», в Вежках, выше Медведицы и Хопра. Одна станица от него переправлялись через Дон, ехала в верховья Айдара, на два дня пути, другая – до устья Балыклея, на расстояние 4 дней пути. У шацкого головы было 120 детей боярских, служилых казаков, татар и мордвы.[54]
   Кстати, в самый разгар реорганизации пограничной службы, летом 1571 г., случился печально знаменитый набег на Москву хана Девлет-Гирея, отчего Тюфякин не успел закончить своей инспекции сторожей. Однако уже вскоре реорганизованная пограничная служба принесла огромную пользу.
   В октябре 1571 г., предотвращая набег, была, согласно инструкциям, выжжена степь – станицами, посланными из девяти окраинных городов.
   А во время нового похода 120-тысячной крымско-турецкой орды на Русь летом 1572 г. ее движение было обнаружено заблаговременно.
   Русские пограничники встретили крымцев на Оке. Сам хан признал в письме к русскому царю от 23 августа, что на Береге его ждали русские укрепления, окруженные рвом.[55]
   Московское правительство сумело вовремя перебросить силы к району выдвижения крымского войска и нанесло тяжелейшее поражение противнику в эпохальном сражении при Молодях, продолжавшемся с 29 июля по 2 августа.
   С 1573 г. положено было, чтобы станицы, встречаясь, непременно обменивались собранными сведениями, а стоялые головы проверяли, доехали ли станичники до заданных им урочищ.
   В феврале 1574 г. начальником сторожевой службы стал Никита Юрьев, сменив умершего Воротынского (сообщения Курбского о том, что старый князь умер от последствий пыток, не подтверждаются никакими другими источниками). В этом году были произведены новые изменения в сторожевой службе.
   Юрьев так провел маршруты разъездов станичников, что они охватывали все старые и новые пути крымцев и сносились беспрестанно друг с другом.
   Юрьев снял сторожи, ставшие известными для степняков, другие же, например у впадения Ублы в Донец, усилил детьми боярскими. Увеличил и жалованье служилым, «дабы людям бесконным не быть и для пользы Государева дела иметь добрых коней». Сюда был переведен стоялый голова с Сейма.
   В 1575 г. было поставлено укрепление на Сосне при впадении Ливны, туда был послан воеводой Михаил Карпов. Все дальше уходили в степь разъезды станичников.
   После совещаний со станичниками, вожами и сторожами в 1576 г. произошла новая «подгонка» пограничной службы.
   Например, станичные головы с Дона, от устья Тулучеи, были переведены к устью Богатого Затона, потому что прежнее их расположение стало известно крымцам и ногайцам. Отменено прежнее правило высылать сторожей в степь к 1 апреля и решено было соотноситься с реальным началом весны.
   На Путивльских и Рыльских сторожах предстояло теперь служить посадским людям из Рыльска и Новгород-Северского за денежное жалование. На Орловских, Новосильских, Дедиловских, Донковских, Епифанских, Шацких и Ряжских – городовым казакам за денежное жалование и землю в слободах. На Темниковских – служилым татарам и мордве. На Алатырских – служилым казакам, находящимся в ведомстве Казанского дворца.
   Были разосланы требования украинным воеводам и осадным головам – как можно чаще пересылаться друг с другом, с доводкой важных сведений до Государя и Разрядного приказа, включая сведения об отправке сторожей – кто и когда.
   В1577 г. государь произвел новые изменения в порядке службы. Был убран воевода с устья Ливны, поскольку Донецкие, Оскольские и Донские стоялые головы уходили в степь дальше ливенских служилых. Сокращены были сроки посылки станиц – чтобы не причинять служилым «напрасной истомы». Видимо, в степи в это время установилось относительное затишье.
   В связи с тем, что воеводы порой посылали на «польскую» службу людей «худоконных и неоружных», а то и вне очереди, отправкой на службу стал заниматься Разряд.
   Для расследования случившихся нарушений был предписан опрос «лучших людей», тех, что не захотят кривить душою и рисковать своим честным именем.
   Интересен тут не сам факт вероятных злоупотреблений, а то, что власть быстро находит способы предотвратить их.
   В подробных росписях, поступающих в Разряд, для каждого ратника показывались все приезды на службу, сколько дней был в дороге, на какой срок явился в назначенное ему место, кто и когда его сменил.
   В 1578 г. станицы, высылаемые стоялыми головами, еще более продвинулись на юг. Путивльские стали ездить вдоль Орели к Днепру до Песьих Костей, Рязанские – к Святым Горам, а Мещерские – вниз по Дону до Волжской переволоки, где проходила дорога из Крыма в Ногаи.
   Хищные крымцы, конечно, тоже не зевали и прокладывали новые набеговые дороги. В1579 г. противник освоил шлях, идущий от реки Кальмиус по водоразделу Донца и Дона.
   Снова в Москве собрались станичники и стоялые головы. По результатам обсуждения у Юрьева было принято решение: усилить силы стоялых голов на Осколе около устья Ублы и на Дону, около устья Богатого Затона. Юрьев так провел маршруты разъездов, чтобы и новый путь крымцев оказался под наблюдением.[56]
   Станичная и сторожевая служба дворян и детей боярских на южной окраине не исключала службы поблизости от дома. Так, путивльцам и рылянам надо было еще стеречь русско-литовскую границу.
   Новое постановление о службе детей боярских было сделано в 1580 г. Боярин Юрьев и дьяк Щелкалов «приговорили» о путивльских станицах – в ездоки не брать служилых с поместьями менее 100 четвертей,[57] «тех оставити в полку», на станичную службу должны были отправляться лишь люди «конные, молодые и просужие».
   Станичная служба ложилась теперь лишь на людей с соответствующими материальными возможностями.
   В 1623 г. был издан новый устав станично-сторожевой службы. Теперь каждая станица состояла из атамана, 6 ездоков и 2 вожей – у каждого имелось по 2 лошади и пищаль. Станица, доезжая до определенного урочища, должна была оставить там «доездную память» и, возвращаясь обратно, обязана была встретиться с другой станицей, вышедшей на смену. Вторая станица забирала доездную запись, оставленную первой, и припрятывала в укромном месте свою.
   Если станица замечала степняков или их следы, то отряжала пару человек для сообщения ближайшему воеводе, а остальные должны были «подлинных вестей проведывать», то есть продолжать слежение. «Чтобы всякие вести были ведомы и воинские люди безвестно не пришли и какова дурна не учинили».[58]
   Представим себе день станичника. Начинается он с краюхи хлеба, прилично уже зачерствевшей, и горсти толокна, замешанного на воде. Теперь напоить коней в береговых камышах. Станичник замечает на воде знак. Он умеет читать книгу степей, оврагов, рек, лесов. Ее письмена – это след копыта в пыли, смятая трава, сломанная ветка, человеческие выделения, остатки пищи, конские «яблоки»… По воде плывет конский волос. Значит, кто-то переходит реку выше по течению.
   Один станичник остается с конями, двое других идут через камышовые заросли, донный ил хватает за ноги. Неподалеку от берега раздается храп коней. Станичники уходят по шею в воду, замирают, едва ли в 40 саженях от них через реку переправляется орда. Виден бунчук, украшенный конским хвостом, – мурзу окружают воины, плоские шлемы и бехтерцы тускло отражают рассветные лучи. Каждый ордынец, сидя на приземистом, но бойком коне, ведет еще вьючную лошадь, на ней мотки веревки, седельные корзины, мешки – все готово для «сбора урожая». Этим вервием будут вязать хрупкие руки девушек, а в седельные корзины бросать детей, вырванных из рук воющих матерей. От ордынцев доносится запах немытых тел. Длинноусые люди в коротких халатах и белых войлочных колпаках ведут верблюдов, на которых навьючены пушечные стволы – то воины турского султана, янычары. Скрипят огромные колеса арбы, нагруженной ядрами и пороховым зельем. «Чабук, олан узун сачлы», – видно, торопятся басурманы. Вдалеке, на правом высоком берегу, клубится пыль, подходят к переправе тьма,[59] не меньше.
   Холод пробирает до костей, трудно унять стук зубов. Кто-то входит в воду, совсем рядом, мочится, потом пьет. Одна рука станичника ложится басурману на рот, вторая ведет ему под бороду лезвие ножа. Враг, булькнув, ложится на спину и, пуская розовые пузырьки, начинает медленно уходить в воду.
   «Калга идет, с ним три тьмы, – шепчет напарник. – Пора назад».

Фронтир и мобилизационные реформы

Земля обязывает служить
   Обострение хозяйственной ситуации после 1520 г. связано и с климатическими изменениями. Начинается уменьшение среднегодовых температур, а вместе с тем растет число погодных аномалий. На протяжении последующих 50 лет редкий год не отмечается экстремальными метеорологическими явлениями – засухой, продолжительными дождями, летними заморозками; все это губит или сокращает урожай. Происходит изменение климата, известное как малый ледниковый период.
   Всего несколько выписок из летописи погодных катаклизмов.
   1524. «Зима добро студена и стояла до Троицына дня (24 мая)».
   1546. В Москве с сентября лежал глубокий снег. На следующий год уже весной пришла «засуха великая» и даже «суда на Москве реке обсушило».[61]
   1548–1549. Голод охватил все северные районы страны. «Людей с голоду мерло много», – лаконично сообщает летопись о событиях на Северной Двине. И десять лет спустя на Северной Двине пустовало до 40 % пашни.
   1552–1553. В Новгороде и Пскове от голода и эпидемии погибло не менее 30 тыс. человек. Происшедшее напоминало период предыдущего демографического сжатия на Новгородчине конца XIV – начала XV в., когда летописи пестрели такими записями: «А в Новегороде хлеб дорогъ бысть не толко сего единого году, но всю десять летъ… толко слышати плачь и рыданье по улицам и по торгу; и мнозе от глада падающе умираху».[62]
   1556–1557. Голод охватил Северное Заволжье, затронул и центральные регионы. «Во время жатвы дожди были великие, а за Волгой во всех местах мороз весь хлеб побил; и множество народа от глада изомроша по всем городам».
   С середины XVI в., после завоевания волжских ханств и укрепления крымской обороны, начался отлив земледельческого населения из центральных и северо-западных областей на юг и юго-восток.
   Государство должно было поддерживать территориальное расширение укреплением и увеличением служилого сословия.
   Наделением землей детей боярских и дворян занимался Поместный приказ. Каждый сын боярский, достигший пятнадцатилетнего возраста, подавал туда челобитную, в которой определял, будет ли служить с отцовской земли, с «прожитка» (отцовской земельной пенсии) или ему нужен свой «новичный оклад» – 100 четвертей земли, положенных новобранцу. Ясно, что государство и ради обеспечения дворянского войска должно было постоянно заниматься заимкой новых земель.
   Законодательство Ивана III, а еще более Ивана Грозного стремилось к приравниванию владельцев вотчин к владельцам поместий.
   Очевидный лозунг преобразований был таков: за владение землей, вне зависимости от формы собственности, надо служить государству. Доход с земли должен быть платой за несение службы.
   Некоторые вотчинники, потомки удельных князей, сохранили до царя Ивана свои обширные владения, в пределах которых пользовались прежней властью, имели собственных бояр и дворян. Подвластное население видело в них самостоятельных государей. Более того, в период ослабления государства, после смерти Василия III, некоторые князья и бояре значительно увеличили свои земли.
   В то же время шло и оскудение множества вотчин. С одной стороны, крестьяне уходили с вотчинных земель, с другой – семейства вотчинников росли. Они продавали свои мельчающие и беднеющие владения, закладывали торговцам и монастырям. Так, во времена Василия III был известен капиталист Протопопов, которому крупно задолжали многие князья.
   На Земском соборе 1548–1549 гг. царь Иван предложил определить площадь всех земель, находившихся в вотчинном и поместном владении, чтобы справедливо разверстать их между служилыми людьми.
   Приговор 1556 г. был во многом реализацией этого предложения.
   В первой своей части он отменял кормления, поскольку князья и бояре, получавшие наместничества, злоупотребляли своим положением, «многие грады и волости пусты учинили… и много злокозненных дел на них учиниша».
   Вторая часть приговора, имеющая название «Уложение о службе», четко ставила землевладение в зависимость от государственной службы. «Велможы и всякие воини многыми землями завладали, службою оскудеша, – не против государева жалования и своих вотчин служба их».
   Этот параграф «Уложения» определял проблему: феодалы являлись в полки не с тем количеством людей и вооружений, которое соответствовало размерам их земельных владений. В общем, жадничали и экономили.
   По всей стране писцы измерили земельные владения в общегосударственных имущественных единицах – сохах. По результатам кадастровых работ был произведен передел, земельные излишки от крупных владельцев передавались мелким.
   С каждого участка доброй земли в 100 четвертей (около 55 га) должен был приходить воин с оружием и в доспехах, с конем, а для дальнего похода – с двумя конями.
   Приравнивая вотчину к поместью, «Уложение» наносило серьезный удар по привилегированному землевладению, которое являлось краеугольным камнем феодальной системы. Оно обеспечивало каждого воина земельным окладом по четким нормам.
   Одновременно принимались меры по снижению долгового бремени служилых людей. Они освобождались от уплаты процентов по долговым обязательствам, вводилась пятилетняя рассрочка по погашению долгов.[63]
Земские реформы и чрезвычайные меры по борьбе с олигархией
   На первом Земском соборе царь Иван известил собравшихся, что бояре более не являются держателями земли русской. Тем было дано начало реформе земского (местного) управления.
   Конечной ее целью было утверждение государственного порядка силой общества. По словам Павлова-Сильванского: «Московское правительство решилось передать земству всю власть на местах, удалив наместников, потому что жизненная сила волостного мира является в его глазах залогом успеха этой радикальной реформы».
   Судебник 1550 г. ограждал общины, крестьянские и посадские, от своеволия наместников и их слуг, определял широкое участие выборных земских властей в суде.
   Ни один крестьянин не мог быть взят под стражу наместником без согласия местной крестьянской общины. Община обязана была контролировать ведение судебных дел в отношении своих членов. «И все судные дела у наместников и тиунов писать выборному земскому дьяку, а дворскому и старосте и целовальникам к тем судным делам прикладывать руки».[64]
   Судебник также защищал крестьянина от насильного обращения в холопство и определял, что для свободного ухода крестьянина с владельческой земли после сбора урожая (несколько недель накануне и после Юрьева дня) не требуется ничего, кроме уплаты двух фиксированных пошлин. Крестьянин был волен идти искать себе новую землю.
   Темпы реформ были ускорены боярской фрондой 1553–1555 гг., попыткой государственного переворота князя Владимира Старицкого и заговором князей Ростовских.
   Вместе с отменой кормлений уставные грамоты предоставляли городу или сельской волости право управляться своими выборными властями, прямо сообщаться с центральной властью. «И будет посадские люди и волостные крестьяне похотят выборных своих судей переменити, и посадским людям и волостным крестьянам всем выбирати лучших людей, кому их судити и управа меж ими чинити».
   Во второй половине 1550-х гг. наместники и волостели в массе своей были от «городов и от волостей отставлены». Их власть перешла к «излюбленным старостам» и «излюбленным судьям», «выбранным всею землею». Место наместничьих тиунов и доводчиков (низшего чиновничества) заняли выборные целовальники и земские дьяки.
   Губных старост, исполняющих полицейские функции, выбирали на всесословном уездном съезде из числа служилых людей (то есть лиц, хорошо владеющих оружием). А их помощников, губных целовальников, – посадские и крестьянские общины, «по выборам сошных людей», из своей среды. При губных старостах для ведения следственных дел находились губные дьяки, также избираемые «по выборам всех людей».
   Князья и бояре, обозленные оскудением вотчин, отменой кормлений и обязательной службой (несущей все больший риск, так как началась Ливонская война), терявшие административный и судебный контроль над уездами и волостями, представляли растущую оппозицию центральной власти.
   С 1565 г. власть, стимулируемая случаями прямой измены крупных вотчинников, ввела систему репрессивной политики по отношению к землевладельческой элите.
   В первый же год опричнины было перемещено на окраины около 150 князей и княжат, их холопы получили свободу.
   Опричнина привела к превращению множества самовластных вотчинников в рядовых служилых землевладельцев на окраинах государства и тем способствовала колонизационным процессам.[65]
   Княжата лишались наследственных владений, где правили как государи, и получали поместья, по словам Дж. Флетчера, «в отдаленных областях».
   «При Грозном еще можно было застать таких владельцев, но при сыне после опричнины они уже были предметом воспоминаний», – пишет Ключевский.
   Особенно много потеряли те собственники, что резко увеличили свои владения в период боярщины конца 1530-х – начала 1540-х гг.: Воротынские, Челяднины, Шуйские, Горбатые.[66]
   Сокращение крупного вотчинного землевладения показывают цифры по Тверскому уезду. В 1548 г. там было 318 вотчин средним размером в 370 десятин,[67] а в 1620 г. – лишь 197 вотчин средним размером уже 137 десятин.[68] Вместе с экономической силой исчезли и политическая сила удельной аристократии, ее личные армии, насчитывавшие в середине XVI в. тысячи боевых холопов и военных слуг.
   С. Ф. Платонов особенно выделяет роль опричнины «в необыкновенно энергичной мобилизации землевладения, руководимой правительством… Ликвидируя в опричнине старые поземельные отношения, завещанные удельным временем, правительство Грозного взамен их везде водворяло однообразные порядки, крепко связывавшие право землевладения с обязательной службой».[69]
Служба «по прибору» – народное войско
   Со времен Ивана Грозного важнейшую роль в колонизационных процессах играла служба «по прибору», которая пополнялась за счет набора желающих из людей всех сословий. Среди них в первую очередь надо выделить стрельцов.
   Формирование постоянного стрелецкого войска относится к 1550 г., когда «учинил у себя царь… выборных стрельцов и с пищалей 3000 человек».
   Стрельцы отличились уже при взятии Казани, они первыми двинулись на городские стены и ворвались в город. «И тако скоро взыдоша на стену великою силою, и поставиша ту щиты и бишася на стене день и нощь до взятья града».[70]
   Отличились стрельцы и при взятии Полоцка, где уничтожали вражеских пушкарей и штурмовали крепость.
   Стрельцы были нашим ответом наемному войску, приводимому польскими и шведскими королями. (И если численность стрельцов не уступала бы числу западных наемников, то исход Ливонской войны оказался бы другим.) В отличие от западных наемников, живших только на деньги, выдаваемые правителями на войну, а еще больше от мародерства, стрельцы имели постоянное жалование – в 1550-е гг. около 4 руб. в год.
   В случае войны стрельцы получали деньги на подъем и подводы. Оружие, как и единообразное обмундирование, стрельцы получали от казны.[71]
   Помимо денежного и хлебного жалования стрелецкий полк коллективно получал землю. Стрелецкую слободу мы увидим почти в каждом городе фронтира. Управлялась она своими выборными властями.
   Стрельцу было предоставлено право заниматься городскими промыслами с освобождением от всех городских податей в случае, если торговля его не превышала 50 руб. в год (приличная сумма, учитывая, что сруб для дома стоил порядка 2,5 руб.). По превышении этой суммы стрелец должен был платить только торговую пошлину. Таким образом, стрелец соединял в себе воина, крестьянина, посадского человека.
   К служилым людям «по прибору» относились также казаки, пушкари и люди «пушкарского чина», затинщики, воротники, а позднее ратники полков иноземного строя в XVII в. – солдаты, рейтары, драгуны и т. д.
   Они имели близкую к стрельцам организацию и форму земельного владения, пополнялись на вольных основаниях из городского и сельского простонародья, например из сыновей посадских людей и крестьян, еще не взявших собственного тягла, или разного рода гулящих людей. Иногда из оскудевших, потерявших поместья детей боярских.[72]

Южный фронтир XVII в. Белгородская черта

   В очередной раз кочевой аркан использовали в своих целях и недруги России – Речь Посполитая и Османская империя.
   В 1607 г. был заключен новый договор между Польшей и Турцией, одним из условий которого была военная помощь Крыма польскому королю.
   В том же году ногаи ходили на «украинные и северские города», захваченные пленники были проданы в Бухару.
   Годом позже Большая ногайская орда подкатилась к Темникову множество «украинных людей» было перебито и уведено в плен.
   В 1610 г., во время польского похода на Москву, крымские татары ходили к Серпухову и Боровску. Хотя взяли от царя Василия Шуйского «дары великие», но «пленных, как скот, в крымское державство согнали». (Подарки, сделанные хищнику, только увеличивают его аппетит.) Тогда же ногаи опустошили Рязанский край.
   Следующим летом крымцы терзали Рязанский край, а также Алексинский, Тарусский, Серпуховский уезды. Ушли они лишь тогда, когда брать было больше нечего. Земля осталась непаханой.
   В 1613 г. крымцы «без выходу» в Рязанской земле опустошили ее до Оки. Ногаи приходили в Коломенские, Серпуховские, Боровские места, под Москву в Домодедовскую волость.[74]
   Большие Ногаи, забыв свои присяги русскому государству, вступили в турецкое подданство.
   Зимой 1614–1615 гг. крымские татары прошли саранчей через окрестности Курска, Рыльска, Камаричей, Карачева, Брянска. Русские послы сообщали из Крыма, что в Кафе пленный с Руси стоит 10–15 золотых, молодой – 20.
   Летом Большие и Малые Ногаи разоряли Темниковские и Алатырские места, ходили за Оку, в Коломенский, Серпуховский, Калужский, Боровский уезды «и людей побивали, и полон многий взяли».
   Во время Смуты и в последующие годы разрухи разница в условиях безопасности между центральными районами и фронтиром отсутствовала. Города на окраине разорялись точно так же, как и Замосковном крае. Северная Вологда подверглась такой же резне, как и окраинный Стародуб. Однако с восстановлением государства южный фронтир снова стал принимать на себя большую часть вражеских ударов.
   В1616-1619 гг. королевич Владислав поборолся за московский трон совершенно в крымско-татарском стиле.
   В 1617 г. поляками был сожжен Оскол. Годом позже польское казачье войско под командованием Сагайдачного залило кровью русские поселения на степной окраине – города Ливны, Елец, Лебедянь, села и деревни, их окружающие. Уже после заключения официального перемирия черкасами был разрушен Белгород.
   Как было сказано на Земском соборе 1619 г.: «Московское государство от польских и литовских людей и от воров разорилось и запустело».[75]
   И много позже Смуты на окраинах Воронежских, Белгородских и Курских нередко наблюдался отток крестьянского населения в более безопасные регионы – особенно в периоды русско-польских войн, когда подавляющая часть московского войска была задействована на западных рубежах, а крымцы тут же пускались собирать свой «урожай» на Руси.
   Около 1625 г. на одного помещика уже более-менее освоенного Белгородского уезда приходилось в среднем по 0,7 и 1,1 бобыльских двора. Это означало, что многим помещикам приходилось самим обрабатывать землю в дополнение к несению службы.[76]
   После окончания Смуты Воронежский уезд ранее других районов фронтира стал притягивать крестьян, бегущих из разоренного Замосковного края. Большинство починков и деревень, указанных в писцовой книге 1615 г., к 1629 г. превратились в села. Но на всех 115 уездных помещиков приходилось лишь 33 крестьянских и бобыльских двора.
   Население Оскольского уезда после Смуты почти сплошь состояло из детей боярских, с добавлением беломестных (не платящих подати) казаков.
   Таким образом, служилое сословие сохранило ведущую роль в освоении «польской украйны».
   Дозорная книга 1615 г. отмечает в «городе» Оскола воеводский двор, разрядную избу и соборную церковь – негусто. Оскольский посад находился в остроге и состоял из 5 слобод: «казаков Богданова приказа Решетова», терских беломестных атаманов и станичных ездоков, дедиловских и данковских сведенцев, стрелецкой, пушкарей и затинщиков. Здесь также были осадные дворы станичных вожей.
   В 53 лавках торговали «станичные ездоки, казаки, пушкари, стрельцы и торговые люди». Часть казаков занималась ремеслами.
   За острогом были еще две слободы – Саковая, населенная ямщиками, и Воротничья Поляна, где жили воротники. Станичные ездоки, терские и беломестные казаки владели землями и сенокосами под городом. Ездоки имели самые большие наделы.
   В январе 1626 г. в Валуйках было организовано 24 станицы – каждая из пяти ездоков и атамана, вследствие чего в город приехали писцы; они переписали население и земли и произвели новую разверстку. Ездоки получали по 25 десятин земли у города, отчего часть земли, преимущественно огородной, была забрана у конных стрельцов. Безусловно, стрельцы потеряли часть вложенного труда. Но видеть в этом произвол правительства нельзя. Для центра было главным поддержание возможностей для несения службы. Земля не рассматривалась как собственность, и ее передел происходил так же просто, как перераспределение денежных выплат.[77]
   Еще один приметный город южной окраины, Путивль, был гораздо древнее, чем вышеупомянутые. Согласно писцовым книгам от 1626–1627 гг., даже после «литовского разорения» здесь имелось посадское население, платящее оброк – 60 дворов. Оброк оно само разверстывало между собой «по животом и промыслом». Посадским людям также надлежало давать подводы для государевых гонцов и беженцев из Литвы.
   Благодаря близости границы торговая жизнь в Путивле была оживленной. В 1626 г. здесь насчитывалось 157 лавок и «полок», 8 харчевых изб, 23 кузницы и 5 торговых, то есть коммерческих бань. По улицам ходило и зазывало покупателей множество торговцев снедью вразнос, особенно калачников. Большая часть «торговых точек» принадлежала служилым людям. Стрельцы и пушкари, отставя в сторону стволы, занимались даже торговлей серебром.
   В Путивльском уезде стояло всего 49 помещичьих дворов, хотя служило здесь 164 помещика, – остальные имели дворы в городе или за пределами уезда. На одного помещика приходились в среднем 1 крестьянский и 0,6 бобыльского двора; при таких скромных цифрах подавляющее большинство помещиков должно было браться за плуг.
   Если на крестьянина приходилось 3,1 десятины пашни, то на помещика – 4,6 десятины (при среднем размере владения около 35 десятин). В общем, помещик мало чем отличался по своему хозяйству от крепкого крестьянина.
   В Путивльском уезде мы часто встречаем такой вид имения, как бортные ухожеи – участки широколиственного леса. Казна, как правило, отдавала бортные места с публичных торгов («наддачи»), взамен получая оброк медом. К участку бортного ухожея обычно относились разные лесные и речные угодья – бобровые гоны, рыбные ловли, «вспуды», «перевесищи».
   Один бортный ухожей отличался от другого при посредстве «знамен» – натесов, сделанных на деревьях топором. Их обозначения вносились в писцовую книгу. Натесы могли быть такие: W (столбы), W (шеломец), \|/" (сорочья лапка).
   В бортном ухожее Путивльского уезда в среднем насчитывалось 6 «дельных деревьев» с пчелами.
   С ростом населения бортные ухожеи все чаще подвергались разграблению и потому менялись на пасеки, которые также способствовали колонизационной активности, в частности переходу населения с берегов рек в междуречья.
   Писцовая книга по городу Валуйки показывает, что служилые люди распахивают много новых земель «изо пчельников». Оброчные книги по Белгороду дают описания пчельников, находившихся вблизи города, и почти всегда попутно описывают пашни и другие угодья, например хмельники.
   Пчельники считались законными, если были внесены в учетные книги и с них выплачивался оброк – обычно по фунту меда с улья. Мед, как и другой пчелиный продукт воск, еще со времен Киевской Руси играл огромную роль во внешней торговле, будучи нашим «сладким золотом»…
   В 1631 г. ногаи и крымцы нападали на Воронежский, Белгородский, Курский уезды, их загоны проникали в Елецкие, Ряжские, Рязанские, Шацкие места. Русских полков на «украйнах» не было, они готовились к походу на Смоленск; правительство понадеялось на мирный договор с Крымом.
   Война против поляков в 1632–1634 гг. сопровождалась страшными разорениями южного пограничья.
   В 1632 г., начиная с мая, туда идут крымцы, с ними турецкие янычары с «огненным боем». Были преданы опустошению Курский, Белгородский, Новосильский, Мценский, Орловский уезды.
   Это привело к задержке русского похода на Смоленск, который начался не весной, а в октябре.
   В 1633 г., в разгар осады Смоленска, на Русь пришли ногаи и 20–30 тыс. крымцев с «огненным боем». Они осаждали Ливны, накатывались два раза на Тулу, по серпуховской дороге дошли до Оки, приступали к Серпухову, Кашире, Веневу ходили под Рязань, штурмовали Пронск. И хотя не взяли ни одного города, южные уезды получили еще один жестокий удар. 8 тыс. человек русского полона было приведено в Крым, в том числе из Рязанского уезда 1350 человек.
   Многие дети боярские украинных городов бросили смоленское осадное дело и отправились на степное пограничье, где в это время резали и уводили в плен их родных.
   А гетман Радзивилл заметил: «Не спорю, как это по-богословски, хорошо ли поганцев напускать на христиан, но по земной политике вышло это очень хорошо!» Эти слова могли бы спокойно стать девизом польской знати, незримо они всегда присутствовали на их знаменах.
   В1634 г. в Крым из Польши была послана казна «за московскую войну», на 20 телегах.[78] От нашего стола – вашему.
   Увы, ни города в «поле», ни станично-сторожевая служба, ввиду недостатка сил, еще не могли обеспечить надежную защиту южных районов российского государства.
   Во второй четверти XVII в. служилое население окраин по-прежнему росло быстрее, чем крестьянское. Документы указывают на полную опасностей жизнь южного фронтира, вынести которую, так сказать, не по службе, вряд ли было возможно. Помимо разорения и погрома, грозившего здешнему населению постоянно, влияли и тяжелые природные условия. К югу от Оки зима немногим теплее, чем в Московском крае, а вот лето много засушливее, что способствовало падежу скота, гибели посевов и распространению заразных болезней.
   Характерной можно считать челобитную от жителей недавно построенного города Карпова, в которой они жалуются на болезни, «скорби полевые» и нездоровые воды и просят выслать «целебный животворящий крест».[79]
   30 – 40-е гг. XVII в. характеризовались дальнейшим похолоданием во всем степном пространстве до Черного моря. Студеные зимы сочетались с летними засухами.
   В донесениях русских воевод южного порубежья того времени часто встречаются сообщения о засухе, обмелении рек.
   Остались свидетельства русских послов в Крыму о засухах и суровых зимах в ханстве. В декабре 1645 г. погибли тысячи русских пленников, которых татары гнали в Крым после зимнего набега.
   Неблагоприятные климатические изменения еще более подталкивали крымских татар и ногаев к «сбору урожая» на русских землях.
   В 1637 г. русские пограничные уезды потеряли из-за набегов 2280 человек – уведенными в рабство и убитыми.
   Правительство наказывало воеводам: жить с «великим бережением», «себя и людей уберечь, и уезда воевать не дать, и православных христиан в плен и расхищение не выдать».
   В 1632 г. воевода Вельяминов успевает освободить 2,7 тыс. пленных в Новосильском уезде, в 1636 г. под Мценском у крымцев отбито 1,5 тыс. пленников, в 1645 г. в Рыльском – около 3 тыс.
   5750 душ составили потери южного фронтира в 1645 г.
   Всего за первую половину XVII в. татары увели в плен, по оценкам Ключевского, около 200 тыс. человек. За выкуп пленника выплачивалось от 50 до нескольких сотен рублей.
   В 1632–1657 гг. правительством и народом были предприняты титанические усилия по увеличению числа городов и укреплений по всей степной украйне, «чтобы теми городами и острогами от крымских, от ногайских и от азовских людей войну отнять».[80]
   На западной стороне Муравского шляха на верховьях Ворсклы выстроены были Хотмыжск, Вольный, Карпов. На Донце, между шляхами Муравским и Изюмским, – Чугуев. На реке Оскол, между Изюмским и Кальмиусским шляхами, – Яблонов и Новый Оскол. На Тихой Сосне, притоке Дона, поперек Кальмиусского шляха – Верхососенский, Усерд, Ольшанск, Острогожск.
   Для перекрытия Ногайского шляха ставят Козлов на реках Воронеж, Тамбов на верхней Цне, Верхний и Нижний Ломов неподалеку от верховьев Мокши. От Козлова до реки Цны проведен двенадцативерстный земляной вал, снабженный тремя укреплениями с башнями.
   Целым рядом городков – Саранск, Сурск, Корсунь, Тагай – опоясаны были верховья рек бассейнов Мокши и Суры.
   Заново отстроены укрепления Орла, прикрывшие дорогу в верхнеокские уезды.
   Среди масштабных работ надо отметить возобновление и модернизацию Большой засечной черты.
   По новой насыпались валы, перестраивались укрепления; опускные или створчатые ворота без башен менялись на проезжие башни с обламами,[81] которые обносились острогом.
   Ворота порой представляли замысловатые фортификации. Мост через «большую грязь» на Рязанской дороге был защищен несколькими рядами надолб, за которыми находился стоялый острог. Он окружал шестигранную башню, где располагались проезжие ворота.
   В некоторых местах стоялый острог был заменен косыми тарасами,[82] с проезжими башнями и отводными «быками»-бастионами.
   Были отремонтированы укрепления Темникова на Мокше и Алатыря на Суре.
   Новые постройки и ремонтные работы показали свою пользу сразу. «И теми новыми городы и крепостьми, в Ряжских, и Рязанских, и Шатцких во всех местах, татарская война от приходов укреплена».[83]
   В 1637 г. Федор Сухотин и Евсевий Юрьев «ездили с Оскола и из Белагорода на Кальмиускую сакму на Тихую Сосну и на Усерд» и к устью Тихой Сосны, в низовья Оскола, на реку Валуйку, в долину реки Сейм, а также к верховьям Ворскла и Пела – «того места смотрети и чертити».[84]
   По результатам того смотрения-черчения было запланировано построить ряд городов для усиления контроля над шляхами: Муравским – на левой стороне Донца; Изюмским – на реке Тихая Сосна у Терновского леса; Кальмиусским – у впадения Усерда в Тихую Сосну.
   Между городами предстояло протянуть цепь острожков; в тех местностях, где не было лесов, прокопать рвы и насыпать валы.
   Бояре, изучившие досмотровые записи, рассчитали общую длину валов в 61 версту, определили необходимое число «сберегательных» и «жилецких» людей – тех, кто должен был заниматься строительством и обороной укреплений, и тех, кто должен был остаться в новых городах на постоянное жительство.
   Разряд составил роспись, из каких городов и какому числу служилых надо быть на «государевой службе в поле».[85]
   «Сберегательным» людям предполагалось выплатить до 53,5 тыс. руб. Трем тысячам «жилецких» людей – до 24 тыс. руб. и 18 тыс. четвертей всякого зерна.
   На устройство трех новых городов по составленной смете требовалось 22 тыс. бревен, а для устройства надолб – 45 тыс. бревен.
   Стоимость работы плотников составляла 7-10 денег на бревно, сооружения вала с городками – 500 руб. на версту.
   Весь расход на устройство городов, надолб, валов и прочее, на жалованье «острожным ратным и жилецким» людям исчислялся в 111574 руб. 15 алтын и в 24 тыс. четвертей всякого хлеба. И я очень сомневаюсь, что в эту точно вычисленную стоимость работ была заложена «коррупционная составляющая» и величина «откатов».
   Работы начались в том же 1637 г. с создания укреплений между Белгородом и Осколом у Яблонового леса.
   План работ был гибким и дополняемым.
   В 1638 г. курские и белгородские дети боярские сообщали правительству о том, что при разъездах к Обоянскому городищу на реке Обояни, находящемуся в 60 верстах от Курска, «в том дальнем проезде наша братия погибает многие и в поле животы своим мучим безвыходно». И воевода Иван Колотовский с отрядом в 600 стрельцов и детей боярских оперативно поставил на месте городища два крепостных сооружения, каждое с 11 башнями.
   Строительство Белгородской черты продолжалось до 1646 г.
   На ней встало 23 города, несколько десятков фортов-острогов, протянулось пять больших земляных валов по 25–30 км каждый. Прошла она от днепровского притока Ворсклы, служившей до 1654 г. русско-польской границей, до реки Челновой, притока Цны. Пересекла территории пяти современных областей: Сумской, Белгородской, Воронежской, Липецкой и Тамбовской, примерно по границе лесостепной и степной зон в направлении с юго-запада на северо-восток. Лес являлся не только источником строительного материала, но и служил защитой от нападений кочевников, которые могли произойти в любой момент.
   Схематически черта состояла из двух прямых линий, пересекающихся у впадения Тихой Сосны в Дон. Длина каждой из этих линий была около 300 км, вместе 600 км, но с учетом рельефа местности протяженность черты составила около 800 км.[86]
   Если типически обрисовать «город» на Белгородской черте, то площадь его была примерно 1000 квадратных саженей.[87] Защищал его тарасный[88] вал в сажень толщиной, в две-три сажени вышиной. По углам и средним точкам вала возвышались башни в несколько ярусов, деревянные и крытые тесом. Под некоторыми из этих башен устроены были проезжие ворота. На самой высокой висел вестовой колокол, в который караульные били набат при появлении врагов или какой иной напасти. Другие башни предназначались для «верхнего боя»: на них находилось 1–2 пушки и несколько затинных пищалей.[89] По стенам устраивались крытые площадки, где во время боя располагались стрельцы с ручными пищалями.
   В «городе» находились церковь и двор причта, приказная и караульная избы, обычно располагавшиеся у ворот, иногда несколько дворов служилых людей, погреба с военными и съестными припасами, амбары и житницы.
   За «городом» располагались слободы служилых людей – стрелецкая, пушкарская и другие, которые огорожены были, в свою очередь, стоялым острогом или только валом, иногда одними надолбами. Дополнял защиту ров сажени две глубиной и три шириной.
   Между пограничными городами – на открытых местах – ставился тарасный вал до 4–5 м высотой. По нему периодически стояли сооружения, называемые «выводами», или «выводными городками».[90] Параллельно валу шел глубокий ров (до 3 м). На болотах и бродах вбивались высокие надолбы или сваи. В лесах делались засеки в несколько рядов.
   Деревянные сооружения, срубы и надолбы с ходом времени сгнивали; земляные сооружения, валы и рвы осыпались; валежник становился трухой. Укрепления регулярно ремонтировались служилыми людьми и окрестными крестьянами, если таковые имелись.
   Белгород был в это время центральным городом южной окраины. К востоку от Белгородского уезда находились Оскольский, Воронежский и Валуйский, к западу – Путивльский.
   В 1646 г. сюда передислоцировался из приокских крепостей большой полк.
   «Город» был обнесен четырехугольной стеной, оснащенной 8 дубовыми башнями с «верхним и нижним боем», то есть двухъярусными, и парой ворот – Никольскими и Донецкими. В нем находились дворы «начальных людей», духовных лиц, также 23 пушкарей и 49 стрельцов, живших здесь слободой.
   Остальные слободы были вынесены в острог, окруженный дубовым тыном и имевший 15 глухих башен и 3 проезжие. Поместилось их тут 6: Стрелецкая, Вожевская, Пушкарская и т. д. – по названиям виден состав «служилых по прибору» – плюс монастырь.[91] Острог был окружен рвом, а в некоторых местах еще «бито честику[92] с 200 сажень».
   Писцовые книги Белгорода показывают особенности наделения землей детей боярских на южном фронтире – оно носило своего рода артельный характер. Группа служилых людей получала общий земельный надел согласно численности и присвоенному окладу.
   Часть земли этой служилой артели давалась возле города, а часть – в удалении от него, порой весьма приличном.
   С одной стороны, власти хотели, чтобы служилые люди находились поближе к городским стенам, за которыми могли собраться сами и укрыть свои семьи во время набега. С другой стороны, надо было обеспечить их хозяйственные нужды.
   Удаленные земли назывались отхожими. Служилые люди пахали их наездом и подолгу не имели там хозяйственных построек.
   С ростом городского населения участки близ города становились все меньше, а отхожие земли все дальше. Потом и пригородные участки стали удаляться от города, а при некотором увеличении безопасности на отхожих землях возникали поселки.
   В городе Короче около 1638 г. поля находились на расстоянии до 5 верст от города, а сенокосы были удалены на 15 верст.
   Дозорщики, присланные из Разряда для определения безопасности короченских земель, отписали, что «пашенным людям от города помоги никакими мерам учинить не можно», поскольку и «город Короча стоит внизу… и за косогорами пашенных людей и сенных покосов не видно».
   Из-за этого неприятного обстоятельства дозорщики предложили поставить «на Красной Горе» острог, отчего и «городу Короче и слободам будет бережно и помощь большая и без вести воинские люди не придут».
   Ввиду увеличения количества сельскохозяйственных угодий вдали от городов Разряд предписывал, чтобы служилые люди «на сенокос ездили не малыми людьми с пищалями и со всяким ружьем и около сенокосу сторожей и людей с ружьем держали и были бы на сенокосе на двое: половина из них косили, а другая половина стояла для береженья от татар с ружьем наготове, чтобы на них татары безвестно не пришли и не побили» (1648).[93]
   В Воронеже, как показывает писцовая книга, сам «город» был намного меньше белгородского, зато при нем имелся более обширный острог.
   В «городе» нашлось место для церкви, съезжей избы, двух житниц для государственных хлебных запасов и арсенала.
   В остроге находились торг и лавки воронежских «жильцов» (постоянных жителей). 43 % лавок принадлежали собственно торговым людям, 15 % – крестьянам, а остальные – служилым: пушкарям, затинщикам, стрельцам, казакам. Эти цифры указывают на то, что опасность набегов здесь была несколько меньше, чем в Белгороде.
   Из сферы торгово-предпринимательской можно отметить кабаки, взятые на откуп в 195 руб., солодовни, перевозы, оброчные бани, дававшие в казну гордые 11 руб. Кстати, в Европе на целые три века (XVI–XVIII вв.) общественные бани исчезли как класс, и грязь с заразой господствовали во всех слоях общества.
   Несколько слобод служилых людей располагались в остроге. В первой жили пушкари, затинщики, воротники, казенные кузнецы и плотники. Вторая была заселена беломестными казаками и атаманами, у половины из них на дворах проживали бобыли и захребетники. Имелась еще одна слобода, населенная полковыми казаками, самая крупная, и слобода стрелецкая. Беломестные и полковые казаки имели также земли под городом и «отъезжие».
   За пределами острога, на посаде, были слободы Ямская и Напрасная, населенные государевыми людьми, платившими в казну очень небольшой оброк, по гривне или 2 алтына в год. На посаде находился Успенский монастырь, который, владея землями под городом и в уезде, имел 3 хлебные житницы. А также монастырская слобода, где жили ремесленники и работники, платившие старцам монастыря скромные 2 алтына в год.
   Вообще слово «оброк» часто встречается в документах времен Московской Руси, однако налог на русских производителей того времени никогда не превышал пятой-шестой части произведенной ими продукции даже в самых изобильных местностях. Да и львиная доля собранных государством налогов, уходя на оборонные и колонизационные нужды, так или иначе возвращалась к налогоплательщику в виде обеспечения «всеобщих условий безопасности»…
   Всего Воронеж («город», острог и посад) насчитывал 874 двора. Служилым принадлежало 78,4 % дворов.
   Населенная часть Воронежского уезда отделялась от ненаселенной полосой надолб. Колья ставились за наружным краем рва в один, два, три ряда, иногда с наметами, то есть для маскировки засыпались землей с хворостом.
   Укрепления начинались от впадения Воронежа в Дон, где ранее был татарский перелаз. Между устьями рек Девицы и Хомутца стоял острожек с сотней служилых. Далее линия укреплений тянулась на восток от Воронежа к реке Усмани. От деревни Клементьевской, дважды разгромленной крымцами, надолбы шли по дубовому лесу. Здесь находились три сторожи, где исполняли воинский долг местные крестьяне.
   Города фронтира, такие как Воронеж, создавались государством из военно-стратегических соображений, но становились центрами земельной колонизации, рассылая на все более дальние расстояния от себя служилое население – оно вынуждено было значительную часть своего довольствия добывать собственными руками – обработкой земли. А затем в возникшие благодаря служилым людям уездные поселения направлялась и вольная колонизация – в Воронежском уезде с 1630-х гг.[94]
   На Западе деревня, разбогатев, создавала город, а у нас город на «украйне» создавал, как мог, деревню.
   Основными путями движения русских поселенцев на южном фронтире были течения Северского Донца, Оскола, Воронежа и т. д. Поселенец «цеплялся» за воду, необходимую для транспорта и земледелия, и за лес, который тоже в основном рос по речным берегам, защищая поселенцев от степняков, давая материал для построек и топливо. Правительство сопротивлялось «береговой» ориентации, ставя города на незаселенных междуречьях.
   Одновременно с прикрытием «крымской украйны» шло оборонительное строительство и на «ногайской украйне». Белгородская черта была дополнена Симбирской, проходящей от Тамбова до Симбирска. Распространение русских поселений к югу от Симбирской черты привело к созданию новой черты – Сызранской: от города Сызрани на Волге до реки Мокша. Цепь укреплений была продолжена за Волгой, вдоль рек Черемшан и Кама.
   Как пишет Любавский: «Получилась своего рода Китайская стена, колоссальная ограда, начинавшаяся у верховьев Ворсклы и тянувшаяся в северо-восточном направлении до Уфы».[95]
   Строительство этой «китайской стены» сыграло огромную роль в годы затяжных войн с Польшей и Швецией. Южное по-рубежье было защищено, западные стратеги уже не могли использовать азиатские орды для удара по тылам русского войска, и российское государство получило больше свободы для действий на западном направлении.
   Строительство новых оборонительных черт было связано и с восстановлением государственных сил после «литовского разорения», и с реорганизацией русского войска.
   Со времени смоленского похода воеводы Шеина в нем появляются конница и пехота «иноземного строя», рейтары, драгуны и солдаты. Это было новое постоянное войско, набиравшееся преимущественно из беспоместных детей боярских и гулящих людей, выходцев разных простонародных сословий.
   На службу можно было попасть прямо из тягла, это касалось и владельческих крестьян.
   В 1642–1648 гг. в уездах вдоль Белгородской черты многих крестьян, включая владельческих, переводили в драгуны, с освобождением от податей. Экс-крестьяне жили по-прежнему в своих деревнях и продолжали заниматься земледельческим трудом, но периодически проходили военное обучение и получали огнестрельное оружие из государственного арсенала.
   Так, в 1648 г. в село Бел-Колодезь и его приселки была прислана правительственная грамота, которой объявлялось, что крестьянам впредь быть не за помещиками, а в драгунской службе.[96]
   Драгуны защищали от набегов не только страну в целом, но и поселения, где жили со своими семьями.
   Встречались случаи, когда не только в служилые «по прибору», но и в дети боярские верстали из крестьян.[97]
   Еще чаще социальный лифтинг состоял их двух ходов. Крестьяне, прибранные в казаки, получали землю на поместном праве и переходили в состав детей боярских.[98]
   В то же время дети боярские, получившие землю индивидуально, на поместном праве, создавали «сябринные» товарищества для обработки земли. Эти помещики назывались «сябрами» или «себрами», точно так же как и псковские крестьяне.
   Вот как описывает «смотренная книга» поместье сына боярского Калугина в деревне Кривецкой Корочанского уезда: «А пашню ему пахать в той же деревне Кривецкой с детьми боярскими через межу, а сено косить по жеребьям, а на пашню земля и на сенные покосы и лес хоромный и дровяной, и рыбныя, и звериныя ловли отведены ему с его братьею с кривецкими детьми боярскими вопче[99]».[100]
   «Выпись поместная из строельной книги», сделанная князем И. Львовым для сына боярского Б. Золотарева, гласит, что будет указанный помещик «всяким угодьем владеть вопче с Дмитрием Бредихиным с товарищи».[101]
   Правительственный чиновник не определяет, в каких урочищах будет находиться пашня Золотарева. Местное товарищество определит, где встанет его двор и где он будет «дуброву и дикое поле на пашню распахивать и сена косить».
   Строельная книга города Карпова от 1647–1649 гг. показывает, что в четырех деревнях Карповского уезда живут дети боярские, имеющие наделы примерно в 30 четвертей всякой земли. И здесь земли были выделены на целый помещичий коллектив, без разделения.
   Так и образовались помещичьи деревни, обитатели которых жили как крестьяне, а воевали как дворяне.[102]
   По данным на 1643 г., «прибылые» (служившие в украинных городах временно) дети боярские получали по 5 руб. жалованья, казаки – по 4,5–5 руб., стрельцы, пушкари и воротники – по 3,5–4 руб.[103]
   Такие «командировочные» ложились тяжелой нагрузкой на казну, и правительство по-прежнему старалось привлечь людей в украинные города на постоянное жительство.
   Земельные дачи и деньги на дворовое строение вызывали законный интерес, поэтому воеводам, заведовавшим переселениями, редко приходилось прибегать к принуждению.
   Служилое население южной окраины жило хоть и по-крестьянски, но достаточно зажиточно. Из 20–30 десятин поместья распахивали едва ли пятую часть. Тем не менее запасы хлеба в закромах служилых людей, занимавшихся земледелием, составляли в среднем около 500 пудов (взрослому человеку хватало на пропитание 15 пудов в год).[104]
   За 1655 г. имеются сведения об имущественном состоянии недавних поселенцев в Новом Осколе – семейств полковых и беломестных казаков. Они могли порадоваться, глядя на свои 3,7 лошади, 2 коровы, 7,1 овцы, 6,3 свиньи.
   Дети боярские в Карпове имели в среднем 3,4 лошади, 1,6 коровы, 4,7 овцы, 5,1 свиньи.[105]
   На Белгородчине, где жило 260 тыс. служилого населения (однодворцев, не имевших крестьян), на двор в среднем приходилось 3 лошади и 4 коровы.[106]
   Не слишком отличаются от этих данных и сведения о крестьянской зажиточности.
   В 1667 г. пешего иноземного строя капитан И. Кареев был отправлен в посопные (платящие подати хлебом) волости Белгородского и Короченского уездов для переписи черносошных крестьян, которые передавались во владение митрополита Белгородского и Обоянского.
   Кареев описал семь сел и деревень, в том числе деревню Тюрину, откуда, возможно, происходят предки автора данной книги.
   И что же – «везде следы довольства и труда».
   Среднее число мужских душ в здешних семьях составляло 2,5 – несколько меньше, чем в центральной России, что, видимо, соответствовало дроблению благополучных семей на более мелкие. Лошадей на двор приходилось 2,9, крупного рогатого скота – 2,7, овец – 8, свиней – 7,7, ульев – 6,1, запасов всякого хлеба – 278 пудов (запасы измерены в конце мая, когда находятся на минимуме).
   Эти показатели зажиточности сильно превышают те, что будет иметь средняя крестьянская семья на рубеже XIX–XX вв.
   Как пишет Миклашевский в конце XIX в., «…благосостояние крестьян Государевой посопной волости XVII в. было во много раз выше, чем благосостояние крестьян любой полосы современной России».[107]
   Было оно выше и чем в демографических центрах тогдашней Руси, так что переселение на окраины предполагало внушительную «премию за риск».
   А размер этого риска может показать статистика по небольшому городку Орлов Воронежского края. В 1680–1691 гг. там было получено 170 известий о приходе вооруженных врагов – татар, ногаев, калмыков, воровских казаков и даже староверов, подавшихся в разбойники.[108]
   Вооруженный земледелец, постоянно рискующий своей жизнью, оставался центральной фигурой степного пограничья России.
   Яркую картину создает обычно строгий М. Любавский: «Невольно проносятся в воображении образы этих людей, стоящих караулом и разъезжающих дозором по степи, терпящих всевозможные лишения – холод и зной, голод или жажду, но ревностно выслеживающих и подстерегающих татарина, строящих городки и валы, копающих рвы, вбивающих забои и надолбы в реках, на местах переправы валящих лес; чудятся выстрелы, крики и стоны этих людей, бьющихся не на жизнь, а на смерть, в степи с встречными татарскими отрядами или отражающими их от стены своих городов, от вала или засеки; слышишь набат государева вестового колокола, созывающего из окрестностей русское население в крепость; видишь столбы дыма и пламени, поднимающиеся над русскими городами и селами, полчища татар, мчащихся с добычей на юг».[109]
   Усилия московских правительств по освоению Дикого поля и построению глубокой обороны южных окраин дали очень весомые результаты для всей страны.
   Со времени создания Белгородской черты и до конца века запашка в южных уездах увеличилась в 7 раз. Не меньшими были и цифры увеличения населения – несмотря на сохранявшуюся угрозу набегов.
   В 1646–1678 гг. население России (в постоянных границах) выросло с 4,5–5 млн до 8,6 млн. Из них в черноземных районах, освоенных за предыдущий век, проживало уже 1,8 млн человек.[110]
   Юг сделался источником хлеба для всей страны, поставки достигали в это время уже 1 млн пудов в год.[111] Существовавшая ранее угроза общего голода была снята. И хотя последние десятилетия XVII в. стали самыми холодными в письменной истории России, людям из северных регионов было куда уходить.
   Начатая в середине XVI в. колонизация Дикого поля спасла Россию от синусоиды демографических колебаний. А ведь демографические законы для аграрных обществ суровы. И Magna Charta[112] не уберегла Англию от долгой депопуляции, которая началась в 1280-х гг. Ее население упало за последующие два века с 6 млн до 2,2 млн человек, почти в 3 раза.[113]
   Центральная и Южная Русь в последнюю треть XVII в. обрели самое настоящее изобилие, которое отмечали и иностранные наблюдатели. Подобного русское простонародье не знало ранее и не будет знать еще 250 лет. В населенных имениях сокращалась барщина. Правительство отказалось от повышения прямых налогов.
   О благополучии свидетельствует и тот факт, что нельзя было найти наемных работников за плату в 20 кг зерна в день на юге, в московском регионе – за 10 кг.[114]
   Создался своего рода «жирок» – который затем использует для своих преобразований и войн Петр Великий.
   Можно сказать, что весь блестящий начальный период петербургской империи (XVIII в. и эпоха наполеоновских войн) стоял на крепкой базе, созданной полуторавековым покорением степей, которое предприняло Московское государство.

Беглецы от «золотой вольности»

   Однако при взгляде на русский фронтир со всей очевидностью становится ясной легковесность таких рассуждений. Все слои общества были по-своему равны в несении обязанностей, все работали на главную цель – построение большой защищенной страны. Государство являлось не внешней силой, а фактически органом самоэксплуатации и самомобилизации общества. Это легко подтверждается тем обстоятельством, что государственный аппарат как таковой был крайне незначителен.
   Да, в Московском государстве не сияла панская «златая вольность», ведь она означала свободу сильного в попрании свободы слабого. Польская «свобода за счет несвободы» была причиной того, что на юго-западные окраины Московского государства на протяжении двух веков шел поток беженцев из Литвы и Польши.
   Если обозреть многовековые изменения политической карты Европы в режиме очень ускоренного просмотра, то мы увидим переползание Польши с запада на восток. По сравнению с польским «натиском на восток» немецкий «дранг нах остен» выглядит бледно. На протяжении столетий Польша поглощала русские земли на востоке, сдавая свои собственные земли немецким соседям на западе, севере и юге. С 1229 г. король Генрих Бородатый, усмотрев лень в своих польских подданных, наводняет Силезию трудолюбивыми немцами. Конрад Мазовецкий дарит братскому Тевтонскому ордену земли Хелминскую и Лобавскую. Польские короли и герцоги сами заселяют коренную Польшу привилегированными немецкими колонистами, в то время как собственные крестьяне разбегаются от тяжелых повинностей или гибнут под копытами рыцарских коней.
   Как маркитантка волочется за солдатом, так и Польша за Литвой, покоряющей восток; соблазняет ее знать польскими золотыми яблочками: удобными жилищами, балами и спектаклями, красиво одетыми женщинами. И литовский воин меняет звериную шкуру на камзол и штаны с гульфиком, а медвежьи пляски вокруг костра – на краковяк и менуэт.
   Вместе с прелестями цивилизации Польша давала литовской элите идеологию господства, замаскированную под «шляхетские вольности». Вместе с полонизацией литовской знати шло закабаление западнорусского крестьянства.
   Те из гордых литовско-русских господ, кто пытался сопротивляться чужой культуре, были уничтожены в битве при Вилькомире (1435) и прошедших после нее репрессиях.
   Польская «золотая вольность» (złota wolność), соблазнившая литовскую элиту, была выражением не силы, а слабости польского государства, отказавшегося от борьбы с серьезными противниками на западе и юге. Шляхта (от нем. Geschlecht – род), уходящая на восток, не нуждалась в сильном государстве для обеспечения своего господства. Она получала земли от магнатов и легко присваивала прибавочный продукт, создаваемый покорным простонародьем. Кошицкий привилей освободил шляхту от всех государственных повинностей, а согласно Радомской конституции король не имел права издавать какие-либо законы без согласия аристократического сената.
   С XV в. в польском имении окончательно победила барщинная система. Господское хозяйство (фольварк) ориентировалось на производство товарного хлеба и другого сельскохозяйственного сырья для внешнего рынка, откуда приходили предметы роскоши.
   Как пишет Ф. Бродель: «С началом XVI в. конъюнктура с двоякими, а то и троякими последствиями обрекла Восточную Европу на участь колониальную – участь производителя сырья, и "вторичное закрепощение" было лишь более всего заметным ее аспектом».[116]
   Заметим, что эта мобилизация объяснялась не оборонными нуждами, не борьбой с внешними силами – Польша сдает немцам и султанам все, что можно, – а только стремлением к роскоши у ясновельможного панства.
   Михалон Литвин сравнивает порабощение литовских простолюдинов с татарской неволей.[117] «Мы держим в беспрерывном рабстве людей своих, добытых не войною и не куплею, принадлежащих не к чужому, но к нашему племени… мы во зло употребляем нашу власть над ними, мучим их, уродуем, убиваем без суда, по малейшему подозрению». Сообщает он о малом количестве побегов пленных литвинов из крымской неволи, в отличие от московских пленников, – крымское рабство выглядело для литовского простолюдина лучше, чем жизнь под властью шляхты.
   «Народ жалок и угнетен тяжелым рабством, – пишет о Польше имперский посол Герберштейн. – Ибо если кто в сопровождении толпы слуг входит в жилище поселянина, то ему можно безнаказанно творить все, что угодно, грабить и избивать».
   «Если шляхтич убьет хлопа, то говорит, что убил собаку, ибо шляхта считает кметов[118] за собак», – свидетельствует писатель XVI в. Анджей Моджевский.[119]
   С 1557 г. шляхта получила право судить своих крестьян без апелляции и казнить их. Повсеместная передача панских имений на откуп арендаторам, выжимающим из крестьян последние соки, окончательно превращала фольварк в концлагерь.
   К 1600 г. польская барщина была доведена до 6 дней в неделю.[120]
   Еще одной стороной «золотой вольности» было формирование частных армий, которые не столько защищали крестьян от крымско-татарских набегов, сколько кормились панскими усобицами и разбоями. Грабили простонародье и правительственные войска, часто не получавшие жалованья.
   С XVI в. национальный гнет в польско-литовском «содружестве» все более приобретал религиозное оформление – католичество вело беспощадную борьбу против православия.
   Сыновья могущественных магнатов, православных и кальвинистов, совращаются иезуитами в католичество. В 1598 г. 58 высокородных литовско-русских вельмож (Тышкевичи, Збаражские и др.) заявляют о принятии католичества. Окатоличившиеся землевладельцы вместе с агрессивным католическим клиром усиленно размножают на западнорусских землях костелы и кляшторы (монастыри). Род могущественных Острожских, окатоличившись, передает ксендзам православные храмы во всех своих обширных владениях – а только на Волыни им принадлежало 25 городов и 670 селений.
   Мелкая западнорусская шляхта вознаграждается за переход в латинство чинами и должностями, разнообразными возможностями кормиться от населения. Начиная с 1649 г. православных больше не допускают к государственным должностям любого уровня.
   Благородное сословие западнорусского края быстро размывалось за счет огромного числа разночинного сброда, пришедшего с запада. Здесь ему было легко войти в шляхетство. Основная масса новых шляхтичей, созданных произволением магнатов, по сути своей оставались все той же дворней, откупщиками, мытарями, корчмарями, призванными обслуживать потребности хозяев. Они служили магнату в его наездах, набегах и походах, составляли ему клаку на сеймиках. Прежние хозяева не теряли над ними своей господской власти, «сохраняя за собой обычное право даже их сечь, под одним лишь условием: сечь не иначе как разложив на ковре, в отличие от холопов».[121]
   После отхода от православия могущественных литовско-русских фамилий начинается настоящий крестовый поход на народное православие.
   Теперь паны сами назначают приходских православных священников в своих имениях, вымогая деньги у кандидатов на приход.[122] Православные церкви становятся в руках откупщиков доходным объектом, за каждое богослужение или священнодействие надо платить.[123] Фактически вводится налог на веру.
   Важной вехой в религиозном насилии стала Брестская уния 1596 г. Тогда фактически состоялся переход в унию лишь нескольких церковных иерархов из числа скрытых католиков, назначенцев польской власти. Однако новая униатская иерархия получила привилегии латинского духовенства, большие имения, избавилась от контроля паствы. Теперь уже униатские иерархи, вроде И. Кунцевича, истязали православных священников, изгоняли их из приходов, а непокорных сдавали светским властям на казнь как бунтовщиков. Развлекалась в своих имениях и скучающая шляхта, принуждая православных священников к унии – им рубили пальцы, языки, подвешивали на шесты.[124]
   Большинство из захваченных униатами-базилианами монастырей быстро приходило в запустение. К этому времени относится исчезновение огромного числа русских культурных ценностей, летописей и культовых сооружений – так погибло историческое наследие Древней Руси. С православных церквей сбрасывались колокола, православным запрещалось крещение, венчание, исповедь, похороны. Доходило до того, что униаты разрушали православные кладбища, выбрасывая останки из могил как мусор.
   Город за городом лишались православных церквей, священники пробовали служить в шалашах, но и там на них шла охота.
   В 1676 г. сейм под страхом смертной казни запретил членам православных духовных братств выезжать за границу, что в Москву, что в Константинополь. Началось вымирание православного клира, которому негде было получать посвящение.[125] Униатские священники шли на восток, к Днепру, здесь они совершали рейды на православные села вместе с отрядами шляхты, непременно захватывая с собой орудия казни. Борьба против православия окончательно обрела форму государственного террора.
   Социальный, национальный, религиозный гнет гнал малорусов в Московское государство, куда они являлись в двух ипостасях. Как в виде разбойничьих шаек, «воровских черкас», так и в виде беженцев, приходящих под «высокую руку» царя ввиду поругания их веры, грабежей, убийств, всяческих истязаний, чинимых поляками, которые «зелье за пазуху насыпают и зажигают».[126]
   Со второй четверти XVII в. переселение малорусов в Россию идет не только отдельными лицами и группами, но и целыми казачьими полками.
   Два фактора – строительство Белгородской черты и страшные катаклизмы казацкого восстания в Речи Посполитой – превратили юго-западные районы Московской Руси в землю обетованную для православных жителей соседнего государства.
   Столько строк исписано о том, как бежали на окраины Московской Руси крепостные крестьяне, да только авторы забывали отметить, что в основной массе это были холопы польских и литовских панов.
   Большая часть малорусских переселенцев испрашивала у московского правительства разрешения на водворение, просила принять на службу, отвести земельные наделы, выдать хлебное и денежное жалование.
   Были и те, кто селился самовольно, выбирая себе жилье подальше от сел и деревень: промысловики, бортники или пасечники. На этих промысловиков, осевших в Вольновском уезде, одичавших, готовых на грабеж, жаловались московские станичники, объезжавшие Муравский и Бакаевский шляхи в 1647 г. Сыск, посланный белгородским воеводой по указанию Разряда, жалобы подтвердил. Сверху пришло распоряжение о вежливом выдворении черкас с «Государевой земли без боя и без задору». Те вовремя испугались, послали челобитья, и вскоре последовал милостивый указ, разрешавший им остаться «на Государевой земле».
   В 1650 г. в Иловском лесу, через который протекала Олыпанка (приток Тихой Сосны), самовольно поселились черкасы. Лес был заповедный, и даже за вырубку нескольких деревьев полагалось наказание. А воевода внезапно обнаружил там полянку на две десятины, на ней пасеки и винокурню; и для этого веселого хозяйства пришельцы рубят драгоценный лес. Разряд однако посмотрел благосклонно на колонизационную деятельность малорусов, велел лишь сломать винокурню.
   В 1651 г. Б. Хмельницкий проигрывает битву под Берестечком. Согласно миру, заключенному с польской короной в урочище Белая Церковь, автономная территория казачества ограничивалась Киевским воеводством, число казаков определялось реестром в 20 тыс. человек, шляхте возвращались имения. Это было сильным ударом по интересам казачьей старшины, которая и прибрала себе эти имения под названием ранговых после Зборовского мира 1649 г.
   Горький Белоцерковский мир дал начало массовому переселению – не только казачья старшина и казаки, но и малорусское простонародье шло нескончаемым потоком с правобережья Днепра, с берегов Днестра и Буга на юго-западные окраины Московского государства. А московские владения тогда начинались на Десне, в верховьях Сулы, Псела, Ворсклы, Донца, Дона.
   И «многие пустие земли даже за реки Донец и Дон великими городами и селами густо заселили».
   Так появилась Слободская Украина с городами Харьковом, Изюмом, Ахтыркой, Сумами, Острогожском. Переселившиеся сюда казаки-малорусы образовали пять полков.
   Часть польского коронного войска перешла на левый берег Днепра, чтобы помешать переселению, но мало в этом преуспела.
   Малорусские переселения из Польши в московские владения превратились в повальное бегство после договора, заключенного короной с крымским ханом под Жванцом. Польское правительство не только обязывалось платить дань Крыму, но и разом выдавало ему 100 тыс. червонцев, лишь бы не сердился (естественно, за счет новых поборов с простонародья). Вполне по-добрососедски Польша разрешила крымцам брать на обратном пути, на ее территории, сколько угодно пленников. Поляки, впрочем, поторговались в этом пункте, отстаивая свои интересы, – крымские татары могли хватать рабов только 40 дней, и не католиков, боже упаси, а лишь православных.
   Хмельницкий обратился к Москве с просьбой о принятии земель, населенных малорусами, в подданство. Собравшийся в 1651 г. Земский собор не дал какого-либо совета царю по малорусской теме. Однако годом позже русские люди решили помочь братьям на Днепре.
   В Переяславле собралась казацкая рада, туда же приехали и московские послы, где услышали о решении малорусов присоединиться к Московскому государству. Присоединялась земля, находящаяся под управлением гетмана, в тех границах, что были указаны в Зборовском договоре, то есть Киевское, Брацлавское, Черниговское воеводства.
   Территория эта сохраняла автономное управление и гетманскую власть, имела право держать реестровое войско в 60 тыс. человек, освобождалась от каких-либо податей в пользу центральной власти.
   За гетманскую Малую Россию (латинизированное название Rossia Minorica применялось по отношению к некоторым регионам юго-западной Руси еще в начале XIV в.) началась упорная многолетняя борьба Большой России с Польшей. Она дополнилась войной со Швецией – фактически разгромленная Речь Посполита сумела иезуитской интригой втянуть Москву в борьбу против шведских войск, а затем сражениями с турецкими армиями, крымскими ханами и гетманами-изменниками.
   Следствием затяжной войны стал фактический крах российских финансов. Дальнейшая борьба за правый берег Днепра и Белоруссию сделалась невозможной.
   Однако не слишком удачно завершенная война изрядно поспособствовала колонизации юго-западных и южных окраин Московского государства.
   На правом берегу Днепра начался период, носящий характерное название Руина. Гетман Дорошенко пошел в вассалы к султану (обставив это, наверное, красивыми словами про демократию) и вызвал вторжение турецких и крымских «сил свободы», которые взяли Каменец с Подолией. Магнат Михаил Вишневецкий, феодальный властитель Подолии, уступил ее султану по договору и обязался еще платить дань в 22 тыс. червонцев ежегодно. Не удовольствовавшись золотой казной, «силы свободы» повели в плен десятки тысяч жителей днепровского правобережья. Спасаясь от крымско-турецких союзников гетмана Дорошенко, малорусы массами переселялись не только на левый берег Днепра, но также на Донец, в Курские и Воронежские края.[127]
   Слободскую Украину, место нового обитания малорусов, российское правительство в начале 1680-х гг. оградило оборонительной чертой. Она прошла по притоку Ворсклы Коломаку, по притоку Донца Можу и вниз по Донцу, перегородив Муравский шлях и место ответвления от него Изюмского шляха. С юго-запада она примкнула к Белгородской черте. Главным укреплением новой черты стал город Изюм, выстроенный в 1681 г. на том месте, где татары переправлялись через Северский Донец, отсюда и ее название – Изюмская.[128]

Цена победы над Диким полем

   В этой книге самым часто встречающимся словом, наверное, является «набег», так что требовательного читателя я уже, как говорится, «достал». Но, боюсь, большая частота этого нехорошего слова будет атрибутом любой правдивой книги о русском фронтире. Конечно, любое регулярно употребляемое сочетание букв «замыливается», теряет эмоциональную окраску. Однако подробные документальные описи второй половины XVII в. ясно показывают нам то, что обозначается словом «набег».
   Возьмем цифры из ведомости о крымско-татарском погроме 1658 г. в Чернавском уезде, составленном по указу государя служилым Остафием Сытином: в полон взято или убито детей боярских 520, женского пола 649. Осталось детей боярских 462, женского пола 222.
   Большинство женщин и девочек, живших в уезде, было уведено в плен или убито.
   Приведу типичную запись из этой ведомости: «Чернавского уезду дети боярские деревни Стрельцы, Ивана Малинова двор и гумно с хлебом сожжено. В полон взято: отец его, мать, сестра, дочь».
   И Иван Малинов, вернувшийся с рубежа домой, не нашел никого и ничего. И с этой пропастью в душе, с саднящей раной в сердце, он должен был жить еще годы и годы, пока милосердный Бог не прибирал и его.
   А вот сведения из ведомости о татарском погроме Белгородского полка в 1680 г.
   В конце января «крымский хан с ордами перешли вал», разорил на черте Белгород, Волхов, Вольный, Карпов, Хотмыжск, за чертой Золочев, Олшанск и еще десяток городков и сел.
   «Всего в Белгороде и Белгородском уезде в полон взято и побито и сгорело четыреста семнадцать человек. Женскаго полу с триста шестьдесят восемь человек…
   И всего взято и побито и что позжено всяких чинов людей с женами и с детьми семьсот восемьдесят пят человек.
   А в том числе у них недорослей[129]… трех лет шестнадцать человек, двух лет пять человек, году шесть человек, полугоду два человека. Женска полу… пяти лет одиннадцать, четырех лет тринадцать, трех лет двенадцать, двух лет девять, году шесть, полугоду два.
   Всего недорослей двести девяносто четыре человека…»
   Далее приводятся данные по Волхову Карпову и Карповскому уезду, Хотмыжску и Хотмыжскому уезду, Вольному и Вольнов-скому уезду, Ахтырскому и Колонтаевскому уездам и другим городам и уездам.
   «Всего взято и побито и позжено в приход воинских людей Крымскаго хана с ордами в Белгороде и в иных городах, которые писаны в сих книгах выше сего… руских людей и черкас и жен и детей и всяких чинов людей три тысячи двести пятьдесят восемь человек.
   Да в том числе… семи лет тридцать шесть человек, шести лет тридцать человек, пяти лет тридцать семь человек, четырех лет двадцать два человека, трех лет пятьдесят два человека, двух лет двадцать два человека, году девятнадцать, полугоду шесть человек.
   Всего недорослей мужеска пола 443 человека. Да женска полу… семи лет 27, шести лет тридцать, пяти лет тридцать четыре, четырех лет лет 41, трех лет тридцать семь, двух лет девятнадцать, году одинадцать, полугоду шесть человек. Всего 397.
   И всего недорослей мужска и женска полу восемьсот сорок человек».[130]
   Пусть простит меня читатель за столь длинные цитаты. (Я привел далеко не все сведения, вскрывающие «анатомию обычного набега». Степные хищники сожгли дома, церкви, увели скот, увезли хлебные припасы и даже ульи с пчелами, истребили все, что нельзя утащить с собой.) Я лишь слегка приоткрыл масштабы исторического страдания России и ее фронтира.
   Автор этой книги нисколько не склонен приписывать какому-либо племени врожденную жестокость. Те же европейцы, кичащиеся то своей просвещенностью, то склонностью к порядку, то демократичностью, запятнали свою историю постоянным хищничеством. В Средневековье «цивилизованные европейцы» вырезали целые города, а в Новое время методично истребляли целые народы. Но русская культура, вера и государственность неизменно отвергали уничтожение по конфессиональному, этническому или экономическому признаку. Попадая под влияние нашей культуры, тот же кочевой варвар менял свои привычки, а его сын уже был вполне русским человеком.
   Либералы, взявшиеся писать и говорить о нашей истории, легко пробегают мимо русского фронтира XVI–XIX вв. и, уж конечно, не замечают его жертвенной роли. Пожалеть младенца можно лишь тогда, когда его каким-то образом причислили к «жертвам царизма». Тут будет политический смак и либеральное удовлетворение. А если младенца сжег, утопил или рассек саблей степной или горный «борец против самодержавия», то и вспоминать тут нечего. Мягок снаружи, но суров внутри российский либерал.
   Не могу не привести слова виднейшего исследователя русской колонизации Любавского, написанные, кстати, в 1918 г., когда, казалось, Россия рухнула навсегда. Что предоставило русскому народу право обладания житницей, бывшей когда-то Диким полем?
   «Неустанное, но осторожное движение вперед, укрепление каждой приобретенной позиции, живое чувство своей народности, не позволявшее отдавать своих в обиду, чувство государственности, обусловливавшее выносливость в несении тягостей, налагаемых государством, и личных жертв. Примитивны были средства борьбы наших предков, несовершенно их вооружение, но закален был борьбою за существование их дух, тверда воля, крепка любовь, к своей стране, к своему племени… И с чувством великого нравственного облегчения следишь за тем, что усилия и жертвы Руси не остаются бесплодными».[131]
   Действительно, жертвы не были напрасными. Покоряя и распахивая Дикое поле, мы пришли в конце концов туда, откуда веками к нам приходили деятели «набеговой экономики», грабя и сжигая наши жилища, обрекая нас на голодную и холодную смерть, захватывая наших детей в рабство. Пришли, чтобы возделывать землю и участвовать в мировой торговле.
   Как пишет английский историк Тойнби, русский ответ на сокрушительный напор кочевников Великой степи «представлял собой эволюцию нового образа жизни и новой социальной организации, что позволило впервые за всю историю цивилизации оседлому обществу не просто выстоять в борьбе против евразийских кочевников и даже не просто побить их (как когда-то побил Тамерлан), но и достичь действительно победы, завоевав номадические земли, изменив лицо ландшафта и преобразовав в конце концов кочевые пастбища в крестьянские поля, а стойбища – в оседлые деревни».[132]

Война 1736–1739. Новая Сербия

   С XVIII в. степной вопрос окончательно превратился в вопрос борьбы с Турцией, в так называемый восточный вопрос («восточный» он, в общем, для европейцев, а для русских скорее «южный»). С ослаблением и исчезновением кочевых государственных образований в степной полосе от Дуная до Волги Россия все более входила в прямое столкновение с Османской империей, самым сильным и устойчивым из всех государств, созданных кочевниками. Султанская сверхдержава занимала огромные пространства в Африке, Европе и Азии. Черное море являлось «турецким озером», османский флот господствовал на значительной части Средиземноморья, османские купцы бороздили Индийский океан от Танганьики до Явы. Представляя собой огромный рабовладельческий рынок, Османская империя формировала набеговую экономику на всей своей периферии. Блистательная Порта осуществляла власть над христианскими «райя» (дословный перевод – стадо) террористическими методами, вгрызаясь в их биологию и беря «налог кровью». Спастись от этого можно было, лишь изменив вере отцов.
   Замечательным ноу-хау султанов стало то, что они «управляли империей с помощью обученных рабов, и это стало залогом продолжительности их правления и мощи режима».[134]
   Лучшая часть турецкой армии, янычары (yeni ceri – молодые воины), также состояла из рабов, еще в малолетстве отобранных у христианских родителей и подвергшихся изощренной психологической обработке при помощи учителей из исламских духовных орденов.
   Своеобразный естественный отбор – претендент на трон должен был непременно истребить своих братьев – делал султанскую власть весьма устойчивой…
   Вот уже наш флот освоился на Балтике, русские поселения возникают на берегах Тихого океана, промысловики подплывают к Северной Америке, но крестьянин на Донце и Днепре не забывает об аркане и сабле кочевника. Подданные и вассалы турецкого султана все еще ведут ясырь из Киевской, Полтавской, Харьковской, Воронежской, Пензенской губерний. Нет покоя для земледельческого труда на Дону и Тереке, где любая оседлость может стать в любой момент добычей огня и стали. Степной наездник не дает поднять русский парус на Черном море.
   Однако страна вышла из реформ Петра I – безусловно стоящих на хозяйственных достижениях предшествующего времени – с сильной регулярной армией, с уральской металлургией.
   Сейчас принято «шпынять» первого российского императора. Почин дал Ключевский, приведший в качестве положительного примера Венецианскую республику. Дескать, можно было развиваться припеваючи, веселясь на карнавалах, не отягощая общество внешнеполитическими задачами. Пример очень удачный, только не в том смысле, в каком полагал классик. Венеция была по сути большой торговой корпорацией, которая поднялась на посреднической торговле между Левантом и Европой, не брезгуя и перепродажей рабов, захваченных монгольской ордой, да и самостоятельным грабежом в особо крупных размерах, как было в Константинополе в 1204 г. Имея такого сорта доходы, можно было и поплясать на карнавалах. И пусть Венеция обладала мощными финансами и флотом, что позволило ей захватить ряд островов и Далмацию, представить ее решающей какие-то большие задачи на материке просто невозможно.
   Не годилась в качестве примера и Англия, которая воевала на европейском континенте в основном своими деньгами, а не солдатами. Как отмечал Бродель: «Блистательная Англия вела свои войны издалека, спасаемая островным положением и размерами субсидий, которые она раздавала своим союзникам».[135]
   Россия же должна была сама биться и за выход к морям, и за овладение континентальным простором, и за покой для мирного земледельческого труда. Для этого ей была нужна большая армия. А ввиду скудости государственных средств еще и дешевая. Большая дешевая армия требовала постоянной рекрутской повинности.
   Неудачный Прутский поход был первым в длительной серии войн России против Османской империи, растянувшихся на два века. И в ходе войн, и в мирных паузах государству пришлось создавать тыл для армии, осваивая причерноморские и предкавказские степи.
   В 1713 г. началось строительство оборонительной линии вдоль реки Орели, притока Днепра, и Береки, притока Донца (в 1731 г. она получила название Украинской). На ней планировалось создать 17 крепостей и множество редутов.[136] Постройка была связана с переходом в 1711 г. Запорожья под власть Турции. Поселенные на черте ландмилицейские полки набирались из бедных дворян и однодворцев Белгородской черты. (К числу однодворцев относились потомки служилого населения на старых чертах, в том числе помещики, не имевшие крестьян.[137])
   На новой линии однодворцы получили земельные наделы, но вместо исполнения рекрутской повинности служили в линейных гарнизонах, работали на постройке и ремонте укреплений.[138]
   Русско-турецкая война 1736–1739 гг. хотя и считается историками неуспешной, стала переломом в борьбе со степью.
   Началась война после того, как султан потребовал от России пропустить 70-тысячную крымскую орду через русские владения в Закавказье, где Турция конфликтовала с Персией. Турецкое требование поддержал и британский посланник в Стамбуле: ну дайте же транзитную визу крымским туристам. Россия за предыдущие два века хорошо узнала, как проходят транзиты крымцев, и вежливо отказалась.
   Генералы Анны Иоанновны поставили себе первоочередной задачей взятие Азова.
   Нынешний заштатный городишко был тогда грозной турецкой крепостью, державшей в страхе всю южную окраину России, базой для набегов, невольничьим рынком и портом, через который шло оружие.
   Гарнизон Азова был невелик, но опирался на силы Крымского ханства, ногайских и черкесских племен, обитающих в западной части Кавказа, на Кубани.
   Гости из этого края стали наведываться на Русь гораздо раньше, чем увидели у себя штык и саблю русского воина. Малые Ногаи были постоянными участниками крымско-татарских нашествий XVI–XVII вв. В начале XVIII в. кубанские татары (ногаи и черкесы) «брали людей в полон и скот отгоняли» вплоть до Саратова.[139] В 1711 г. ногайское войско с Кубани во главе с Чан-Арасланом ходило в Саратовский и Пензенский уезды громить русские села – на обратном пути казанскому губернатору П. Апраксину, по счастью, удалось перехватить его и отбить полон.[140]
   А в 1736 г. ногаи переправились через Дон в районе Кумшацкой станицы, сожгли ее и, рассыпавшись по соседним селениям, хватали в плен женщин и детей, угоняли скот. Затем с богатой добычей и в полном удовлетворении вернулись в свои закубанские кочевья. Большинство казаков в это время находилось в дальнем походе.
   На следующий год донцы во главе с атаманом Фроловым выступили на Кубань в числе 9,5 тыс. конных и пеших, с пушками и мортирами. На реке Ее к казакам присоединился калмыцкий тайши Дундук-Омбо с 40-тысячной ордой, чьи становища располагались тогда на реке Егорлык, – дипломаты императрицы Анны Иоанновны недавно приняли его в российское подданство. Степь была ногаями выжжена, и до Кубани добралось лишь 5 тыс. самых «доброконных» казаков. Вместе с калмыцкими воинами казаки переправились на левый берег Кубани и прошли до ее устья, учинив врагам повсеместный разгром.[141]
   От кубанского устья донцы вернулись домой, а калмыки еще два раза прошлись по ногаям в чингисхановом стиле.
   В ходе этих походов были взяты турецкие крепости на Таманском полуострове, следом пал и Азов.
   Во время войны быстрыми темпами шло покорение Дикого поля, главного врага русских войск. Ударно достраивалась Украинская оборонительная линия – 300-километровая полоса укреплений между Донцом и местом впадения Орели в Днепр.
   Прусский офицер на русской службе Х.-К. Манштейн писал, что «она простирается более чем на 100 французских лье, и на этом протяжении выстроено до пятнадцати крепостей, снабженных хорошим земляным бруствером, штурмфалами, наполненным водой рвом, гласисом и контрэскарпом с палисадом. В промежутках крепостей, по всей линии, устроены надежные редуты и реданы[142]».
   Численность ландмилиции на линии была доведена до 20 регулярных полков. В 1736 г. решением фельдмаршала Миниха их преобразовали в конные и назвали Украинским ландмилицион-ным корпусом. По мнению Манштейна, белгородские и курские однодворцы, служившие в ландмилиции, являлись «прекраснейшим войском в России».
   Кстати, строительство линии вызвало недовольство со стороны малороссийских дворян, потомков казачьей старшины. Работавшие на старшину простые казаки теперь воздвигали укрепления, а часть дворянских земель перешла ландмилиционерам…
   С постройкой Украинской линии крымские татары лишились многих дорог, которые вели их в Южную Россию. В то же время степь все еще оставалась главным союзником Крымского ханства. Настоящим оружием массового поражения были поджоги степи. Из-за раскаленного воздуха и дыма люди и лошади русского войска оказывались как в печи. Тот, кто спасся от огня и удушья, мог затем погибнуть от жажды и голода. После падежа коней русская армия становилась крайне уязвимой перед внезапными нападениями крымской конницы.
   Южнее Орели оседлости уже не было, за исключением редких поселений в речных плавнях – их обитатели жили речными промыслами. Южнее реки Самары не было и лесов. «Можно пройти, – пишет Манштейн, участник походов Миниха, – 15 и 20 верст и не встретить ни одного куста, ни малейшего ручейка; вот почему надо было тащить дрова с одной стоянки на другую…»
   Однако русская армия все же преодолела степи, опираясь на цепи спешно выстроенных редутов, соединивших ее с Украинской линией, и дважды входила в Крым.
   Калмыки и донские казаки рассыпались по всему полуострову для захвата добычи. Грабительское ханство прочувствовало на своей шкуре, что такое настоящий набег.
   Но на море все еще господствовал турецкий флот, организовать снабжение русской армии по растянутым сухопутным коммуникациям оказалось невозможно.
   Несмотря на формальную бесплодность русских операций в Крыму – войска в итоге покинули полуостров, – ханским силам было уже не до помощи кубанским союзникам.
   По условиям Белградского мира Россия получала крепость Азов, бывшую ключом к Западному Кавказу. Малая и Большая Кабарда, то есть центр Северного Кавказа, объявлялись нейтральными.
   Русские потери, связанные с войной, в первую очередь санитарные, были огромны, но стало ясно, что господству турок на Черном и Азовском морях подходит конец. На Дону и Днепре действовали речные флотилии – русские готовились выйти в море. Крымское ханство было отрезано от кубанских ногаев.
   Де-факто по результатам войны к России был присоединен огромный кусок Дикого поля к востоку от Днепра – вдоль Украинской линии, от реки Орели до реки Самары и от Донца до истоков Миуса. Назвали его СлавяноСербией – в честь поселившихся здесь вместе со своими дружинами сербских полковников Шевича и Прерадовича.
   При императрице Елизавете Петровне русские присоединили еще одну область Дикого поля, к западу от Днепра, до реки Синюхи, бывшей границей с Польшей. Она получила название Новая Сербия (с 1764 г. Новороссийская губерния) благодаря пришедшим сюда из Австрии братьям-славянам во главе с полковником Иваном Хорватом.
   В этих двух «сербиях» возникают Новосербское и Славяносербское поселения, Бахмут, Константиноград, крепости Булевская и Св. Елизаветы – Елисаветград (современный Кировоград).[143]
   В отличие от последующей екатерининской эпохи, правительство раздавало здесь земли под поместья небольшими участками, типичными для Московской Руси.
   Крестьяне старого Черноземья все еще были достаточно зажиточны и не очень легки на переселение в новый степной край России. Так, на двор государственных крестьян в Курской губернии около 1750 г. приходилось в среднем 5 лошадей, 5 коров и зерновой сбор в 300 пудов. В 1765 г. в Острожском уезде Воронежской губернии у крестьян-середняков в хлевах жевало сено по 5-15 коров, у зажиточных – 15–50.
   Население края пополнялось из более отдаленных земель.
   Сюда шел «отход» крестьян Нечерноземья, которые нанимались на работы к помещикам, однодворцам и казакам. Вслед за «отходом» часто происходило и переселение. Богатые землевладельцы привлекали крестьян низкими оброками и большими наделами. Аппетит помещика совпадал с желанием мужика найти тучную землю на юге. Если даже крестьянин сбегал от владельца на малой родине, то новороссийские власти никогда не выдавали обратно столь важных для них новых жителей.
   В 1750-х гг. правительство вызывало староверов из Польши и Турции, отводя им земли в окрестностях Елисаветграда. Много старообрядческих слобод возникло в Бахмутском уезде.[144]
   Существенным элементом при заселении нового края стали выходцы с Балкан. С 1752 по 1762 г. правительством была истрачена на сербскую колонизацию огромная по тем временам сумма в 700 тыс. руб.
   Сербы и черногорцы в Новой Сербии действительно селились. Однако большинство переселенцев лишь выдавали себя за сербов: румыны, болгары, валахи (румыны), выходцы из Польши, как мелкие шляхтичи, так и беглые кметы.
   Служить настоящие и фальшивые сербы должны были в иррегулярных гусарских полках, за что получали земли в потомственное владение, денежное жалованье, беспошлинные промыслы и торговлю.
   Крепкий толчок к развитию торговой, промышленной и ремесленной деятельности нового края дали греки. В Елисаветграде, месте действия постоянной ярмарки, они составили около половины населения.
   На российской стороне реки Синюхи возникли села Цыбулев и Архангельск (позднее – Новоархангельск), а также были поставлены укрепления для защиты от набегов окончательно одичавшей польской шляхты. В 1752 г. там имелось 4 тыс. дворов, принадлежавших казакам и беглым холопам из Польши.
   Хотя установившийся в постпетровское время режим дворяновластия привел к углублению крепостных отношений в частных интересах землевладельцев, это пока мало затрагивало новый степной край России – здесь преобладали государственные крестьяне, казаки и однодворцы.
   С 1719 по 1744 г. население недавнего Дикого поля увеличилось с 2,1 млн до 4,2 млн человек, а в 1762 г. сравнялось по численности с населением старого центра, составив 6 млн человек.[145]

Кючук-Кайнарджийский мир. Освоение Причерноморья

   Начало русско-турецкой войны 1768–1774 гг. продемонстрировало тесную связь восточного и западного вопросов для России. Французский дипломатический агент уговорил польскую Барскую конфедерацию, ведущую борьбу с русскими войсками, уступить османам Волынь и Подолию – в обмен на выступление Турции против России. Порта заключила русского посла в крепость и предъявила России кучу претензий, в том числе и по поводу ограничений польских «вольностей».
   Несмотря на поддержку Франции и действия Барской конфедерации (от которых больше всего пострадало православное население Речи Посполитой), Турция потерпела поражение.
   Военные победы русских были прямым следствием упорного освоения степей и движения фронтира к югу. Возникавшие поселения составляли естественный тыл русской армии.
   Согласно Кючук-Кайнарджийскому мирному трактату, русско-турецкая граница на Западном Кавказе устанавливалась по реке Кубань. Крымское ханство политически отделялось от Османской империи. К России переходила часть черноморского побережья между Днепром и Бугом, а также Большая и Малая Кабарда.[147]
   Пункт 2 артикула 16 данного трактата обязывал турок разрешить беспрепятственный выезд из Турции христианских семей со всем имуществом. Это сыграет немалую роль в колонизации российского Причерноморья.
   Трактат накладывал на Османское государство многочисленные обязательства по гуманизации его отношения к христианским подданным. Заметим, что ни Франция, ни Англия, имевшие на турков большое влияние, даже не пытались как-то оградить от произвола и постоянного насилия жизнь христианских «райя».
   Трактат открывал Черное и Азовское моря, как и Черноморские проливы для свободного плавания российского флота.
   В 1785 г. был утвержден первый штат Черноморского флота. Россия стала черноморской державой и в военном, и в торговом плане.
   С созданием Черноморского флота существование Крымского ханства теряло свой внутренний смысл – крымцы более не могли бы сбыть ни одного раба туркам.
   Следствием победоносной войны было заключение в Георгиевской крепости договора о протекторате с Картли-Кахетией. 26 января 1784 г. царь Ираклий II и грузинский народ в тифлисском Сионском соборе принесли присягу на вечное подданство российской государыне.
   Следствием Кючук-Кайнарджийского мира был переход под контроль России всего Днепровского водного пути – вернулись времена князя Игоря.
   Россия могла приступить к освоению Южного Причерноморья (позднее составившего части Херсонской и Екатеринославской губерний) и побережья Азовского моря – все это получило многообещающее название Новороссия.
   Несмотря на то что это был юг, он весьма отличался от того средиземноморского юга, который был известен европейцам, что они охотно отмечали в свои путевых заметках.
   Климат Причерноморья XVII–XVIII вв. характеризовался резкой континентальностью, напоминая современный североказахстанский.
   Зимой здесь нередко свирепствовали морозы. Боплан описывал их с непритворным ужасом: «Обыкновенно стужа охватывает человека вдруг и с такой силою, что без предосторожностей невозможно избежать смерти».
   Осталось описание очаковских холодов: 13 октября (по старому стилю) выпал большой снег, 7 ноября началась настоящая зима с метелями, убийственная для скота, не имевшего теплого хлева, а накануне 12 июня мороз убил огородные овощи.
   Быстрое испарение почвенных вод из-за сухих ветров было причиной частых засух.
   Засушливыми оказались черноморские берега от Днепра до Днестра. Родники и колодцы в юго-восточной части Новороссийского края находились только у речных берегов, в степи их не было, поэтому и дороги проходили лишь возле рек.
   Летом вся трава в степи выгорала, и она обращалась в пустыню. Если не случалось сильной засухи, то растительность истреблялась саранчой.
   Цитата из изрядно напуганного Боплана: «Саранча летит не тысячами, не миллионами, но тучами, занимая пространство на 5 или 6 миль в длину и 2 или 3 мили в ширину… она пожирает хлеб еще на корне и траву на лугах…»
   А реки были, по словам Боплана, богаты на другие «дары природы»: «Берега днепровские замечательны бесчисленным количеством мошек… в полдень являются большие, величиной в дюйм, нападают на лошадей и кусают до крови…»
   Укушенный насекомым француз получил такую опухоль на лице, что почти не мог видеть.
   Чума гуляла по причерноморским степям тогда, когда в Европе о ней уже забыли.
   Три большие реки, протекавшие через причерноморские степи, Днепр, Буг и Днестр, были перерезаны порогами, что делало судоходство возможным лишь ниже их. Речки, впадавшие в Днепр и Буг, оказались мелководны, непригодны для судоходства…
   Еще во время войны в 1769 г. были образованы казачьи полки из воронежских и белгородских крестьян, переселившихся в Азов и Таганрог (крепость Троицкая). А в 1770 г. протянута Днепровская оборонительная линия – от впадения в Днепр Мокрой Московки к Азовскому морю по р. Берда и Конские Воды.
   На ней встало 8 крепостей, последняя, Святого Петра, находилась близ места, где позднее появится Бердянск. Охраняли ее три казачьих полка, а первыми мирными поселенцами были отставные солдаты.
   Благодаря ей поселения около Украинской линии стали глубоким тылом.
   Еще большее значение для колонизации причерноморских степей имело присоединение Крыма к России (1783).
   Если ранее оседлое население Причерноморья держалось речных берегов, где могло как-то укрыться от степных хищников, то теперь отправилось создавать земледельческие поселения в чистом поле.
   В1784 г. начата была новая военная линия, призванная служить обороне уже не от крымцев, а от польских конфедератов, османов и кочевников Западного Причерноморья. Прошла она через место впадения Синюхи в Буг (позднее г. Ольвиополь), Ингула в Буг (здесь возникнет Николаев), Кинбурн, Херсон, крепость Днепровскую на Збурьевском лимане и крымские укрепления. Не все укрепления новой линии были отстроены до конца ввиду бюджетных дыр, свойственных екатерининскому времени, однако слава русского оружия уже устрашала противника более, чем крепостные стены.
   При воцарении Екатерины II города на Слободской Украине были ограждены деревянными стенами с башнями, земляными валами и рвами.[148] А к концу ее царствования они совершенно потеряли военно-оборонительный характер. Осыпались их валы, заполнялись всяким мусором рвы, сгнивали деревянные стены. Город зачастую превращался в заурядное земледельческое поселение, село, слободу. На его сонных улочках вряд ли вспоминали, как еще тридцать лет назад гудел вестовой колокол и пели в воздухе смертоносные стрелы кочевников…
   В 1778 г. был основан на Днепровском лимане первый русский черноморский порт Херсон, с крепостью и верфью. Через пару лет сюда уже приходили корабли за зерном, предназначенным для французских, итальянских, испанских портов.
   Появление морских портов благоприятно подействовало на колонизацию степей – здесь стали создаваться крупные товарные хозяйства, сбывающие зерно на внешний рынок.
   Сотрудник Потемкина купец Фалалеев в 1783 г. смог провести речными путями из Брянска в Херсон барки с железом и чугуном, а также провиантом.
   В1784 г. прибыло 20 судов из Херсона в Марсель, 15 из Марселя в Херсон. Торговля велась также со Смирной, Ливорно, Мессиной и Александрией.
   На херсонскую верфь нанимались плотники из далекого Олонца и с петербургской Охты, кузнецы-немцы из Москвы, работали здесь и солдаты, но за вознаграждение.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →