Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Человеческий мозг устроен сложнее, чем взрывная звезда или экономика США.

Еще   [X]

 0 

Последний идол (сборник) (Звягинцев Александр)

В сборник «Последний идол» вошли произведения Александра Звягинцева разных лет и разных жанров. Они объединены общей темой исторической памяти и личной ответственности человека в схватке со злом, которое порой предстает в самых неожиданных обличиях.

Год издания: 2013

Цена: 150 руб.



С книгой «Последний идол (сборник)» также читают:

Предпросмотр книги «Последний идол (сборник)»

Последний идол (сборник)

   В сборник «Последний идол» вошли произведения Александра Звягинцева разных лет и разных жанров. Они объединены общей темой исторической памяти и личной ответственности человека в схватке со злом, которое порой предстает в самых неожиданных обличиях.
   Публикуются рассказы из циклов о делах следователей Багринцева и Северина, прокуроров Ольгина и Шип – уже известных читателям по сборнику Звягинцева «Кто-то из вас должен умереть!» (2012).
   Впервые увидит свет пьеса «Последний идол», а также цикл очерков писателя о событиях вокруг значительных фигур общественной и политической жизни России XIX–XX веков – от Петра Столыпина до Солженицына, от Александра Керенского до Льва Шейнина.


Александр Звягинцев Последний идол (сборник)

   © Звягинцев А. Г., 1985-2012
   © Сафронов Н. (илюстрации), 2012
   © ОЛМА Медиа Групп, 2013
* * *

Отмщение

   Устроившись в углу, Викентий Владиленович уже заканчивал свой солдатский обед, когда в столовую заглянула прокурор Лидия Николаевна Моторина. Увидев Багринцева, она решительно направилась в его сторону.
   Следователь и прокурор были хорошими знакомыми – учились вместе на юрфаке, а потом расследовали вместе несколько дел. Фамилия у Моториной была, что называется, говорящей. Энергии у нее было с избытком, к тому же она была женщиной не только решительной, самоуверенной, если не сказать, нахрапистой, но и увлеченно делала карьеру. Сейчас она уже работала в прокуратуре области. В суде у нее была репутация прокурора, которого нельзя разжалобить, и сроки, которые она требовала для обвиняемых, обычно были максимальными. Судя по всему, Моторина была убеждена, что чем больше срок, тем выше оценят ее работу. Но работала она, надо отдать ей должное, профессионально, в законодательстве ориентировалась прекрасно, ни в чем не уступая самым ловким и красноречивым адвокатам.
   Правда, где-то полтора года ее в прокуратуре не было видно – рожала. Но на работу вышла при первой возможности и сразу ринулась в бой.
   – Я знала, где тебя искать. Поесть любишь больше, чем родину, – незлобно пошутила Моторина, усаживаясь напротив Багринцева.
   – Случилось чего? – отставил стакан с остывшим чаем в сторону Багринцев.
   – Случилось. Мне поручили поддерживать в суде обвинение по делу, которое ты расследуешь…
   – Поздравляю.
   – Это мы еще посмотрим – поздравлять или чего… Как дело? Трудное?.. Хорошо расследовал? Сам понимаешь, мне после декрета надо показать себя во всей красе, – откровенно призналась Моторина. – Так что дело нужно отработать от и до. Гарантируешь?
   – Смотря что, – пожал плечами Викентий Владиленович.
   – Так все-таки? Доказательная база в порядке? Не на косвенных сляпана?
   Багринцев знал, что если Моторина вцепилась в человека, то отвязаться от нее невозможно, все равно придется уступить. А после рождения ребенка она как будто стала еще напористее.
   – Доказательная база в порядке. И вообще дело-то простое. Орудие убийства есть, пальцы убийцы на нем тоже… Признание тоже есть, умысел налицо…
   – Ну да? Ничего себе! Не дело, а конфетка. Просто подарок на день рождения, – хохотнула Моторина. – А чего ж ты такой кислый? Если все в таком ажуре?
   Багринцев только вздохнул в ответ. Моторина хитро прищурилась:
   – Видимо, есть какое-то большое «но»?
   – Да нет, просто…
   – Что просто-то? Ну, следователь, ты даешь! – откинулась на спинку стула Лидия Николаевна. – Интересно… Давай, рассказывай!
   Труп Жирнова обнаружили у дверей его собственного гаража-ракушки. Судя во всему, он возился с замком, его окликнули, он обернулся и в него выстрелили три раза. Контрольного выстрела не было. Свидетелей тоже не обнаружили.
   Зато выяснение личности убитого дало обильную пищу для размышлений. Жирнов, который был в свое время судим, решил вместе с приятелем ограбить прохожего. Тот стал сопротивляться. Его сбили с ног, а потом избили ногами так, что парень – а это был совсем еще молодой человек – умер от потери крови. Звали его Николай Колязин. Грабителей скоро задержали. Жирнов и его подельник получили по восемь лет. Как известно, зона часто превращает человека в закоренелого преступника. И Багринцев эту точку зрения разделял. Однако, как выяснилось, Жирнов, выйдя на свободу, вел вполне пристойную жизнь. Устроился на работу, женился, у него родилась дочь, в общем, осознал человек, выправился…
   А через несколько дней у своего дома был застрелен из того же пистолета, что и Жирнов, его подельник по грабежу и убийству девятилетней давности. И это обстоятельство сразу переменило расклад. Викентий Владиленович поднял дело об убийстве Колязина Николая Николаевича. Парню было семнадцать лет. Он готовился к поступлению в институт, никто ничего плохого сказать о нем не мог. Рос он без отца. Мать его, Колязина Вера Алексеевна, работавшая в регистратуре районной поликлиники, души в сыне не чаяла. Ее в районе все знали и любили. Смерть сына сильно подкосила Веру Алексеевну, но с годами она оправилась, все-таки женщина была еще совсем не старая. В поликлинике говорили, что выглядела она в последнее время несколько переменившейся, словно вернувшейся к жизни, решили даже, что у нее появился мужчина, потому как женщина она была очень даже симпатичная, несмотря на пережитое горе, по-прежнему привлекательная.
   Обдумав всю эту информацию, Багринцев поручил операм и участковым еще раз опросить людей, которые могли что-то видеть вблизи места преступления. И оказалось – видели. Видели идущую куда-то Колязину. Почему сразу не сказали? Так ведь спрашивали про подозрительных и незнакомых, а Колязина всем знакомая, да и какие могут быть в ее отношении подозрения?..
   Викентию Владиленовичу уже приходилось сталкиваться с женщинами, которые после сильного душевного потрясения или горя уходили из реальности в какую-то другую жизнь. У одной такой женщины утонул в реке сын, только что поступивший в институт. Сначала подозревали, что его избили, ограбили и утопили, но потом выяснилось, что парень действительно утонул сам. Мать так и не смогла в это поверить. Сын «являлся» к ней каждую ночь, они подолгу разговаривали. Через три года она втайне от мужа отправилась на то самое место, где утонул сын, на глазах у загорающих, прямо в одежде вошла в реку и с криком: «Сынок, я пришла к тебе!» – скрылась под водой. Ее долго не могли найти. Муж потом рассказал: она была убеждена, что сын ждет ее где-то под водой и зовет к себе…
   Почему нечто подобное не могла переживать Колязина? Правда, прошло уже много лет, но увидев убийц сына, живых, радующихся жизни, она могла сорваться. И нанять киллера, чтобы отомстить…
   Идти к Колязиной Багринцев, все больше и больше утверждавшийся в своей версии, решил сам, без оперов. Если она причастна к убийствам, надо будет уговорить ее на явку с повинной и чистосердечное признание, суд учтет эти обстоятельства… Правда, полной уверенности в своих выводах у него не было. Да и не могло быть. Прямых улик нет, только догадки и фантазии, Колязина могла оказаться вблизи места преступления случайно, по каким-то своим житейским делам, а Жирнов с подельником встряли в какую-то темную историю с людьми, с которыми вместе сидели.
   Колязина встретила его с улыбкой, провела в комнату. Багринцев сразу увидел на стене большую фотографию сына, очень удачную, где он улыбался как-то хорошо, притягивающе.
   – Ну, вот вы и пришли, – сказала Колязина, все так же легко улыбаясь. – А я так и знала… Ждала.
   – Вера Алексеевна, – прокашлялся Викентий Владиленович, – я пришел сказать вам, что вас видели недалеко от места, где стреляли в Жирнова и…
   Колязина все с той же безмятежной улыбкой перебила его:
   – Да вы не беспокойтесь, товарищ следователь, я все, что надо скажу.
   – Что надо – не надо, – серьезно сказал Багринцев, понимая, что разговор получается, какой-то странный. – Вы скажите правду.
   – Правду… – протянула Колязина. – А, правда такая… Вы не представляете себе, как у меня теперь легко на душе!.. Все эти годы мой мальчик смотрел на меня с укоризной… Спрашивал: как же так, мама? Как же так получилось, что они живут, а мы с тобой нет?.. И ничего я ему ответить не могла. Ничего. Но как-то терпела. А когда я увидела их на воле после тюрьмы, просто помертвела. Он, Жирнов этот, с женой беременной под ручку ходит, доволен всем, улыбается… А ведь у моего мальчика тоже девушка была, вот только не знаю, успели они хоть раз поцеловаться… Или эти звери раньше его встретили… И поняла я, товарищ следователь, что жить рядом с ними на этом свете не смогу… Или себя надо убить, или их.
   – И вы решили…
   Колязина продолжала, будто не услышав следователя:
   – Но я тогда подумала – а себя же за что? За какие грехи? И кто за могилой сына ухаживать будет?.. Нет. Если я удавлюсь, никто ничего не поймет. А вот если этих гадов убить, то и люди, может, поймут, что есть на свете наказание.
   – Но Жирнов отсидел восемь лет.
   – И вышел опять на волю. Вот я и решила… А теперь будто груз с души упал, и мне все равно, что мне за это будет. Поверьте, я счастлива, что убийц моего сына нет больше на свете.
   – Но у Жирнова молодая жена, дочка недавно родилась…
   – Я знаю, – спокойно согласилась Колязина. И с какой-то уже давней убежденностью продолжила:
   – Мне эту девушку, конечно, жаль, но… Я ее, кстати, в поликлинике видела, хорошенькая. Но она должна была понимать: от убийцы рожать нельзя. Понимаете – нельзя давать ему плодиться. Убийство все равно на нем лежит, и после тюрьмы тоже. Она должна была об этом подумать. А дочка ее как будет жить, когда узнает, что отец ее родной – убийца?.. Ну, как?
   Багринцев хотел было сказать, что дочь могла и ничего не узнать, например, но понял, что говорить это бесполезно. Все свои мысли Колязина выносила и выстрадала и ее с них не сбить.
   – Так что жена этого сделала свой выбор, а я свой. Сына моего нет, но он хотя бы отомщен. Хотя бы…
   Чуть помедлив, Багринцев задал странный вопрос, который от себя и не ожидал:
   – А ваш сын… Вы же с ним как бы разговариваете? Он как отреагировал?
   Колязину вопрос ничуть не удивил.
   – Он сказал: мама, я понимаю, как тебе было тяжело, на что ты решилась ради меня… Значит, иначе было нельзя. Теперь мы с тобой еще ближе.
   Викентий Владиленович смотрел на плачущую женщину и не мог понять, с кем она говорит.
   – Да, ничего себе дело, – хмуро сказала Моторина. – И что – все подтвердилось? Откуда у нее, у регистраторши в поликлинике, пистолет?
   – Муж был военный, в Афганистане еще воевал, оттуда и привез. Во время следственного эксперимента все ее показания полностью подтвердились…
   – А психиатрическая и психологическая экспертизы что установили?
   – Особых патологий не выявили…
   – Может, повторные провести?
   – Смотри, если сочтешь необходимым.
   Моторина задумалась. – Что? Сочувствуешь? – спросил Багринцев.
   – Даже не знаю. Если бы с моим ребенком такое случилось… Не знаю, что бы я сделала…
   И повторила:
   – Не знаю…
   Какое-то время они молчали. Каждый думал о своем. Викентий – о том, что рождение сына неугомонную Лиду, похоже, переменило. И что если закон один для всех, то чувство справедливости у всех свое.
   – Знаешь, будь моя воля – я бы отпустил, – вдруг вырвалось у него.
   – Не надо было загонять в угол, – вдруг грубовато оборвала его Моторина. – А то припер ее доказательствами, а теперь в сторону хочешь соскочить.
   Она резко встала и ушла. Багринцев удивленно посмотрел ей вслед. Нашла виноватого!
   Он повертел в руках стакан с остатками совсем остывшего чая. Колязину, конечно, никто не отпустит. Нет прокурора и судьи, который пошел бы на такое решение. И в обычном, человеческом суде это будет правильно, так, как и должно быть. Вот только есть еще и другой суд, и что он решит там?
1987

Наследственный порошок

   Моторина, как всегда, ворвалась в кабинет без стука, плюхнулась в кресло и, положив нога на ногу, принялась раскачивать ногой в новеньком красивом сапоге.
   «Хорошо еще, что она не курит, – подумал Багринцев, – а то бы точно дымила уже как паровоз!»
   Сам он страдал самой настоящей аллергией на табачный дым и запах, от них у него сразу начинало ломить голову.
   – А чем тебе мои дела не нравятся? – поинтересовался он. – С ними в суд идти – одно удовольствие. Все улики, признания, экспертизы – отработаны. Признания обвиняемых есть… Приписывать я ничего не приписываю… Никого ни к чему не понуждаю…
   – Ну, да все у тебя есть, – фыркнула Моторина, – только я с твоими делами в суде сама себя виноватой чувствую. Я должна быть справедливым, но карающим мечом, а по твоим делам в последнее время так получается, что в суде каждый раз какие-то новые ранее непредвиденные обстоятельства возникают.
   – Ну, ладно, не преувеличивай! И потом – я же следователь, не судья. Я людей не сужу, приговоры не выношу, мое дело разобраться, что произошло и почему… Бывает же не умысел, а стечение обстоятельств, случайностей, просто незнание последствий… И потом, я веду следствие только предварительное… Собираю доказательства. А вы там в суде все по полной программе оценивайте, разбирайте… Гласно… Вот и случается…
   – Случается, не случается – мне до этого дела нет. Я прокурор и должна быть твердо уверена, виновен человек или нет. Мне в суде нужно для него конкретный срок требовать. А не тут в кабинетчике у тебя предаваться размышлениям, что там у обвиняемого внутри, чего это он убить-то задумал и какие детские страхи его по ночам терзают… Когда есть умысел – это одно. А в стечении обстоятельств и глупостей разбираться, знаешь, радости мало.
   – Понимаю. Тут, – Викентий Владиленович потряс папкой с обвинительным заключением, – все налицо – умысел, признание… Только вот… Не все так просто…
   – Все, Багринцев, хватит! Сама разберусь. А то от твоих «не все так просто» руки опускаются.
   Моторина вскочила, буквально выхватила у него из рук папку с обвинительным и умчалась. Он и сказать ничего не успел. Но подумал: да, Лида, ждет тебя сюрприз!
   Дело-то на первый взгляд было простое, но статья по нему предусматривалась серьезная – как-никак покушение на убийство. А началось все неожиданно.
   В отделение милиции пришла молодая еще женщина, которая испуганно заявила, что ее близкая подруга вот уже целый год травит мужа – добавляет ему в пищу средство для борьбы с грызунами. Каждый день! Откуда ей это известно, да сама подруга, Антонина Тишина, и сказала. А ей, заявительнице, становиться соучастницей отравления не хочется!
   Тишину, миловидную женщину с извиняющейся улыбкой, вызвали для разговора, и она сразу во всем созналась. Выдала яд, подробно рассказала, как и когда подмешивала его в еду. Как это пришло ей в голову? Прочитала в книжке про одну даму из Сицилии, которая еще в XVIII веке, продавала женщинам, которым уже было невмоготу жить с нелюбимыми мужьями, бутылочки с жидкостью без запаха, вкуса и цвета – это был раствор мышьяковой кислоты. Смерть от нее наступала медленно, а симптомы напоминали очень многие болезни, так что уличить отравительниц было трудно. Тишина подумала, что неожиданная смерть ее мужа, сорокалетнего здоровяка, будет выглядеть подозрительно, и решила действовать не спеша – подмешивала в пищу ничтожные доли препарата. Рассчитывала, что со временем яд сделает свое дело.
   Что же у них с мужем произошло? Да ничего особенного. Он к ней охладел, перестал видеть желанную женщину, явно завел кого на стороне… Да еще руки стал распускать.
   Викентий Владиленович Багринцев, узнав про дело, убедил прокурора города, что в нем надо покопаться посерьезнее. Тут было несколько причин. Во-первых, он одно время сильно увлекся историей отравлений. Вспомнил некую сицилийскую даму, звали ее, кстати, Теоффания ди Адамо, она бежала из Палермо в Неаполь и именно там развернула бурную деятельность по отправке нелюбимых мужей на тот свет. Снадобье свое она готовила предположительно из водного раствора белого мышьяка с добавлением трав. Пяти-шести капель этой самой «аква тофана», «воды Теоффании», хватало, чтобы муж перестал докучать темпераментной неаполитанке.
   Именно белому мышьяку в прошлом была уготована особая роль – роль «короля ядов». Им так часто пользовались при разрешении династических споров, что за мышьяком даже закрепилось название «наследственный порошок». Особенно широко его применяли при французском дворе в XIV веке, среди итальянских князей эпохи Ренессанса и в папских кругах того времени – кошмарного времени, когда мало кто из зажиточных людей не боялся умереть от яда. Причем отравители могли чувствовать себя в относительной безопасности. Если их и судили, то лишь на основании косвенных улик, потому что сам мышьяк оставался неуловимым.
   Обнаруживать мышьяк научились лишь в середине XIX века, когда химик британского Королевского арсенала Джордж Марш разработал весьма чувствительный способ определения мышьяка, который вошел в учебники по аналитической и судебной химии под названием «Проба Марша». Череда безнаказанных убийств прервалась.
   Одной из первых осужденных за отравление стала француженка Мари Лафарг, обвиненная в смерти своего мужа. Жарким сентябрьским днем 1840 года рота солдат окружила здание суда, где рассматривалось ее дело. Отбоя от любопытствующих не было. Процесс длился шестнадцать дней и завершился приговором «Виновна!».
   Ну и самая, пожалуй, громкая история с отравлением мышьяком – исследования, позволившие спустя полтора века после смерти Наполеона Бонапарта не только подтвердить версию о его предполагаемом отравлении, но и назвать имя наиболее вероятного убийцы, соотечественника Наполеона – графа Монтоллона. Граф был одним из приближенных императора, который согласился разделить с ним изгнание, и единственным человеком в его окружении, имевшим доступ в винный погреб. Опираясь на данные нейтронно-активационного анализа и кропотливо, по дням изучая развитие болезни Наполеона, описанной в мемуарах его современников, исследователь пришел к выводу, что императора медленно отравляли точно рассчитанными дозами мышьяка…
   Все эти истории Багринцев в свое время читал с упоением. Мог ли он представить себе, что сам столкнется с подобным! Что какого-то завхоза из техникума будут травить так же, как самого Наполеона!
   Но и это было еще не все. Вторая причина интереса Викентия Владиленовича к делу Тишиной была такой: оно сразу напомнило ему прогремевший в свое время на всю Россию скандальный судебный процесс дореволюционных времен. Газеты тогда просто захлебывались от восторга.
   В Петербурге на Таврической улице в доме № 7 проживал молодой человек Константин Берзинг. Был он пылок, горяч и романтически настроен. Ранней весной 1910 года он стал часто встречать у своего дома весьма привлекательную незнакомку. Женщина обычно просто неторопливо прогуливалась, рассеянно глядя по сторонам. В какой-то момент они стали узнавать друг друга. Легкие улыбки, взаимные приветствия вскоре переросли в знакомство и легкий флирт, потому что была весна, а они были молоды и одиноки. Правда, прелестная барышня оказалась женой довольно крупного чиновника Главного казначейства по фамилии Ивашкевич, но что из того!?.. Уже скоро Людмила, так звали незнакомку, пожаловалась Берзингу на тоску и одиночество, на старого мужа, от которого у нее было двое детей, на незадавшуюся жизнь, на приступы отчаяния…
   Берзинг как мог утешал ее, говорил, что все еще можно исправить, что можно устроить так, чтобы все было иначе, что они придумают, потому что любят друг друга. И разумеется, их отношения перешли в бурный роман. Страстные встречи и пылкие объятия заканчивались горькими слезами Людмилы – опять возвращаться в ненавистный дом, к этому ужасному старику, который считает ее своей собственностью! Берзинг сжимал кулаки. Он окончательно потерял голову. Кто из них предложил избавиться наконец от этого страшного ненавистного старикана, сказать трудно. Все как бы решилось само собой. Проще всего – отравить. Но где взять надежный яд? И тут же Берзинг вспомнил, что у него в Парголове есть один знакомый фельдшер. Фамилия его была Семенов. Они уже, правда, давно не виделись, но он не откажет, поможет достать яд.
   Берзинг отправился в Парголово, явился к Семенову и сразу поведал о некой прекрасной, но несчастной даме, которую жестоко угнетает старый муж. Несчастная дошла в своих страданиях до того, что готова наложить на себя руки. Берзинг заявил опешившему от неожиданности фельдшеру, что помочь несчастной он считает своей «нравственной обязанностью», а потому просит Семенова достать ему яду, чтобы отравить мучителя несчастной женщины. Чтобы просьба звучала убедительнее, пообещал заплатить за яд хорошие деньги.
   Обескураженный фельдшер сначала долго отговаривал Берзинга от нелепой затеи, но потом, зная его пылкий характер, согласился. Но давать яд для заведомого убийства благоразумный Семенов не собирался, поэтому взял два сорта обычного зубного порошка, смешал их и вручил Берзингу, сказав, что это «первосортная» отрава. Любовники, прежде чем отравить мужа, решили испытать действие «яда» на кошке. К их разочарованию, кошка, выпив молока с зубным порошком, помирать не собиралась.
   Берзинг снова отправился к Семенову и стал требовать у него другой яд, причем такой, чтобы отравление им выглядело как тяжелая болезнь. Например, какой-нибудь токсин – холерный или тифозный. Фельдшер Семенов сразу понял, что Берзинг начитался газет, которые в те дни расписывали недавнюю ужасную историю, когда некий доктор-шарлатан отравил подобным препаратом князя Бутурлина. Чтобы избавиться от разгоряченного Берзинга, который сопровождал свои просьбы уже и угрозами, Семенов вручил ему самую обыкновенную настойку йода, распрощался, а сам поспешил в полицию.
   В полиции к сообщению Семенова отнеслись со всей серьезностью, потому как к тому времени уже располагали агентурной информацией, что чиновника Ивашкевича хотят отравить. После заявления фельдшера полицейские известили Ивашкевича, что ему грозит опасность быть отравленным. И что угроза связана с его женой… Тот сначала полицейским не поверил и попросил полицию не давать ход делу. Однако полицейские решили побеседовать с его женой, пригласили ее в сыскную часть. Та явилась и тут же сообщила, что у нее есть любовник, фамилия его Берзинг и он уговаривает ее отравить мужа и даже обещает достать яд. Сама же она совершенно ни при чем. В доказательство своей искренности, Людмила указала место и время их очередной встречи, на которую Берзинг должен принести яд.
   Через день в Таврическом саду Константин Берзинг был арестован, когда спешил на свидание с Людмилой. У него нашли два пузырька – один с йодом, полученным от фельдшера Семенова, а другой с синильной кислотой, которую он раздобыл, видимо, не надеясь на препарат Семенова после истории с кошкой…
   Начались допросы любовников. Людмила Ивашкевич по-прежнему уверяла, что идея отравить мужа принадлежит Берзингу. Причем приводила все новые подробности и доказательства. Говорила, что Берзинг сначала грозил сам повесить мужа, затем хотел нанять бандитов, чтобы те зарезали Ивашкевича, и лишь потом решил прибегнуть к отравлению. Людмила рассказала, что он и раньше приносил ей различные препараты и требовал подсыпать их супругу в пищу. Но она, хотя она и живет с мужем плохо, ни разу этого не сделала, хотя Берзинг настаивал и даже угрожал ей.
   Узнав об этих обвинениях, Берзинг заявил, что это как раз Людмила подстрекала его к убийству своего мужа. Заразить супруга холерой или тифом тоже придумала она, узнав подробности отравления князя Бутурлина, и это по ее требованию он отправился к фельдшеру Семенову.
   Разобраться, кто из любовников врет, а кто говорит правду, было сложно. Полицейские решили ухватиться за письма Берзинга, которые он писал Людмиле, а она предъявила полиции. В одном из них он утешал Людмилу – если кошка не пострадала от отравы, то отчаиваться не следует, ведь можно достать и другое средство. «Только ты не отворачивайся от меня и люби по-прежнему», – умолял он, а заодно просил денег. Подобные просьбы о деньгах в его письмах к Ивашкевич повторялись довольно часто. Людмила говорила, что Берзингу они нужны были для покупки яда. Сам он говорил, что просто в последнее время поиздержался и ему не на что было жить.
   Полицейские ему не поверили. Берзинга взяли под стражу, а Людмилу Ивашкевич оставили на свободе.
   Следствие по делу о попытке отравления чиновника Ивашкевича шло к концу. Берзингу грозило тяжкое наказание, и вдруг… Летом того же года на парадной лестнице своего дома двумя выстрелами из револьвера Ивашкевич был убит. Убит собственной женой!
   Заплаканная, бьющаяся в истерике Людмила Ивашкевич рассказала полицейским, что произошло. В тот день они поссорились с мужем из-за сына. Муж пришел в ярость, припомнил ей любовника, который к тому же хотел его убить, схватил револьвер, лежавший в столе, и стал кричать, что прикончит ее. Ей показалось, что он потерял рассудок. В ужасе она ударила его по руке, вышибла револьвер… Он объявил, что вызывает полицию и заявит, что она хотела убить его. И пошел к двери. Она, будучи уже «в каком-то затмении», подняла револьвер и пошла за ним. На лестнице, когда он сказал, что теперь точно отправит ее на каторгу, она, «ничего не понимая», два раза выстрелила, смертельно ранив мужа.
   Рассказ ее, конечно, вызвал много вопросов. К тому же вскоре Людмила отказалась от своих слов и заявила, что муж… застрелился сам. «Выстрелив в себя два раза подряд?» – усмехнулся полицейский офицер. И сообщил ей, что нашли свидетелей, которые видели, как она шла за старым мужем с револьвером в руке по лестнице. На это Людмила ничего не ответила. А вскоре стала «обнаруживать признаки ненормальности» и поэтому была помещена в психиатрическую лечебницу Св. Николая Чудотворца на экспертизу или, как тогда говорили, «на испытание»…
   Судебные заседания по делу о покушении на отравление и убийство чиновника Главного казначейства Ивашкевича состоялись в 1912 году, то есть почти через два года после событий. Слушания проходили в 1 отделении Петербургского окружного суда. Председательствовал на них судья Рейнбот, обвинителем выступал товарищ (заместитель) прокурора Пенский, а защиту представляли присяжные поверенные Адамов и Кашинцев.
   На скамье подсудимых сидела только Людмила Ивашкевич, поскольку Берзинг к этому времени умер в тюрьме от чахотки и свидетельствовать против нее уже не мог. Виновной в убийстве мужа и покушении на его отравление она себя не признала.
   В качестве экспертов в суд были приглашены доктор Карпинский и женщина-врач Головина. Поскольку тогда женщины-врачи были еще редкостью и не всеми даже признавались за специалистов, то адвокаты возражали против ее присутствия, однако судья их требования не удовлетворил.
   Перед судом прошли многие свидетели – фельдшер Семенов, помощник начальника сыскной полиции, агенты полиции, няня Ивашкевичей, их прислуга, а также мать подсудимой. Все они говорили о том, что мира и лада в семье Ивашкевичей никогда не было.
   Особенно поразил публику рассказ матери Людмилы Ивашкевич. Как оказалось, отец ее был алкоголиком и хроническим сифилитиком. Он умер, оставив жену одну с маленькой дочкой на руках без всяких средств к существованию. Поэтому вдова была вынуждена держать квартирантов. Чиновник Ивашкевич был одним из них. Он стал оказывать покровительство матери, а заодно и баловать гостинцами и подарками приглянувшуюся ему девочку-подростка. Так продолжалось до тех пор, пока она не достигла 14-летнего возраста. Тогда, заманив ее к себе, Ивашкевич угрозами и силой овладел ею. И это повторилось еще не раз. Девочка никому о своем ужасном положении не рассказывала. Но потом Людмила забеременела и они вынуждены были пойти на то, что старый сладострастник на ней женился.
   «Что могла чувствовать эта женщина-ребенок к своему, уже тогда старику-мужу? – вопрошала в суде рыдающая мать. Ничего, кроме отвращения!» Сама Людмила в это время сидела на скамье подсудимых с опущенной головой и глазами полными слез, как писали репортеры.
   Несмотря ни на что, Людмила была вынуждена жить с Ивашкевичем и родить двух детей, она постоянно болела, была нервной и часто не отвечала за свои поступки. Еще ряд свидетелей утверждали, что жизнь Людмилы с мужем-деспотом была «адской жизнью».
   После этого были заслушаны результаты судебно-психиатрической экспертизы. Врачи нашли, что до того, как она попала к ним на обследование, Людмила плохо питалась, кроме того, у нее обнаружили «зоб, признаки деградации, общую слабость и нервность…» Тем не менее, утверждали врачи, она имела ясное сознание и полностью контролировала свои поступки. Ярко выраженных психических патологий у нее обнаружено не было.
   По свидетельству врача Головиной, в больнице Св. Николая Чудотворца было выявлено, что Людмила Ивашкевич имела некие «половые ненормальности». Проявлялись они в том, что Ивашкевич сильно привязалась к своей соседке по палате и повсюду ходила за ней. Их часто заставали страстно целующимися, причем санитаркам «приходилось насильно отрывать одну от другой». Когда их разлучали, это причиняло невыносимые страдания Людмиле. «Надзиратели также наблюдали нечто свидетельствующее о половых извращениях», – заявила врач Головина. Однако и по ее мнению явных признаков помешательства у Ивашкевич обнаружено не было.
   Выслушав всех свидетелей, суд перешел к прению сторон.
   Обвинитель Пенский говорил, что суд имеет дело с извращенной натурой, не желавшей отделять добро от зла, так как чиновник Ивашкевич, женившись на ней, вырвал ее из нищеты. «Такие не останавливаются ни перед чем, чтобы избавиться от ненавистного мужа. Их следует удалять из общества как вредные и опасные элементы», – подвел итог обвинитель.
   В свою очередь адвокат Адамов доказывал, что Людмила Ивашкевич, убивая мужа, «пребывала в чаду», ибо она – «само страдание». «Это нравственно убитый человек, – восклицал адвокат, обращаясь к присяжным. – Она тонет в море житейской грязи. Так не осудите же тонущую мать двоих детей!»
   Присяжные заседатели долго совещались, перед тем как вынести свой вердикт. В итоге вину за покушение на отравление чиновника Ивашкевича они целиком возложили на умершего Берзинга, а виновной в убийстве своего мужа Людмилу не признали, посчитав, что она действовала в состоянии аффекта. Поэтому судье ничего не оставалось делать, как вынести мужеубийце оправдательный приговор.
   «Присутствовавшая в зале многочисленная публика встретила приговор громкими аплодисментами», – отмечали столичные газеты.
   Больше Викентию Владиленовичу никаких сведений о судьбе Людмилы Ивашкевич обнаружить не удалось. Однако своя версия происшедшего у него сложилась. На его взгляд, все объясняла отмеченная во время «испытания» в больнице страсть Людмилы к соседке по палате. У нее явно имелись лесбийские наклонности, возможно, развившиеся в результате перенесенного в детстве насилия со стороны мужа. Скорее всего, мужчин она не выносила и долгие годы готовила план – расправиться с мужем. И пылкого Берзинга она просто соблазнила, чтобы сделать из него убийцу ненавистного старика. Однако Берзинг не оправдал ее надежд, он не смог расправиться с ним сам, не смог найти наемных убийц. Тогда она уговорила его найти подходящий яд, но он и этого сделать не смог. Поэтому она сдала его сразу и без всякой жалости. Ни о какой страстной любви, как отмечали полицейские, там не могло быть и речи.
   «Половой ненормальностью» легко объясняется и убийство мужа. Видимо, старик Ивашкевич обнаружил пристрастие Людмилы к женскому полу, по тем временам, когда и женщина-врач была в диковинку, это давало ему возможность легко расправиться с ней – отлучить от детей, лишить наследства, засадить в сумасшедший дом. Видимо, этим он и грозил ей, и тогда она взяла в руки его собственный револьвер…
   Воспоминания об этом старинном деле и вызвали у Багринцева желание подробнее изучить дело Тишиной. Уж очень соблазнительны и поразительны были некоторые совпадения. Неужели женщина могла просто так, только из обиды, начитавшись книжек, решится на убийство мужа, и целый год хладнокровно подсыпать ему яд и с любопытством ожидать, когда тот начнет действовать? Может быть, все-таки сообщник? Любовник?..
   Но ничего накопать на Антонину Тишину не удалось. Тихая домохозяйка, у которой, кроме двух подруг, и знакомых-то не было. Даже муж ее, довольно-таки неприятный тип с солидным пивным животом, ничего плохого сказать про нее не смог. И в то, что она хотела его отравить, долго поверить не мог.
   – Слушайте, а как вы себя чувствуете? – спросил, глядя на его красную физиономию, Багринцев. – Все-таки она вас год мышьяком кормила…
   – Да вроде ничего, нормалек. Она, дура, не учла, что у нас семья вся такая… кряжистая. Мы – как дубы. В нас, чтобы завалить, надо ведро отравы влить, – хохотнул Тишин.
   Он выглядел таким довольным собой, что Викентий Владиленович решил на всякий случай заглянуть в его медицинскую карту. Может, анализы что-то покажут. Ведь бывает так, что человек чувствует себя хорошо, а анализы выявляют тайную хворь. В поликлинике врач, изучив карту Тишина, сказал, что никаких поводов для тревоги нет, анализы нормальные, наоборот, он за последний год прибавил в весе. Правда, были год назад жалобы на ослабление потенции, но с тех пор новых уже не поступало. «Впрочем, вы же понимаете, – сказал врач, – мужчины не любят о таком…»
   Через день Багринцев вызвал Тишина еще раз. Рассказал о визите в поликлинику. И о том, что вчера к нему заходил адвокат его жены, который обратился к специалистам в области гомеопатии, и они дали ему заключение, что в крайне малых дозах мышьяк не только не является ядом, но и может, напротив, оказать благотворное влияние на здоровье.
   Тишин тяжело задумался.
   – Слушайте, а что у вас с женой год назад произошло? С чего вы стали на нее руку поднимать?
   – А-а…
   – Ну, а все-таки?
   – Понимаете, товарищ следователь, понял я, что не тянет меня к ней… Не получается ничего. Да если бы только с ней!.. Ну, я и вбил себе в голову, что ослабел я, как мужик, из-за нее…
   Багринцеву вдруг пришла в голову шальная мысль.
   – А сейчас как?
   – С этим делом? Сейчас порядок. Проверил и не раз! – гоготнул Тишин.
   И вдруг уставился на следователя, что-то ворочая в мозгах.
   – Вы что, хотите сказать, что это Тонька меня? Своей отравой вылечила?
   – Не знаю, я не специалист, но совпадение по срокам – полное…
   – Ну, Тонька, ну, ведьма!..
   Вернувшись из суда, Моторина заглянула к Багринцеву.
   – Радуйся, дали твоей отравительнице условный срок. Доволен?
   – Да я тут при чем?
   – Притом. Адвокат только и говорил, что она мужа от импотенции вылечила! Теперь такое начнется!
   – Да что начнется?
   – А то, что все бабы в городе начнут своих импотентов мышьяком выхаживать. Только как Тишина жалеть не станут – сыпать будут от всей души!
1987

Первая кровь

   Подпрыгивая на колесах, подскочил и затормозил юзом газик. Из машины вылез костистый полковник в каракулевой папахе и заорал во все горло:
   – Старший лейтенант Карагодин, ко мне!
   Высокий светловолосый боец, готовившийся метать топор, обернулся, недоуменно вытер ладонью грязное лицо и подошел к полковнику.
   – Значит так, Карагодин… В соседней области групповой побег из зоны. Человек двадцать… Напали на охрану, разоружили – и ушли. С оружием, – многозначительно поднял палец полковник. – Так что поднимай своих, брать их надо, пока не натворили дел.
   – Из зоны? Зэки? – удивился Карагодин. – Мы-то тут при чем?..
   – Разговоры отставить, товарищ старший лейтенант! – оборвал его полковник. – Это приказ! Сбежали убийцы, насильники, прочая шваль… Трех охранников зарезали! У них сейчас автоматы, знаешь, сколько они пацанов из лагерной охраны положить могут?.. А если до поселка какого доберутся? Сколько они там женщин и детей перестреляют? Так что… Или сдаются всей бандой, или… Жалеть этих зверей не за что, ясно?.. Людей своих не подставлять. Понял?
   – Понял.
   Пристально оглядев Карагодина, полковник вдруг негромко и загадочно бросил:
   – Потом спасибо скажешь…
   – За что, товарищ полковник?..
   – Да за то, что твои бойцы узнают, что такое настоящий противник и кровь вражья… Не кирпичи молоть, а врагов! Понял! Попробуют здесь, а не там, куда вас завтра пошлют и где жалеть вас никто не станет, – жестко отрубил полковник. – А если кто из твоих слабину даст, того – на списание, понял?.. Пусть здесь остается, а там ему не выжить… Не по нему работа. Понял, наконец? Или дальше лекцию читать?
   – Понятно, товарищ полковник. Только…
   – Все, я сказал! – процедил полковник. – С вами пойдет капитан Соболев из внутренних войск.
   Полковник ткнул пальцем на спокойно сидящего в газике капитана с погонами внутренних войск. У него было красивое, невозмутимое лицо.
   – Он этот контингент хорошо знает, – объяснил полковник.
   А на реке уже вовсю начался ледоход. Голубовато-серые льдины с шипением и хрустом налезали друг на друга, разламывались и плыли дальше в грязно-черной воде…
   Два вертолета «Ми-8» неслись над рекой на параллельных курсах.
   Прильнувшие к блистерам бойцы возбужденно переговаривались:
   – Лиса на льдине, лиса!
   – Какая лиса, собака это!
   – Салага, сам ты собака!.. Говорю, лиса!
   – Глянь-ка, глянь, трактор унесло!..
   – Ой, мужики! Зайцы… Зайцы, блин!
   Действительно напуганные ревом вертолета зайцы прыгали со льдин в воду, отчаянно барахтались в ледяном крошеве.
   Река уходила за скалистый поворот, внизу проплывали озера с нетающим донным льдом. В обрамлении нежно-бежевых мхов тянулись острова, еще заснеженные пади и буреломные распадки. В одном из них четко была видна группа одетых в черное людей.
   При появлении вертолетов зэки сбились в кучу. А с первой вертушки тем временем несся усиленный динамиками голос Карагодина:
   – Имею приказ – в случае неподчинения вести огонь на поражение! Предлагаю немедленно сложить оружие! В противном случае все будут уничтожены!
   В ответ тут же загремели вспарывающие обшивку вертолета автоматные очереди. Под восторженные вопли и угарный мат зэков машина задымила и, теряя высоту, потянулась к луговине за распадком.
   Когда оба вертолета плюхнулись на луговину, Карагодин стал громко отдавать команды:
   – Взвод Хаутова отрезает им юг, взвод Савченко – сопки! Остальные со мной – гнать их к реке!.. Огонь по зеленой ракете. К выполнению боевой задачи приступить!
   Тяжелый, глухой топот армейских сапог… Лязг оружия… Запаленное, хриплое дыхание…
   Из-за камней, за которыми залегли зэки, несся мат и истеричные крики:
   – Давай, давай, устроим вам сабантуй, менты поганые!
   – Подходи ближе, сучары позорные!
   – Мочить без пощады, мочить легавых!
   По знаку Карагодина бойцы охватили камни полукольцом. В синее небо ушла зеленая ракета. И тут же с южной стороны из-за буреломов и со стороны северных сопок начали бить пулеметы. Крики и мат за камнями стихли. В довершение ко всему сержант Бурлак положил точно перед камнями гранату. Когда дым от взрыва рассеялся, в наступившей тишине повис одинокий, тоскливый крик:
   – Обложи-и-и-ли, су-у-уки! Ата-а-ас, кенты-ы-ы-ы!
   Охваченные паникой заключенные перепуганным стадом бросились через луговину к обрывистому берегу реки. Автоматные очереди за спинами усиливали их ужас. Добежав до реки, они растерянно метались по крутому берегу. Впереди под обрывом была лавина несущихся льдин, отделенная от береговых камней широкой полосой черной воды. Позади и с боков неумолимо приближались грозные бойцы в краповых беретах совсем не похожие на привычную лагерную охрану…
   Один из зэков, вопя что-то матерное, от живота пустил в наступающих длинную, неприцельную очередь и тут же свалился на камни, сраженный ответными точными выстрелами.
   – Хана, кенты! – засипел худющий зэк с белыми остановившимися глазами. – На нас спецназ спустили! Хана!
   Огромный, похожий на стоящую на задних лапах гориллу, заключенный с впалыми глазницами схватил автомат и, петляя, побежал к густым ивовым кустам у края луговины. Очередь из пулемета, как плугом, вспорола перед ним землю. Зэк остановился, попятился, заорал и вдруг, приставив ствол к подбородку, разнес себе голову…
   «Краповые береты» приближались спокойно, неумолимо, как смерть.
   – Кенты, сукой буду – замочат! – фальцетом закричал зэк с изуродованным шрамом лицом. – Мы им живые не в мазу-у-у-у! Всем, всем кранты, братаны! В Ухте уже такое было-о-о-о!..
   И вдруг с диким, каким-то нечеловеческим воплем один из них бросился с обрыва в черную реку. Подчиняясь страху и стадному чувству, остальные беглецы посыпались следом.
   Бойцы Карагодина, добежав до берега, молча смотрели, как в черных засасывающих воронках и в крошеве льда пропадали люди со стрижеными затылками…
   Только двум беглецам все же удалось преодолеть полосу кружащейся, вскипающей бурунами воды и вплотную приблизиться к несущимся льдинам. Чудом успели они схватиться за ломкий край и выбраться на шершавую поверхность. Один из них был тот самый зэк со страшным шрамом. Второй на вид совсем еще молодой.
   И тут с другого края на льдину забрался невесть откуда взявшийся Карагодин. Зэк со шрамом выхватил из-за голенища сапога нож и, ощерясь на Карагодина гнилым ртом, пошел прямо на него.
   – Не тебе, тля ментовская, вора в законе Сеню Гнутого под вышак ставить! – сипел он, полосуя ножом воздух. – Щас повертишься на перышке, волчара позорный!..
   Отступая, Карагодин поскользнулся и упал спиной на льдину. Гнутый прыгнул на него с занесенным для удара ножом, но ботинок Карагодина вошел ему в пах, и зэк, пролетев по инерции вперед, пропахал небритой физиономией по ледяным застругам, а потом с воплем ушел под льдину.
   Второй зэк, что помоложе, смотрел на Карагодина изумленными глазами.
   – Виталька! Карагодин!.. Это же я, Генка Хмелик, мы с тобой в одном дворе… – просипел он сорванным, простуженным голосом.
   Карагодин, еще весь в азарте страшного боя, не верил своим глазам. Перед ним в арестантской робе стоял и дрожал действительно Генка Хмелик, сосед с нижнего этажа, у которого он и дома бывал. Мать Хмелика как-то даже угощала его горячими пирожками на Новый год… Генка был слабый, но верный товарищ в давних пацанских драках двор на двор… Потом они куда-то переехали, и Карагодин про него ничего больше не слышал.
   – Ты тут как?
   – Срок мотаю.
   – А за что?
   – Долго рассказывать, Виталик… Подставили нас…
   – Как это?
   – Двое с зимнего этапа, ростовские… Сказали, что за бабки через начальника обо всем договорились… Что дадут нам спокойно уйти.
   – А стреляли вы зачем? Тоже ростовские виноваты?..
   – А это уже нервы… Как на охрану набросились, тут такое началось… Там же, в зоне, половина психов…
   – Ладно, – огляделся Карагодин, – сейчас вон река поворот делает, там нас мои бойцы снимут…
   – А давай я уйду, – вдруг по-детски улыбнулся Хмелик.
   – Как это? – даже не понял Карагодин.
   – А там, на повороте вот льдины сбились, я по ним, а…
   – Куда ты уйдешь по реке? Утонешь…
   – Утону, значит, утону… Значит, судьба моя такая. Неужели в зону возвращаться? Мне за побег еще накинут.
   Карагодин хотел спросить его, за какие грехи сидел он здесь, но не успел. Льдины уже вставали на повороте реки торчком, лезли одна на другую…
   Бойцы, стоя на берегу, махали руками, примеряясь, как половчее снять командира со льдины. Чуть в стороне стоял красивый капитан Соболев с автоматом в руках. Вдруг он вскинул его и навел в сторону Карагодина. Ничего не понимая, Карагодин обернулся. И увидел, что Генка Хмелик, уже перепрыгнул на соседнюю льдину и примеривается перебраться на следующую.
   – Стой, – заорал Карагодин. – Пропадешь, идиот!
   Хмелик даже не обернулся.
   А в следующее мгновение Карагодин увидел, как капитан Соболев приник к автомату и аккуратно, как на стрельбище, выпустил длинную очередь. А потом увидел, как распростертое на льдине тело Хмелика перемалывают серые глыбы…
   Он даже не понял, как бойцы вытянули его на берег. Подошел к Соболеву, который невозмутимо смотрел на него, и зло спросил:
   – Зачем? Его можно было взять живым…
   Соболев удивился:
   – Зачем? Зачем таких брать живым?
   – Это был пацан с нашего двора… Ему же лет было…
   – Ошибаетесь, товарищ старший лейтенант, – спокойно поправил его Соболев. – Это был не пацан с вашего двора. Это был особо опасный преступник Геннадий Хмелик, организовавший коллективный побег из мест заключения. Потому что сидеть ему надо было пятнадцать лет. А знаете за что: за то, что он был главарем банды, которая врывалась в квартиры и резала всех подряд – женщин, детей, старух… Ему не дали «вышку» лишь потому, что сам он рук пачкать не желал. Только присутствовал и смотрел, как женщинам и детям режут горло…
   Карагодин помотал головой, словно стряхивая наваждение, и спросил:
   – А ростовские, которые побег организовали?
   – Какие там еще ростовские? Они-то какое отношение имеют ко всем его злодеяниям? Это вам Хмелик наплел, что ли? Да, он был большой придумщик… Вот так он и на суде из-под расстрела ушел… Были там двое ростовских, только их в самом начале заварухи зарезали. Как думаете – кто?
   Вечером того же дня полковник слушал доклад капитана Соболева.
   – Значит, говоришь, они с одного двора были… А вообще, как он тебе? Работать может?
   – Способен он, конечно, на многое. Только вот… Думает лишнее. О том, о чем с его профессией думать не надо бы. Если решит, что его используют или обманывают, – сильно расстроится и начнет правду искать.
   – Ну, это уже его проблемы. Правда она штука такая, что радости от нее порой бывает немного.
1988

Ворон

   Вор в законе Ворон, а по паспорту Григорий Прохорович Варакушин, был родом из небольшого хутора, затерянного в лесах и болотах на стыке России, Украины и Белоруссии. Крестьянской семье Варакушкиных Бог дал одних сыновей, пятерых. Двое старших готовились к срочной службе, потому семьями пока не обзаводились, а двое средних только что закончили семилетку, но кулаками и статью вполне сходили за взрослых мужиков. Поскребышу, книгочею Грине, шел двенадцатый год. Братья с родителями, богомольными добрыми людьми, от зари до зари горбатились на болотистых наделах, потом и мозолями добывая хлеб насущный. Богатства особого в семье не было, но и с протянутой рукой по миру не ходили.
   Коллективизацию и раскулачивание в этих местах ретивые комиссары «учудили» как раз в тридцать третьем году, когда крестьяне вымирали от голода целыми семьями, а у живых порой не было сил по-людски похоронить умерших.
   Утренней ранью, когда молочные туманы укрывают болота и заколосившиеся овсы, нагрянули в их дом люди с винтовками, в фуражках с красными околышами. От шума проснулся на сеновале Гриня и увидел сверху, как мечутся по двору куры и гуси, визжат под ножами в лужах крови свиньи, а его батяню и братьев, со связанными за спинами руками, красные околыши волокут к подводам, к которым уже привязаны обе их кормилицы – комолые пестрые коровы. Заорал он от страху и свалился с сеновала прямо на голову выходившего из хлева красного околыша.
   – Гринюшкаааа, бегииии, рооодненькиииий! – повис над рассветным хутором крик его матери, и этот крик он навсегда унес в свою взрослую жизнь…
   У самого забора схватил было его красный околыш, но тут в него мертвой хваткой вцепился сорвавшийся с цепи пес Тишка.
   Он перемахнул через забор в сад, из сада в зацветающую картошку, там метнулся в укрытые туманом овсы и упал без чувств под куст конского щавеля, вымахавшего на проплешине в два его роста.
   Почти сутки пролежал он без движения в овсах и, не зайдя на разграбленное родимое подворье, побрел куда глаза глядят…
   Опустевшие в тот голодный год украинские шляхи к зиме привели его в богатый город Харьков, бывший в то время столицей Украины. Помыкавшись здесь с протянутой рукой, Гриня примкнул к подростковой банде, промышлявшей мелким воровством на вокзале и базарах. Через два года он стал ее вожаком. Вот тогда-то, за черный как смоль чуб и особый дар освобождать фраеров от карманных часов, перстней, колец и всего прочего, что блестит, получил он у взрослых урок кличку Воронок.
   Время шло, и Воронок превратился во взрослого Ворона. Как-то на «гастролях» в Киеве один уркаган с дореволюционным стажем доходчиво объяснил ему: воровать у граждан – дело последнее. Воровать надо у государства, так как государство само – самый большой грабитель ибо во главе его стоят самые крутые паханы, которые все добро, нажитое простым людом, все богатство страны только со своими однопартийцами и делят. С тех пор повзрослевшая банда завязала с «раздеванием» фраеров и переквалифицировалась на государственные магазины, продуктовые склады и торговые базы. Милиция Харькова с ног сбивалась, но дерзкие ограбления следовали одно за другим. Ворон считал, что мстит красным околышам за разоренную свою семью. Все награбленное шло в воровской общак. А еще Ворон люто расправлялся с отступниками от воровских законов.
   Время от времени кто-то из харьковских урок «залетал» в зону, и от них пошел гулять по ГУЛАГу слушок о фартовом харьковском жигане по кликухе Ворон. Как водится, слушок обрастал фантастическими подробностями его воровских подвигов. Но в конце концов его взяли. Подельников Ворон не заложил, никаких бумаг не подписал. Ему влепили семь лет и отправили в Воркуту.
   Зона баклана с громкой воровской славой встретила сдержанно. Королем зоны был здоровенный армянин-глиномес, карточный шулер из Сухуми по кличке Арно Туз. Ворон стойко перенес обязательную для баклана «прописку» и издевательства спаянной кавказской шоблы Арно, от которой больше всего, с благословения вертухаев, доставалось доходягам политическим. Держался Ворон замкнуто и власти Арно над собой не признавал. Тот решил поставить строптивого новичка на «четыре кости», и тогда Ворон на виду у всего барака точно рассчитанным движением всадил ему в солнечное сплетение заточку из оленьего рога. Зэки при виде мертвого Арно оцепенели от ужаса, но быстро опомнились и понесли по кочкам кавказскую шоблу. На другой день вертухаи свезли за зону на подводах шесть трупов и закопали их в вечно мерзлую воркутинскую землю.
   Ворону добавили еще восемь лет и отправили по этапу в лагерь на заполярной горной реке Собь. С этапа он бежал, воспользовавшись жуткой пургой, бушевавшей несколько дней над Полярным Уралом. Река к тому времени еще не стала, и он, соорудив плот, сплавился на нем до Лабытнанги. Там через ссыльных поселенцев с Украины ему удалось достать документы на имя местного жителя и наняться пастухом оленей в ненецкий колхоз. За зиму на парной оленине, рыбе и полярных куропатках Ворон раздался вширь и вошел в полную мужскую силу: рост под сто девяносто, косая сажень в плечах и пудовые кулаки.
   Но и они не помогли, когда его вычислили. Потом был свердловский этап, червонец за побег и ходка на дальняк, в Магадан. Туда уже дошли вести о «подвигах» харьковского уркагана. Признанные воровские авторитеты сочли за честь скорешиться с уркой, замочившим в Воркуталаге ссучившегося Арно Туза, и отвели ему место на нарах у окна. За приверженность воровским традициям лагерные паханы уже через два года произвели Ворона в воры в законе.
   В магаданской зоне в ту пору был на отсидке народ самый разный. Один сумасшедший поп, мотавший срок еще с ленинских времен, раскрыл Ворону великую тайну: над человеком есть только двое судей – Бог и он сам.
   Когда дошла весть о вторжении фашистов, ГУЛАГ забурлил страстями. Война примирила всех: вертухаев, политических и уголовников. Все рвались на фронт. После битвы под Москвой по ГУЛАГу пронесся слух, что бывший зэк генерал Рокоссовский набирает зэков в штрафные батальоны. Ворон написал заявление. Лагерное начальство радо было избавиться от отпетого рецидивиста, якшающегося с политическими, и включило его в списки штрафников первым номером.
   В новогоднюю ночь под сорок третий год штрафбат, где оказался рядовой Варакушин, прямо с марша бросили на прорыв немецкой обороны на Ельнинском плацдарме. По оттаявшей во время оттепели болотине штрафники вплотную подползли к немецким окопам и под огнем наших батарей пошли врукопашную. Резались молча. Опешив от незнакомой тактики боя и от их звериной ярости, немцы в панике бежали. Штрафники на их плечах ворвались во вторую линию окопов. Резня там продолжалась до утра. Когда рассвет открыл поле ночного боя, выяснилось, что от батальона остался двадцать один штык.
   – Где комбат и командиры рот? – спросил подъехавший комдив. – Всех начальников выбили фрицы еще на первой линии.
   – Кто же вас на вторую линию привел?
   – Он, – показал пожилой штрафник на окровавленного Ворона, сидевшего в стороне.
   – Ранен, солдат? – подскочил к нему полковник.
   – Нет, – поднялся Ворон. – То кровь чужая…
   – Жаль, – огорчился комдив, протянул ему фляжку со спиртом. – Я б тебя тогда на законном основании в разведбат забрал…
   За этот бой Ворон получил орден Красной Звезды, что у штрафников было большой редкостью.
   Потом штрафников бросали на прорывы – под Гжатск, Псков, под Великие Луки. В деревне Поречье, что под Великими Луками, в ночной рукопашной схватке Ворон напоролся грудью на эсэсовский тесак. Уезжать в тыловой госпиталь он отказался, и его поместили в дивизионный медсанбат. Там Ворон сразу же запал на молоденькую медсестру, раскосую казашку из Гурьева. И она не устояла перед красивым русским парнем. Целый месяц провалялся Ворон в госпитале, отогревая возле нее свою промороженную душу.
   После выписки, теперь уже на полном законном основании, комдив направил его в дивизионный разведбат. С такими же забубенными головушками – фронтовыми разведчиками – ползал он на брюхе по немецким тылам: доставал «языков», взрывал мосты. А по возвращении, хоть на час летел в медсанбат к своей казашке, обещавшей родить ему после войны косоглазого сына.
   Под городом Перемышлем немцы обошли дивизию с флангов и совершили рейд по ее тылам. После ожесточенных боев положение выправилось, и, пользуясь затишьем, Ворон полетел в медсанбат… Пожилой санитар показал ему сложенные во дворе трупы и пояснил:
   – Ворвался фриц, всех раненых и лекарей-мужиков зараз перебил, а потом уж и лекарок… Но поперву ссильничали лекарок, псы шелудивые.
   Ворон поцеловал растерзанную свою косоглазенькую и укрыл ее наготу плащ-палаткой. В ту же ночь, взяв с собой только финку, он уплыл по болоту на немецкую сторону. Сутки провел Ворон в вонючей жиже какой-то протоки, высматривая добычу. При приближении немцев уходил в жижу с камышовой трубкой в зубах. А на следующую ночь перерезал финкой глотку закемарившему в окопе перед штабным блиндажом часовому и вошел туда. Глотки семи спящих эсэсовских офицеров распластала его финка, а восьмого, полковника с Железным крестом, Ворон оглушил кулаком и, затолкав ему в рот кусок портянки, утянул в болотину, прихватив с собой офицерские планшеты… Через полчаса немецкая артиллерия начала такую обработку болота, что комдив, ставший к тому времени генералом, несказанно удивился:
   – С Ельни такой «симфонии» не слышал!
   Еще больше удивился генерал, когда командир разведбата доставил ему оглохшего сержанта Варакушкина и немецкого полковника, обладателя Железного креста с дубовыми листьями.
   Полковник оказался крупной штабной птицей из Берлина, а в размокших немецких планшетах нашли важные документы. Комдив лично приколол Ворону очередной орден, недавно введенную солдатскую «Славу» третьей степени, и снова угостил его спиртом из своей фляжки.
   На Дунае, уже в Австрии, на разведбат навалились превосходящие его по численности вдвое власовцы, прорывавшиеся к американцам на Запад. Поняв, кто перед ними, мутной злобой налилась фронтовая разведка, но и тем русским, одетым в куцую немецкую форму, терять было нечего – плена для них не существовало. Среди сбегавших к Дунаю одичавших виноградников полыхнул такой неистовой, беспощадной лютости рукопашный бой, которого Ворон не помнил за всю войну. После этой бойни комдив приколол к окровавленной изодранной гимнастерке контуженного Ворона «Славу» второй степени и молча, по-братски обнял его.
   Войну Ворон закончил в Вене, но впереди еще была война с Японией. И снова ему пришлось ползать на брюхе по тылам, брать «языков», проводить диверсии на коммуникациях противника. Но та война закончилась быстро.
   Однако в Харькове, куда он вернулся, демобилизованного вора-рецидивиста сразу же взяли на карандаш. Ворон твердо решил завязать со старым. Он поступил работать каменщиком на тракторный завод и как герой войны получил небольшую комнатенку в бараке, обшарпанную, с обгорелой оконной рамой. Чтобы покрасить эту самую раму, Ворон попросил в заводской малярке литровую банку белил, в магазинах-то тогда белил днем с огнем не сыскать. С этой банкой белил его остановили в проходной.
   В милиции его привели к мордастому майору по фамилии Скорый. Тот требовал сдать банду, которую якобы сколотил Ворон. Сдавать Ворону было некого, и уже через две недели рецидивисту Варакушину впаяли червонец и отправили в Каргопольлаг.
   Послевоенная зона резко отличалась от довоенной. Штрафбатовцы, познавшие на войне вкус крови, но не прижившиеся на воле, теперь снова возвращались на нары. Мокрые разборки стали обычным делом. Заправляли в Карлаге воры в законе, отошедшие за войну от воровских традиций, так называемые ломом подпоясанные и отколотые. Они и Ворона поначалу ломанулись подмять под себя. Ему снова пришлось кулаками утверждать свой статус вора в законе. Но беспредельщики не унимались, и Ворону, чтобы всегда иметь под рукой оружие, пришлось на животе сделать подкожную пазуху для заточки.
   В пятьдесят первом году «ломом подпоясанные» подбили зэков на массовый побег. Напрасно Ворон пытался образумить людей. Разоружив охрану, в побег тогда ушли сто восемьдесят человек. Когда пляшут все – пляши и ты… Ворон тоже ушел, но сразу же за колючкой откололся от основной массы и с двумя московскими ворами в законе, знакомыми еще по штрафбату, залег в тайге. Участь остальных бежавших была предрешена – на реке Онеге их разбомбила авиация, а остатки были выловлены и расстреляны.
   В тайге Ворон с московскими скрывался три месяца, полагая, что на них объявлен всесоюзный розыск. Когда немного затихло, сначала перебрались в Иркутск, а через год в Москву, где у его спутников были связи и кореши. Они помогли Ворону прописаться и купить дом в Подольске.
   Надо было решать, как жить дальше. Решил так: назад, в неворовскую жизнь, дорога ему отрезана. Сколотив банду из местных блатарей, снова принялся брать торговые базы и грузы на железных дорогах. Имея опыт фронтового разведчика, он теперь разрабатывал хитроумные операции. Так продолжалось восемь лет…
   В шестьдесят втором, проходя по Кузнецкому Мосту, он случайно увидел майора Скорого из харьковской уголовки, правда, теперь он был полковником московской милиции. На его груди красовался целый «иконостас», но особенно Ворона удивили два ордена Славы. «Если в сорок седьмом мусор был майором, значит, войну он пахал офицером, – размышлял он. – Но офицерам „Славу“ не давали… И колодки на орденах что-то больно знакомые…»
   Подольская братва дала Ворону наколку на полковничью квартиру. Ограбление он подготовил, как опытный вор-шнифер, хотя квартирами сроду не занимался. Взял ее он по осени, убедившись, что полковник выехал на дачу. В забитом норковыми шубами шкафу Ворон нашел парадный мундир с «иконостасом». У него задрожали руки, когда он увидел номера орденов Славы. Это были его, политые кровью и потом, солдатские ордена.
   «Тогда, в Харькове, мусорок оприходовал мои „бебехи“ в свою пользу», – понял Ворон.
   В сейфе еще находилась коробка, набитая деньгами, несколько сберегательных книжек, почти на сто тысяч рублей – на предъявителя, и драгоценности.
   «А мусор-то, волчара позорный, власть свою советскую, как корову, доит», – присвистнул Ворон.
   Прихватив все, Ворон покинул квартиру, оставив большой плевок на парадном фото полковника. Сберегательные книжки с рублями он отдал в воровской общак, а ювелирку, бриллианты, золотишко и свои фронтовые «бебехи», запаяв в молочный бидон, закопал в лесу.
   Взяли Ворона через год, впаяли по совокупности пятнадцать лет. Сначала сидел во Фрунзе, а потом, после неудачной попытки побега, ему добавили еще и увезли на станцию Харп, на ту самую заполярную реку Собь, по которой он сплавлялся до войны еще безусым жиганом. Зона в Харпе уже знала о Вороне, поэтому обошлось без разборок и поножовщины. У уголовных авторитетов, как у ученых академиков: полжизни работаешь на имя ты, потом имя работает на тебя.
   В семьдесят восьмом с воли пришла малява о том, что с весенним этапом придут на зону три московских блатаря-мокрушника по его, Ворона, жизнь… Заплачено им, мол, за нее серьезными людьми. Он сразу догадался, – Скорый пас его, боясь, что он заговорит и расскажет, что в квартире его тогда нашел.
   Когда по весне пришел этап, он наметанным взглядом сразу вычислил ссученных блатарей, всех троих. Одного пришлось ему самому завалить заточкой из напильника, отморозок уж больно напролом, буром пер… Двое других на правеже бухнулись перед авторитетами на колени: приезжал, мол, в СИЗО серьезный ментовский полковник, обещал от сто второй мокрушной статьи избавить и срок пересмотреть, если Ворона по-тихому на зоне замочат…
   – Ноги тебе надо делать, Ворон, – сказал тогда пахан зоны, старый вор по кличке Нафт. – Не выпустят тебя мусора отсюда, уроют.
   Но бежать в ту пору было не так-то просто. Выручили московские кореши – по неведомым Ворону каналам устроили они ему перевод в Ухталаг. Там жить можно было, хотя Ворона стали уже донимать болезни и хвори… В восьмидесятом году зэки в Ухталаге взбунтовались. Проломили кирпичом голову хозяину зоны, полковнику по кличке Барон, и взяли заложников. Бунт быстро утихомирили, а за проломленную голову Барона притянули к ответу двух молодых воров.
   «Пропадут желторотые, – вдруг подумал Ворон и неожиданно для всех взял вину на себя. – Мне, чахоточному, так и так гнить здесь, а они, может, еще жизнь увидят…»
   Барон был мужик порядочный, он хоть и знал, кто ему кирпич на голову опустил, но за такой поступок зауважал Ворона и не настаивал на большом сроке. Накинули Ворону еще пять лет и по ходатайству Барона оставили его на зоне.
   Авторитет Ворона у зэков после того случая стал непререкаемым. Воры выбрали его хранителем общака и патриархом – судьей зоны. Судил он хоть и строго, особенно за стукачество, крысятничество и отступничество от воровских законов, но всегда по справедливости.
   После восемьдесят пятого года жизнь в стране стала круто меняться, но за колючую проволоку долетали лишь разрозненные слухи, из которых невозможно было составить полной картины происходящего. Впрочем, Ворон и не пытался понять, что такое перестройка, ускорение и гласность. Его здоровье резко ухудшилось, открылся туберкулез. Сам Ворон понимал, что земная его жизнь заканчивается, и с философским спокойствием ждал своего смертного часа.
   «Всю жизнь по зонам, а вот лежать на тюремном кладбище с насильниками и мокрушниками чего-то мне неохота, – иногда думал он тоскливо. – Да жизнь не кино – обратно не перемотаешь».
   Оживлялся Ворон лишь тогда, когда по другую сторону колючей проволоки появлялись дети охранников и вольнонаемной лагерной обслуги. Часами он мог, не шелохнувшись, сидеть у окна, наблюдая за их играми и проделками. По ночам на него стала вдруг наваливаться стариковская маета. Наглотавшись чифиря, лежа на своих паханских нарах, он мысленно прокручивал всю свою жизнь, и чаще всего память уводила его в далекие годы войны. Перед ним возникали как живые лица его фронтовых друзей-разведчиков и косоглазенькой казашки из Гурьева. Он живо, до родинки на теле, представлял детишек, не рожденных ими, и особенно внуков от тех своих не рожденных наследников. В грязном, пропитанном мерзостью бараке по ночам ему стали вдруг мерещиться их звонкий смех и голоса.
   Еще он думал, могла ли его жизнь сложиться иначе, и ничего придумать не мог. Вспомнил он и сумасшедшего попа, который сказал ему, что над человеком есть только двое судей – Бог и он сам. Насчет Бога он придумать ничего не мог – если встанет перед ним, тогда и узнает, что он про раба своего Ворона думает, какой приговор ему вынесет…
   А вот сам он о себе много чего думал. Например, чего он так всю жизнь за воровские законы стоял. Ведь и их не с неба спустили, а насильники, жулики и убийцы придумали, чтобы самим друг друга поменьше резать да мусорам сдавать. Вот и вся польза от этих законов… И молодым ворам на эти законы уже плевать – они свои устанавливают. Полковник Скорый, конечно, «оборотень» и сволочь, но ведь вел он себя чисто по-воровски: была возможность тайно от своих же ментов – крал у того же государства, что и Ворон, подставлял под ножи и пули невинных фраеров, с которыми по воровским законам можно творить что угодно… Так что ничуть он был не хуже его, Ворона, подельников. Да и его самого. Не лучше, конечно, но такой же…
   Наверное, ночные эти мысли не проходили зря. Окружение Ворона скоро заметило, что старик сдал, размяк, в судьи уже не годится – беспрекословности и жестокости в нем нет. «Не дотянет старый Ворон до весны», – толковали простые зэки меж собой. Но молодым беспредельщикам весны ждать было уже невмоготу, они давно уже думали, как подмять зону под себя, и ночью кашляющего Ворона быстро придушили подушкой. Истерзанный болезнями старик почти и не дергался. На следующий день в зоне был уже другой патриарх.
   И никому не было дела до того, что в последнее время Ворон все чаще раскаивался в своих скорбных делах и очень жалел, что ему придется умереть здесь в зоне как паршивой собаке, и еще думал про себя: «Не по-людски ты жил… Не по-людски…»
   А пожалело о смерти Ворона только начальство колонии, потому что с новым паханом здесь можно было ждать больших неприятностей.
1989–1991

Интимные обязанности

   Еще недавно невозможно было представить себе, что здесь, в старинном российском городе с прочными казацкими корнями и соответствующими нравами, кому-то в голову придет обратиться в прокуратуру с заявлением об этом и давать откровенные показания. А потом еще и быть готовой обнародовать все публично в суде! Во всяком случае, на памяти Харитонова и других опытных следователей-мужчин ничего не было. Поэтому Харитонов расписал заявление для проверки следователю Альбине Шип, женщине еще молодой, одинокой, но это одиночество уже явно тяжело переживающей. Мужики могли подойти к делу легкомысленно, а уж эта спуску не даст… Примерно так думал Харитонов. И теперь видел, что в своих расчетах не ошибся.
   Из рассказа Шип следовало, что начальник одного из городских учреждений Василий Харлампиевич Хачериди, 44-летний мужчина с греческими корнями, что называется, положил глаз на новую сотрудницу Маргариту Могилевскую и стал настойчиво домогаться от подчиненной взаимности. Мужчина он видный, самоуверенный, избалованный вниманием в практически женском коллективе учреждения. Но замужняя Могилевская делала вид, что намеков начальника не понимает. Наконец, когда она пришла к нему в кабинет подписывать заявление на отпуск, тот прямо предложил укрепить служебные отношения – интимными. Получив отказ, Хачериди страшно оскорбился и предложил Могилевской хорошо подумать. А то ведь так можно и работу потерять, а по нынешним временам да при безработном муже оказаться без зарплаты…
   – Из чего можно сделать вывод, – заключила Шип, – что Хачериди специально изучил семейное положение Могилевской и готовился к шантажу…
   Харитонов автоматически кивнул.
   Дальше – больше. Даже во время отпуска воспылавший страстью руководитель звонил Могилевской домой и прямо спрашивал: «Что надумала?.. Нет? Тогда пойдем по жесткому варианту…»
   – Это что значит? – нахмурился Харитонов.
   – Видимо, шантаж и давление, – объяснила уже разгорячившаяся от собственного рассказа Шип. – Домогательства продолжались, и когда Могилевская вышла на работу. Кроме угроз увольнения, в ход шли дорогие подарки и обещания более высокой должности и оклада… Причем оказалось, что это были не просто слова – Могилевскую назначили на более высокую должность, повысили зарплату чуть ли не на треть…
   – Господи, чего он к ней пристал-то? – не выдержал Харитонов. Что она – красавица писаная?
   – Да ничего особенного, – поджала губы Альбина Петровна. – Полноватая такая. Думаю, просто не мог смириться, что кто-то ему смеет отказать. Мужской шовинизм…
   «Ишь, каких слов набралась, – мельком подумал Харитонов. – Сама-то, небось, только и ждешь, когда на тебя какой-нибудь шовинист внимание обратит. Вот будет радости!»
   А пока Шип увлеченно продолжала рассказывать. Могилевская так и не захотела ответить на все знаки внимания начальника.
   – Вот только Хачериди этот не учел, что женщина она современная, поэтому пошла к адвокату, – торжественно доложила Шип, блеснув глазами. Мол, знай наших!
   – И тот, надо думать, объяснил ей, что доказать домогательство очень сложно, – скучным голосом сказал Харитонов. – Потому как надо доказать, что тебя пытались принудить к сексуальным действиям путем шантажа, угрозы уничтожения, изъятия имущества либо с использованием материальной или иной зависимости. Просто навязчивые ухаживания коллеги по работе под действие статьи не попадают…
   – Объяснил. Но только Могилевская не сдавалась – купила и стала носить с собой диктофон, чтобы записать угрозы.
   – Записала? – поинтересовался Харитонов.
   А сам подумал: «Вот вляпался мужик!»
   – Не удалось, – разочарованно покачала головой Шип. – Как назло, Хачериди в этот момент перестал угрожать, а прибег к пылким признаниям и уверениям в необыкновенной любви… В общем, после повышения Могилевской он посчитал, что теперь отказа ему не будет. Однажды Хачериди вызвал ее и сказал, что ждет ее в номере гостиницы и протянул ключ. Она ключ взяла…
   – И пошла в магазин, чтобы купить кинокамеру и запечатлеть все на пленку, – неосторожно пошутил Харитонов, которого эти страсти из индийских кинофильмов уже стали утомлять.
   – Нет, – не приняла его шутку Шип. Она уже вся пылала.
   – А зачем же она ключ брала? Ведь Хачериди явно понял это как знак согласия?
   – Она решила пойти в гостиницу с диктофоном для решительного разговора. Или ее оставят в покое, или она идет в прокуратуру…
   «Вот она, женская логика во всей красе! – подумал Харитонов. – Берет ключ, идет в номер гостиницы, чтобы… поговорить».
   Каким-то чудом Могилевской удалось добиться своего. В номере гостиницы, где, естественно, был уже накрыт стол, она начальнику сказала, что быть его любовницей не хочет, тот, уже доведенный до кондиции близостью желанного, впал ярость, произнес массу угроз, которые она благополучно записала на диктофон. Правда, все могло кончиться печально, потому как Хочереди был совершенно не расположен согласиться на неудачу и готов был добиться своего силой. Но каким-то чудом Могилевской удалось выскочить в коридор. Собственно, чудо заключалось в том, что Хачериди после того, как Могилевская взяла ключ и согласилась прийти в номер, посчитал, что все уже на мази и просто в пылу бушующих страстей забыл запереть дверь…
   – Ну, ладно, – прервал душераздирающий рассказ Харитонов. – Что он сам-то говорит?
   – Отпирается. Говорит, ничего не было. Чисто служебные отношения. Я его приперла. У меня записи Могилевской, показаний свидетелей, работников гостиницы, квитанции об оплате номера…
   – А их что – несколько?
   – Как выяснилось, в этом номере гостиницы раньше бывали и другие сотрудницы, но они боялись и молчали…
   «А может, им просто нравилось это дело?» – подумал Харитонов, но говорить ничего не стал.
   – Ладно, раз ты такую работу провела, то давай заканчивай дело быстрее.
   – Только я, Алексей Алексеевич, кроме «сексуальной» статьи, буду вменять Хачериди злоупотребление служебным положением.
   – Это еще как?
   – Он номер в гостинице для своих утех снимал за счет организации… – зло прищурившись, сказала Альбина Петровна.
   – А-а, ну тогда… Только с квалификацией его действий вы там разберитесь еще…
   «Да, не повезло мужику с бабами. Причем сразу с двумя, – подумал Харитонов, когда Шип ушла. – Эти его точно упекут, не помилуют. Причем по полной программе».
   Надо сказать, сексуальная проблематика обрушилась на голову Харитонова как ливень, заставший посреди пустого поля. Во-первых, послесоветская жизнь была пронизана ею так, что спрятаться от нее было негде. Телевизор стало стыдно при дочке включать, газеты разворачивать. Женское тело победно перло со всех сторон. Однажды в первые перестроечные годы он увидел на улице небольшую очередь из сумрачных мужиков, которые покорно стояли у двери в какой-то подвал. Оказалось – видеосалон, где по телевизору с большим экраном крутили разных «греческих смоковниц». Харитонов представил себе, как эти потные мужики с пластиковыми пакетами и сумками в руках набиваются в душный и смрадный подвал и смотрят там запретные недавно прелести, а потом идут к своим раздобревшим женам…
   Но главное было в том, что и сам Харитонов мучился по этому вопросу. Его жена умерла, когда дочка входила в колючий и непредсказуемый подростковый возраст, поэтому жениться снова, привести в дом мачеху он не решился. Однако естество брало свое, мужчина-то он был еще нестарый, вот и приходилось крутиться то там, то сям. И гостиницы, почти как у этого самого неугомонного Хачериди, тоже случались…
   Незаметно у дочки подошло время всяких женских дел, прокладок и циклов, и он попросил одну из теток обстоятельно поговорить с ней на эту тему.
   Тетка заперлась с Галиной в комнате, а через час вышла из нее с изменившимся лицом.
   – Ну, объяснила? – встревоженно спросил Харитонов, который все никак не мог поверить, что его дочь, вся сотканная из пуха и перьев, должна теперь жить непростой женской жизнью.
   – Объяснила? – мотнула удивленно головой тетка. – Это она мне все объяснила да растолковала. Я ничего такого раньше и не знала! Это надо же, сколько лет прожила темная, как корова!
   На этом просветительская работа с дочерью была закончена. Тем более что после убытия потрясенной открытиями тетки, Галина насмешливо сказала: «Пап, не надо заботиться о моем просвещении, ладно? Я уже сама все знаю».
   А потом последовал звонок от классной руководительницы, которая попросила зайти в школу. Выглядела она взволнованной, хотя Харитонов ее встревоженности сначала не понял. Подумаешь, Галина в сочинении на тему «Мой любимый герой» написала, что ее героиня – гимназистка Оля Мещерская из рассказа знаменитого русского писателя Ивана Бунина «Легкое дыхание». Что из того? «А вы рассказ-то помните?» – укоризненно спросила учительница. В ответ Харитонову пришлось молоть чепуху про чрезвычайную занятость на работе и рост уровня преступности в связи историческим переломом, который постиг страну.
   «Я все понимаю, Алексей Алексеевич, – с грустным сочувствием произнесла учительница. – И про уровень преступности, и исторический перелом. Но рассказ вы все-таки почитайте. И тогда мы с вами вернемся к нашему разговору».
   Поздно ночью, Галина уже спала, Харитонов отыскал оставшуюся от жены книгу Бунина, нашел нужный рассказ и погрузился в чтение, хотя его еще ждала куча бумаг, принесенных с работы.
   Чтение его увлекло. Тем более что после всего, что он узнал в школе, в молоденькой гимназистке с радостными, поразительно живыми глазами он видел свою ненаглядную Галину. Он с умилением читал про то, как нескладная девочка превращается в прелестную девушку, вызывающую всеобщую любовь и поклонение. Тут он совсем расчувствовался, но рассказ развивался дальше и дошел до места, где юная и прелестная девушка легко и чуть ли не радостно признается своей начальнице, что она давно уже не девочка, а женщина… И виноват в этом друг папы и брат начальницы…
   На этом месте ошеломленный Харитонов вынужден был прервать чтение и сходить на кухню попить холодненького чайку.
   Дальнейшее чтение привело его в еще большее смятение. Потому что в небесной красоты и чистоты девушку стреляет на вокзале казачий офицер, некрасивый и плебейского вида, которого она, как выясняется, завлекла и с которым стала близка…
   Ошеломленный Харитонов читал страницы дневника Оли Мещерской, в которых сама девушка рассказывала о ее совращении «другом папы», с полным ощущением, что он читает дневник своей дочери!
   Ужас, охвативший его после чтения бунинского шедевра, не поддавался описанию. Он понимал теперь, почему вдруг учительница захотела с ним поговорить, но и ясно видел, что говорить-то не о чем, потому что сделать он ничего не может.
   Утром, когда Галина убежала в школу, он, еще не отошедший от впечатлений от гениального рассказа, забрел зачем-то в ее комнату и обнаружил прямо на столе забытую пачку презервативов и видеокассету. Он сунул ее в видеомагнитофон и нажал кнопку воспроизведения. Это была самая грубая и мерзкая немецкая порнография. Глядя на противно сопящих и чмокающих гадов и гадин, совокупляющихся в разных видах, Харитонов не мог представить себе свою дочь, смотрящей эту мерзость по собственному желанию. Легче было верить, что кто-то вынуждает и принуждает делать ее это. Но умом он прекрасно понимал, что этим кем-то была жизнь. Именно она превратила его нежную и трогательную дочь в чужого человека, о мыслях и чувствах которого он почти ничего не знает…
   Вот такие мысли и воспоминания овладели прокурором Харитоновым, когда неистовая воительница с мужским шовинизмом Альбина Петровна Шип покинула его кабинет. Можно было не сомневаться, что она доведет дело до суда и там любвеобильному Хачериди придется несладко. Вот только жизнь на этом не кончится и кто знает, чем она обернется для героев этого любовного детектива.
   Харитонов как в воду смотрел. Даме с диктофоном суд и приговор счастья не принесли. Сначала от нее ушел муж, не поверивший в ее честность и то, что она отправилась в гостиницу с ключом от номера только для серьезного разговора. А потом ей пришлось уйти с работы – сотрудники теперь на нее косились, мол, вдруг все разговоры записывает, а сотрудницы, особенно те, у которых с Хачереди была связь, невзлюбили люто – ишь ты какая благородная да чистая. Устроиться же на новую работу ей никак не удавалось – начальники то ли не хотели с ней связываться, то ли мстили из мужской солидарности… А жена же Хачериди ничему не поверила и заявила на суде, что его оклеветали порочные женщины, потому что для него семья важнее всего, и она будет его ждать.
   Что на сей счет думает Альбина Петровна, продолжавшая куковать в одиночестве, Харитонов не спрашивал. Ни к чему.
1995

Майские церемонии

   Только уже повзрослев, он уяснил для себя, почему Руслан, его ровесник, худенький, рыжеватый, улыбчивый пацан с хитрыми глазами из дома напротив, стал для него с детства безусловным авторитетом и примером для подражания. А ведь Леня всегда был физически сильнее и здоровее его. Но Руслан все знал про окружающую жизнь, про ее законы и понятия, тайные и явные, про тех, кто сегодня в силе, с кем связываться можно, а с кем нельзя, кому нужно уступить, а кого послать подальше. Нет, он даже не просто знал, он это по-звериному остро чувствовал, и, самое главное, принимал без всякого колебания и смущения, потому законы эти и понятия, были и его собственные, тут не в чем было сомневаться. А вот Лене приходилось их постигать на собственной шкуре.
   Поселок Майский располагался за городским вокзалом. Несколько улиц частных домов с садами и огородами, разделенных ухабистым асфальтом, по которому машины пробирались осторожно, словно наощупь. Здесь были и жалкие хибары, за полуразвалившимися, сгнившими заборами, и крепкие кирпичные дома с гаражами и пристройками по всему участку. Где-то заканчивали свой век одинокие потемневшие от времени и горя старухи, пережившие всех своих родных, никому давно не нужные. Где-то ютились многочисленные семейства, не знающие, как уместить в доме ораву детишек.
   В Майском постоянно случались пожары. Закопченные стены сгоревших домов с обвалившимися крышами, которые годами не ремонтировались, превращали и без того не слишком веселый пейзаж в угнетающее зрелище. Из-за обилия собак и неумолкающего лая непривычному человеку заснуть тут ночью было непросто.
   Здесь, кроме русских и украинцев, жили своим замкнутым кругом татары и цыгане, кто-то постоянно «тянул срок», кто-то торговал наркотиками, а кто-то самогоном. А еще – ожесточенно играли в карты. Несколько самых умелых игроков регулярно выезжали в Сочи – «попасти лохов».
   Улицы стекались к центру поселка – заброшенному парку, который местные называли «парчок», двухэтажной школе и Дворцу культуры с облупленными античными колоннами, где показывали кино.
   А уже за «парчком» тянулись панельные пятиэтажные «хрущобы». Там уже начинался сам город.
   Дом у Руслана был небольшой, запущенный, дети ночью спали на полу, а все дни проводили на улице. Отец его, дядя Леша, был мужиком не злым, но выпивал крепко. А мать, тетя Рая, крутилась на всех работах, которые подворачивались, тянула семью, сыновей.
   Пока была жива Ленина мама, Руслан любил забегать к ним – мама Лени всегда угощала чем-то вкусным, объясняла что-то про школу и уроки. Когда мама Лени умерла и в доме поселился ее двоюродный брат со своим семейством, Руслан ходить к ним перестал – сразу почувствовал, что делать ему теперь здесь нечего. Зато он стал Лениным покровителем на опасных улицах поселка, где без нужных знакомств можно было нарваться на любые неприятности. Несколько раз Руслан спас Леню от жестоких испытаний, которым подвергали в уличных компаниях новичков и слабаков.
   Уже накатывали новые времена, прежнее государство рушилось, власть, играя в демократию, боялась всего, и уличное хулиганство, всегда процветавшее в Майском, приобрело небывалую доселе жестокость. Подростки, почувствовавшие, что устои рушатся и теперь нужно утверждать себя в новой жизни, теперь, вымогая деньги, могли не просто избить, но и забить насмерть случайного прохожего.
   На улицах Майского теперь все чаще стреляли. Иногда на заказ, иногда сводя счеты, а иногда просто для самоутверждения или демонстрации собственной безнаказанности. Одно время завелась такая мода – разъезжали по улицам на мотоциклах с обрезами и палили по окнам через забор. Нужно было доказать, что ты теперь «крутой», что ты можешь разобраться с кем угодно и ничего тебе за это не будет. Для многих путь в «крутые» очень быстро оказался дорогой на кладбище.
   Руслана интересовали две вещи – карты и деньги. Впрочем, одно было неотделимо от другого. Взрослые парни-каталы, уличные короли поселка, сразу поняли, что Руслан в этом деле уникум – зрительная память необыкновенная, «увидел, как сфотографировал», – и приняли в свою компанию. Сначала улица, потом вокзал, потом нелегальное казино в Доме культуры, а потом уже Сочи, Москва… Лохи легко велись на улыбчивого худенького пацана, который потом без всякой жалости обдирал их как липку.
   Перемены в большой Советской стране и в отдельно взятом поселке Майский меняли жизнь до неузнаваемости. Кроме карт, Руслан вдруг занялся мясным бизнесом. Стал помощником Алика Джуса, работавшего мясником в гастрономе. Работа «по мясу» быстро сделала Джуса самым богатым и авторитетным человеком поселка. Схема была простой и сказочно прибыльной – поступавшее в гастроном по государственной цене мясо, минуя прилавок, моментально оказывалось на соседнем базаре, где продавалось по рыночным ценам. Держать весь процесс под контролем Джусу было некогда, за него все отслеживали помощники, среди которых Руслан оказался самым умным, четким и жестким. Подкупить, уговорить, обмануть его было невозможно. Скоро Джус стал контролировать уже весь рынок, а Руслан стал его правой рукой.
   Однажды Леня услышал, как жена дяди зло шептала: «Как они деньги зарабатывают? Как! Звонят в дверь, хозяева открывают – им в морду „хлоп“, и выносят все ценное!.. И этот Русланка среди них, поганец малолетний!» – «А ты что сама видела?» – «А ты думаешь, я все придумала!»
   Леню услышанное не слишком поразило. Это были годы, когда уже все вокруг торговали, чем могли, воровали, что можно, кидали при первой же возможности… Сам он в это время без особой охоты учился, оканчивал школу. Игра в карты у него не пошла – не было ни особых способностей, ни злого, безжалостного азарта, как у Руслана.
   С Русланом, бесконечно занятым, они виделись все реже. Тот смотрел снисходительно, но дружелюбно. Посмеивался: «Давай соображай быстрее, чем заняться…» Леня знал, что если попросить, Руслан пристроит к «мясу», но туда его не тянуло. А потом их обоих вызвали в военкомат. Тогда все родители боялись, что отправят в Чечню. Леня услышал, как жена дяди сказала про него с надеждой: «Может, к чеченам пошлют!» Надежда ее была понятна: чтобы не вернулся…
   Когда дело дошло уже до отправки, выяснилось, что Руслан «откосил». Видимо, Алик Джус откупил своего помощника. На прощание Руслан с улыбкой сказал Лене: «Там тебе объяснят, что к чему и почем». «А ты не хочешь узнать?» – спросил Леня. Руслан беспечно рассмеялся: «А я уже все без них знаю!»
   Отпахав в десантных войсках два года, побывав в «горячих точках», где люди расправлялись друг с другом самым зверским образом, Леня вернулся домой. Там его никто не ждал. Надо было искать, где жить. Помог Руслан – нашел однокомнатную квартиру в «хрущобе» за «парчком». Сказал, что о деньгах пусть не беспокоится – эту квартиру он «взял» у одного фраера в счет долга.
   Потом беспечно спросил: «Ну, и что теперь? Как жить собрался, братан?»
   Наверняка, Руслан предложил бы свою помощь, но что-то по-прежнему мешало Лене просить его об этом. Может, понимал, что придется быть на побегушках… И он, не особо задумываясь, сказал: «А мне наш ротный посоветовал в школу милиции поступать. Говорит, там таких, как ты, с мускулами и мозгами, раз-два и обчелся. Ты там хорошую карьеру сделаешь».
   Он ожидал, что Руслан начнет над ним потешаться, в поселке «мусоров» не жаловали, но тот вдруг задумался и с явным одобрением сказал: «В менты значит? А что… Что-то в этом есть. А мне даже в голову не приходило! Давай, братан».
   Пока Леня в окружении многочисленных отпрысков «милицейских династий» готовился стать оперуполномоченным уголовного розыска, Руслан становился в масштабах поселка все более серьезным авторитетом, постепенно расширяя сферу своих интересов за пределы Майского на весь город. Встречались они нечасто, но вполне по-дружески. Из разговоров становилось ясно, что Руслан знает о милиции много такого, чему в школе не учат. Он ни о чем никогда не просил, наоборот, предлагал любую помощь, но Леня знал, что придет время, когда Руслан попросит… И это будет очень серьезная просьба.
   Получив погоны лейтенанта, Леня приступил к службе в городском отделе внутренних дел. Служба началась с грандиозного события – в своей машине был взорван главный авторитет Майского – Алик Джус. Взрыв был такой силы, что от Джуса практически ничего не осталось. Никто не знал, что там хоронили в закрытом гробу из красного дерева.
   Таких похорон Майский не видел никогда. Гроб пронесли по улицами поселка. Следом шли десятки мужчин в дорогих черных костюмах с охапками роз, булыжными физиономиями и каменными затылками, за ними медленно, как стадо коров, двигались бесчисленные джипы и «мерсы»…
   Леня, мобилизованный для охраны порядка и ведения оперативного наблюдения вместе со всем отделом, с любопытством разглядывал это невиданное шествие. Было понятно – это не просто похороны, это демонстрация новой силы, воцарившейся в городе и уже ничего не боящейся. Той силы, с которой Леня должен был теперь по долгу службы бороться.
   Среди самых близких к гробу людей шел Руслан с напряженным, но спокойным лицом. Лене показалось, что он заметил его в толпе и чуть заметно кивнул.
   Люди шепотом говорили, что в гробу вовсе не Алик Джус. На него никто не посмел бы поднять руку. Просто он решил свалить и сейчас, живой и здоровый, веселится где-то за границей на берегу теплого моря. Уже в отделе Леня услышал другую версию – Джуса заказал Руслан, который давно уже слишком много о себе думает. А Леня думал, что могло быть все, что угодно, вот только никто никогда не узнает правды, потому что Руслан умеет прятать концы основательно. Тогда он еще понял окончательно, что нет уже соседского пацана и уличного друга Руслана, а есть способный на все деловой человек Руслан Алексеевич Галеев.
   Руслан неожиданно вызвал его на встречу где-то через месяц. Сидели в отдельном кабинете лучшего городского ресторана. Руслан выглядел непривычно утомленным, сказал, что много хлопот с дележом наследства – Алик Джус к смерти не готовился, поэтому наследников и шакалов объявилось много, рвут весь бизнес на части. Им объясняешь, что делу от разделов только вред будет, – ничего знать не хотят.
   Руслан вдруг посмотрел на Леню цепко, оценивающе. У Лени сразу засосало под ложечкой – сейчас начнется. Сейчас он о чем-то попросит. О чем-то таком…
   – Там у вас на Дрючка ничего нет? – рассеянно поинтересовался Руслан. – Ничего по нему не затевается?
   Сема Дрючок, подручный Алика Джуса, был одним из тех «шакалов», что теперь драли его наследство.
   – Да вроде ничего конкретного, – неохотно сказал Леня.
   – Дрючок завтра в «парчке» будет брать партию дури… Чисто конкретно, – засмеялся Руслан. – Часиков так в восемь вечера, когда там уже никого нет. У бывшей «Комнаты смеха». Помнишь такую? Где мы в зеркалах кривых друг над другом потешались?
   – Помню, – сказал Леня.
   – Ну, вот и хорошо, – опять улыбнулся Руслан. – А мне пора… Да и вообще нам лучше вдвоем не выходить.
   Подмигнув, Руслан стремительно исчез, а Леня остался один за шикарно накрытым столом. Остался решать задачку, которую ему задал Руслан.
   Дрючка действительно взяли у бывшей «Комнаты смеха» с партией дури. А через пару недель Руслан сообщил о квартире, где спрятано оружие. Операция и там прошла успешно. Потом был чиновник администрации, бравший взятки за сдачу участков городской земли в долгосрочную аренду.
   А потом Леню вызвал к себе заместитель начальника городского отдела внутренних дел подполковник Грибанов, грузный мужик, уже подумывавший о выходе на пенсию, так что много чего повидавший и много чего позволявший.
   – Ты, Леонид, парень неглупый, так что я с тобой буду говорить напрямую, – сразу отрубил Грибанов. – Как ты думаешь, наш отдел собственной безопасности долго будет просто наблюдать за твоими контактами с Русланом Галеевым?
   – Товарищ подполковник, мы друзья детства, росли вместе… – забормотал Леня.
   – Это я знаю. Ты давай не юли… Думаешь, не догадываюсь, откуда у тебя информация про Дрючка? Про квартиру с оружием? Про взяточника этого? Леня, Руслан свои вопросы таким образом решает, конкурентов убирает… Тебе это растолковывать надо?
   – А нам-то что с того? – несильно упирался Леня. – Информация зато точная. Взяли с поличным. У каждого оперативника должна быть агентура, информаторы… Чем больше, тем лучше.
   – Агентура? – зло выговорил Грибанов. – Это Руслан Галеев твоя агентура? А ты не думаешь, что для других все наоборот?
   – Что наоборот?
   – А то, что на их взгляд, это ты для него – агентура. Ты для него свой человек в органах. Может, это он тебе посоветовал в милицию пойти?
   У Лени что-то екнуло внутри, вспомнился давний разговор с Русланом после возвращения из армии. По возможности твердо сказал:
   – Товарищ подполковник, я ему никакую информацию не сливал. Он и не спрашивал…
   – А если спросит?
   Леня опять внутренне сжался. Грибанов вслух задал вопрос, который он много раз задавал себе сам.
   – А он обязательно спросит! – Грибанов даже кулаком по столу пристукнул. – Друг детства! Руслан – бандит. Хитрый и беспощадный, жалости не знающий. Всех под себя в поселке и городе подмял.
   – А я думал – бизнесмен, – продолжал упираться Леня. – Его вон и в администрацию городскую приглашают, за благотворительность хвалят, в пример ставят…
   – Им надо – они и хвалят. У них политика. А мы с тобой знаем, кто он такой. Знаем точно. Я тебя предупредил, Леонид. Смотри, подставит он тебя. Обязательно подставит. Можешь не только со службы вылететь, но и чего похуже схлопотать… Ладно, иди и думай.
   Собственно, ничего нового Леня от Грибанова не услышал. Все это он сам прекрасно понимал и не раз обдумывал. Только вот решиться ни на что не мог. Да и что было делать? Отказаться от встреч с Русланом вообще? Встречаться тайком? Все равно узнают. И главное – он уже устал от ожидания того момента, когда Руслан скажет, что ему от него, оперуполномоченного Леонида Свиридова, надо…
   И этот день настал. Руслан позвонил и сказал, что надо встретиться. Отключив телефон, Леня вдруг подумал: ну вот и приехали… Уж очень жестко и требовательно Руслан говорил… А потом еще: вдруг его разговоры уже слушают? Грибанов-то не зря его предупреждал…
   На трамвае, убедившись, что за ним нет хвоста, доехал до рынка. Там нашел своего информатора Кудрявого, державшего палатку. Отошли в сторону. Леня поспрашивал для порядка, что и как, а потом, как бы невзначай, сказал, что Руслан завтра будет там-то и там-то. Причем один. Про Кудрявого точно знал, что он стучит еще и брату Дрючка, который среди своих клялся, что Руслану он брата не простит.
   На следующий день Леня сидел в отделе и смотрел, как стрелки часов подбираются ко времени, которое назначил Руслан. Минут через пятнадцать после того, как урочный час пробил, из дежурки позвонили – стрельба у ресторана, есть убитые. Мелькнула мысль: а кто? Вдруг брат Дрючка? Руслан парень ловкий и стрелял прилично… И что тогда? Руслан все сразу поймет…
   С бьющимся где-то под подбородком сердцем Леня отправился на место происшествия. Еще издалека он разглядел джип Руслана, пропоротый автоматными очередями. Голова его лежала на руле. И Лене вдруг бросилось в глаза детское улыбчивое лицо своего прежнего уличного друга, «настоящего пацана», который когда-то учил его жизни… И мгновенно, совершенно спонтанно выплыли из мрака не такие уж далекие доармейские годы, овеянные мальчишеской романтикой и дружескими отношениями с Русланом, и сердце заколотилось, зачастило пуще прежнего. Но вспомнив «задушевную» беседу с Грибановым, он подумал, что память проснулась как-то не вовремя, и быстро взяв себя в руки, тут же испытал некое чувство облегчения – ведь теперь того опасного разговора, которого он боялся больше всего, уже не будет. Детство давно уже прошло…
   В какой-то момент среди зевак он увидел испуганное лицо Кудрявого. Взглянул на него так, что тот побледнел и пропал в толпе. Это была еще одна проблема, которую ему в ближайшее время предстояло решить…
1995

Женщина племени «фарангов»

   Алексей Георгиевич покрутил в руках конверт без всяких штемпелей и марок, хмыкнул и стал его вскрывать:
   – Надеюсь там не белый порошок неизвестного происхождения?
   Секретарь пожала плечами и усмехнулась.
   – Будем надеяться…
   Вскрыв конверт, он достал оттуда три листочка бумаги, густо заполненных отпечатанным на принтере текстом.
   – Я вам нужна еще сегодня, Алексей Георгиевич? – нетерпеливо спросила девушка.
   – Да нет, идите, на сегодня пожалуй все, – отпустил ее Ольгин, погружаясь в чтение.
   И вот что он прочел:
   «Здравствуйте, Алексей Георгиевич! Пишет вам Алла Клевцова, та самая, которая была у вас несколько раз с Димой Щербаченко. Один раз мы брали у вас интервью, а второй консультировались по одному опасному материалу…
   У меня о вас остались самые добрые воспоминания, и мне очень жаль, что наше знакомство оказалось столь нелепо связанным с этим ужасом… А Дима незадолго до смерти сказал мне, что в трудной ситуации я могу обратиться к вам, потому что вы очень порядочный человек…»
   Ольгин на какое-то время отвлекся от чтения. С Димой Щербаченко он много сотрудничал в последние годы. Это был человек, которому можно было доверять, он не добивался сенсаций любой ценой, не придумывал в материалах небылиц, соблюдал договоренности – если Ольгин говорил «не для печати», можно было быть уверенным, что Щербаченко не использует сведения из личного разговора. В последнее время Щербаченко мечтал о собственном сайте и предлагал Ольгину быть там постоянным гостем.
   Несколько раз они разговаривали не по делам, и Щербаченко поведал Ольгину про «фарангов». Это были его враги по жизни. «Фаранги» с бычьими затылками и их раскрашенные телки – существа непоколебимые, не пробиваемые ничем, убежденные в своем праве жрать и пить больше других. Их физиономии за темными стеклами иномарок, замороженные тупым выражением бесконечного превосходства над остальными, были лицами другого народа, с которым нельзя договориться, у которого не стоит просить пощады. Ибо хотят они только одного – давить и опускать тех, кто слабее. На их презрение, считал он, можно отвечать только ненавистью. И эта ненависть не подлежит осуждению.
   Выраженьице это, «фаранги», Щербаченко привез из Таиланда. Так тайцы, объяснил он, называют приезжих из Европы и Америки, бледнолицых варваров с карманами, набитыми деньгами. «Фаранг» вечно пьян, высокомерен, глуп и желает лишь одного – ублажать себя, тупую скотину. Он уверен, что ему все позволено и все вокруг ему обязаны.
   Хуже «фарангов», как понял Ольгин, в системе щербаченковского мироздания были лишь гаденыши – совершенно отмороженные молодые бездельники, стаями толкущиеся у подъездов и грязных скамеек, наплевывая рядом с собой целые лужи гнилой слюны, а теперь научившиеся у приезжих азиатов часами сидеть на корточках, словно справляя нужду на глазах у всех. Они смотрят вокруг себя злобными, обиженными шакальими глазами и готовы за медный пятак убить любого. А могут убить и просто так, без всякого пятака.
   А два месяца назад тело Щербаченко нашли на улице. А перед этим в его газете появился скандальный материал о коррупции в могучей корпорации «Рокет». Однако экспертиза признаков насильственной смерти не нашла, это был обычный инфаркт.
   Что же касается Аллы Клевцовой… Ольгин хорошо запомнил ее. Она появилась в прокуратуре в полном боевом прикиде – сверкающие, словно рыцарские доспехи, кожаные джинсы, туго обтягивающие длинные ноги, белоснежный свитер с высоченным воротом, подпирающим подбородок, такая же белая челка, закрывающая лоб и опускающаяся на самые глаза, сияющие охотничьим блеском. Еще тогда Ольгин, увлекавшийся в свое время физиономистикой, отметил, что уздечка ее вполне изящного носика очень ярко выражена, а носовые отверстия довольно большие и высоко вырезанные. А это обычно говорит о том, что дама склонна к крайностям, не знает границ в своих действиях и умеет использовать в своих целях слабости другого человека. Выяснилось, что Клевцова родом из Крыма, даже работала там в отделе расследований местной газеты и кое-чего насмотрелась. Еще Ольгин тогда сразу заметил, что у нее с Щербаченко не просто служебные отношения, и подумал, что тихому и приличному Дмитрию такая особа явно не пара. Скорее, она была из телок тех самых «фарангов», которых так ненавидел и боялся Дима. Но, разумеется, говорить ему об этом Ольгин не стал.
   Однако пора было возвращаться к письму. Времени на чтение оставалось в обрез.
   «Сейчас я не в Москве. Я бежала из столицы нашей бывшей родины, потому что оказалась в положении, когда ничего нельзя ни объяснить, ни доказать. К тому же мне совершенно очевидно угрожала опасность. Причем с нескольких сторон. Что мне оставалось делать?
   Что привело меня несколько лет назад в Москву? Ясное понимание, куда движется незалэжная держава Украина, и столь же ясное понимание, что перспективы у меня в ней смутные и нерадостные. К тому времени я уже была сыта по горло нравами и правилами жизни на курорте. Ехать в Киев? Я журналист, пишущий и думающий по-русски, что мне там делать? Да, там есть русскоязычные издания, но в них нужно из кожи лезть, чтобы непрерывно доказывать свою преданность Украине. Возможно, люди, там работающие, ничего такого и не ощущают, но я-то ощущаю. И я не виновата в том, что у меня российское, а не украинское восприятие мира. Я не впадаю в тихий экстаз при слове «европейский выбор», у меня какое-то задиристое, а не холопское отношение к американцам… Все-таки мой отец был военным летчиком, а мама преподавала в школе русский язык и литературу. И я с детства знала слова Суворова: „Мы – русские, какое счастье!“ Про Пушкина и Достоевского уже не говорю.
   В общем, я продала все, что осталось от папы с мамой, и отправилась покорять Москву с уверенностью, что никогда уже на Украину не вернусь.
   В Москве все сложилось вполне нормально. Сняла квартиру, устроилась сначала в газету, потом на телевидение. Бегала по тусовкам и мероприятиям – заводила знакомства среди влиятельных людей. Я видела, что при известном терпении и ловкости здесь можно добиться многого. Москва – город жестокий, но и возможностей здесь достаточно, если знаешь правила игры и соблюдаешь их.
   И вот в один прекрасный день мне поручили сделать материал про компанию „Рокет“, и я предстала пред светлые очи господина Чуглазкина… Он был замом генерального директора, а на самом деле играл роль серого кардинала, особы приближенной и облеченной особым доверием, знающим все обо всех…
   Чуглазкин сразу «положил на меня глаз» – вот, кстати, выраженьице, от которого меня просто тошнит. Предложил встретиться. Я, кстати, прекрасно знала, что такие встречи и предложения на моем пути покорения Москвы неизбежны, и потому спокойно согласилась. К тому же он был вполне ничего себе – респектабельный, элегантный, сдержанно-остроумный. Правда, слишком уж на манекен похож. Выглядел он так, словно его только что вынули из целлофанового пакета и ни одна пылинка еще не успела опуститься на него. Он сиял, благоухал и походил не на живого человека, а на какого-то свежеиспеченного гомункулуса. Но страсти в нем играли. Мы встретились в ресторане, поговорили. Я, разумеется, сразу поняла что к чему и доложила о своей нелегкой жизни. Да еще и поканючила на всякий случай. Но в меру. Все сработало.
   Через пару дней он пригласил меня в свой кабинет и предложил все сразу – работу в их отделе по связям с общественностью, бесплатное проживание в служебной квартире на Второй Тверской, московскую регистрацию. А в обмен для начала ободряющее похлопывание пониже талии. И взгляд, обещающий многое.
   Все было ясно. В ответ на эти щедрые авансы я должна была стать его любовницей. Никаких принципиальных возражений у меня не было. К тому времени я была девушкой и опытной, и свободной. И уже знала расценки на этом рынке.
   Вот так начался наш роман. Мне он даже поначалу нравился. Это потом я вдруг почувствовала его гнетущую тяжесть. Дело в том, что Чуглазкин был по натуре тираном. Властвовать, торжествовать над другими, заставлять их чувствовать себя вечно и непрестанно обязанными ему, великому и неповторимому, было его страстью. Даже в постели он требовал, чтобы я каждый раз восторгалась его достоинствами. Достоинства были, не скрою, но не такие, чтобы я каждый раз исполняла ритуал искреннего благодарения и восторга.
   А тяжесть становилась все невыносимее.
   Однако я понимала, что если он догадается об этом, то расплатиться придется по самому большому счету. Да и красивая жизнь с хорошими деньгами затягивала.
   А потом появился Дима. Человек, совершенно противоположный Чуглазкину. Во всем. Вот уж для кого свобода другого человека была вещью совершенно не подлежащей ни сомнению, ни обсуждению. Он никогда ничего от меня не требовал, ни на чем не настаивал. С ним я отдыхала от Чуглазкина, как отдыхают в отпуске на море от осточертевшей работы.
   У нас с Димой появились совместные планы. У него была куча проектов, но он не выносил организаторской работы. Я готова была взять ее на себя. О Чуглазкине мы с ним никогда не говорили. Иногда мне, правда, казалось, что он знает о нем, а потом это ощущение проходило.
   В общем, я решилась. Когда Чуглазкин был за границей, я сняла квартиру и съехала со Второй Тверской. Через некоторое время, я пошла к нему, чтобы сказать, что все закончено, я ухожу с работы.
   Он выслушал меня внимательно и довольно спокойно. А потом вдруг сказал:
   – Ты думаешь, тебе будет с ним на Солянке лучше, чем нам с тобой на Тверской?
   То есть он все знал и за нами с Димой следили по его приказу.
   Он был в каком-то бешенстве. Я уже слишком хорошо знала его и хорошо представляла себе, о чем он думает. Что-то вроде того, что вот эта крымская тварь предпочла ему, замечательному и великолепному, щедрому и неотразимому, какого-то безвестного журналиста!.. Как булгаковского прокуратора, его душил самый страшный гнев – гнев бессилия. И вот эта детская обида – что не он бросил, но его посмели бросить!
   – Трахнуть тебя, сучку, прямо здесь, чтобы запомнила, – вдруг прошипел он.
   Тут я просто рассмеялась – нашел чем пугать.
   И грубо ответила:
   – Если тебе это поможет, могу отпустить по старой памяти.
   Он позеленел. А я просто ушла.
   Честно говоря, я очень боялась, что он будет мстить, но прошел месяц, другой, и ничего не случилось. Мы с Димой занимались проектом собственного сайта, искали деньги. Он, кстати, иногда говорил, что если дело раскрутится, то надо будет обязательно привлечь к сотрудничеству Ольгина. Про Чуглазкина я и не вспоминала.
   Так прошло полгода. И тут на меня вышли знакомые люди из „Рокета“ с предложением опубликовать материал о скандале в компании, показали документы. Почему-то меня не насторожило, что они хотели публикации именно в „Эхе“. Деньги были не такие уж и большие, но на них было вполне возможно прокатиться вдвоем на недельку в Европу. Да и немного насолить Чуглазкину, ближайшему человеку генерального директора Скрябина, захотелось по ходу дела…
   Дима поначалу отказывался, потом, убедившись, что документы подлинные, согласился. Но при условии, что он сам на основе этих документов напишет текст, такой, какой считает нужным, а документы останутся у него. Заказчики, мои бывшие коллеги, не возражали…
   Как я и ожидала, публикация не вызвала никакого шума, и мы спокойно отправились в Норвегию. Когда вернулись, Дима уехал в командировку в Киев.
   Он вернулся раньше, чем должен был, страшно встревоженный и подавленный.
   Я пыталась выяснить, что случилось, связалась с людьми, которые предоставили мне документы. Мне сказали, что ситуация странная и необъяснимая. Скрябин в истерике, топает ногами и рычит на службу безопасности, хотя никаких оснований для этого вроде бы нет, потому что наверху нашу публикацию проигнорировали…
   Поэтому, когда Дима пропал, у меня были все основания считать, что он не загулял и не прячется где-то сам. Конечно, я перепугалась, не знала, куда деваться и что делать. И тут позвонил Чуглазкин. Очень участливым и сочувствующим голосом сказал, что знает, что произошло, просит принять искренние соболезнования и предложил встретиться вечером на Второй Тверской – ему есть что сказать мне. Я и поехала. Он уже был там.
   Едва увидев его, поняла, что совершила глупость. Поняла по его торжествующему и презрительному взгляду, по высокомерной ухмылке, с которой он смотрел на меня. А когда он демонстративно запер дверь и положил ключ в карман, мне стало страшно.
   Затем он стал растолковывать мне, что к чему.
   Опущу многословные объяснения того, какая я неблагодарная тварь, которая даже не подозревает, сколь глубокую рану я нанесла его чувствительной душе, которую он так опрометчиво распахнул передо мной…
   Потом он спросил, знаю ли я, что произошло на самом деле? И рассказал. Это именно он сам внушил оппозиционерам в „Рокете“, что есть возможность свалить его босса Скрябина сейчас! Представляю ли я, почему с компроматом обратились именно ко мне? Да потому что это он направил заказчиков ко мне. Зачем? Он знал, что я с этими документами буду делать и к кому побегу. К хахалю своему…
   Когда же материал был опубликован, он стал каждый день накручивать Скрябина, пугать его новыми разоблачениями, убеждать, что надо обязательно выяснить, кто передал материалы… Как выяснить? Очень просто! Надо, чтобы ребята из службы безопасности поговорили с журналистом, пусть раскроет свои источники.
   – Я Скрябину каждый день твердил, что в газете готовятся новые публикации, – хохотал Чуглазкин. – А он верил, трясся от страха и впадал в лютую ненависть к этому журналюге!
   И в какой-то момент Скрябин не выдержал и отдал приказ решить вопрос. И ребята из службы безопасности пригласили Диму «потолковать»…
   – И ты знаешь, что было потом? – торжествующе прошипел Чуглазкин. – Ты думаешь, они его били, пытали? Нет, они даже не успели толком его ни о чем спросить. Он просто обделался от страха и откинул копыта!.. Вот такой герой! Просто обделался от страха! Потом труп вывезли на машине поближе к его дому, чтобы подумали, что это произошло по пути домой, и оставили… Вот так вот все и было. И ничего геройского. А ты наверняка думала, что он прошел через пытки, но не назвал твое имя? Да и на кой нам твое имя, если я сам направил людей к тебе?
   Я как-то сразу поняла, что так и было. Дмитрий не выносил насилия, ему, например, становилось плохо, когда он слышал об изнасилованиях женщин и детей. И я представляю, что он испытывал, когда они запихнули его в машину, а потом приволокли на служебную квартиру…
   – Значит, это ты все устроил? – спросила я.
   – Я, милая моя, – с гордостью ответил он. – Своими собственными руками.
   – И давно ты это придумал?
   – Давно. Ведь я с самого начала знал, что ты не сдержишь свою сучью натуру и в какой-то момент изменишь мне… Я знал, что тогда я накажу вас обоих. Жестоко! Надо было только придумать, как сделать это чужими руками.
   – Ты хочешь сказать, что дело было только в твоей ревности? – я никак не могла поверить ему. – А вовсе не в операции по выводу технических секретов за рубеж?
   – Нет, дело было не в ревности. Неужели ты думаешь, что я похож на этого доверчивого дурака Отелло? Дело было в ненависти. Вы со своим хахалем нанесли мне смертельное оскорбление. А я такие вещи не прощаю! Ты должна была дождаться, когда я к тебе остыну, а затем оставлю тебя сам, когда ты надоешь мне. Это бы произошло довольно скоро, ведь я твое нутро сучье очень быстро раскусил. Но я бы тогда нашел, чем заплатить тебе в благодарность за все, что было между нами. И я заплатил бы. Заплатил очень щедро. Но ты меня предала, грязная курва! Тварь! Ты решила, что ты можешь делать со мной что захочешь! Ты – со мной! Ты – которая в этой жизни еще ничего не достигла, не видела, не мучилась и не страдала! А теперь…
   Но я знала, что теперь.
   Теперь я становилась единственным человеком, кто знает всю правду. А значит, меня не должно быть. Все просто. Он не оставит в живых такого свидетеля. То есть мне надо спасать свою жизнь. Но как?
   Я посмотрела на него и по всем признакам, которые уже хорошо знала, поняла, что его душит похоть, что ему надо трахнуть меня в последний раз, совершить обряд обладания, поставить меня на колени. А еще я поняла, что это мой единственный шанс. Мужчина без штанов становится уязвим и расслаблен. В конце концов, если он вывалит свое самое уязвимое достоинство наружу, у меня будет шанс вырубить его на какое-то время.
   – Так что теперь? – спросила я.
   – Теперь? Ты хочешь знать, что теперь? – он даже глаза прикрыл от удовольствия. – А теперь я поимею тебя так, как еще никто тебя не имел. Для начала…
   К этому я уже была готова и только сказала:
   – Пойдем в спальню?
   Мне надо было его немного успокоить. Уж очень он был взведен. Прямо до отказа.
   – Нет, дорогуша, никуда мы не пойдем… Все будет прямо здесь.
   И тут я все поняла. Ему надо не просто овладеть мною. Он хочет меня изнасиловать. Зверски, оскорбительно. Ему надо унизить меня и надругаться. До этого мгновения я была уверена, что сам он меня убивать не станет, но бешенство просто душило и мутило его…
   Уже ничего не соображая, я бросилась из кухни. Куда? Ведь входная дверь была заперта…
   Он тоже, видимо, уже плохо соображая, рванулся за мной, схватил за свитер, я отчаянно дернулась, и он упал…
   Я выскочила в коридор, подбежала к двери с намерением барабанить в нее что есть сил, бить ногами, кричать как можно громче, ибо сумка с ключом от квартиры, который у меня был с тех пор, когда я жила в ней, осталась на кухне…. Но в квартире стояла такая тишина, что она меня буквально оглушила.
   Прижавшись спиной к двери, я еще долго вслушивалась в каждый шорох. И ничего не слышала. Ни звука.
   Прошло какое-то время, прежде чем я нашла в себе силы отлепиться от двери. Осторожно, с трудом делая каждый шаг, я двинулась к кухне. А вдруг он просто затаился там и готов опять на меня накинуться. Но тишина стояла такая, что я поняла – что-то случилось…
   Наконец я добралась до кухни. Слыша, как колотится мое сердце. Заглянула…
   Он лежал и не шевелился. И не дышал. Мраморный угол стола был в крови.
   Взяв свою сумочку, я с трудом переставляя ноги, прошла в гостиную и плюхнулась на диван. Что мне было делать? Звонить в милицию? А когда они приедут, доказывать, что я не верблюд? Где гарантии, что они мне поверят? Особенно после того, как подключатся люди из „Рокета“, сам господин Скрябин и его покровители? Что они со мной сделают? Что захотят, то и сделают.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →