Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Одной хорошей шариковой ручкой можно написать примерно 50 000 слов.

Еще   [X]

 0 

Руденко. Генеральный прокурор СССР (Звягинцев Александр)

Руденко – Главный обвинитель от СССР на Нюрнбергском процессе, Генеральный прокурор СССР с 1953 по 1981 год. Деятельность Романа Руденко на посту главного стража законности страны продолжалась 27 лет. Ни один советский прокурор не занимал столь долго этот пост. Руденко сумел пережить самые страшные и суровые времена. В оценке его работы сегодня мы можем быть спокойными и беспристрастными. Он был героем своего времени. А время ему досталось тяжелое. Но времена не выбирают. В них, как сказал поэт, живут и умирают…

Год издания: 2012

Цена: 136.36 руб.



С книгой «Руденко. Генеральный прокурор СССР» также читают:

Предпросмотр книги «Руденко. Генеральный прокурор СССР»

Руденко. Генеральный прокурор СССР

   Руденко – Главный обвинитель от СССР на Нюрнбергском процессе, Генеральный прокурор СССР с 1953 по 1981 год. Деятельность Романа Руденко на посту главного стража законности страны продолжалась 27 лет. Ни один советский прокурор не занимал столь долго этот пост. Руденко сумел пережить самые страшные и суровые времена. В оценке его работы сегодня мы можем быть спокойными и беспристрастными. Он был героем своего времени. А время ему досталось тяжелое. Но времена не выбирают. В них, как сказал поэт, живут и умирают…


Александр Григорьевич Звягинцев Руденко. Генеральный прокурор СССР

   Я вижу близкую гибель того государства, где закон не имеет силы и находится под чьей-либо властью.
Платон
   Закон – есть мера политическая, есть политика.
В. И. Ленин
   Законы придется отложить в сторону.
И. В. Сталин

Накануне
Вместо предисловия

   Эту мысль великий русский историк и философ Василий Ключевский записывает в 1907 году.
   Кому, как не Ключевскому, было знать, что законопослушание во все времена не было самой большой добродетелью в России. «Не я виноват, что в русской истории мало обращают внимания на право, – писал он в те же годы. – Меня приучила к тому русская жизнь, не признававшая никакого права. Юрист строгий, и только юрист ничего не поймет в русской истории, как целомудренная фельдшерица никогда не поймет целомудренного акушера».
   Российская империя все время своего существования была, конечно, не столько страной законов, сколько страной многовековых обычаев и традиций. По наезженной столетиями колее стремила свой полет русская птица-тройка и в те годы, когда русский историк размышлял о предназначении защитников закона. И всего только десять лет оставалось до величайшего потрясения, которое опрокинет все старое устройство русского мира, унесет миллионы жизней, потрясет весь мир.
   И случится это во многом потому, что русские люди потеряют всякую веру в силы закона и законной власти, отвернутся от него, придут к убеждению, что жить по законам, подчиняться им уже невозможно.
   В социологии есть специальное понятие – аномия. Так называют время, когда в обществе по тем или иным причинам происходит падение престижа права как такового. Когда законы и общепринятые нормы перестают оказывать воздействие на поведение людей. Аномия возникает тогда, когда все больше и больше людей проникаются мыслью, что свои права они не могут реализовать правовыми способами. Когда окружающая реальность буквально побуждает к двойной морали, вынуждает искать обходные пути для удовлетворения даже насущных нужд. В такие времена происходит переоценка и отрицание всех прежних ценностей, ломаются стереотипы поведения, в буквальном смысле меняется культурный код, жизнь общества перестает регулироваться правом, а само оно распадается на корпоративные группы и партии, в которых действует своя мораль, складываются свои ценности, принимаются свои законы, попирающие все прежние. И горе той стране, которую поражает эта болезнь!
   Вот почему в словах русского мыслителя, обращенных к тем, кто способен думать и понимать, не только горечь оттого, что «мы – не законодатели», но и ясное понимание – зато «мы исполнители закона, проводники». И гордость – «без нас его некому исполнять». И ясное понимание своего высокого предназначения.
   Тут – завет всем российским служителям права. Нынешним и будущим. Как бы ни был несовершенен закон, как бы ни дурны были власть и общество, закон должен быть соблюден, должен исполняться. Потому что его отсутствие порождает куда более тяжкие и страшные последствия. И потому – служи праву, коли взялся, не за страх, но за совесть. Ибо больше некому!
   Запомним эти слова, эти мысли. Ибо в них ключ к пониманию судьбы и деятельности героя этой книги. Судьба была непростой, деятельность невозможно оценить лишь в одних тонах, но если в них был стержень и смысл, то они – именно в словах русского историка.
   Не случайно повествование начато с этих слов Ключевского. Ведь они написаны как раз в то время, когда наш герой появился на свет. Давайте вспомним, что это были за годы в истории государства Российского.

   Роман Руденко родился 17 (30) июля 1907 года, а 3 июня этого года считается днем действительного окончания первой русской революции. В этот день царское правительство объявило о роспуске Государственной думы и об изменении Положения о выборах. Событие вошло в историю как Третьеиюньский государственный переворот. Самодержавный режим на первый взгляд выглядел победившей стороной – власть и собственность остались у тех же социальных слоев, однако устои самодержавия были основательно подорваны.
   И все-таки российская жизнь после революции сильно преобразилась. 1907 год – начало экономического подъема страны. Он продлится до 1914 года, когда загрохочут пушки Первой мировой войны и полетят в тартарары многовековые монархии, могущественные империи, а миллионы и миллионы людей примут смерть и страдания, не понимая их цели и смысла.
   Но все это еще впереди, а пока Россия набирает силы, выходя из многолетнего затяжного кризиса. У нее еще семь лет в запасе. И жизнь на ее просторах бурлит и бьется в новых берегах, которые расширила и размыла первая революция.
   Вот о чем писали газеты тогда, сто лет назад, летом 1907 года…
   «НОВОЕ ВРЕМЯ»
   Закладка Храма-памятника
   Сегодня на Ходынском поле состоялась закладка храма, который будет служить памятником бывшему московскому генерал-губернатору и командующему войсками московского военного округа великому князю Сергею Александровичу и всем верным долгу и присяге слугам Царским, павшим от руки злодеев-революционеров при исполнении долга службы Царю и Отечеству.
   По распоряжению администрации у газетчиков отбирался первый номер вновь вышедшей газеты «Известия», под редакторством (члена Государственной думы) П. С. Ширского.

   Послушный муж
   Василий Кодрив, 28 лет, получив от жены 6 рублей денег на расход по дому, пропил их. Когда провинившийся муж вернулся домой, жена, узнав про его поступок, стала бранить его и в раздражении крикнула: «Лучше бы в Фонтанку бросился, чем кровные деньги пропивать!» Кодрив, на которого слова жены произвели сильное впечатление, последовал указанию супруги и у дома № 74 бросился в Фонтанку. Он стал тонуть, но был спасен яличником, доставившим его в Обуховскую больницу, где состоялось трогательное примирение мужа с прибывшей тотчас же женой.
   «РУССКОЕ СЛОВО»
   Съезд в Англии
   По распоряжению Министерства внутренних дел департаментом полиции командированы в Англию на съезд социал-демократов агенты охраны, которым поручено собрать все необходимые сведения о съезде, а также о лицах, прибывших на съезд из России.

   Ухтицкая нефть
   Самым животрепещущим вопросом нашей жизни, бесспорно, является разработка нефти на Ухте: о ней говорят и в крестьянских избах и в хоромах богачей, так как развитие этой промышленности будет первым шагом к пробуждению Севера.
   «ВРЕМЯ»
   Группа женщин, принадлежащих к обществу женского равноправия, образовали «Союз кадеток». Союз признает, что кроме экономических домогательств существуют и политические.
   «ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГАЗЕТА»
   Публика виновата?
   По слухам, пароходовладельцем Шитовым сделано заявление судебному следователю о том, что главной причиной гибели парохода «Архангельск» являются сами пассажиры, которых обуяла как бы беспричинная паника в тот момент, когда пароход врезался в льдину и накренился на один бок. Уж не привлечь ли к ответственности утонувших?

   Не ищу красоты, а ищу доброты
   Мне 30 л., одинокий, представительный, имею службу и средства, не имею знакомства, прибегаю к объявлению, желаю познакомиться с интеллигентной дамой, которая бы мне помогла 1000 руб. для моего интеллиг. безпроигрышного предприятия. Деньги возвращу через 6 мес. Согласен на все умные и выгодные для обеих сторон условия. Отношусь серьезно и прошу серьезного ответа. Главн. почтамт до востребов. предъяв. подписи. бил. на журн. «Нива» на 1907 г. № 34289.
   «ПЕТЕРБУРГСКИЙ ЛИСТОК»
   К арестам шайки экспроприаторов
   На этих днях охранной полиции удалось наконец раскрыть большую и сложную, по-видимому, организацию экспроприаторов, совершивших за последние месяцы несколько крупных ограблений, как, например, в университете и в 54 почтовом отделении на Петербургской стороне. В скромной комнатке на Ямской проживал предводитель шайки под фамилией Гробовского с своей подругой. Их выследили и Грабовского арестовали близ его дома, а в квартире устроили западню. В глухой отдаленной Кавалергардской улице в трущобном доме, в маленькой полуподвальной квартирке, был открыт склад разрывных снарядов.

   Подвиги автомобилистов на Невском
   Безалаберная быстрая езда подгулявших автомобилистов причиняет немало горя обывателям. Чуть ли не ежедневно тот или другой «шикарный мотор» с «девицами и кавалерами» опрокидывает и давит прохожих на центральной улице – на Невском проспекте. Пора, давно пора обуздать безобразную, ненужную скорую езду моторов.
   «РУССКОЕ СЛОВО»
   Дума
   Президиумом Государственной думы вновь поднят вопрос о необходимости в ближайшее время рассмотреть проект о постройке нового здания для Думы. Главные мотивы необходимости скорейшей постройки – неудобство размещения комиссий и фракций в Таврическом дворце, теснота, а также желание сохранить в нетронутом виде этот дворец как исторический памятник.

   На Кавказе
   На хуторе Романовском, Кубанской области, между толпой, собравшейся поговорить о Государственной думе, и казаками произошло кровавое столкновение. Много избитых и раненых.

   Полтава
   Полтавский отдел Союза русского народа обратился к председателю совета министров с ходатайством испросить разрешение Государя Императора на вступление учеников средних учебных заведений в число членов союза. Государю благоугодно было указать на то, что русские начала должны прививать юношеству русская школа и наука. Лишь выросшая телом и духом молодежь может принять участие в общественной жизни страны и быть истинным оплотом царя и России.

   Лондон
   Собрание членов съезда социал-демократов, называемого здесь «Секретной думой русских социалистов», состоялось в составе 68 членов, в Каррингтонгаузе, в помещении совета лондонского графства Дептфорд.

   Большой пожар на реке Москве
   Третьего дня в 121/2 час ночи на реке Москве около Симонова монастыря вспыхнул пожар. Загорелось на барке Златоверова прессованное сено, принадлежащее Хохлову, Аникееву и Кавунникову. Пожар продолжался вчера целый день. На пожаре работало до 1000 пожарных, кроме судорабочих. В огне погибло 30 тыс. пудов сена. Предполагают, что его случайно подожгли ночевавшие на барке «босяки».
   Вот так и текла в 1907 году жизнь. Согласитесь, вполне, даже слишком привычная для нас, сегодняшних. Бомжи, аферисты, пьяные водители, дерущийся Кавказ, капризничающие депутаты, козни в Лондоне, рапортующая о своих достижениях полиция, хлопоты о русских началах…

   Но были еще события и перемены в правоохранительной сфере и деревенской жизни той поры. Они имели самое непосредственное отношение к родившемуся тогда Роману Руденко – с первой будет связана вся его сознательная жизнь, а вот его детство и юность пройдут в условиях переживающей бурные потрясения деревни той поры, ибо появился он на свет в Черниговской губернии Российской империи в многодетной семье крестьянина-бедняка.

   Эти годы у многих современников оставили более чем не радостные воспоминания. По официальным сведениям, только за 1907–1909 годы от рук революционеров погибло в России 5946 должностных лиц. Перепуганная власть словно решила отыграться за пережитые страхи. Штрафовались и закрывались нелояльные газеты и журналы. «После роспуска второй Думы мы взяли в тиски печать мерами административными и призвали к порядку эту „мать революции“«, – писал премьер-министр П. А. Столыпин министру юстиции И. Г. Щегловитову. Однако сам Щегловитов по этому поводу язвительно шутил: «Паралитики власти слабо, нерешительно, как-то нехотя борются с эпилептиками революции».
   Но вернуть страну к дореволюционным порядкам, настроениям и политическим взглядам было уже невозможно. Какой бы ни была Государственная дума, но она действовала, впервые представительный орган был наделен законодательными правами. Сложилась многопартийная система, пресса отбивалась от накидываемой на нее узды.
   «Распад глубок и носит явные следы растерянности, которые нигде и никогда к добру не приводят, – писал Н. А. Маклакову Иван Григорьевич Щегловитов. – Растерялись у нас теперь, когда штурм власти еще не последовал, а что сделают, когда штурм действительно произойдет? Таков роковой вопрос, который напрашивается сам собой».
Предшественник
   Что символично, заправлявший в те годы в правоохранительной сфере Иван Григорьевич Щегловитов, как и Руденко, тоже был уроженцем Черниговской губернии.
   Вот только происходил он не из крестьян, а из потомственных дворян Черниговской губернии, где у его отца было имение и полторы тысячи десятин земли. Он родился 13 февраля 1861 года. В 20 лет, окончив с золотой медалью Императорское училище правоведения, начал службу при прокуроре С.-Петербургского окружного суда в чине титулярного советника. Трудоспособный, усидчивый, умный, хорошо знающий законодательство, особенно уголовное, Иван Григорьевич обратил на себя внимание начальства.
   Его первая самостоятельная должность – товарищ прокурора Нижегородского окружного суда. Весной 1887 года возвратился в столицу, где занял должность товарища прокурора С.-Петербургского окружного суда. Одно из самых первых поручений, данных ему в столице, присутствие при казни «первомартовцев» – Александра Ильича Ульянова и его товарищей, покушавшихся на жизнь императора Александра III и приговоренных за это к повешению. Позднее Щегловитов рассказывал, что воспринял это поручение, как «чрезвычайно тяжелое». Он говорил, что ночевать ему пришлось в Шлиссельбургской крепости, и всю ночь он не сомкнул глаз. Утром, надеясь получить телеграмму о Высочайшем помиловании, принимал все меры к тому, чтобы оттянуть казнь. И только после настойчивых требований коменданта крепости и жандармского офицера казнь состоялась.
   Постепенно Щегловитов приобретает опыт и повышается в чинах. Все отмечают его старательность, даже основательность во всем, за что бы он ни брался, а также блестящие способности и великолепную теоретическую подготовку. Он сумел проявить себя не только хорошим организатором работы, но и блестящим судебным оратором. Запоминающуюся обвинительную речь он произнес по крупному уголовному процессу о подлоге духовного завещания миллионера Грибанова.
   Современники отмечали, что в те годы Щегловитов «чтил Судебные уставы и возражал против нажима на суд». Именно по его инициативе министр юстиции издал даже циркуляр о праве присяжных заседателей ходатайствовать об облегчении участи осужденных.
   В молодости Щегловитов «не чужд был и свободолюбивых речей». Ему приходилось давать заключения по самым разнообразным делам, причем их содержательная часть всегда отличалась высоким профессионализмом, основательностью и глубиной, что отмечал даже такой требовательный юрист, каковым был А. Ф. Кони. Последнему, например, очень понравилось заключение Щегловитова по делу Семёнова, в котором обер-прокурор убедительно разъяснил, что в уголовном процессе слова «виновен» и «совершил» – не синонимы.
   Будучи обер-прокурором Правительствующего сената, Щегловитов выполнил ряд ответственных поручений первостепенной важности, чем обратил на себя внимание Высочайшего двора. Ему было доверено выполнение прокурорских обязанностей в Особом присутствии Правительствующего сената по так называемому «Делу о злодеянии, жертвой коего пал великий князь Сергей Александрович».
   Обвинительный акт был составлен Щегловитовым 23 марта 1905 года. «Злоумышленником» оказался И. П. Каляев, член боевой организации партии социалистов-революционеров. Каляева осудили и приговорили к смертной казни через повешение. Выслушав приговор, он заявил: «Я счастлив вашим приговором и надеюсь, что вы исполните его надо мною так же открыто и всенародно, как я исполнил приговор партии. Учитесь мужественно смотреть в глаза надвигающейся революции». Казнь состоялась в ночь на 10 мая 1905 года в Шлиссельбургской крепости. Пройдет время, и Щегловитов наверняка не раз вспомнит и казнь Александра Ульянова, и слова Каляева.
   Иван Еригорьевич с восторгом воспринял известие о подписании государем Манифеста от 17 октября 1905 года и искренне приветствовал начавшееся в империи преобразование государственного аппарата, созыв первой Государственной думы. Он даже участвовал в выработке некоторых последовавших вслед за Манифестом законодательных актов, в частности указа от 21 октября, «даровавшего» облегчение всем государственным преступникам, или, как их стали тогда называть, «пострадавшим за деятельность в предшествующий период».
   24 апреля 1906 года Щегловитов назначается министром юстиции и генерал-прокурором. На этой высокой должности оставался девять лет, несмотря на частую смену председателей Совета министров. Ему одновременно были вверены посты статс-секретаря императора, члена Государственного совета и сенатора.
   Назначение Щегловитова вызвало неоднозначную реакцию. У одних сдержанную, у других – откровенно враждебную. С. Ю. Витте писал впоследствии: «Это самое ужасное назначение из всех назначений министров после моего ухода, в течение этих последних лет и до настоящего времени. Щегловитов, можно сказать, уничтожил суд».
   Если в молодости И. Г. Щегловитов ратовал за судебную независимость, приветствовал демократические преобразования, то теперь, утвердившись в должности министра юстиции и генерал-прокурора, он, по словам современников, «круто повернул вправо». Он перестал считаться с принципом несменяемости судей и судебных следователей, зачастую изгонял со своих мест неугодных ему судебных работников и прокуроров, а на руководящие должности подбирал людей «более твердых, более монархически настроенных».
   На одном из заседаний Государственной думы Щегловитов сказал: «Тяжелые годы смуты и политического шатания возлагали на Министерство юстиции сугубые обязанности ограждения русского суда от засорения всем тем, что отражает в себе колеблющееся, меняющееся общественное движение и настроение и партийные вожделения. Между тем общее политическое шатание не может не коснуться суда, как ни прискорбно это явление. Волны бушующих политических страстей докатились и до святой храмины правосудия…
   Нападки на меня не смущают, они бледнеют и гаснут перед величием лежащей на мне обязанности охранить тот храм, который именуется храмом правосудия, во всей чистоте». Однако очевидно было, что Щегловитов уже не чувствует себя не только проводником законов и их исполнителем, но считает себя вправе относиться к нему избирательно, решая, что целесообразно в сложившейся ситуации, а что нет.
   Деятельность Щегловитова подвергалась критике со всех сторон. Социал-революционеры, считая Щегловитова главным проводником репрессий в стране, вынесли ему смертный приговор и долгое время «охотились» за ним, но все их попытки не увенчались успехом.
   По мнению современников, щегловитовская юстиция самым печальным образом отразилась на деятельности тогдашнего суда. Никогда еще со времени введения Судебных уставов 1864 года судебные установления не падали так низко в общественном мнении. Современник считал, что при нем «вплоть до Сената судебные учреждения насквозь пропитались угодливостью, разлагающей все устои правосудия».
   С именем Щегловитова прочно связано и так называемое одиозное дело Бейлиса, который в конце концов оказался оправданным, несмотря на все подлоги и подтасовки.
   В июле 1915 года, под давлением демократических кругов, император вынужден был отправить Щегловитова в отставку с поста министра юстиции (сохранив ему остальные должности). Однако вскоре он опять возвысился. В январе 1917 года Шегловитову довелось стать последним царским председателем Государственного совета.
   Февральская революция застала председателя Государственного совета Щегловитова врасплох. Он был арестован одним из первых. Иван Григорьевич не пытался ни сопротивляться, ни скрыться, а сразу же беспрекословно подчинился победителям. Арест происходил так. В первый же день революции, днем, на квартиру Щегловитова заявился никому не известный студент, типичный представитель выплеснутой на улицу революционной массы, который привел с собой нескольких вооруженных людей. От имени революционного народа он объявил Щегловитова арестованным. Его вывели на улицу в чем захватили – в одном сюртуке, не дав даже накинуть пальто или шубу, хотя мороз на улице был изрядный. Так и провели его без одежды до здания Государственной думы, по хорошо известному ему маршруту. Юрист и законник, он не мог не понимать, что творится самое настоящее беззаконие и произвол, но подчинился беспрекословно, словно понимая, что время законов прошло и настало время произвола и жестокой силы.
   Щегловитова ввели в Екатерининский зал. Там, сконфуженный и растерянный, красный от холода, а возможно и от волнения, высокий ростом, он был похож на затравленного зверя. Ему предложили стул, и он сел. Кто-то дал папиросу, которую он закурил. Находившиеся в зале люди с любопытством разглядывали некогда грозного министра юстиции и руководителя царской прокуратуры. Теперь он никому не был страшен.
   В это время появился председатель Государственной думы Михаил Владимирович Родзянко, только что возглавивший так называемый Временный комитет думы. Он приветливо обратился к Щегловитову, обнял за талию и предложил пройти в свой кабинет, но арестовавшие Щегловитова люди запротестовали, сказав, что не отпустят его без приказа Александра Керенского. Тот вскоре появился.
   Вот как описывает дальнейшие события очевидец: «Удивительный контраст представляли собой встретившиеся Щегловитов и Керенский. Первый высокий, плотный, седой и красный, а второй видом совершенно юноша, тоненький, безусый и бледный. Керенский подошел и сказал Щегловитову, что он арестован революционной властью. Впервые тогда было сказано это слово, сказано, что существует революционная власть и что приходится с этой властью считаться и даже ей подчиняться». Господин Керенский тогда еще не предполагал, как скоро «революционная власть» выскользнет из его рук, и уже другие от ее имени будут вершить свой суд, определять, кто прав, кто виноват…
   Щегловитов вместе с другими арестованными высшими царскими сановниками содержался в Петропавловской крепости. Чрезвычайная следственная комиссия, созданная Временным правительством, предъявила ему обвинения в злоупотреблении служебным положением, превышении власти и других преступлениях. После Октябрьской революции его перевели в Москву и поместили в Бутырскую тюрьму.
   5 сентября 1918 года по приговору Верховного революционного трибунала Иван Григорьевич Щегловитов был расстрелян. В заключении и во время казни он вел себя очень достойно. Но что он передумал и пережил за эти дни, мы уже никогда не узнаем. Это был действительно незаурядный человек, но и такие люди оказываются бессильны что-либо предотвратить или переменить, когда на страну и на них накатывает неумолимый девятый вал истории…
   А теперь обратимся к деревенской жизни. В 1907 году, когда родился Роман Андреевич Руденко, ее сотрясали иные страсти. Началась реформа всего сельского уклада, известная как «столыпинская». Конечный смысл ее составляла ускоренная ломка сельской общины, создание крепких индивидуальных крестьянских хозяйств. «Надо вбить клин в общину!» – провозгласил премьер Столыпин, понимая, что крестьянам, рассредоточенным по хуторам, надо будет браться за дело и, конечно, будет уже не до бунтарства. Всего за годы реформ из общины вышло около трех миллионов домохозяев. Однако нельзя не признать, что властям в конечном итоге не удалось ни разрушить до конца общину, ни создать достаточно массовый слой крестьян-фермеров. За 1906–1916 годы в Сибирь уехало больше трех миллионов человек. В основном это были молодые, сильные, уверенные в себе люди, которые сумели распахать нетронутые до того земли. Большинство переселенцев сумело обустроиться на новом месте, завести прочное хозяйство, хотя было и немало таких, что возвращались домой, не сумев совладать с суровым характером государыни Сибири…

Глава I
«Колебаний не было»

   Андрей Руденко был мужиком суровым, решительным до такой степени, что его и собственные сыновья побаивались. С таким характером ему и испытания Сибирью были не страшны и, наверное, сорвался бы он с родных мест, двинул по «столыпинскому призыву» за удачей за Урал, где земли было – немерено… На родине-то он имел лишь одну четверть десятины земли и, чтобы прокормить семейство, работал по найму, в основном плотничал. И жена его, как это часто бывало у малоземельных крестьян, батрачила. Но, знать, не судьба была ему испытать себя на новых просторах. Беременная жена, дети… Куда с такой обузой в Сибирь?
   Уже после Октябрьской революции Андрей Руденко получил от Советской власти еще немного земли, но семья жила так же трудно, еле-еле сводила концы с концами. В 1929 году Андрей Руденко вступили в колхоз. Ну а колхозная жизнь – вещь известная. К этому времени в семье Руденко было уже шесть сыновей и две дочери.
   Сын Роман, родившийся в 1907 году, рос парнишкой сметливым, бойким, любил верховодить, за что товарищи дали ему прозвище Ватажок. Старший брат, Николай Андреевич, вспоминая детство, отмечал особо его тягу к учению, собранность и дисциплинированность в школе. Учителя всегда ставили Романа в пример другим ученикам, говорили, что далеко пойдет. Как в воду глядели.
   Но ходить в школу Роману пришлось недолго. Окончив в 1922 году семилетку в Носовке, он начал помогать родителям по хозяйству. Летом же нанимался пасти скот. В 1924 году поступил на сахарный завод, где стал чернорабочим. В так называемый «производственный» сезон подвизался на сушке и мойке, а в остальное время – выполнял различные поручения в совхозе от этого же завода.
   На заводе Роман стал комсомольским активистом – ему нравилось участвовать в построении нового мира, «без эксплуататоров и хозяев». В заводском клубе, благодаря его энергии и активности, кипели диспуты и споры, организовывались модные тогда политические суды, в которых он громил врагов революции и социализма. Пока еще в виде игры. К тому времени он уже и сам вел политические занятия, поскольку сильно обогнал в знаниях большинство ровесников и тех, кто постарше.
   В декабре 1925 года на Носовской районной конференции комсомола Романа Руденко избрали членом райкома, а на пленуме он вошел и в бюро райкома. Он становился перспективным молодым кадром. Оставив работу на сахарном заводе, начинающий комсомольский руководитель стал в райкоме заниматься культурной и пропагандистской деятельностью, одновременно работал инспектором в райисполкоме. В декабре 1926 года, в девятнадцать лет, вступил в большевистскую партию. Перед парнем открывались хорошие перспективы…
   В апреле 1927 года Роман Руденко возглавил культотдел Носовского райисполкома, а еще через год переехал в город Нежин Черниговской области, где его назначили инспектором окружного комитета рабоче-крестьянской инспекции.
   Так началась его работа по борьбе с различного рода злоупотреблениями и нарушениями закона, которой он будет заниматься уже всю жизнь.
   Отличительной чертой молодого инспектора Романа Руденко была основательность. Каждое поручение он выполнял на совесть, не отлынивал от черновых дел. К тому же он уже хорошо разбирался в политике – то есть линию партии знал досконально и никогда в ней не сомневался. Даже когда она весьма круто менялась. Дисциплина – его конек.
   Тогда же он уже более основательно познакомился с юриспруденцией, с уголовным процессом – ему частенько приходилось выступать общественным обвинителем в суде. Активно занимался он и журналистикой – печатал заметки и статьи в местных газетах. Видел в этом и пользу для работы, и понимал, что зарабатывает себе таким образом имя, которое становится известно и наверху.
   Итак, молодой активный коммунист Руденко разделял и поддерживал политику партии безоговорочно. Как он сам писал в анкетах, «колебаний не было, в оппозициях не участвовал». Такие люди в те времена ценились, партийные комитеты примечали их и «бросали» на самые трудные участки. Туда, где нужна была, прежде всего, убежденность и неколебимость.
   В 1922 году была образована Советская прокуратура. Нужда в кадрах для нее была отчаянная. В стране просто грамотных людей тогда было немного. А уж юридически подкованных – тем более. А тут молодой, партийный, в газетах пишет, в судах выступает, с нарушителями революционной законности борется… Руденко заприметили.
   В ноябре 1929 года окружной комитет партии принял решение о «мобилизации» молодого коммуниста Романа Руденко в прокуратуру. Так он стал старшим следователем окружной прокуратуры в городе Нежине. С этого времени вплоть до последнего дня своей жизни (более пятидесяти лет) Роман Андреевич служил в прокуратуре, пройдя по всем ее основным ступеням.
   На следственной работе Руденко пробыл семь месяцев, а затем его «перекинули» в город Чернигов, где он стал уже помощником окружного прокурора. Здесь также задержался ненадолго. Уже через четыре месяца, в октябре 1930 года, 23-летний Роман Руденко получил свою первую самостоятельную должность – он возглавил Бериславскую районную прокуратуру Николаевской области.
   Заместитель Нежинского окружного прокурора Гориловский и секретарь судебного заседания Бериславского народного суда Пижук, работавшие вместе с Романом Андреевичем в конце двадцатых – начале тридцатых годов, отмечали его природную скромность, доброжелательность, умение располагать к себе людей, привлекать их на работу в прокуратуру, создавать рабочую обстановку в коллективе. А наряду с этим – умение твердо отстаивать свою точку зрения.
   Руденко работал, не считаясь с личным временем, не стеснялся советоваться с более опытными сослуживцами, никаких сомнительных историй за ним не числилось. Так что карьерный рост был обеспечен.
   В 1931 году Руденко назначили помощником мариупольского городского прокурора (в Донбассе). В декабре 1932 года он переводится в город Донецк, где становится старшим помощником областного прокурора, а в октябре 1933 года он возглавляет прокуратуру в городе Макеевке Сталинской области.
   Только здесь он задержался почти на два с половиной года. В марте 1936 года Руденко получил довольно высокий пост – заместителя прокурора Донецкой области, а еще через полтора года сам возглавил эту прокуратуру. Несколько слов о тех, кто тогда был рядом с ним.
Коллеги и соратники
   Леонид Иванович Яченин родился в 1897 году в Минской губернии в семье крестьянина-бедняка. В 1915 году работал в Москве в автомастерской. Был призван в царскую армию на фронт.
   В начале 1918 года его записали в Красную армию, где он был водителем броневика; воевал под Царицыном в составе Конной армии. За боевые заслуги Леонид Иванович награжден именным оружием и часами, а также орденом Красной Звезды. После демобилизации в 1924 году работал прокурором города Умани. Занимал ряд других важных должностей.
   В период с 7 октября 1931 года по 22 апреля 1932 года в городе Сталино (Донецк) возглавлял межрайонную прокуратуру, затем Леонида Ивановича направляют на работу в партийные органы – его избрали секретарем Покровского районного комитета партии.
   В мае 1937 года Леонид Иванович назначен заместителем прокурора УССР по спецделам, в августе 1937 года – прокурором республики.
   С 23 июня 1944 года переведен на службу в Красную армию.
   Во время Великой Отечественной войны – генерал-майор юстиции, председатель военного трибунала фронта. Затем в Москве занимал ответственные должности в органах Прокуратуры Союза ССР. Награжден многими орденами и медалями.
   После образования Донецкой области 20 сентября 1932 года постановлением ВУЦИК и СНК были образованы Донецкая областная прокуратура и Донецкий областной суд.
   5 августа 1932 года первым прокурором области утвержден Константин Емельянович Волевач, который работал на этой должности до 7 августа 1934 года. В июне 1937 года его арестовали как «участника контрреволюционной деятельности». Приговором военной коллегии Верховного суда СССР от 14 сентября 1937 года он был признан виновным и приговорен к расстрелу с конфискацией имущества. 20 сентября 1937 года приговор был приведен в исполнение. Спустя 19 лет Волевача реабилитировали, дело прекращено за отсутствием в его действиях состава преступления.
   С августа 1934 года по 28 августа 1937 года прокуратуру Донецкой области возглавлял Владимир Александрович Кумпекевич, который до этого работал прокурором Днепропетровской области. 1 апреля 1938 года арестован как участник антисоветской организации. 28 октября 1939 года уголовное дело в отношении его было прекращено, из-под стражи его освободили.
   После Руденко прокуратуру Донецкой области возглавил Петр Фомич Нощенко и проработал на этой должности с декабря 1940 года по декабрь 1945 года.

   В 1938 году Донецкая область была разукрупнена на Сталинскую и Ворошиловградскую.
   Руденко остался работать прокурором Сталинской области. Быстрое выдвижение было характерной чертой того времени. Но не только потому, что «молодым везде у нас дорога», но и потому, что набравший силу сталинский террор постоянно освобождал рабочие «высокие» кресла даже самых профессиональных и заслуженных работников…
   Несмотря на столь быстрый карьерный рост, голова Руденко не закружилась от успехов. Он хорошо понимал, что без прочных юридических знаний не обойтись. Еще в 1936 году Руденко поступил на заочное отделение Харьковского института советского строительства и права. Однако из-за жесточайшей загруженности на работе сумел закончить только один курс – и двужильный Руденко мог уставать.
   В то время Руденко уже пользовался высоким авторитетом в среде партийных и советских функционеров – был членом горкома партии и горсовета (в Бериславе и Макеевке), членом ревизионной комиссии обкома партии (в Сталино), депутатом горсовета. В качестве делегата принимал участие в районных и областных партийных конференциях. Больше того – с правом совещательного голоса присутствовал на XVIII съезде ВКП(б) в марте 1939 года. А это уже означало принадлежность к номенклатуре весьма высокого ранга.
   Его знал и ценил Н. С. Хрущев, ставший в феврале 1938 года первым секретарем ЦК компартии Украины, а в марте следующего года – одновременно и членом Политбюро. Роман Андреевич был на хорошем счету и в Прокуратуре Союза ССР. Ходили слухи, что, когда в июне 1939 года встал вопрос о назначении нового Прокурора СССР, А. Я. Вышинский, уходивший на должность заместителя Председателя Совнаркома СССР, предложил оставляемое им кресло Руденко, но Хрущев «заартачился», не желая отпускать от себя толкового прокурора, и назначение тогда не состоялось. Прокурором Союза ССР стал тогда М. И. Панкратьев.
Коллеги и соратники
   Андрей Януарьевич Вышинский родился 28 ноября (10 декабря) 1883 года в Одессе, в семье аптечного работника и учительницы музыки. Вскоре родители переехали в Баку – этот город он называл «своей настоящей родиной».
   После окончания классической гимназии имени императора Александра III в 1901 году Вышинский поступил на юридический факультет Киевского университета, но завершить учебу ему удалось лишь через 12 лет. За участие в студенческих беспорядках в феврале 1902 года он был исключен из университета и вернулся в Баку, где занял скромную должность бухгалтера и сблизился с местными социал-демократами, а в 1904 году вступил в бакинскую организацию РСДРП (меньшевиков).
   Будучи темпераментным оратором, Вышинский выступал на митингах и собраниях со страстными речами против самодержавия, эсеров и черносотенцев, создал боевую дружину из нескольких сотен рабочих. В апреле 1908 года Вышинский под кличкой Рыжий был осужден Тифлисской судебной палатой по статье 129 Уголовного уложения, предусматривавшей ответственность за произнесение или чтение публично речи или сочинения, возбуждающего к ниспровержению существующего строя.
   Его приговорили к одному году заключения в крепости. Наказание он отбывал в Баиловской тюрьме. Меньшевик Вышинский нередко оказывался в центре дискуссий, которые происходили в камере. Его оппонентом был арестант-большевик по кличке Коба. Так состоялось знакомство со Сталиным.
   После освобождения из тюрьмы Вышинский сумел восстановиться в Киевском университете. Из-за блестящих способностей его оставили на юридическом факультете для подготовки к профессорскому званию на кафедре уголовного права, но ректор не захотел видеть у себя политически неблагонадежного. Тогда Вышинский вернулся в Баку, где стал работать репортером.
   В 1915 году он приехал в Москву и два года работал помощником у Павла Николаевича Малянтовича – знаменитого адвоката, специализировавшегося на политических делах. У Малянтовича был еще один помощник – А. Ф. Керенский. После Февральской революции, став комиссаром милиции, Вышинский ревностно выполнял указания Временного правительства, в том числе по розыску Ленина, скрывавшегося от властей после июльских событий 1917 года. Забегая вперед, скажу, что этот факт был для него своеобразным дамокловым мечом. Превосходный оратор и талантливый юрист, он просто хотел жить, а приходилось выживать. Порой за счет других. Именно из-за этого он вмиг оказался низвергнутым с пьедестала «народного обличителя» как только в стране повеяло политической оттепелью.
   Октябрьская революция застала Вышинского на посту председателя Якиманской районной управы. Он не сразу поддержал большевиков. По наблюдениям близко знавших его людей, перелом наступил осенью 1918 года, когда произошла революция в Германии. В 1920 году Вышинский вступил в ВКП(б). Это дало ему возможность, не без поддержки Сталина, за несколько лет сделать неплохую карьеру.
   Правда, карьера эта была связана с неприглядными «громкими» делами. Но о том, что эти дела сфабрикованы, люди узнали позже, а тогда… Если выступал Вышинский, вся страна приникала к радиоприемникам, зачитывалась его речами, опубликованными в газетах, – до того ярко и доходчиво он рассуждал о справедливости действий товарища Сталина и вредительском поведении некоторых асоциальных элементов, взяточников например… Красноречие его не знало границ. Вышинский праздновал победу еще до начала сражения, зная, что все процессы – спектакли, где каждый, в том числе обвиняемые, послушно исполняет предназначенную ему роль, в то время как сам он один из режиссеров-постановщиков драматического действа. Будучи профессором Московского университета, Вышинский принял активное участие в ликвидации факультета общественных наук, что фактически упраздняло преподавание истории как науки. Сразу после этого в 1925 году предприимчивый профессор стал ректором МГХ а также членом Комиссии законодательных предложений при Совнаркоме СССР.
   11 мая 1931 года Вышинский был назначен Прокурором РСФСР, сменив на этом посту Н. В. Крыленко, ставшего народным комиссаром юстиции республики. Об Андрее Януарьевиче заговорили как о новой восходящей звезде на юридическом небосклоне.
   20 июня 1933 года ЦИК и СНК СССР приняли постановление «Об учреждении Прокуратуры Союза ССР». Первым Прокурором СССР был назначен известный государственный и политический деятель Иван Алексеевич Акулов, который не был юристом и не имел высшего образования. А. Я. Вышинский стал его заместителем.
   Одним из первых громких дел, в расследовании которого принял участие Вышинский уже в новом качестве, было дело об убийстве члена Президиума ЦИК СССР и Политбюро ЦК ВКП(б) С. М. Кирова.
   3 марта 1935 года ЦИК СССР назначил Вышинского Прокурором СССР. Вышинский услужливо и безропотно выполнял роль главного инквизитора вождя. Он завладел всеми ключевыми позициями юридической науки и практики. Бывший прокурор РСФСР А. А. Волин, работавший с Вышинским, рассказывал, что в то время «всюду был слышен голос только его одного. Вообще говоря, Андрей Януарьевич настолько мог приспосабливаться к ситуации, что даже в наступившее демократическое время вполне пробился бы во власть, причем играл бы не последнюю скрипку».
   В декабре 1937 года состоялись выборы в Верховный Совет СССР, а 12 января 1938 года открылась его 1-я сессия. В последний день сессии А. Я. Вышинский был вновь назначен Прокурором Союза ССР сроком на семь лет (по новой Конституции СССР). От имени Совета Старейшин Совета Союза и Совета Национальностей его кандидатуру представил депутат Г. И. Петровский. В своей речи он сказал, что Вышинский всем «известен по своим выступлениям на судебных процессах против врагов народа, разоблаченных нашими славными органами Наркомвнудела под руководством Николая Ивановича Ежова».
   21-22 мая 1938 года в Москве прошло очередное Всесоюзное совещание прокуроров. Доклад, как всегда, сделал А. Я. Вышинский. Лейтмотивом его выступления был вопрос о перестройке работы органов прокуратуры в соответствии с требованиями новой Конституции СССР. Хотя перестройку он понимал весьма своеобразно, что наглядно показывает даже такой небольшой отрывок из доклада.
   «Едва ли найдется хоть один честный работник в системе прокуратуры, который не сознавал бы со всей очевидностью этой жгучей потребности – перестроить всю систему нашей работы, – сказал он. – Нет ни одного честного прокурорского работника, который не ощущал бы в самой резкой форме необходимости окончательно добить, я бы сказал, затесавшихся в наши ряды врагов, вырвать с корнем изменников и предателей, которые, к сожалению, оказались и в среде прокурорских работников. Пересмотреть отношение к работе каждого из наших работников, даже в том случае, если он не поколебал к себе политического доверия, пересмотреть, следовательно, всю систему нашей работы, всю методику нашей работы для того, чтобы с обновленными уже в значительной степени кадрами взяться по-настоящему, по-большевистски за решение задач, которые с такой остротой, силой и требовательностью стоят перед нами, – вот в чем заключается смысл и сущность перестройки нашей работы».
   В докладе Вышинский много внимания уделил общему надзору прокуратуры, следствию, подготовке прокурорско-следственных кадров. Говоря о «вредительстве» в области права, не преминул пнуть уже арестованного бывшего наркома юстиции СССР Н. В. Крыленко, который «проводил», по его словам, в своих статьях и книгах «вредительские взгляды и мыслишки». Происходивший в стране разгул репрессий в отношении простых людей Вышинский пытался изобразить как происки пробравшихся в органы «враждебных элементов», которые «преступной работой» подрывали авторитет «советского правопорядка». С этой целью он привел ряд действительно вопиющих случаев нарушения законности и необоснованного возбуждения уголовных дел.
   На совещании Вышинский вел себя уверенно, напористо и даже грубо.
   Он обрывал прокуроров на полуслове, делал замечания, иронизировал.
   Когда слово для выступления было предоставлено прокурору Омской области Бусоргину, последний начал рассказывать о состоянии надзорной работы в прокуратуре, причем ничего не сказал о нарушениях законности, выявленных в прокуратуре, за что и был снят его заместитель. Через несколько минут Вышинский резко оборвал его. Произошел следующий диалог.
   «– Мы предъявили вам тягчайшее обвинение. Эти безобразия делалось при вас или без вас? Дайте оценку своим действиям.
   – Ряд дел относится непосредственно к моей работе. Я допустил грубейшую политическую ошибку тем, что по ряду дел не проверял поступавшие материалы.
   – А почему не проверяли?
   – Я остался один.
   – Как – один? Сколько у вас в аппарате людей?
   – Тогда было 12 помощников.
   – Хорош один – 12 помощников, сам тринадцатый. Вы читали дела, которые вы направили в суд по 58-7, скажите честно?
   – Не читал.
   – Почему не читали?
   – Потому, что доверял докладчикам.
   – Почему доверяли?
   – Потому, что полагал, что они читали материалы и установили то, о чем говорится в деле.
   – Значит, просто «на глаз».
   – Нет, если нужно было, то я читал показания свидетелей.
   – Что значит «если нужно было»? Вы сами обязаны были взять дело в руки, проверить его и только тогда подписывать обвинительные заключения. Почему вы этого не делали?
   – Я не имел времени.
   – Аресты прокурорам вы санкционировали?
   – Санкционировал только в одном случае.
   – То есть как это – только в одном случае?
   – Нет, но когда товарищи выезжали в район, я давал согласие.
   – На что?
   – На арест, в случае, если они представят мотивированное сообщение.
   – А санкцию вы давали?
   – Нет, я узнавал в последующем.
   – Какой же вы прокурор? Сколько честных людей вы посадили в тюрьму?
   – Мы в отношении 14 человек прекратили дела».
   Присутствующие на совещании заместитель Прокурора СССР Рогинский и прокурор Фаркин, выезжавший в область, этот факт опровергли. После этого Вышинский задал еще ряд вопросов и закончил так:
   «– Ясное дело, что он не прокурор. В отношении деятельности т. Бусоргина мною назначено расследование.
   Думаю, что можно вопрос считать исчерпанным и предоставить слово следующему товарищу. Сейчас уже ясно, что такие люди, как Бусоргин, недостойны занимать должность прокурора и выступать на нашем совещании.
   Думаю, следующей нашей мерой будет – предложить Бусоргину покинуть наше совещание».
   Вскоре после этого Бусоргин был арестован и осужден.
   Массовые аресты 1936–1938 годов нанесли непоправимый урон народному хозяйству страны. Многие наркоматы, предприятия и организации были в буквальном смысле обезглавлены, оказались без лучших специалистов. Особенно пострадали оборонные отрасли промышленности.
   Острую «нехватку кадров» испытывали и судебно-прокурорские органы. К началу 1938 года в прокуратуру было принято около двух тысяч новых, профессионально неподготовленных работников, которые стали прокурорами и следователями. И все же, несмотря на это, оставалось большое количество вакантных мест, а в некоторых районах вообще не было прокуроров.
   В те годы, вследствие образовавшегося из-за репрессий дефицита руководящих кадров, на должности прокуроров республик, краев и областей стали назначаться молодые районные прокуроры, которые отсутствие должного практического опыта в работе с лихвой компенсировали неудержимой энергией, напористостью, целеустремленностью и неутомимостью.
   Заместителем, а затем и Прокурором РСФСР был назначен прокурор Смольнинского района Ленинграда Волин, прокурором Белорусской ССР стал 32-летний прокурор Советского района Москвы Новик, прокурором Мордовской АССР – бывший прокурор Ростокинского района Москвы Трубченко.
   Политическое настроение в стране было гнетущим. Никто не был застрахован от ночного стука в дверь. В высших партийных и правительственных кругах понимали, что ситуация вот-вот перехлестнет через край.
   В такой обстановке пленум ЦК ВКП(б) в январе 1938 года принял известное постановление «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формальнобюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков».
   Постановление фактически возлагало ответственность за массовые репрессии людей на местные партийные органы, которые поддались «на происки врагов».
   После этого по предложению Сталина была создана комиссия по проверке деятельности НКВД, в которую вошли Берия (ставший в августе 1938 года заместителем наркома внутренних дел) и Маленков (отвечавший в ЦК партии за кадры). По предложению комиссии 17 ноября 1938 года Совнарком СССР и ЦК ВКП(б) приняли постановление «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия» (подписанное Молотовым и Сталиным), которое, признавая «перегибы» в деле арестов людей и привлечения их к ответственности, приостановило массовые репрессии в стране.
   В декабре 1938 года Ежов был смещен с поста наркома внутренних дел. Вслед за этим началась «чистка» самих органов внутренних дел. Были арестованы и затем расстреляны бывший нарком Ежов, его заместители Фриновский, Заковский, Реденс, руководители многих отделов наркомата и областных отделов НКВД, следователи, занимавшиеся политическими делами.

   Вышинский быстро сориентировался в новой обстановке и сразу же натянул на себя тогу «радетеля за законность». Он даже внес предложение в 1ДК ВКП(б) и Совнарком СССР об изъятии из ведения Особого совещания дел о контрреволюционных преступлениях и передачи их в суды. Он быстро «сдал» и некоторых прокуроров якобы за «причастность» к массовым необоснованным арестам. Тогда были осуждены судебнопрокурорские работники Омской, Восточно-Казахстанской, Смоленской и некоторых других областей. Он стал поддерживать и начавшуюся реабилитацию ранее осужденных лиц, хотя массовое освобождение их из тюрем и лагерей произошло уже при Прокуроре Союза ССР Панкратьеве.
   Теперь он и на всех проводимых совещаниях «громил» прокуроров, допускающих осуждение невиновных лиц, приводя действительно творившиеся на местах (как, впрочем, и в центре) «дичайшие» случаи беззакония и произвола. На собрании актива работников Прокуратуры СССР, Прокуратуры РСФСР, Московской городской и областной прокуратур, проходившем 28 января 1938 года в здании на Пушкинской улице, А. Я. Вышинский сделал доклад «О некоторых недостатках в работе прокуратуры и мерах по их устранению». Прокурор Союза с присущим ему пафосом говорил о происках «искусно замаскированных врагов», которые более всего кричат о бдительности, а сами только и стремятся, «путем проведения репрессий перебить большевистские кадры». Он упрекнул прокуроров за то, что они слишком пассивны и не вмешиваются, когда людей, исключенных из партии за какие-либо проступки, но не признанных преступниками и не осужденных, изгоняют с работы и выселяют из квартир. Подчеркнув, что ответственность должны нести только лица, чья виновность установлена,
   Вышинский стал говорить о положении дел в следственной части, о грубых промахах и ошибках при предании некоторых лиц суду. Он привел и некоторые «яркие» примеры.
   В Ленинградской области колхозник был осужден только за то, что «зайдя к соседу и не застав его дома, взял стоявшую на столе бутылку водки». Сторожа колхоза приговорили к одному году исправительно-трудовых работ за халатность, так как «во время его дежурства погибла корова от преждевременного отела».
   В Курской области (Вышинский при этом сделал акцент на том, что прокуратуру там возглавлял «изменник», сгруппировавший вокруг себя «целую группу врагов») было создано такое «дело». На нескольких колхозников напал бык, который, как отмечалось в документах, «обычно бросался на людей». Те, естественно, стали отгонять его кто кнутом, кто хворостиной. От быка отбились, не причинив ему, впрочем, никакого вреда. Казалось бы, все обошлось благополучно. Но, к несчастью колхозников, на другой день этот бык, как было написано в обвинительном заключении, «отказался покрывать коров». Поэтому против селян, с трудом отбившихся накануне от разъяренного быка, возбудили уголовное дело по статье 79-1 УК РСФСР (умышленное изувечение скота с целью подрыва коллективизации сельского хозяйства и воспрепятствования его подъему). Их судили и приговорили к исправительно-трудовым работам.
   В той же Курской области двух человек осудили по части 2 статьи 74 УК РСФСР (как за особо дерзкое хулиганство), вменив им в вину то, что они, «находясь в подпитии» и выступая на собрании, «говорили не по существу».
   А в Баку был устроен грандиозный показательный процесс над группой школьников от 8 до 18 лет. Обвинительное заключение было внушительное – на 108 листах. В чем конкретно провинились ребята, красноречиво свидетельствуют, в частности, такие эпизоды их «преступной деятельности».
   Двое 13-летних мальчиков обвинялись в «злонамеренном укрытии берета одной девочки». Другие подростки попали под суд лишь за то, что они «ловили детей на улице», чем якобы нарушали общественный порядок (дети просто играли в так называемые «салки» или «пятнашки»). Прокурор, бывший одним из устроителей этого «процесса», явился на него в нетрезвом виде, а когда ребятишки-подсудимые стали кричать, что прокурор пьян, он вытащил из кармана наган и стал с его помощью «прокладывать себе дорогу к прокурорскому месту».
   В связи с «кадровым голодом» (текучесть кадров из-за сплошных репрессий и гонений, мизерной зарплаты и тяжелых условий труда к началу 1939 года достигала 25–50 процентов) Вышинский обратил свой взор на так называемых «социалистических совместителей», которые должны были хоть как-то заткнуть образовавшиеся кадровые бреши.
   Соцсовместители особенно популярными стали после XVII съезда ВКП(б), который указал на необходимость «развернуть и качественно поднять оправдавшее себя шефство предприятий над госучреждениями и социалистическое совместительство работы на производстве с работой в госучреждениях». Они, по существу, были общественными помощниками прокуроров и следователей и выполняли те или иные их поручения: проверяли заявления и жалобы, составляли проекты документов (в частности протестов и др.), выступали наряду с прокурором в суде в качестве обвинителей и т. п. Нередко в последующем соцсовместители переходили на работу в органы прокуратуры.
   4 апреля 1939 года в Прокуратуре Союза ССР состоялось совещание соцсовместителей – рабочих московских заводов им. 1905 года и «Динамо» имени Кирова. Доклад сделал сам Вышинский. На совещании выступили соцсовместители, работавшие в отделе жалоб, гражданском и уголовно-судебном отделах Прокуратуры Союза ССР, железнодорожной прокуратуре и др. О своей работе в прокуратуре поделились впечатлениями мастера кузнечного и вагонно-пассажирского цехов завода им. 1905 года К. И. Чумаков, А. Г. Лашенков и Я. Ф. Самохвалов, член завкома завода «Динамо» В. В. Баранов, мастер сталелитейного цеха, плановик цеха машинно-постоянного тока и приемщик продукции 2-го аппаратного цеха этого же завода Н. В. Трифонов, С. И. Лисенков и С. М. Сметанников.
   После этого совещания Вышинский издал приказ от 16 апреля 1939 года «О мероприятиях по усилению работы органов прокуратуры с активом», в котором предложил широко развернуть организацию групп содействия на предприятиях, в колхозах и учреждениях, а также по привлечению в органы прокуратуры соцсовместителей. Он поставил задачу, чтобы в каждой районной и городской прокуратуре было по 1–2 соцсовместителя, а в прокуратурах краев и областей – минимум по 10–15. Наряду с этим предложил в двух-трехмесячный срок вовлечь 60-100 соцсовместителей в работу Прокуратуры Союза ССР.
   Вышинский ревностно исполнял свои обязанности, стараясь преданным служением «отцу народов» загладить свое меньшевистское прошлое и боясь, что ему припомнят не только «грехи молодости», но и деяния настоящего. Ведь он знал очень многое. Не мог Вышинский не помнить и о том, какая судьба постигла Николая Васильевича Крыленко, которого он сменил в 1931 году на должности Прокурора РСФСР. Однако Вышинского, как ни странно, не репрессировали.
   Незаметно оставив свой пост, в 1940 году Андрей Януарьевич уходит «в дипломатию» и становится заместителем наркома иностранных дел – ведь он прекрасно знал многие европейские языки, имел острое мышление и был хорошо образован.
   С первых дней работы в Наркоминделе Вышинский занимался отношениями СССР со странами формировавшейся антигитлеровской коалиции, прежде всего с Великобританией.
   В октябре 1943 года в Москве состоялась конференция министров иностранных дел СССР, США и Великобритании, которая рассматривала вопросы сокращения сроков войны против гитлеровской Германии и открытия второго фронта. Для участия в работе Европейской консультативной комиссии Вышинский выехал в Алжир. В феврале 1945 года Андрей Януарьевич Вышинский – член советской делегации на Ялтинской конференции руководителей трех союзных держав.
   Победоносное завершение войны было ознаменовано 9 мая 1945 года подписанием Германией акта о безоговорочной капитуляции. Привез текст акта в Берлин Вышинский, оказавший маршалу Жукову правовую поддержку в столь ответственный момент. Фотография, сделанная на процедуре подписания, зафиксировала его присутствие. После короткого пребывания в Москве он вновь, в составе советской делегации, едет в июле в Берлин на Потсдамскую конференцию. В январе 1946 года советское правительство назначило Вышинского главой делегации СССР на первой сессии Генеральной Ассамблеи ООН.
   Прямо связан с его именем Нюрнбергский процесс. Вышинский руководил работой советской делегации, с его мнением считались союзники. Приезды Андрея Януарьевича в Нюрнберг становились событием для всего трибунала. Однажды Главный обвинитель от США Р. X. Джексон устроил в его честь прием и ужин в «Гранд-отеле». На другой день ответную встречу организовала советская сторона, а затем всех пригласили к себе англичане. Д. Ирвинг отмечал, что к Вышинскому с особым вниманием относились зарубежные коллеги. Ощущая себя представителем Сталина, он чувствовал себя хозяином положения и за столом мог позволить кроме остроумных и благодушных тостов тосты нетактичные. 1 декабря 1945 года на банкете в его честь, устроенном Д. М. Файфом, участником обвинения от Великобритании, он поднял бокал «за самых лучших и благородных союзников СССР – англичан и американцев». Оскорбленные французы демонстративно покинули зал…
   Невозможно представить, что это была оговорка. Вышинский не мог допустить подобных промашек. Скорее всего, будучи рупором Сталина, Вышинский в своем застольном спиче напомнил французам о недовольстве советского руководства слишком быстротечным падением Франции под натиском фашистской Германии.
   В 1949 году Вышинский становится министром иностранных дел, а 5 марта 1953 года, в день смерти Сталина, освобождается от этой должности. Теперь его назначают постоянным представителем СССР при Организации Объединенных Наций в ранге замминистра. В Нью-Йорке он дал волю своей артистической натуре, и на концертные номера, в которые он по старой привычке превращал свои речи, собиралось много людей.
   Человек с моментальной реакцией, блестящей эрудицией, богатейшим лексическим запасом, он славился непредсказуемыми выходками. «Вот он, поджигатель войны!» – мог крикнуть Вышинский, указывая на человека пальцем. 22 ноября 1954 года, за час до начала очередного выступления, во время диктовки предстоящей речи по поводу создания Международного агентства по атомной энергии, он скоропостижно скончался. После его смерти в сейфе нашли заряженный браунинг, что породило ложные слухи о самоубийстве Вышинского.
   Грозный Ягуарович, как за глаза называли его сослуживцы, был примерным семьянином – еще в 1903 году он женился на Капитолине Исидоровне Михайловой и прожил с ней в счастливом браке больше 50 лет.
   Похоронен Вышинский в Москве, в Кремлевской стене на Красной площади.
Коллеги и соратники
   Михаил Иванович Панкратьев родился 4 ноября 1901 года в деревне Каблуково Бежецкого уезда Тверской губернии в семье мелкого служащего.
   Тяжелые жизненные обстоятельства, постоянные нужда и скудость, преследующие семью, не позволили Михаилу Панкратьеву получить в юности хорошее образование. Он сумел окончить лишь три класса церковно-приходской школы да по одному классу в начальном и реальном училищах в Бежецке. Трудиться начал с 15 лет. После Февральской революции 1917 года работал грузчиком на Виндаво-Рыбинском участке Московской железной дороги.
   Когда свершился Октябрьский переворот, поступил делопроизводителем в Бежецкий уездный продовольственный комитет. В январе 1920 года он был принят в члены партии и с марта стал заведующим учетным подотделом, а после избрания в августе в члены бюро укома возглавил организационный отдел Бежецкого укома РКП(б). В мае 1921 года его призвали в Красную армию, где он служил вначале инструктором, а затем и начальником организационной части политотдела 27-й Омской стрелковой дивизии. В сентябре 1923 года молодого офицера выдвинули на должность комиссара штаба 8-й стрелковой дивизии, а в январе 1925 года он занял аналогичный пост в 22-м стрелковом полку той же дивизии.
   Панкратьев служил в войсковых частях до сентября 1929 года, занимая должность военного комиссара в различных полках. За годы службы много читал, серьезно увлекался юриспруденцией и даже сумел прослушать два курса юридического факультета Института красной профессуры. Все это привело его к мысли оставить строевую службу и перейти в органы прокуратуры. В апреле 1933 года при формировании корпуса железнодорожных войск его назначили военным прокурором 4-й бригады железнодорожных войск, которая обслуживала строительство железной дороги Москва – Донбасс. В марте 1933 года Главный военный прокурор переводит Панкратьева на работу в центральный аппарат. Здесь он служил в должности военного прокурора отдела, а позднее – начальником отдела и помощником Главного военного прокурора.
   В апреле 1937 года Панкратьев был избран заместителем секретаря партийного комитета Прокуратуры СССР. В характеристике, подписанной секретарем парткома Горбулевым, отмечалось, что Панкратьев принимал активное участие в работе прокуратуры по выкорчевыванию врагов народа и ликвидации последствий вредительства. Сам Михаил Иванович писал в автобиографии, что он колебаний от линии партии не имел, взгляды разного рода оппозиции не разделял.
   Жил он очень замкнуто, не любил ходить ни в театры, ни в гости.
   20 мая 1938 года Панкратьев был назначен Прокурором РСФСР и проработал на этой должности в течение года. Он ревностно выполнял все директивы партии и правительства, а также указания и распоряжения Прокурора Союза ССР Вышинского. Последний рекомендовал его на свое место после того, как стал заместителем Председателя Совнаркома СССР. Правда, особого выбора у него и не было – после основательных и жестоких сталинских чисток кадры органов прокуратуры серьезно оскудели.
   31 мая 1939 года Панкратьев занял кабинет Прокурора Союза ССР в здании на Пушкинской улице. На высоком посту он пробыл немногим более года. Первая жена Панкратьева, Ольга Сергеевна, рассказывала:
   «Михаила назначили на эту должность в страшное время. Шли аресты и расстрелы людей, занимавших высокие посты. Телефон в нашей квартире на Ленинском проспекте звонил, не умолкая, хоть совсем его срезай, да нельзя. По сто раз на дню: „Помогите с Михаилом Ивановичем встретиться, умоляю!” Мне было запрещено отвечать, и я молча вешала трубку. Все равно повлиять на мужа никак не могла. Бакинский прокурор, с которым когда-то жили в одном доме, был арестован. Его жена все время искала со мной встречи. Я жалела ее, рассказывала мужу, как она убивается, спрашивала, можно ли ей помочь. Михаил закрыл эту тему раз и навсегда. Говорить дома о его работе было запрещено… С какого-то времени Михаил стал просить, чтобы в доме был коньяк, чтоб, когда он придет с работы, бутылка стояла. Так всю ночь, бывало, за бутылкой и просидит.
   А когда я забывала поставить, сердился: „Ты пойми, Оля, мне хоть рюмочку, но обязательно надо выпить”.
   Сколько санкций на арест и расстрел ему приходилось подписывать! Неимоверное количество! Он много подписывал, но и на пересмотр много отсылал. Не терпел никакой неясности. Когда его секретарь спрашивала, что делать с неподписанными доносами и жалобами, которые шли мешками, орал: „Рвать не читая! “ Анонимки приводили мужа в ярость, его трясло. А как еще прикажете реагировать, когда от твоей подписи зависят столько жизней? У него голова шла кругом».

   Выступая на Всесоюзной конференции лучших следователей, Панкратьев говорил: «Живя в капиталистическом окружении, чувствуя и осязая это окружение, мы должны всегда иметь в виду, что враг оружия не сложил. Он только меняет формы и методы борьбы. Естественно, что наши органы следствия, призванные прежде всего к борьбе с вражеской работой, не могут, не имеют права застывать как в смысле своей политической подготовки, так и в смысле профессиональных знаний и опыта. Наши следственные органы должны быть остро отточенным оружием, крепко закаленным, метко разящим. Наши следователи должны быть всесторонне политически подготовленными овладеть марксистско-ленинской теорией, хорошо знать советское право и в совершенстве усвоить методику, технику и тактику расследования преступлений». Что он мог еще тогда сказать?
   29 ноября 1939 года Панкратьев и нарком юстиции СССР Рычков подписали приказ о возбуждении уголовных дел по всем фактам массового истребления колхозниками и единоличниками скота, находящегося в их личном пользовании. Такие случаи стали распространяться в Дагестане, Башкирии и некоторых других регионах под влиянием слухов о готовящемся будто бы постановлении, ограничивающим содержание поголовья скота в личном пользовании. Суду стали предаваться не только лица, допустившие хищнический убой высокопородного, племенного скота, но и подстрекатели. Колебаний в проведении линии партии Панкратьев по-прежнему не допускал.
   Как Прокурор Союза ССР, к тому же не пользующийся популярностью и влиянием в верхах, Панкратьев, конечно же не мог что-либо противопоставить тем беззакониям, которые продолжались в стране, хотя и не с таким размахом. Уже через несколько месяцев после назначения Панкратьева Прокурором Союза, некоторые старейшие работники центрального аппарата Прокуратуры СССР обратились с письмом в ЦК ВКП(б), к тогдашнему секретарю Жданову.
   Они писали о том, что «постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 17 ноября 1938 года об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия указало на грубейшие искривления советских законов органами НКВД и обязало эти органы и прокуратуру не только прекратить эти преступления, но и исправить грубые нарушения законов, которые повлекли за собой массовое осуждение ни в чем не повинных, честных советских людей к разным мерам наказания, а зачастую и к расстрелам». И далее: «Эти люди – не единицы, а десятки и сотни тысяч – сидят в лагерях и ждут справедливого решения, недоумевают, за что они были арестованы и за что, по какому праву мерзавцы из банды Ежова издевались над ними, применяя средневековые пытки».
   В письме напоминалось, что вместо мобилизации всех усилий на немедленное выправление преступной линии мерзавца Ежова и его преступной клики происходит обратный процесс и что пришедший на смену Вышинскому Панкратьев не может обеспечить проведение в жизнь решения СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 17 ноября 1938 года, в силу своей неавторитетности в прокурорской среде, а особенно в глазах работников НКВД.
   Это наглядно проявлялось, по их мнению, в его участии в заседаниях Особого совещания, где решающее значение и окончательное слово принадлежит не представителю надзора – прокурору, а Берии и его окружению. «Присутствующий на этих совещаниях т. Панкратьев, – отмечалось в письме, – склоняет голову перед кандидатом в члены Политбюро т. Берией и молчаливо соглашается с явно неправильными решениями. Таким путем проваливаются на Особых совещаниях правильные и законные протесты Прокурора СССР при прямом попустительстве Прокурора СССР т. Панкратьева…
   Подобная практика дезориентировала аппарат Прокуратуры СССР, тех честных прокуроров, которые непосредственно проверяют эти вопиющие дела, проводят за ними бессонные ночи и болеют за советских людей, невинно осужденных ежовской бандой».
   Прокуроры просили секретаря ЦК ВКП(б) Жданова взяться за это дело первостепенной важности и, если нет никакой возможности изменить преступную практику, прививаемую в стенах НКВД, переменить систему, возложить на прокуратуру пересмотр дел, неправильно решенных ежовской бандой, без участия в этих делах авторитета т. Берии, который вольно или невольно культивирует защиту чести мундира работников НКВД во что бы то ни стало. «Подумайте только, – продолжали они, – что сотни тысяч людей, ни в чем не повинных, продолжают сидеть в тюрьмах и лагерях, а ведь прошел почти год со дня решения ЦК партии. Неужели это никого не беспокоит? Поговорите с прокурорами специальных прокуратур (железнодорожной, водной), и они Вам расскажут факты, от которых волосы встают дыбом, и покажут эти дела, этот позор для советской власти».
   Наряду с этим прокуроры настаивали исправить грубейшую ошибку с назначением Панкратьева. «Дайте нам высокоавторитетного руководителя, способного дать по рукам и Берии».
   Далее они отмечали, что их, старых работников, всегда удивляло отношение руководства партии и правительства к аппарату прокуратуры, этому острейшему орудию диктатуры пролетариата. Они напоминали о том, что прокуроров нельзя на протяжении десятка лет держать в полуголодном состоянии, не обеспечивая их материально. Даже прокуроры центрального аппарата, работающие по 10–15 лет, получали всего 650–700 рублей в месяц, тогда как полуграмотные юнцы в аппарате НКВД имели оклады в 1200–1500 рублей, а также получали за выслугу лет, обмундирование и пользовались другими благами.
   Сегодня трудно понять, где здесь бесстрашие, а где наивность… Жаловаться Жданову на Берию! Считать, что их взгляды на советское правосудие чем-то отличаются! Думать, что Вышинский может бороться с беззаконием! Конечно, это обращение ничего не изменило ни в положении самих прокуроров, ни в отношении к органам прокуратуры со стороны властей.
   Панкратьев продолжал оставаться на посту Прокурора Союза ССР, а НКВД по-прежнему вершило свои дела. Вот только некоторые факты. В начале 1940 года в Прокуратуру СССР поступило явно незаконное указание, подписанное заместителем Председателя СНК СССР Вышинским, предлагающее запретить судам по делам, расследованным органами госбезопасности, освобождать из-под стражи оправданных в суде граждан без согласия на это соответствующих начальников НКВД. А прокурорам запрещалось без их же согласия освобождать из-под стражи граждан, в отношении которых вынесены постановления о прекращении дел и освобождении обвиняемых из-под ареста. Таким образом, получалось, что органам НКВД фактически было предоставлено право контроля за работой прокуратуры и судов. Это указание было отменено только в мае 1953 года после смерти Сталина по представлению Прокуратуры СССР, несмотря на возражения Берии.
   Необходимо заметить, что, по словам очевидцев, Панкратьев во время заседаний Особого совещания вначале пытался как-то защищать протесты прокуратуры и возражал Берии. Последний с присущей ему наглостью и бесцеремонностью, в присутствии работников НКВД и прокуратуры однажды так отчитал его, что после этого Панкратьев вообще перестал ходить на эти совещания. А вскоре последовало снятие Панкратьева с поста Прокурора СССР.
   Но при Панкратьеве появилось пресловутое решение Политбюро ЦК ВКП(б) об освобождении арестованных за контрреволюционные преступления лиц только с согласия органов НКВД.
   В своих воспоминаниях бывший Главный военный прокурор Н. П. Афанасьев так рассказывает об этом. В начале 1940 года к нему, бывшему тогда заместителем Главного военного прокурора, попало заявление члена Военного совета Ленинградского военного округа Магера, арестованного за причастность к заговору Тухачевского и других военачальников. Он писал о том, что незаконно арестован, подвергается избиениям и издевательствам. Изучив дело и допросил Магера, Афанасьев выяснил, что лица, занимавшиеся им, сами арестованы за фальсификацию материалов следствия.
   Тогда он предложил допросить следователя об обстоятельствах ареста Магера. Тот признался, что никаких оснований для ареста не было и что на допросах Магера избивали, наказывали стойками, не давали спать.
   Афанасьев вынес постановление о прекращении дела Магера за отсутствием в его действиях состава преступления. С этим он и пошел к Панкратьеву. Тот с постановлением согласился и попросил оставить дело для изучения. Через несколько дней он вернул дело Афанасьеву, сказав при этом: «А вы что, боитесь ответственности? Зачем тут мое утверждение. Решали же вы до сих пор дела – решайте и это».
   Афанасьев попытался, было, объяснить, что дело Магера наверняка дойдет до ЦК партии. «Ну и что? – заявил Панкратьев. – Вот тогда, если будет нужно, мы пойдем вместе в ЦК и докажем, что Матер не виноват. А сейчас давайте кончайте дело сами».
   Матер был освобожден из тюрьмы. Однако, когда он явился в Наркомат обороны, а затем в ЦК партии для решения вопроса о трудоустройстве, его дело снова завертелось. Афанасьева вызвал к себе нарком внутренних дел Берия.
   «Как только я вошел, – пишет Н. П. Афанасьев, – Берия стал спрашивать, на каком основании и почему я освободил из тюрьмы Магера и прекратил о нем дело. Я объяснил.
   „Да, – ответил Берия, – я вот читаю его дело (оно действительно каким-то образом оказалось у него). Материалов в деле нет, это верно, и постановление правильное, но вы все равно должны были предварительно посоветоваться с нами. На Магера есть камерная агентура. Сидя в тюрьме, он ругал Советскую власть и вообще высказывал антисоветские взгляды.
   Никакой агентуры в деле не было, но Берия повторил: „Надо было посоветоваться с нами, прежде чем решать дело…”
   Утром, едва я пришел на работу, меня вызвал Панкратьев. Он был явно расстроен и сразу же набросился на меня:,Дто вы сделали с делом Матера. Получился скандал. В дело вмешался товарищ Сталин, и теперь черт знает что может быть! И зачем было связываться с этим Матером?”
   Пока Панкратьев испуганно причитал в этом роде, в кабинет вошел фельдъегерь связи НКВД и вручил ему красный пакет (в них обыкновенно рассылались важные правительственные документы, имеющие срочный характер). Приняв пакет и прочитав находящуюся там бумагу, Панкратьев вновь обратился ко мне: „Вот видите, чем обернулось для нас дело Матера?”
   Бумага была выпиской из решения Политбюро ЦК за подписью Сталина. В ней значилось:
   Слушали: доклад тов. Берия.
   Постановили: Впредь установить, что по всем делам о контрреволюционных преступлениях, находящихся в производстве органов прокуратуры и суда, арестованные по ним могут быть освобождены из-под стражи только с согласия органов НКВД».
Громкое дело
   Рогинский
   Характерным для тех лет (1939) было и дело заместителя Прокурора Союза ССР Григория Константиновича Рогинского. На протяжении последних лет он был самым ближайшим сотрудником Вышинского, курировал органы НКВД, утверждал почти все обвинительные заключения по так называемым контрреволюционным делам, участвовал в подготовительных заседаниях Военной коллегии Верховного суда СССР, а также присутствовал при казни лиц, осужденных к расстрелу. Иногда в отсутствие Вышинского он исполнял обязанности Прокурора Союза ССР. Словом, этот человек был необходим главному инквизитору Сталина. И тем не менее Вышинский все же сдал Рогинского.
   Рогинский был непосредственно причастен к гибели многих людей, чьи обвинительные заключения он так бесстрастно утверждал. Среди них немало прокурорских работников, в том числе первый Прокурор Союза ССР И. А. Акулов, нарком юстиции РСФСР и СССР Н. В. Крыленко, когда-то облагодетельствовавший самого Рогинского, и другие. Направляя в суд дела в отношении бывших соратников, Рогинский, по воспоминаниям современников, не был твердо уверен и в собственной безопасности.
   Во время приведения в исполнение приговора в отношении Акулова Рогинский присутствовал при казни совместно с заместителем наркома внутренних дел Фриновским. Акулов, обращаясь к Фриновскому, сказал: «Ведь вы же знаете, что я не виноват». Тогда Рогинский, который был неспокоен за себя и делал все возможное, чтобы заручиться поддержкой и доверием со стороны работников НКВД, демонстрируя свою непримиримость к врагу народа, стал осыпать бывшего Прокурора Союза ССР бранью. Впоследствии же он признавался, что далеко не убежден в действительной виновности Акулова, которого всегда считал хорошим большевиком.
   Основания опасаться за свою судьбу у Рогинского были веские. Вышинский мог сдать его органам НКВД в любое время, что он и сделал 25 мая 1939 года, направив лично начальнику следственной части НКВД СССР Кобулову строго секретное письмо. В нем сообщалось, что в уголовном деле бывших судебных и прокурорских работников Красноярского края имеются данные о принадлежности Рогинского к контрреволюционной организации, якобы существующей в органах прокуратуры.
   Однако до ухода Вышинского из Прокуратуры Союза ССР Рогинский продолжал выполнять свои обязанности. Карающий меч опустился на него только в августе 1939 года. Новый Прокурор Союза ССР Панкратьев 7 августа издал приказ (№ 1129), в котором нашел уважительную причину для увольнения Рогинского. В нем было сказано: «За преступное отношение к жалобам и заявлениям, поступающим в Прокуратуру Союза ССР, тов. Рогинского Григория Константиновича, несущего непосредственную ответственность за работу аппарата по жалобам и заявлениям, снять с работы заместителя Прокурора Союза ССР». На самом же деле причиной увольнения были не жалобы, которые тогда никого не интересовали, а некий мифический заговор прокуроров, в котором будто бы участвовал и Рогинский. Кстати, сам он многих прокуроров отправил под суд именно по такому же подозрению.
   Почти месяц после увольнения Рогинского не трогали. Он был арестован 5 сентября 1939 года. Санкцию на арест дал Панкратьев (он и Берия сделали это только 7 сентября). В постановлении отмечалось, что имеющимися материалами в НКВД Рогинский Г. К. достаточно изобличается как один из руководящих участников антисоветской правотроцкистской организации, существовавшей в органах прокуратуры.
   В отличие от многих политических дел того времени, когда трагическая развязка наступала довольно скоро, дело Рогинского расследовалось почти два года. Первое время он держался очень стойко и категорически отрицал какую-либо причастность к антисоветским организациям.
   Судя по всему, на него было оказано жесточайшее психологическое давление, так как согласно документам, имеющимся в деле, Рогинский стал проявлять в тюрьме истерические реакции, которые выражались в плаксивости, боязни ложиться в кровать из-за того, что на него падают стены и он проваливается в пропасть. В начале января 1940 года Рогинский был осмотрен врачами, которые констатировали, что он душевной болезнью не страдает и обнаруживает ряд навязчивых ярких представлений неприятного характера, связанных со сложившейся для него ситуацией.
   Вот выдержка из протокола его допроса:
   «– Рогинский, вы государственный преступник и вам надлежит говорить на следствии не об облегчении тюремного режима, а о своих вражеских делах. Прекратите крутиться и приступайте к показаниям.
   – Прошу мне изменить тюремные условия. Я не в состоянии рассказывать следствию о своих преступлениях.
   – До сих пор упорно не желаете давать показания, ссылаясь на свое нервное расстройство. Прекратите свои увертки и говорите правду о ваших враждебных делах!
   – Я уже говорил, что при таком психическом состоянии, в котором я сейчас нахожусь, я не могу давать показания о своих преступлениях.
   – Из имеющегося у следствия акта психиатрической экспертизы видно, что ваше нервное расстройство – сплошная симуляция. Не валяйте дурака, а приступайте немедленно к показаниям.
   – Я не симулянт. Все мои мысли направлены к тому, чтобы дисциплинировать себя и приступить к показаниям о своей преступной работе. Но я не могу взять себя в руки».
   На этом в полночь допрос был окончен. Рогинский, конечно, тут выглядит жертвой, но ведь он и сам был одним из ревностных служителей машины репрессий.
   Только через год следователям удалось вырвать у Рогинского признание. На суде Рогинский сказал: «Граждане судьи, в антисоветских преступлениях я не повинен. Я прошу проанализировать мой жизненный путь. Я всегда и везде проводил правильную политику партии и Советского правительства, я вел борьбу с троцкистской оппозицией. В 1925–1927 годах я беспощадно громил рабочую оппозицию, проникнувшую в Верховный суд Союза ССР. Будучи на Кавказе, я вел ожесточенную борьбу с кулачеством. В то время Андреев называл меня „огнетушителем". Все последующие годы я по-большевистски вел борьбу с врагами партии и советского народа. Я повинен в том, в чем повинны все работники прокуратуры и суда, что просмотрели вражескую работу некоторых работников НКВД и что к следственным делам относились упрощенчески. Если суд вынесет мне обвинительный приговор, то это будет крупнейшей судебной ошибкой. Я неповинен. Жду только одного, чтобы мое дело объективно было доследовано».
   Рогинский избежал смертного приговора, который обыкновенно выносился по такого рода делам. Была ли тому причиной начавшаяся война или что-то иное – сказать трудно. В ноябре 1992 года он был реабилитирован. Такова судьба многих «по-большевистски ведших борьбу с врагами». А после освобождения из лагеря он поселился в Красноярке, где и умер в 1959 году.
   В силу целого ряда обстоятельств, в том числе и личностного плана (низкий общеобразовательный уровень, недостаточная твердость, простодушие, неумение эффектно преподнести властям свою работу, что особенно ярко проявилось на фоне такого блестящего оратора и эрудита, изворотливого и хитрого, когда нужно – беспощадного, как Вышинский), Панкратьев не мог, конечно, долго удержаться в кресле Прокурора СССР. Формальным поводом для освобождения его от занимемой должности 5 августа 1940 года стало якобы необеспечение руководства работой прокуратуры по выполнению Указа Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1940 года «О переходе на восьмичасовой рабочий день, на семидневную рабочую неделю и запрещении самовольного ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений».
   Несмотря на драконовские меры (за незначительные опаздания рабочих и служащих подвергали исправительным работам, а иногда и тюремному заключению) и показательные суды, указ не достиг своей цели.
   7 августа 1940 года Панкратьев был освобожден от должности Прокурора Союза ССР. Его жена рассказывала: «Я узнала о том, что его сняли, из газет и сразу вылетела к нему из Сочи. Он очень переживал, но старался не подавать виду. Говорил: „Не волнуйся, за мной ничего нет, я кристально чист. Вы с дочкой можете спать спокойно”».
   Вскоре для Панкратьева нашлась подходящая должность в системе Наркомата юстиции СССР. В октябре 1943 года Панкратьев стал председателем военного трибунала 2-го Прибалтийского фронта. В этой должности он служил до конца Великой Отечественной войны. Судя по служебным характеристикам этого периода, он вполне удовлетворял требованиям военного командования. Панкратьев правильно строил карательную политику, вел беспощадную борьбу с врагами Родины, а в период наступательных боев добился оперативности в разборе дел. Потом он служил в Прибалтике в должности председателя военного трибунала Прибалтийского военного округа. Ревизия, проведенная в марте 1946 года Главным управлением военных трибуналов, установила, что Панкратьев правильно обеспечивает руководство судебной практикой военных трибуналов округа. Панкратьев и дальше продолжал бы успешно служить на военно-судебном поприще, если бы не допустил одну серьезную политическую промашку. Министр юстиции СССР Горшенин свою просьбу об освобождении Панкратьева от занимаемой им должности мотивировал тем, что «20 декабря 1949 года на общем открытом собрании военных трибуналов и прокуратуры Прибалтийского военного округа Панкратьев в своем выступлении допустил ряд антипартийных, клеветнических и политически ошибочных высказываний».
   Что же случилось на открытом партийном собрании 20 декабря 1949 года?
   В тот день торжественные собрания и заседания проходили повсеместно – страна отмечала 70-летие Сталина. Вначале все шло хорошо. Панкратьев в своем выступлении, отдавая должное вождю, сказал, что Сталин далеко предвидел вперед, глубоко анализировал события и делал выводы, всегда ставил предельно ясные вопросы. А потом вдруг простодушно стал рассказывать о том, о чем следовало бы умолчать. Говоря, например, о методах ведения следствия, Панкратьев, со ссылкой на Сталина, заявил, что вполне допустимо применение физического воздействия в отношении обвиняемых в контрреволюционных преступлениях. Далее, опять же ссылаясь на вождя, он объяснил причину фактического запрещения досрочного освобождения осужденных – закон о досрочном освобождении плохой, так как приговор должен быть устойчивым и выполняться полностью.
   Панкратьев также подробно рассказал о том, как он участвовал в приеме, организованном в Кремле в 1939 году в честь 60-летия Сталина.
   Конечно, все эти откровенные высказывания Панкратьева в официальный протокол собрания включены не были. Но бдительные слушатели поспешили сообщить об этом выступлении в Москву. Панкратьев был вызван в столицу, где признал допущенные им грубые ошибки и недостойное поведение и согласился с тем, что оставаться в занимаемой должности он не может.
   За неправильное поведение в бытность председателем военного трибунала Прибалтийского военного округа Панкратьеву был объявлен строгий выговор с предупреждением и занесением в учетную карточку.
   В октябре 1950 года Панкратьев был отправлен в отставку. Ему было тогда всего 49 лет. Больше он никакой номенклатурной должности не занимал и находился на пенсии. Работал в ДОСААФ, вначале руководителем семинара в системе партпросвещения, а затем инструктором внештатного отдела пропаганды военных знаний.
   Умер 23 сентября 1974 года.

   Думается, даже те немногочисленные факты, которые здесь были приведены, дают представление о том, в каких условиях трудились тогда работники прокуратур страны, в том числе и Руденко.
   Предвоенные годы были особенно суровыми, даже страшными. Сталин проводил кадровую революцию, одновременно жестоким террором утверждая свою единоличную власть. В безостановочно работавшую мясорубку мог попасть кто угодно. И спасти не могли ни прежние заслуги, ни высокие награды и звания, ни самые высокие связи…
   В 1940 году и над головой перспективного прокурора Руденко сгустились тучи.
   Руденко к тому времени уже стал заметной политической фигурой.
   Однако очень скоро перспективного прокурора постигло увольнение… Проведенная в 1940 году проверка выполнения постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 17 ноября 1938 года о перестройке работы по надзору за органами НКВД установила, что прокурор Сталинской области этого постановления не выполнил. Например, спецотдел прокуратуры оказался неукомплектованным – вместо пяти человек по штату работали только двое. Также на день проверки в спецотделе прокуратуры имелось 3603 жалобы, из них 1839 жалоб лежали, по существу, не разрешенными с 1939 года. Отдельные жалобы волокитились с 1938 года. Истребованные еще в январе 1940 года из УНКВД 305 дел были не рассмотрены.
   Скорее всего, эти недостатки действительно были. Прокурора области, которому было от роду 33 года, сняли с работы и объявили выговор по партийной линии. Решение об этом принималось в Москве. Заведующий отделом управления кадров ЦК ВКП(б) Бакакин и инструктор управления кадров Гришин подписали заключение, в котором было предложено ЦК КП(б) Украины и Прокуратуре СССР освободить Руденко от занимаемой должности. В августе 1940 года такое решение состоялось. Обычно в те годы увольнением дело не заканчивалось, и за ним вполне мог последовать арест. Перед глазами был наглядный пример – судьба Рогинского, которого сняли тоже за невнимательное отношение к жалобам. Шла новая, очередная волна сталинских зачисток. Арестовывали и расстреливали всех подряд – и жуткого наркома Ежова, и бывшего министра юстиции и генерал-прокурора Временного правительства Малянтовича, и следователя Александрова, который когда-то занимался делом Ленина по обвинению того в шпионаже в пользу Германии, и организатора революционных трибуналов Крыленко, и первого Прокурора Союза ССР Акулова, прокуроров РСФСР Антонова-Овсеенко и Нюрину-Нюрнберг… Всех не перечислишь!
   Надо полагать, много бессонных ночей провел тогда Роман Андреевич, тем не менее устоял и даже не оставил мысли продолжить прокурорскую службу. Правда, об этой горькой странице своей жизни он никогда и никому не говорил.
   Тем не менее Руденко тогда все выдержал. Видимо, родился под счастливой звездой…
Коллеги и соратники
   Анатолий Антонович Волин родился 9 (22) июля 1903 года в небольшом провинциальном городе Темрюк, расположенном на берегу реки Кубани. Он был девятым ребенком в семье рыбака. Мальчик окончил три класса начальной школы, а затем высшее начальное училище, считавшееся престижным. Там изучал даже немецкий и французский языки.
   В доме было всего две книги: Евангелие и «Родина», переплетенный за много лет журнал, который он читал по вечерам родителям.
   «Революция пришла в наш город без особых потрясений, – рассказывал А. А. Волин. – Был образован ревком, городской штаб обороны и другие органы новой власти. То и дело происходили митинги, на которых звучали чарующие слова: свобода, равенство и братство».
   В январе 1921 года Анатолий довольно бойко выступил на совместном партийно-комсомольском собрании, разбиравшим какой-то бытовой вопрос. Разбитной паренек приглянулся начальству.
   В 1923 году двадцатилетний Волин стал слушателем рабфака, в котором он учился три года, получив диплом о среднем образовании. В октябре 1925 года Краснодарская окружная партийная организация приняла Анатолия Волина в свои ряды. Перед ним открывались широкие перспективы. Для продолжения учебы он выбрал факультет права (судебное отделение) Ленинградского государственного университета, куда и поступил в августе 1926 года.
   Потом была полуторагодичная аспирантура при Ленинградском отделении Коммунистической академии, после которой он стал преподавать (в качестве доцента) в инженерно-экономическом институте. Весной 1933 года Волин получил новое партийное назначение, никак не вязавшееся с его личными планами и в конце концов круто изменившее всю его дальнейшую жизнь. Его выдвинули на должность прокурора города Петрозаводска. На этом более чем боевом участке он прослужил два года. И хотя Анатолий Антонович в своих мемуарах, над которыми он усиленно работает, называет время, проведенное им в Петрозаводске, тремя потерянными годами, все же следует признать, что именно отсюда началось его стремительное восхождение на прокурорский и судебный Олимп.
   1 декабря 1934 года в Смольном был убит С. М. Киров, и в стране развернулась кампания по искоренению врагов народа, работать в прокуратуре стало неизмеримо труднее. Усилилась всеобщая подозрительность, выслеживались и жестоко наказывались любые, даже мимолетные связи с троцкистами или зиновьевцами. В этот водоворот случайно попал и Волин, но уцелел. Летом 1935 года он вновь оказался в городе на Неве. В сентябре 1935 года А. А. Волин занял должность помощника прокурора Володарского района Ленинграда, а в июне 1936 года стал прокурором одного из центральных районов города – Смольнинского. Здесь располагались Ленинградский обком партии, Ленсовет, другие городские и областные организации.
   Вспоминая свою работу в Ленинграде, Волин рассказывал: «В то время были в моде так называемые показательные процессы. Если правильно понимать их, то они проводились не для показухи, не для устрашения, а для воспитания и профилактики. Мы старались, чтобы судебные процессы доходили до сознания аудитории. К примеру, на одном из процессов дает показания несун, уличенный в хищении с завода сумки с набором специальных инструментов: „Я знаю, что это нехорошо, но у нас в цеху такая обстановка, что инструменты не учитываются. Вот и берешь. Берут и другие, но не все попадаются". – „Но ведь вы уже второй раз стоите здесь по такому же делу. Где же ваша рабочая совесть?" – „Совесть-то есть, гражданин прокурор, но, понимаете, принесешь с завода домой хоть болванку, и как-то легче на душе". На другом публичном процессе обвиняемый в крупном мошенничестве на вопрос судьи: „Скажите, подсудимый, что способствовало вам развить столь бурную деятельность?" – ответил:,Лестно сказать – знакомства и связи". Это вызвало у присутствующих бурную реакцию, свидетельствующую о том, что процесс был поучительным».
   28 сентября 1937 года Прокурор РСФСР Н. М. Рычков направил ходатайство на имя Прокурора Союза ССР Вышинского с просьбой назначить Волина вторым заместителем Прокурора РСФСР. В этом письме, в традициях того времени, особо подчеркивалось, что Волин в других партиях не состоял, партвзысканиям не подвергался. Сведений о принадлежности его к оппозициям и антипартийным группировкам не имеется. После продолжительной проверки по линии органов госбезопасности Волин 1 января 1938 года был назначен заместителем прокурора республики.
   Начинать свою работу в Прокуратуре РСФСР Волину пришлось в очень непростой обстановке. «Меня не коснулась роковая круговерть тех лет, – вспоминал он, – но я насмотрелся, как судьба играет человеком, когда исчезает то один, то другой партийный, советский или иной деятель. Иногда приходила в голову мысль: а надолго ли я прописан в Москве? Но прошло немного времени, и я уже вполне мог ощутить, что Москва живет двойной политической жизнью – одной, официальной, на виду, другой – скрытой, в кругу семьи или друзей. Неистовствовал глубоко ложный накал бдительности, порой переходящий в явный психоз, повсюду выискивались враги народа и их пособники, повсюду шла острая борьба с так называемым либерализмом и примиренчеством к врагам народа, вызывая обстановку, которой пользовались действительные враги народа, карьеристы, различного рода проходимцы да лица, сводившие личные счеты.
   Подметные письма, клевета, ложные доносы стали распространенным оружием в избиении честных людей. Всякий доносчик, боровшийся с либерализмом и примиренчеством, считался надежным, бдительным человеком, а сомневающийся, а тем более защищающий считался подозрительным, если не прямым пособником врагов народа. Все это наводило на многих людей страх и неуверенность в завтрашнем дне, страх за жизнь мужей, отцов, братьев, сестер.
   Заканчивался процесс Бухарина и других видных деятелей. Ошеломляли покаянные, униженные признания подсудимых, которые, как позже стало известно, были заранее согласованы в Кремле. Что творилось на Старой площади и на Лубянке, не знал никто, в том числе, как это ни удивит современников, прокурор республики и я, его заместитель.
   Не обзаведясь еще новыми друзьями, я чувствовал себя в Москве одиноким, не с кем было поделиться сокровенным. В те дни многие старались показать себя истинными революционерами, но искренне отваживались говорить только вдвоем; третий мог оказаться доносчиком».
   25 июля 1939 года Волин был назначен Прокурором РСФСР сроком на пять лет.
   С первых же дней работы в должности прокурора республики А. А. Волин стал проявлять самостоятельность по наиболее принципиальным вопросам и при отстаивании своей точки зрения не боялся идти на конфликт даже с всесильным в то время заместителем Прокурора Союза ССР Г. К. Рогинским (он осуществлял надзор за органами НКВД).
   Прокуратура республики в те годы непосредственно не вела расследования по так называемым контрреволюционным делам и не надзирала за этими делами (исключение составляла только статья 58–10 о контрреволюционной агитации). Что касается грубейших нарушений законности по таким делам, то, как отмечал Волин, прокуратура республики была вынуждена действовать в общей системе сложившегося тогда партийно-государственного режима. «Но в то же время не могу не отметить гражданского мужества многих прокуроров, пытавшихся противостоять творившемуся произволу, необоснованным репрессиям, стремившихся протестовать против незаконных и необоснованных обвинений, – писал он. – В некоторых, правда, надо признать крайне редких, случаях им удавалось отстоять свои позиции, не допустить незаконного и необоснованного привлечения к уголовной ответственности невиновных граждан. Немало таких прокуроров поплатились своей карьерой, а некоторые были необоснованно осуждены».
   Вспоминая, А. А. Волин рассказывал, когда ему самому приходилось снимать нелепые обвинения в контрреволюционных преступлениях. Директор одного небольшого завода в Калуге, заканчивая доклад на торжественном собрании, посвященном годовщине Октябрьской революции, неожиданно для присутствующих произнес здравицу: «Да здравствует Троцкий!»
   Его обвинили в антисоветской пропаганде и агитации и приговорили по статье 58–10 УК РСФСР к пяти годам лишения свободы. Проверив это дело в порядке надзора, Волин пришел к убеждению в невиновности директора, так как неосторожное выражение он произнес автоматически. Протест прокурора республики Верховный суд РСФСР удовлетворил.
   А вот другие примеры. Командира Красной армии обвинили в покушении на террористический акт и осудили за то, что он, находясь на даче, занимался тренировочной стрельбой из пистолета по плакату на котором был изображен Сталин (донес об этом в органы его сосед). Волин и по этому делу направил протест, который Верховный суд РСФСР удовлетворил.
   Некий бывший князь В., проживавший в коммунальной квартире, обратился в народный суд с иском о выселении соседки А. Суд в иске отказал. Тогда под диктовку князя его жена написала в Ленинградское областное управление милиции заявление о том, что А. является врагом народа и систематически ведет антисоветскую агитацию. Следствие было недолгим.
   Соседку князя арестовали, и она была приговорена к пяти годам лишения свободы с поражением в правах на три года. Спецколлегия Верховного суда РСФСР, куда поступила жалоба осужденной, не нашла оснований к пересмотру приговора. Дело попало к А. А. Волину и впервые было тщательно изучено. Прокурор убедился в том, что следствие велось поверхностно и небрежно. По его протесту Верховный суд РСФСР отменил приговор и направил дело на дополнительное расследование. Впоследствии А. была освобождена из-под ареста, а бывший князь и его жена сами попали под суд за злостную клевету.
   «Но такие протесты, – говорил Волин, – проходили с большим трудом. Очень давила на сознание судей сложившаяся судебная практика и общая обстановка в стране. Понятно, что этими примерами я отнюдь не хочу хоть как-то смягчить оценку той страшной трагедии, того произвола и беззакония, которые творились в стране в те годы. Они лишь свидетельствуют о том, что если была малейшая возможность спасти хоть одного человека от этого произвола, то добросовестные прокуроры и судьи использовали эту возможность».

   После войны Волина прочили председателем Верховного суда СССР.
   О том, как происходило это назначение, Волин рассказывал так:
   «Через некоторое время я уже сидел за столом Политбюро… Сижу на краю длинного стола. Утвердили какого-то министра. Входит Сталин. Председательствовал, кажется, Маленков. Сталин подошел к столу, что-то на нем посмотрел, что-то спросил у председательствующего и стал прохаживаться. Кузнецов стал докладывать мое дело. Я, естественно, поднялся. Как только Кузнецов кончил докладывать, Сталин посмотрел на меня и говорит: „А не молод ли товарищ Волин?“ Мне было 45 лет. У меня был моложавый вид, от силы можно было дать 35 лет. Я сказал: „Мне недавно уже исполнилось 45 лет, товарищ Сталин". Он как-то недоверчиво посмотрел и спросил: „А не тяжело ли вам будет, товарищ Волин?" Это как бы вытекало из первого вопроса. Я вспомнил, что министр, которого назначали передо мною, пробубнил на такой же вопрос: „Если мне поможет ЦК, я постараюсь оправдать доверие ЦК и ваше, товарищ Сталин". И думаю: как же мне ответить, чтобы не быть попугаем.
   Я сказал: „Я сознаю, что это нелегко, товарищ Сталин". Он так посмотрел-посмотрел и говорит: „Хорошо". Кто-то из членов Политбюро сказал: „Утвердить". Кузнецов дал мне знак уходить. Больше я с ним (Сталиным. – Авт.) не встречался. Но видел его десятки раз на приемах. Я был на всех приемах».

   25 августа 1948 года Президиум Верховного Совета СССР избрал Волина председателем Верховного суда СССР, а очередная сессия Верховного Совета утвердила его в этой должности.
   Председателем Верховного суда СССР Волин прослужил два конституционных срока, один из них – при Сталине.
   21 февраля 1957 года Волин был освобожден от должности председателя Верховного суда СССР. На некоторое время Анатолий Антонович остался не у дел. Вскоре ему предложили занять должность заместителя министра культуры СССР, но он отказался. Через некоторое время открылась вакансия заместителя главного арбитра в Государственном арбитраже при Совете Министров СССР. Вот на эту должность 25 сентября 1957 года он и был назначен.
   Автор неоднократно встречался с Анатолием Антоновичем. Он вспоминал людей, с которыми приходилось общаться в своей жизни, всем давал лаконичную, но очень яркую и точную характеристику. Вот, например, его отзыв о Вышинском. «Это высокообразованный человек, но это человек Сталина… Он разделяет ответственность за все злодеяния, которые совершены при Сталине. Он придавал репрессиям законную силу… В другое время Вышинский со своим умом, образованностью мог быть полезным советским человеком».
   Размышляя о жизненном пути, Волин отмечал:
   «Обращаясь к собственной, можно сказать, уже прожитой жизни, я не раз мысленно перебирал все ее основные этапы, пытаясь понять, что же определило ее, под влиянием каких факторов сложился мой жизненный путь, мой внутренний мир? Была ли моя жизнь моим собственным выбором или, будучи подхвачен мощной волной революции, я плыл по ее течению, считая это течение моим собственным течением. Короче говоря, принадлежал ли я себе, насколько были применимы к моей жизни такие прекрасные, гордо звучащие слова: свободная воля, свободный дух, собственные цели, наконец, собственное жизненное кредо?
   Размышляя об этом, я и сегодня, пожалуй, не смог бы на все эти сложные вопросы дать однозначные ответы…»
   Волин прожил долгую жизнь. Скончался он в 2007 году, отметив 104-ю годовщину. Похоронен в Москве.

   15 сентября 1940 года Роман Андреевич Руденко стал слушателем Высших академических курсов Всесоюзной правовой академии. Одновременно его зачислили в экстернат Московской юридической школы Наркомата юстиции РСФСР. Таким образом, учиться ему пришлось на «два фронта» – очно на высших курсах, а также самостоятельно готовиться к экзаменам в юридической школе, причем сразу же за два года обучения. Программа школы несколько отличалась от той, которая была на высших курсах. Наряду со специальными юридическими дисциплинами, такими, как уголовное право и процесс, гражданское право и процесс, криминалистика, трудовое право, являвшимися обязательными, на курсах и в юридической школе преподавали историю народов СССР, математику, географию, балансоведение.
   А на курсах он еще изучал политическую экономию, теорию государства и права, судебную психологию, а также обязательные основы марксизма-ленинизма. Словом, предметы высших курсов и школы как бы дополняли друг друга, давая более обширные знания по специальным и общеобразовательным дисциплинам.
   Роман Андреевич учился хорошо. По отзывам преподавателей, он был аккуратен, сдержан, скромен, четок. Сразу же после зачисления его избрали в партбюро, и он стал первым заместителем секретаря парторганизации курсов.
   По поручениям Московского городского и Краснопресненского районного комитетов партии ему часто приходилось выступать с лекциями и беседами на предприятиях и в организациях столицы. Во время бесед с людьми объяснял политику партии, принципы социалистической законности. Разумеется, много вопросов было о войне, приближение которой чувствовали все…
   Выпускные экзамены на Высших курсах совпали с началом Великой Отечественной войны. Свидетельство об окончании курсов Руденко получил 27 июня 1941 года. Оценки почти по всем предметам у него были отличные. А еще через три дня, 1 июля, Роман Андреевич успешно выдержал экзамены в юридической школе. В том же 1941 году Руденко поступил на экстернат Московского юридического института, но, естественно, война спутала все планы. Надо было делать то, что нужно для победы…
   Но, забегая немного вперед, следует отметить, что после войны, в 1950 году, он, работая в Киеве, все же окончил 4 курса юридического факультета Киевского государственного университета. Того самого учебного заведения, где учился А. Я. Вышинский и в котором после завершения учебы (1913 год) он был оставлен для подготовки к профессорскому званию на кафедре уголовного права и процесса. Однако университетское начальство с этим решением не согласилось, и научная карьера его тогда не состоялась.
   26 июня 1941 года. Это особая дата в жизни Руденко – «его вернули» в прокуратуру. Приказом Прокурора СССР он назначается начальником отдела Прокуратуры СССР по надзору за органами милиции.
   Однако уже через 13 дней, 9 июля 1941 года он обращается с рапортом к исполняющему обязанности Прокурора Союза ССР Н. Г. Сафонову с просьбой отправить его на фронт: «Искренно желая принять участие на самых боевых участках в разгроме врага – германского фашизма, прошу призвать меня в Военную прокуратуру и откомандировать во фронтовую полосу. Я, 1907 года рождения, член ВКП(б) с 1926 года, имею звание военюрист II ранга. Я обещаю, не страшась никаких трудностей, испытаний и лишений, отдать все свои силы, а если нужно будет, и жизнь за дело нашей социалистической родины, за дело нашей партии Ленина – Сталина».
   Но тогда просьбу Романа Андреевича не удовлетворили, и он до начала весны 1942 года оставался в Москве.
   В официальном заключении о деятельности возглавляемого им отдела было написано: «За период военного времени отделом значительно активизирована работа по надзору за милицией. Силами отдела была проверена работа в 13 областях, выявленные недостатки на месте исправлялись, давались конкретные указания по вопросам оказания всемерного содействия военным властям в использовании всех сил и средств для нужд обороны и обеспечения общественного порядка и безопасности. По этим вопросам издано 3 приказа Прокурора Союза ССР и поставлен вопрос перед НКВД Союза ССР об улучшении работы органов милиции. Прокуроры на местах проверяют в органах милиции следственные дела в процессе расследования и дают по ним указания.
   В результате указанных мероприятий мы имеем уменьшение прекращенных и возвращенных на доследование дел, сокращение сроков расследования.
   В целях оказания помощи в организации работы, прокуроры отдела выезжали в Азербайджанскую, Грузинскую, Узбекскую, Казахскую и Карело-Финскую союзные республики».
   А в характеристике, подписанной заместителем прокурора Союза ССР Г. Сафоновым, говорилось: «Тов. Руденко Роман Андреевич, работая в Прокуратуре СССР с июня 1941 года по март 1942 года начальником отдела по надзору за органами милиции, принимал активное участие в обороне города Москвы, непосредственно осуществляя надзор за всеми мероприятиями, проводимыми органами милиции по охране общественного порядка и безопасности в столице.
   Кроме того, будучи в то время членом партийного бюро и руководителем осоавиахимовской организации Прокуратуры Союза тов. Руденко активно участвовал в противовоздушной обороне нашего объекта, в мобилизациях на строительство оборонных рубежей, в проведении военных занятий среди сотрудников и команды МПВО».

Глава II
«Войти в киев в день его освобождения»

   В феврале 1942 года встал вопрос о направлении Руденко в Прокуратуру Украинской ССР на должность заместителя прокурора республики. Наверное, это было сделано не без влияния тогдашнего первого секретаря ЦК компартии Украины Хрущева. 25 февраля 1942 года Прокурор Союза ССР В. М. Бочков обратился с такой просьбой к секретарю ЦК ВКП(б) Маленкову. В союзном ЦК партии не возражали, и 12 марта 1942 года Бочков издал приказ о назначении Руденко заместителем прокурора Украинской ССР.
   Это было возвращение в прокурорскую элиту страны. Аппарат прокуратуры располагался в то время в Ворошиловграде. Штат – всего 23 человека (вместе с техническими работниками). На следующий день после своего прибытия Руденко собрал весь республиканский аппарат. Руководители отделов коротко доложили о состоянии дел по основным вопросам прокурорско-следственной работы, рассказали о людях, оставшихся служить в прокуратуре после мобилизации, об условиях их жизни и быта.
   Романа Андреевича интересовала буквально каждая мелочь, и он задавал собравшимся многочисленные вопросы. Все сразу же почувствовали, что новый заместитель прокурора республики хочет детально познакомиться с состоянием прокурорского надзора, быстро разобраться с оперативной обстановкой.
   Война ставила перед органами прокуратуры новые задачи. Под ее повседневным надзором находились тогда вопросы выполнения оборонных заказов, ремонта транспорта и военной техники, строительства оборонительных сооружений.
   Организовывались, в частности, проверки соблюдения требований постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 13 апреля 1942 года «О повышении для колхозников обязательного минимума трудодней», о состоянии трудовой дисциплины, предупреждении эпидемических заболеваний и другое.
   В мае – июне 1942 года Руденко, после проведения тщательных проверок, направил в ЦК КП(б) Украины и Совнарком УССР подробную информацию о состоянии трудовой дисциплины в угольной промышленности и соблюдении в колхозах Примерного устава сельхозартели. Им были внесены представления народным комиссарам легкой, местной и некоторых других отраслей промышленности об устранении выявленных прокуратурой нарушений режима рабочего времени в условиях войны, а народному комиссару социального обеспечения – о принятии должных мер по выплате пособий членам семей военнослужащих. Возбуждено несколько уголовных дел против должностных лиц, не выполнивших законы по предупреждению эпидемических заболеваний.
   Постоянно приходилось выезжать в прифронтовые районы, чтобы налаживать там работу, помогать районным прокурорам. Транспорта почти не было. Прокуроры и следователи добирались до места на попутных машинах, а то и пешком. Остро не хватало квалифицированных кадров. По инициативе Руденко в Ворошиловграде были организованы трехмесячные курсы для подготовки прокурорско-следственных работников. Преподавание на курсах вели работники республиканской прокуратуры, в том числе и сам Роман Андреевич.
   Однако вскоре обстановка резко изменилась. Наши войска вынуждены были в конце июля 1942 года оставить территорию Украины. Курсы прервали свою работу. Многие курсанты эвакуировались. Некоторые остались для организации борьбы в тылу врага. Среди последних был и Иван Земнухов, ставший одним из руководителей «Молодой гвардии».
   Аппарат прокуратуры республики начал работать на территории РСФСР.
   В августе 1942 года Руденко возглавил специальную оперативную группу республиканской прокуратуры, став одновременно исполняющим обязанности прокурора Украинской ССР. В оперативную группу входили: два заместителя прокурора, начальник следственного отдела, помощник прокурора республики и начальник особого сектора. Одновременно были созданы оперативные группы прокуратуры Харьковской области во главе с прокурором Д. X. Панасюком и прокуратуры Сталинской области во главе с областным прокурором П. Ф. Нощенко.
Коллеги и соратники
   Виктор Михайлович Бочков родился 11 ноября 1900 года в деревне Казимировская Слободка Мстиславского уезда Могилевской губернии в большой крестьянской семье. Получив начальное образование, стал работать на сельскохозяйственном дворе бывшего Пустынского монастыря, превращенного после революции в коммуну.
   В 1919 году призван в РККА. Служил красноармейцем в отдельном эскадроне конной разведки особой кавалерийской бригады 15-й армии, сформированной в Смоленске. Воевал на Западном фронте. В 1921–1922 годах обучался на Полоцких командных курсах Западного военного округа, получил звание красного командира. После этого проходил службу в Гомеле, затем в Севастополе. В 1924-м стал слушателем Высшей пограничной школы (Москва), затем до 1932 года служил начальником заставы, помощником командира пограничной комендатуры и начальником группы пограничного отряда. С 1932 года Бочков – начальник Киевской зенитно-пулеметной школы ОГПУ, затем командир пехотного отделения 1-го Петергофского пограничного училища.
   В 1935 году – курсант Военной академии имени М. В. Фрунзе. После ее окончания получил назначение на должность начальника Главного тюремного управления НКВД СССР, в 1939-м стал начальником 4-го (Особого) отдела Главного управления государственной безопасности НКВД СССР. Участвовал в боях с японцами на Халхин-Голе и в войне с Финляндией.
   Указом Президиума ВС СССР от 7 августа 1940 года назначен Прокурором СССР. Обладая политическим чутьем, не имевший юридического образования, Бочков выдержал нужный для руководства страны курс органов прокуратуры. В ноябре 1940 года на большом совещании руководящих работников он выступил с программным докладом. С началом Великой
   Отечественной войны вся работа органов прокуратуры была подчинена интересам обороны. Приказы и указания нового Прокурора СССР ориентировали прокуроров и следователей на сплоченность, четкость и организованность в работе, соблюдение железной дисциплины. Бочков сумел поставить дело так, что прокурорские проверки проводились в кратчайшие сроки, без бюрократизма и волокиты, а уголовные дела заканчивались в течение нескольких дней.
   5 июля 1941 года, без освобождения от обязанностей Прокурора СССР, был назначен членом Военного совета Северо-Западного фронта и непосредственно возглавил Особый отдел фронта. При Бочкове произошло знаменательное для органов прокуратуры событие: по его предложению Президиум ВС СССР 16 сентября 1943 года принял Указ об установлении прокурорско-следственным работникам классных чинов и введении для них форменной одежды, чего Бочков добивался не один год.
   13 ноября 1943 года по личной просьбе был освобожден от обязанностей Прокурора СССР и назначен начальником Управления конвойных войск НКВД СССР, где прослужил около 8 лет.
   В 1951 году он стал заместителем начальника Главного управления лагерей МВД СССР, возглавив управление военизированной охраны. В мае 1959 года вышел в отставку, но еще некоторое время работал в проектно-конструкторских технологических институтах.
   Умер 2 августа 1981 года. Похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве.

   В 1943 году началось освобождение украинской земли, которое было завершено в октябре 1944 года. Оперативная группа Прокуратуры Украинской ССР, возглавляемая Руденко, с первых же дней освобождения республики занялась восстановлением всех звеньев прокурорского надзора.
   Эта работа велась в тесном контакте с органами военной прокуратуры, следователи которой, как и следователи территориальных органов прокуратуры тоже трудились с большим напряжением. В одном «служебном отзыве» того времени на исполняющего обязанности старшего военного следователя И. С. Шрайбер отмечалось, что «с мая 1943 года по октябрь она закончила 64 дела на 79 человек или в среднем 12,8 дела в месяц…самостоятельно разыскала и задержала в октябре трех дезертиров».
   Правда, не все офицеры военных прокуратур дожили до Дня Победы – 278 человек не вернулись домой…
   Уже в начале 1943 года аппарат республиканской прокуратуры возвратился в очищенные от фашистских захватчиков районы Ворошиловградской области. По мере продвижения советских войск на запад прокуратура перебазировалась в районы Харьковской области, а в конце августа 1943 года – ив Харьков.
   В марте 1943 года Руденко был присвоен классный чин государственного советника юстиции 3-го класса, а 23 июня того же года он становится прокурором Украинской ССР, сменив Л. И. Яченина. Спустя еще четыре дня Руденко становится государственным советником юстиции 2-го класса, что соответствовало тогда воинскому званию генерал-лейтенанта.
   Забот у молодого руководителя прокуратуры крупнейшей советской республики, серьезно пострадавшей от фашистского нашествия, было предостаточно. Он лично возглавил работу по расследованию фактов злодеяний, бесчинства и террора, устроенных на украинской земле против ее мирных жителей нацистами.
   Собранный по этому вопросу огромный документальный материал немедленно передавался в созданную Правительством СССР Чрезвычайную государственную комиссию.
   Незадолго до освобождения Киева, 4 октября 1943 года, Руденко своим приказом создал специальную группу, перед которой поставил предельно четкую задачу.
   В его приказе говорилось: «1. Группе войти в Киев в день его освобождения.
   2. Под руководством и при содействии партийных и советских органов обеспечить соблюдение в нем социалистической законности и советского правопорядка».
   Член особой оперативной группы прокуроров К. Н. Гавинский вспоминал: «Весь месяц группа находилась в первом эшелоне войск фронта, поддерживая связь с командованием воинских частей. Наконец наступило долгожданное 6 ноября 1943 года, когда Красная армия освободила столицу Украины. В тот день, оставив позади пылающую в огне Дарницу, наша группа вышла к Днепру. Нашли лодку без весел и поплыли по течению, подгребая к правому берегу обломком доски. Нас снесло к разрушенному мосту. По его фермам добрались до берега. Среди руин Крещатика шла узкая тропа. По безлюдным улицам, промокшие и озябшие, но бесконечно счастливые, мы вышли на площадь Калинина…
   На следующий же день мы приступили к делу. Прежде всего установили связь с прибывающими в город партийными и советскими работниками. Каждый из нас, возглавив одну из прокуратур района, обязан был немедленно организовать ее деятельность».
   10 ноября 1943 года Руденко приехал в освобожденный Киев. Перед работниками прокуратуры он поставил предельно конкретные задачи, связанные с обеспечением в городе и области надлежащего правопорядка. С января 1944 года прокуратура вновь начала постоянно работать в столице Украине.
   Гавинский рассказывал автору книги, что Роман Андреевич проявил тогда большие организаторские способности и умение работать в экстремальных условиях. Был очень доступным для общения руководителем и исключительно трудоспособным человеком. Все вопросы решал быстро, четко и профессионально.
   Но кроме работы, конечно, были и другие тревоги. Как и миллионы советских граждан, Роман Андреевич терзался мыслями о своих близких, которых война разметала по стране, о судьбе которых он ничего не знал. О том, что он тогда пережил, дает представление письмо прокурора города Нежина Коробко, написанное в 1943 году в ответ на просьбу Руденко узнать что-то о судьбе его родителей:
   «Уважаемый Роман Андреевич!
   Согласно Вашей просьбе в отношении выяснения положения ваших родителей сообщаю вам следующее.
   Проверкой на месте помощником прокурора города Нежина тов. Кечевой установлено:
   Ваш отец и мать в селе не проживают, а ушли в город Киев к своему сыну Николаю, ушли примерно весной в 1943 году.
   Ваш отец мадьярами был ранен, но, по рассказам жителей, был излечен, после чего ушел в город Киев.
   Сестра Ваша Нина в настоящее время проживает в хуторе Подгойно, до прихода Красной Армии со всей семьей находилась в партизанских отрядах.
   Два Ваших брата также были в партизанском отряде, а в настоящее время выехали в город Чернигов.
   Все имущество Ваших родителей и надворные постройки сожжены мадьярами.
   Это все то, что можно было установить».

   Сегодня трудно себе представить, что испытывал Руденко, читая эти не слишком грамотные строки, написанные от руки. Видимо, в Нежинской прокуратуре тогда и пишущих машинок не было…
   Но, несмотря ни на что, надо было исполнять свои обязанности.
   В начале 1944 года на освобожденной территории Украины уже действовала 321 районная прокуратура. Для оказания помощи в организации и налаживании работы сотрудники аппарата прокуратуры республики сотни раз выезжали в районы. Часто бывал на местах и Роман Андреевич.
   В одной из характеристик Руденко этого периода сказано:
   «Будучи прокурором УССР, товарищ Руденко в сложных условиях работы в освобожденных от оккупации районах сумел правильно организовать прокурорскую и следственную работу периферии. Органы прокуратуры УССР в специфических условиях прифронтовой обстановки активно способствовали правительственным органам и военному командованию в выполнении сложных и серьезных задач, стоящих перед ними в деле использования сил и средств для разгрома врага, восстановления народного хозяйства, ликвидации последствий оккупации».
   И далее отмечается, что Руденко «своевременно и правильно ориентировал периферийные органы прокуратуры на разоблачение изменников Родины, их сообщников и дезертиров, на организацию надзора за соблюдением социалистической законности, охрану соцсобственности».
   Заместитель Прокурора СССР Каховский, подписавший характеристику, говорил, что Руденко «принципиален, настойчив, во взаимоотношениях с работниками выдержан, требователен к себе и подчиненным». Подчеркивались также «оперативность Руденко, его постоянное стремление, несмотря на условия военного времени, к повышению своей квалификации».
   Следует заметить, что сразу же после окончания высших курсов и юридической школы Роман Андреевич поступил в экстернат Московского юридического института, чтобы самостоятельно подготовиться к государственным экзаменам, однако закончить его и получить высшее образование ему не довелось.
   В начале марта 1944 года состоялась первая, после освобождения основной территории республики, сессия Верховного Совета Украины, посвященная задачам восстановления народного хозяйства республики. На этой сессии выступил и Руденко.
   Работавший тогда в центральном аппарате Прокуратуры Украины (впоследствии прокурор республики) Ф. К. Глух так описал свои впечатления:
   «В тот период времени Руденко все больше и больше внимания уделял улучшению организации работы во всех звеньях органов прокуратуры, усилению контроля за положением дел на местах, что в условиях неукомплектованности штатов имело решающее значение для обеспечения активной и целеустремленной прокурорско-следственной деятельности.
   Сошлюсь на такие данные. В течение апреля – декабря 1944 года, например, работниками центрального аппарата по указанию прокурора УССР было проведено 44 проверки состояния работы в областных прокуратурах по наиболее актуальным вопросам. Были проведены республиканские совещания начальников следственных отделов областных прокуратур, отделов по надзору за органами милиции, гражданско-судебных и других отделов. Руководил их работой и выступал на них Р. А. Руденко.
   Он использовал буквально все совещания, любые встречи с работниками, чтобы подчеркнуть важность повышения уровня организации и требовательности за выполнение служебных обязанностей, подчеркивая при этом, что „районные прокуратуры должны быть в центре внимания".
   Особое значение Роман Андреевич придавал укреплению служебной дисциплины. На одном из республиканских совещаний он сформулировал свои требования:
   „Вопросы дисциплины в условиях военного времени тем более актуальны и они должны быть поставлены на должную высоту. Мы не можем мириться с расхлябанностью, неповоротливостью, волокитой, с несоблюдением дисциплины и за все это будем строго взыскивать"».
   Прокуратура республики трудилась напряженно. Людей не хватало. Прокуратура Союза ССР, другие союзные республики помогали Украине, чем только могли. По состоянию на июнь 1944 года в распоряжение прокурора УССР прибыли около 2 тысяч человек. Но и этого было недостаточно. Вновь по инициативе Романа Андреевича на Украине была развернута широкая сеть краткосрочных юридических курсов. Они были образованы в Харькове, Ворошиловграде, Киеве, Днепропетровске, Одессе, Львове.
   В июне 1944 года Руденко провел совещание областных прокуроров освобожденных территорий Украины. Он потребовал от своих подчиненных, чтобы прокурорский надзор в освобожденных районах был направлен на неуклонное соблюдение законности как местными органами власти, так и всеми гражданами, точное выполнение правительственных указаний о восстановлении промышленных предприятий и колхозов, проведении сельскохозяйственных работ, выполнении государственных поставок и налогов, законов о предоставлении льгот семьям военнослужащих и т. п.
   Среди важнейших задач он назвал и пресечение преступных проявлений. Более чем двухлетняя немецко-фашистская оккупация, колоссальные разрушения, обнищание населения, ограбленного захватчиками, наряду с оставлением врагом при отступлении своей агентуры, призванной нагнетать обстановку, резко изменили характер и структуру преступности в республике. Больше стало посягательств на государственное, общественное и личное имущество, появилось значительное число беспризорных и безнадзорных детей, увеличились правонарушения среди несовершеннолетних.
   В этих условиях по инициативе прокурора республики возобновились межведомственные совещания. В марте 1944 года в совместном письме прокурора Украинской ССР, военного прокурора 1-го Украинского фронта и военного прокурора Киевского военного округа были даны указания о тесной координации действий военных и территориальных прокуроров по борьбе с преступностью и нарушениями законности.
   В работе органов прокуратуры республики по общему надзору с начала освобождения Украины на первый план вышли вопросы охраны прав военнослужащих, членов их семей и инвалидов Великой Отечественной войны. Прокуроры по указанию Руденко осуществляли постоянный надзор за исполнением законов о жилищных льготах и льготах по сельхозналогу, порядке выплаты пенсий и пособий, трудоустройства инвалидов, разрешения жалоб военнослужащих и их родных и т. п. Роман Андреевич всегда остро реагировал на все случаи ущемления прав и законных интересов граждан и не останавливался перед необходимостью предания суду должностных лиц, виновных в халатном и бюрократическом отношении к запросам трудящихся и военнослужащих.
   Так, по его инициативе к уголовной ответственности был привлечен инспектор жилищного управления Днепропетровска, по вине которого несколько месяцев не освобождались квартиры возвратившихся из эвакуации семей военнослужащих. А в Черниговской области к двум годам лишения свободы был приговорен инспектор райфинотдела, у которого более трех месяцев пролежали без рассмотрения несколько десятков жалоб граждан.
   26 марта 1945 года Роман Андреевич Руденко получил свой первый орден Ленина, которого он был удостоен за «выдающиеся заслуги в деле осуществления социалистической законности и укрепления советского правопорядка».

   Война сыграла огромную роль и в судьбе его братьев, которые тоже были весьма незаурядными людьми.
   Старший, Иван Андреевич погиб при освобождении Кракова.
   Антон Андреевич сражался в партизанском отряде, был ранен, потом работал заместителем прокурора Львовской области. Осуществлял надзор за расследованием по знаменитому делу фашистского палача Ментена.
   Николай Андреевич попал в плен и оказался в концлагере Дахау. При росте под два метра он вышел из него с весом в 48 килограммов, никто не думал, что он протянет долго. Но Николай Андреевич выдюжил. Хорошо владел словом, прекрасно разбирался в литературе, опубликовал более 300 статей. Дружил со многими украинскими писателями. В одной из книг, подаренной ему талантливым украинским поэтом Владимиром Сосюрой, последний написал: «Дорогому Николаю Андреевичу Руденко, моему поэтическому брату.
   3 января 1961 года. г. Киев».
   Федор Андреевич был деканом геологического факультета Киевского государственного университета.
   Петр Андреевич работал в Киеве, в органах внутренних дел, потом попал в неприятную историю, закончившуюся увольнением. Однако он не стал просить о заступничестве Романа Андреевича, потому что знал, тот не выносит протекционизма. Он решил действовать по-своему. Во время пребывания Хрущева в Киеве умудрился прорвать оцепление и вручить письмо охране генсека. Хрущев, заметивший сумятицу, поинтересовался, в чем дело. Ему сказали, что человек представился братом Генерального прокурора Руденко и передал письмо. Ознакомившись с письмом и обстоятельствами его увольнения, Хрущев пришел к выводу, что Петра Андреевича следует восстановить в правах. Вскоре его перевели в Москву на работу в спецпрокуратуру, осуществлявшую надзор за режимными и оборонными объектами.

Глава III
Главный обвинитель от СССР

   С 20 по 22 июня 1945 года Военная коллегия Верховного суда СССР под председательством В. В. Ульриха рассматривала дело по обвинению генерала Л. Б. Окулицкого и других лиц (всего 15 человек), руководивших польским подпольем, действовавшим в тылу Красной армии. В результате террористической деятельности так называемой Армии Крайовой только с июля 1944 года по май 1945 года было убито и ранено около 500 советских солдат и офицеров. По предложению И. В. Сталина процесс проходил в Колонном зале Дома союзов с широким привлечением как советской, так и зарубежной прессы, с частичной трансляцией по радио. На нем присутствовали дипломаты и корреспонденты из многих стран.
   Основным обвинителем был утвержден Главный военный прокурор Н. П. Афанасьев. Когда при обсуждении этого дела Сталин спросил о том, кто будет помогать обвинителю, Афанасьев назвал прокурора Украинской ССР. Сталин с ним согласился.
   Роман Андреевич сумел показать себя наэтом процессе хорошим оратором, красноречивым, настойчивым, находчивым. Поэтому нельзя считать случайным тот факт, что при определении Главного государственного обвинителя от СССР на Нюрнбергском процессе выбор пал именно на него. И надо сразу сказать, он блестяще справился с поставленной перед ним задачей. Участие Руденко в Нюрнбергском процессе – ярчайшая страница его биографии.
Необходимое отступление
   Человечество давно научилось судить отдельных злодеев, преступные группировки, бандитские и незаконные вооруженные формирования. Международный военный трибунал в Нюрнберге стал первым в истории опытом осуждения преступлений государственного масштаба – правящего режима, его карательных институтов, высших политических и военных деятелей. С тех пор прошло более 60 лет…
   8 августа 1945 года, через три месяца после победы над фашистской Германией, правительства СССР, США, Великобритании и Франции заключили соглашение об организации суда над главными военными преступниками. Это решение вызвало одобрительный отклик во всем мире: надо было дать суровый урок авторам и исполнителям людоедских планов мирового господства, массового террора и убийств, зловещих идей расового превосходства, геноцида, чудовищных разрушений, ограбления огромных территорий. В дальнейшем к соглашению официально присоединились еще 19 государств, и трибунал стал с полным правом называться Судом народов.
   Процесс начался 20 ноября 1945 года и продолжался почти 11 месяцев. Перед трибуналом предстали 24 военных преступника, входивших в высшее руководство фашистской Германии. Такого в истории еще не было. Также впервые был рассмотрен вопрос о признании преступными ряда политических и государственных институтов – руководящего состава фашистской партии НСДАП, штурмовых (СА) и охранных (СС) ее отрядов, службы безопасности (СД), тайной государственной полиции (гестапо), правительственного кабинета, верховного командования и генерального штаба.
   Суд не был скорой расправой над поверженным врагом. Обвинительный акт на немецком языке был вручен подсудимым за 30 дней до начала процесса, и далее им передавались копии всех документальных доказательств. Процессуальные гарантии давали обвиняемым право защищаться лично или при помощи адвоката из числа немецких юристов, ходатайствовать о вызове свидетелей, предоставлять доказательства в свою защиту, давать объяснения, допрашивать свидетелей и т. д.
   В зале суда и на местах были допрошены сотни свидетелей, рассмотрены тысячи документов. В качестве доказательств фигурировали также книги, статьи и публичные выступления нацистских лидеров, фотографии, документальные фильмы, кинохроника. Достоверность и убедительность этой базы не вызывали сомнений.
   Все 403 заседания трибунала были открытыми. В зал суда было выдано около 60 тысяч пропусков. Работу трибунала широко освещала пресса, велась прямая радиотрансляция.
   30 сентября – 1 октября 1946 года. Суд народов вынес свой приговор. Обвиняемые были признаны виновными в тяжких преступлениях против мира и человечества. Двенадцать из них трибунал приговорил к смертной казни через повешение. Другим предстояло отбывать пожизненное заключение или длительные сроки в тюрьме. Трое были оправданы.
   Были объявлены преступными главные звенья государственно-политической машины, доведенные фашистами до дьявольского идеала. Однако правительство, верховное командование, генштаб и штурмовые отряды (СА), вопреки мнению советских представителей, таковыми признаны не были.
   Член Международного военного трибунала от СССР И. Т. Никитченко с этим изъятием (кроме СА), как и оправданием троих обвиняемых, не согласился. Он также оценил как мягкий приговор о пожизненном заключении Гесса. Советский судья изложил свои возражения в Особом мнении. Оно было оглашено в суде и составляет часть приговора.
   Летом 2006 года, когда я работал над фильмом «Нюрнберг/ ский набат», заместитель председателя Верховного суда Баварии господин Эвальд Бершмидт признал:
   «Сразу после войны люди скептически относились к Нюрнбергскому процессу (имеются в виду немцы). Это все-таки суд победителей над побежденными. Немцы ожидали мести, но не обязательно торжества справедливости. Однако уроки процесса оказались другими. Судьи тщательно рассматривали все обстоятельства дела, они доискивались правды. К смертной казни приговорили виновных. Чья вина была меньше, получили другие наказания. Кое-кто даже был оправдан. Нюрнбергский процесс стал прецедентом международного права. Его главным уроком явилось равенство перед законом всех – и генералов, и политиков».
   Да, по отдельным проблемам среди судей трибунала существовали серьезные разногласия. Однако они не идут ни в какое сравнение с противоборством взглядов на одни и те же события и персоны, которое развернется в будущем.
   Но сначала о главном. Нюрнбергский процесс приобрел всемирно-историческое значение как первое и по сей день крупнейшее правовое деяние Объединенных Наций. Единые в своем неприятии насилия над человеком и государством народы мира доказали, что они могут успешно противостоять вселенскому злу, вершить справедливое правосудие.
   Прекращение противостояния блоков и возникновение в 1990-х годах однополярного мироустройства не добавило ресурсов Организации Объединенных Наций. Некоторые политологи даже высказывают, мягко говоря, очень спорное мнение, что ООН в ее нынешнем виде – устаревшая организация, соответствующая реалиям Второй мировой войны, но никак не сегодняшним требованиям.
   Приходится констатировать, что рецидивы прошлого в наши дни во многих странах гулким эхом звучат все чаще и чаще. Мы живем в неспокойном и нестабильном мире, год от года все более хрупком и уязвимом. Противоречия между развитыми и остальными государствами становятся все острее. Появились глубокие трещины по границам культур, цивилизаций.
   Возникло новое, масштабное зло – терроризм, быстро выросший в самостоятельную глобальную силу. С фашизмом его объединяет многое, в частности намеренное игнорирование международного и внутреннего права, полное пренебрежение моралью, ценностью человеческой жизни. Неожиданные, непредсказуемые атаки, цинизм и жестокость, массовость жертв сеют страх и ужас в странах, которые, казалось, хорошо защищены от любой угрозы.
   В самой опасной, международной, разновидности это явление направлено против всей цивилизации. Уже сегодня оно представляет серьезную угрозу развитию человечества. Нужно новое, твердое, справедливое слово в борьбе с этим злом, подобное тому, что сказал германскому фашизму Международный военный трибунал.
   Успешный опыт противостояния агрессии и террору времен Второй мировой войны актуален по сей день. Многие подходы применимы один к одному, другие нуждаются в переосмыслении, развитии.
   Не секрет, что популяризаторы фашизма имеют определенное влияние на молодые умы, это таит огромную опасность для будущих поколений.

   Время – суровый судья. Оно абсолютно. Будучи не детерминированным поступками людей, оно не прощает неуважительного отношения к вердиктам, которые уже однажды вынесло, – будь то конкретный человек или целые народы и государства. К сожалению, стрелки на его циферблате никогда не показывают человечеству вектор движения, зато, неумолимо отсчитывая мгновения, время охотно пишет роковые письмена тем, кто пытается с ним фамильярничать.
   Да, порой не такая уж бескомпромиссная мать-история взваливала реализацию решений Нюрнбергского трибунала на очень слабые плечи политиков. Поэтому и неудивительно, что коричневая гидра фашизма во многих странах мира вновь подняла голову, а шаманствующие апологеты терроризма каждый день рекрутируют в свои ряды все новых и новых прозелитов.
   Деятельность Международного военного трибунала нередко называют «нюрнбергским эпилогом». В отношении казненных главарей третьего рейха, распущенных преступных организаций эта метафора вполне оправданна. Но зло, как видим, оказалось более живучим, чем многим это представлялось тогда, в 1945–1946 годах, в эйфории великой Победы. Никто сегодня не может утверждать, что свобода и демократия утвердились в мире окончательно и бесповоротно.
   В этой связи напрашивается вопрос: сколько и каких усилий требуется предпринять, чтобы из опыта Нюрнбергского процесса были сделаны конкретные выводы, которые воплотились бы в добрые дела и стали прологом к созданию миропорядка без войн и насилия, основанного на реальном невмешательстве во внутренние дела других государств и народов, а также на уважении прав личности?..
   Время не только хоронит секреты, но иногда выдает их, в том числе и через десятилетия. Может быть, автору этой книги повезло больше, чем предшественникам, обращавшимся к истории Нюрнбергского процесса, ибо начиная с 1970 года мне довелось встречаться с Романом Андреевичем Руденко, слушать его выступления, в том числе и воспоминания о Нюрнбергском процессе, которые всегда и везде становились предметом обсуждения. Обо всем, что было связано с Нюрнбергом, о деятельности Руденко мне рассказывали не только его братья – Николай Андреевич и Антон Андреевич, но и другие родственники и ближайшие сподвижники, в том числе непосредственно работавшие под его началом в Нюрнберге. Представленные ими документы и фотографии стали ценным дополнением к фактологической составляющей книги, как и мнения авторитетных российских и зарубежных исследователей.

   А теперь, когда сделаны необходимые отступления, вернемся к нашему герою.
   Молодого советского прокурора Романа Руденко – ему было тогда всего 38 лет! – в дни Нюрнбергского процесса узнал и услышал весь мир.
   Вот что писал о нем бывший руководитель советского секретариата на процессе Аркадий Полторак в своей книге «Нюрнбергский эпилог»:
   «Руденко – высококвалифицированный юрист, человек, от природы щедро наделенный чувством юмора, очень живой собеседник, умеющий понимать и ценить тонкую шутку, он импонировал всем своим партнерам, и они преисполнились к нему чувством глубокого уважения, искренней симпатии. Это, конечно, очень облегчало совместную работу».
   В Нюрнберге наряду со следственной группой, подчиненной Руденко (ее возглавлял Г. Н. Александров), работала и специальная следственная бригада Главного управления контрразведки Смерш, которой руководил М. Т. Лихачев. Взаимоотношения этих двух групп нельзя было назвать теплыми. Между ними постоянно возникали трения.
   Еще до начала процесса контрразведчики сообщили в Москву о том, что следователь Александров во время предварительных допросов «слабо парирует» на антисоветские выпады обвиняемых, в частности Геринга, Йодля, Кейтеля и других.
   Со своей стороны Александров докладывал Прокурору СССР Горшенину о том, что «никаких выпадов» со стороны обвиняемых ни против СССР, ни против него лично не было и просил «пресечь различного рода кривотолки в связи с проводившимися допросами обвиняемых, так как это создает нервозную обстановку и мешает дальнейшей работе».
   Но случались и другие нюансы, которые создавали ненужные проблемы в довольно слаженно работавшем коллективе советской делегации.
   Об одном из таких эпизодов поведал бывший помощник Главного обвинителя от СССР Лев Шейнин. Сделал он это в собственноручных показаниях, данных им в тюрьме. Кстати, по его мнению, это была одна из причин, почему органы госбезопасности «стряпали» на него «липу».
   Как писал Шейнин, Лихачев с первых же дней появления в Нюрнберге «вызвал к себе отрицательное отношение со стороны всего коллектива, так как был крайне заносчив, абсолютно бездельничал, пьянствовал и развратничал». «И вот дошло до того, – писал Шейнин, – что Лихачев вовлек в сожительство молоденькую переводчицу, проживавшую в одном с нами доме, и она забеременела. Лихачев принудил ее сделать аборт и, найдя немца врача, заставил его произвести операцию, прошедшую неудачно».
   По словам Шейнина, эта «уголовщина» переполнила чашу терпения. Руденко сообщил о поведении Лихачева Прокурору Союза, приехавшему в Нюрнберг. Последний поставил об этом в известность ЦК партии и начальника Смерша Абакумова. Лихачев был отозван из Нюрнберга и посажен на десять суток под арест, а вместо него прислали полковника Сюганова.
   Впоследствии, когда в качестве заместителя начальника следственной части по особо важным делам МГБ СССР Лихачев занимался делом Еврейского антифашистского комитета, он припомнил Шейнину эту историю и «выбил» на него показания. Лихачев был осужден в декабре 1954 года вместе с Абакумовым и другими руководителями МГБ СССР и расстрелян.
Помощники главного обвинителя от СССР
   Юрий Владимирович Покровский (1902–1953) – специалист в области права, полковник юстиции. Участник Гражданской войны. Работал в военной прокуратуре и прокуратуре на железнодорожном транспорте. Участвовал в Нюрнбергском процессе в качестве заместителя Главного обвинителя от СССР. Выступал по разделам обвинения «Агрессия против Чехословакии, Польши и Югославии» и «Преступное попрание законов и обычаев войны об обращении с военнопленными», участвовал в допросах подсудимых и свидетелей. Далее работал начальником правового отдела советской части Союзнической комиссии в Австрии. Награжден орденами Красного Знамени, Трудового Красного Знамени, Красной Звезды.
   Николай Дмитриевич Зоря (1907–1946) – специалист в области права, государственный советник юстиции 3-го класса. Отца не помнит, мать умерла в 1921 году. Жил в Киеве. В детстве был обучен французскому языку, живописи, игре на фортепиано. После смерти матери беспризорничал, затем попал в детский дом. В 1927 году окончил юридическое отделение факультета общественных наук Московского университета.
   Поначалу работал следователем районной прокуратуры в Пятигорске, потом в органах прокуратуры в Тамбове, Воронеже. Затем был назначен на должность заместителя главного прокурора на железнодорожном транспорте.
   Отличительные черты Н. Д. Зори – принципиальность, точность и предельная честность.
   С начала Великой Отечественной войны служил в действующей армии помощником, а затем заместителем прокурора фронта, прокурором армии. Участвовал в Керченско-Феодосийской, Сталинградской, Орловско-Курской операциях. В августе 1944 года он был назначен советником по правовым вопросам Н. Булганина, возглавлявшего советское представительство при польском комитете национального освобождения. Это было сложное время Варшавского восстания, стоившее Зоре сильнейшего психологического напряжения. Он вышел в отставку и год оставался без работы. В мае 1945 года его назначили помощником Прокурора СССР, а 28 декабря 1945 года направили в Нюрнберг помощником Главного обвинителя от СССР. Грамотный юрист и великолепный оратор, он произнес речи по разделам обвинения «Агрессия против СССР» и «Принудительный труд и угон в фашистское рабство», участвовал в допросах свидетелей.
   22 мая 1946 года произошла трагедия. Н. Д. Зоря был найден мертвым в своем номере. По поводу его смерти существует несколько версий, официальная – неосторожное обращение с оружием. Ее пока никто доказательно не опроверг. Его сын, Юрий Николаевич Зоря, при жизни высказывал автору этой книги сомнения по поводу причин кончины отца. Он считал, что в свое время они не были тщательно исследованы.
   Награжден орденами Красного Знамени и Красной Звезды.
   Марк Юрьевич Рагинский (1903–1991) – известный юрист, государственный советник юстиции 2-го класса, доктор юридических наук. В 1923 году начал работать следователем в органах прокуратуры Петроградской губернии, затем в Гомеле, Ленинграде, Ростове-на-Дону и Москве. В 1934 году назначен прокурором отдела в Прокуратуру СССР.
   Затем он – следователь, следователь по важнейшим делам, помощник Прокурора СССР.
   Во время Великой Отечественной войны руководил оперативной группой прокуратуры по контролю за производством боеприпасов. В мае 1942 года назначен уполномоченным Государственного комитета обороны на один из уральских заводов Наркомата боеприпасов. Объемы выпуска продукции на предприятии постоянно росли, а рабочих не хватало. Для пополнения кадров Рагинский использовал свои прокурорские полномочия. «Мне было известно, что на территории области отбывают наказание лица, осужденные за самовольный уход с предприятий, – вспоминал он. – В течение нескольких дней вместе с работниками областной прокуратуры мы ознакомились с материалами на этих осужденных, со многими из них побеседовали. Получив по телефону разрешение Прокурора СССР В. М. Бочкова, я отобрал несколько сотен человек, приостановил в отношении их исполнение приговора и направил их на завод. Эти люди самоотверженным трудом искупили свою вину, в установленном порядке были помилованы, а по окончании войны многие из них награждены орденами и медалями».
   В военное и послевоенное время участвовал в подготовке и проведении судебных процессов над фашистскими преступниками и их пособниками. Был помощником Главного обвинителя от СССР на Нюрнбергском процессе. Выступал по разделам обвинения «Ограбление и уничтожение культурных ценностей», «Разрушение и уничтожение городов и сел», допрашивал свидетелей. С 1950 года работал во Всесоюзном институте юридических наук, с 1963 года – во Всесоюзном институте проблем укрепления законности и правопорядка Прокуратуры СССР. С 1968 года – доктор юридических наук, профессор.
   Автор около двухсот научных работ и многих книг. Среди них: «Ни давности, ни забвения…», «Милитаристы на скамье подсудимых (по материалам Токийского и Хабаровского процессов)», «Нюрнберг: перед судом истории. Воспоминания участника».
   Награжден орденом Ленина, двумя орденами Трудового Красного Знамени, орденами Красной Звезды и «Знак Почета».
   Лев Николаевич Смирнов (1911–1986) – видный юрист, государственный и общественный деятель. Начал трудиться с 15 лет – сотрудник молодежной газеты, лектор, инспектор-методист отдела культурно-просветительной работы Ленинградского горисполкома.
   С 1934 года работал в органах прокуратуры. Занимал должности старшего следователя Ленинградской областной и Мурманской окружной прокуратур, прокуратуры Петроградского района Ленинграда, старшего следователя-методиста Ленинградской городской прокуратуры.
   С 1941 года на фронте – следователь военной прокуратуры. В 1943 году переведен в аппарат Прокуратуры СССР – следователь по важнейшим делам, прокурор следственного отдела, прокурор для особых поручений при Прокуроре СССР.
   Выполнял специальные поручения по расследованию и поддержанию обвинения по ряду дел о злодеяниях фашистских захватчиков, в частности в качестве государственного обвинителя выступал на Смоленском процессе. Участвовал в Нюрнбергском процессе в качестве помощника Главного обвинителя от СССР. Представлял доказательства по разделам обвинения: «Преступления против мирного населения», «Преступления против человечности», а также о преднамеренном убийстве 50 пленных офицеров британских воздушных сил, расстрелянных после неудачного побега из концлагеря.
   Л. Н. Смирнов был заместителем советского обвинителя на процессе в Токио над главными японскими военными преступниками, поддерживал государственное обвинение на Хабаровском процессе, который осудил японских милитаристов, виновных в подготовке бактериологической войны.
   С 1957 года Л. Н. Смирнов – заместитель председателя Верховного суда СССР. С 1962 года – председатель Верховного суда РСФСР. В 1972–1984 годах он возглавлял Верховный суд СССР.
   Входил в Советский комитет защиты мира, был членом совета Международной ассоциации юристов-демократов, председателем Ассоциации советских юристов.
   Награжден тремя орденами Ленина, орденами Октябрьской Революции, Отечественной войны I степени, Трудового Красного Знамени, Красной Звезды. В 1981 году ему было присвоено звание Героя Социалистического Труда.
   Дмитрий Степанович Карев (1908–1972) – специалист в области права, доктор юридических наук, полковник юстиции. На юридическом факультете МГУ преподавал курс судопроизводства и уголовного процесса. Автор учебников и учебных пособий для студентов и практиков. На Нюрнбергском процессе был помощником Главного обвинителя от СССР. Ведал документальной частью обвинения, докладывал на заседаниях суда порядок представления доказательств. Автор брошюры «Нюрнбергский процесс».
   Лев Романович Шейнин (1906–1967) – специалист в области права, опытный прокурорский работник, государственный советник юстиции 2-го класса, писатель и драматург. Родился 12 марта 1906 года в поселке Брусованка Велижского уезда Витебской губернии в семье служащего. В 1921–1923 годах учился в Высшем литературно-художественном институте им. В. Я. Брюсова.
   С 1923 года по комсомольской мобилизации работал следователем в органах прокуратуры Орехово-Зуева, Москвы, Ленинграда. С 1935 года – начальник следственного отдела Прокуратуры СССР.
   На способного молодого работника обратило внимание руководство. Тогдашний Прокурор Союза ССР Акулов (позднее один из подследственных Шейнина) по рекомендации Вышинского взял его с собой в Ленинград, где проводилось расследование убийства С. М. Кирова. Поскольку следствие «вершил» лично Сталин со своими подручными Ягодой, Ежовым, Аграновым, роль Акулова была там второстепенной, а уж Шейнина – тем более. Тем не менее участие в этом деле дало ему возможность выдвинуться – скоро он стал правой рукой Прокурора Союза ССР А. Я. Вышинского. Видимо, это и спасло Шейнина от участи многих прокуроров, попавших в жернова сталинских репрессий конца 1930-х годов. То и дело «ставили к стенке» то одного, то другого очередного «заговорщика» – неудивительно, что имя Льва Шейнина тоже фигурировало в некоторых протоколах допросов. Но ход этим показаниям сразу почему-то не дали.
   Следственным отделом Прокуратуры Союза ССР Шейнин руководил более 12 лет и слыл большим спецом по политическим делам.
   С октября 1945 года принимал участие в работе Нюрнбергского трибунала, был помощником Главного обвинителя от СССР. Выступал по разделу обвинения «Разграбление и расхищение государственной, частной и общественной собственности». Участвовал в освещении процесса в печати.
   Благосклонность к нему власть предержащих была поразительна – правительственные награды, в том числе орден Ленина, загранкомандировки (даже во время войны!), материальное благополучие. Возможно, дело было в том, что кто-то из сотрудников госаппарата высших партийных органов высоко ценил его писательский талант. Его имя было широко известно, особенно в начале 1950-х годов. Тогда у нас практически не печатали детективную литературу – ни Агату Кристи, ни Жоржа Сименона, – поэтому его непритязательные «Записки следователя» стали очень популярными. Он писал пьесы (в соавторстве с братьями Тур), киносценарии, ставил спектакли. Знаменитый фильм «Встреча на Эльбе» принес ему Сталинскую премию.
   Он был вхож в тогдашние «звездные круги» – вращался среди писателей, артистов, художников, ученых, спортсменов, политиков. Гонорары получал немалые – хватило и на машину «Победа», доступную для немногих избранных, и на двухэтажную дачу в Серебряном бору, и на богатый гардероб. Образ жизни вел довольно свободный, хотя был женат. Меж московских интеллектуалов после войны ходила стихотворная байка: «На берегах литературы пасутся мирно братья Туры, и с ними, заводя амуры, Лев Шейнин из прокуратуры».
   Тучи над его головой начали сгущаться в конце 1940-х годов. В 1949 году его освобождают от должности, не объясняя причин. Обещали поставить директором Института криминалистики, но назначение так и не состоялось. Шейнин выжидает, сидя дома, занимается литературой, но почву зондирует постоянно. Наверняка он знал, что ему грозит – на одной из вечеринок подвыпивший сотрудник «органов» сболтнул: «Эх, Лева, Лева, старый уголовник, умная у тебя башка, но все же мы за тебя взялись». Незадолго до ареста то же самое он услышал от знакомого драматурга – один из сотрудников госбезопасности посоветовал тому держаться подальше от Шейнина, «которого скоро посадят».
   В то время, особенно после гибели Михоэлса, власти усиленно будировали так называемый еврейский вопрос. Для того чтобы его раскрутить, следовало найти «заговорщиков». Шейнин оказался очень кстати – прокурор, писатель, он имел весьма обширные связи в еврейской среде.
   К тому же все знали, что хитрый и осторожный Шейнин был изрядно труслив. Не было секретом, что этот «любитель ночных бдений» сам панически боялся допросов с пристрастием. По свидетельству знакомых, человеком он был нестойким, ненадежным, способным изменить взгляды и привязанности в любой момент.
   Его арестовали 19 октября 1951 года. В постановлении на арест указывалось: «Шейнин изобличается в том, что, будучи антисоветски настроен, проводил подрывную работу против ВКП(б) и Советского государства. Как установлено показаниями разоблаченных особо опасных государственных преступников, Шейнин находился с ними во вражеской связи и как сообщник совершил преступления, направленные против партии и советского правительства». Арест санкционировал Генеральный прокурор Союза ССР Г. Н. Сафонов.
   В дальнейшем прокуратура принимала участие в этом деле чисто символически – с ее стороны было лишь ежемесячное продление срока ареста и один-два допроса, учиненных помощником военного прокурора. Можно сказать, что Прокуратура СССР бросила на произвол судьбы своего сотрудника, отдавшего следственной работе 27 лет жизни. Сам Шейнин связывал все происшедшее с происками Абакумова, хоть тот и сам уже находился в тюрьме. В конце 1949 года Шейнин со своей командой занимался расследованием причин пожара на даче Ворошилова и установил халатность органов безопасности, отдав виновных под суд. После этого Абакумов не раз отпускал в адрес Шейнина невнятные угрозы и намеки.
   Дело Шейнина тянулось два года – другие, даже гораздо более сложные, заканчивались гораздо быстрее. Допросы перемежались очными ставками, дело пухло и к концу насчитывало уже семь солидных томов. Семь старших следователей МГБ по особо важным делам принимали в нем участие. Шейнину пришлось выдержать около 250 допросов, в основном ночных, во время которых его шантажировали, оскорбляли, грозили побоями. За «провинности» лишали прогулок, книг, передач. Больше года ему пришлось пробыть в одиночке, шесть дней его продержали закованным в наручники. К концу следствия, по его словам, запас «нравственных и физических сил был исчерпан».
   В первый год ведения дела усиленно раскручивался так называемый еврейский заговор. Шейнин тогда «выдал» всех и вся. Эренбург, братья Тур, Штейн, Крон, Ромм, Б. Ефимов, Н. Рыбак – все они якобы вели с ним «националистические» беседы. Вот типичный образчик стиля его показаний:
   «Эренбург – это человек, который повлиял, может быть в решающей степени, на формирование у меня националистических взглядов». Он обвинял Оренбурга в разговорах о том, что «в СССР миазмы антисемитизма дают обильные всходы и что партийные и советские органы не только не ведут с этим должную борьбу, но, напротив, в ряде случаев сами насаждают антисемитизм», что советская пресса замалчивает храброе поведение евреев во время Великой Отечественной войны, что к евреям отношение настороженное и т. д.
   Задачей следователей было расширить круг подозреваемых «еврейских националистов», поэтому от Шейнина требовали показаний даже на Утесова, Блантера, Дунаевского, Шостаковича. В своем письме министру госбезопасности Игнатьеву Шейнин писал: «Следователь пошел по линии тенденциозного подбора всяческих, зачастую просто нелепых данных, большая часть которых была состряпана в период ежовщины, когда на меня враги народа… завели разработку, стремясь меня посадить как наиболее близкого человека А. Я. Вышинского, за которым они охотились». Другое письмо он отправил на имя Л. П. Берии: «…Вымогали также от меня показания на А. Я. Вышинского».
   Впрочем, Шейнин и сам «топил» многих своих сослуживцев. Когда следователь спросил, все ли он рассказал о своей «вражеской» работе против Советского государства, он заявил: «Нет, не все. Мне нужно еще дополнить свои показания в отношении преступной связи с работниками Прокуратуры СССР Альтшуллером и Рагинским». Называл он и других людей, например прокурора Дорона, профессоров Швейцера, Шифмана, Трайнина.
   Безусловно, прессинг он испытывал сильный – и физический, и психологический. Но даже запрещенными приемами следствия нельзя объяснить изощренное смакование им подробностей личной жизни своих знакомых, приведенные в многостраничных протоколах, – вплоть до предметов женского туалета, оставленных в кабинете начальника после визита некоей дамы. Жизнь своих соавторов братьев Тур он тоже «живописал» весьма подробно. Конечно, следователей очень занимала вся эта «клубничка», но все же они больше интересовались наличием предполагаемого «подполья» в еврейской среде. Через год «еврейский вопрос», видимо, перестал волновать следователей и они взялись за шпионскую версию. В протоколах появились вопросы о его связи с «загранкой», но здесь Шейнин был непоколебим – свою вину в шпионаже и измене Родине отрицал начисто. Шейнин не возлагал надежд на то, что Прокуратура СССР поможет ему вырваться из тюрьмы. Поэтому он пошел путем, казавшимся ему наиболее эффективным – стал писать заявления лично первым лицам государства: Сталину, Берии, Игнатьеву, Поскребышеву и другим. В письме Сталину, написанному в июле 1952 года, Шейнин сообщал:
   «У меня нет чувства обиды за свой арест, несмотря на перенесенные физические и нравственные страдания. Скажу больше: тюрьма помогла мне многое осознать и переоценить. И если мне вернут свободу, этот процесс нравственного очищения и глубокого самоанализа даст мне как писателю очень многое. Слишком легко мне раньше удавалась жизнь».
   После смерти Сталина многие дела стали прекращаться, но Льва Романовича продержали в тюрьме еще более восьми месяцев. Он резко изменил свои показания, многое из сказанного стал отрицать. Писал многостраничные заявления руководству МВД: «Я „признавал” факты, в которых нет состава преступления, что я всегда могу доказать. Следователей же в тот период интересовали не факты, а сенсационные „шапки” и формулировки. Чтобы сохранить жизнь и дожить до объективного рассмотрения дела, я подписывал эти бредовые формулировки, сомнительность которых очевидна… Я не перенес бы избиений».
   Дело было прекращено только 21 ноября 1953 года. Старший следователь следственной части по особо важным делам МВД СССР подполковник Новиков вынес постановление об освобождении Шейнина из-под стражи, его утвердил министр внутренних дел С. Круглов. Так закончилось затяжное следствие.
   Бывший председатель Верховного суда СССР А. А. Волин рассказывал автору этой книги о своей встрече с Шейниным после освобождения. Волин пригласил его в свой кабинет и спросил: «Ну что, тебе там крепко досталось?» – «Да нет, меня не били», – ответил он. «Мне сказали, – продолжал Волин, – что ты признался уже в машине, по дороге в МГБ». – «Нет, – сказал Шейнин, – это было не так». – «Но ты же признавался?» – настойчиво добивался Волин. «Я действительно что-то такое признавал, я боялся избиения», – уклончиво отвечал осторожный Лев Романович.
   А вот названный им прокурор Дорон после освобождения приходил в прокуратуру и рассказывал своим близким друзьям-коллегам, как его во время допросов били по ягодицам пряжкой солдатского ремня и издевательски приговаривали: «Вот тебе материальное право! А вот процессуальное!»
   С 1950 года Шейнин занимался только литературной работой. Выступил организатором движения «Явка с повинной».
   Награжден орденами Ленина, Трудового Красного Знамени, Красной Звезды.
Члены международного военного трибунала
   Иона Тимофеевич Никитченко (1895–1968) – деятель советской военной юстиции, генерал-майор. Участник Первой мировой и Гражданской войн. Председателем военного трибунала стал в годы Гражданской войны. Занимал руководящие посты в судебных органах СССР, неоднократно избирался членом Верховного суда СССР.
   В июне 1945 года возглавлял советскую делегацию на переговорах в Лондоне о создании Международного военного трибунала, участвовал в выработке его устава. Как представитель СССР входил в число членов Нюрнбергского суда.
   Среди судей пользовался большим уважением. На процессе его называли «судьей жесткого курса». И. Т. Никитченко корректно, но решительно пресекал попытки подсудимых и их адвокатов извращать истину, задавать свидетелям наводящие вопросы, представлять сомнительные доказательства, затягивать процесс.
   Выступал за наказание военных преступников в полную меру их доказанных злодеяний. В Нюрнберге выступил с Особым мнением, касающимся оправдания Шахта, Папена, Фриче, неприменения смертной казни к Гессу, непризнания преступными организациями гитлеровского правительства, верховного командования и генерального штаба вермахта.
   Награжден орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени, орденом Красной Звезды.
   Александр Федорович Волчков (1902–1978) – специалист по международному праву, подполковник юстиции. Занимал должности следователя, прокурора. С 1931 года работал в Наркомате иностранных дел, в годы войны – в Наркомате юстиции. На Нюрнбергском процессе был заместителем члена трибунала от СССР, получил признание как квалифицированный и принципиальный юрист. В 1960-1970-х годах возглавлял Инюрколлегию. Занимался преподавательской деятельностью, написал ряд работ по международному праву.
   Награжден орденами Трудового Красного Знамени, Красной Звезды, «Знак Почета».
Следственная группа при главном обвинителе от СССР
   Георгий Николаевич Александров (1902–1979) – специалист в области права, опытный прокурорский работник, государственный советник юстиции 3-го класса. Участник Гражданской войны. С 1934 года работал в Прокуратуре СССР на ответственных должностях. С сентября 1945 года был в составе следственной группы при Главном обвинителе от СССР. В ходе процесса допрашивал Шахта, Шираха, Заукеля, свидетелей. В дальнейшем много занимался организацией розыска и осуждения скрывающихся нацистских преступников.
   Г. Н. Александров являлся ученым секретарем Научно-методического совета при Прокуратуре СССР. Ему принадлежат многие публикации по вопросам уголовного права и криминалистики. Он автор книги «Нюрнберг вчера и сегодня» и других произведений, разоблачающих преступления нацистов. В 1971 году он подарил Руденко свою книгу с надписью: «Роману Андреевичу Руденко на память о незабываемых нюрнбергских днях, таких уже далеких и близких».
   Георгий Николаевич оставил о себе добрую память. Татьяна Дмитриевна Петрова, в настоящее время работающая начальником первого отдела Генеральной прокуратуры Российской Федерации, рассказывала мне, что когда в 1972 году она начала трудиться в Секретариате Р. А. Руденко, ей посчастливилось познакомиться с Александровым. «Он жил на Ленинградском шоссе и часто заходил в прокуратуру – участвовал в работе действующей тогда в прокуратуре группы по выявлению и расследованию материалов о нацистских преступниках, – вспоминает она. – Прошло более 30 лет как закончилась война, но письма из Германии и других стран приходили и приходили на его имя. Я с большим удовольствием выполняла его поручения, печатала, регистрировала, отправляла письма.
   Георгия Николаевича в аппарате знали все и он многих знал лично. Добрый, мягкий, интеллигентный человек высокой культуры и больших знаний. Он проявлял внимание и живой интерес к каждому человеку независимо от положения и возраста. Особенно он любил молодежь. Охотно откликался на наши просьбы, приходил к нам на комсомольские вечера, интересовался учебой. Когда он входил в Секретариат, все оживало. Я не помню, чтобы он приходил „с пустыми руками", всегда приносил что-то к чаю. Георгий Николаевич обладал тонким чувством юмора, мимоходом сказанное им доброе слово поднимало настроение. Вспоминаются его рассказы о Гражданской войне, Первой Конной армии, в дальнейшем о следственной работе, о нацистских преступниках. Георгий Николаевич был знаток театра, литературы. Слушать его можно было часами.
   Однажды я провожала его домой и на троллейбусной остановке, на улице Горького к нам подошел статный пожилой человек с необыкновенным бархатным голосом. Это был народный артист СССР А. П. Кторов. Они тепло поздоровались, обнялись. Георгий Николаевич дружил со многими знаменитостями, но никогда не хвастался этим, не ставил себе в заслугу. Я спрашивала, не собирается ли он написать воспоминания. Он отшучивался.
   Приходится сожалеть о том, что память не сохранила многое из услышанного, но главное остается в сердце – это добрая память о светлом человеке».
   Александров Г. Н. награжден орденами Октябрьской Революции, Трудового Красного Знамени, Отечественной войны I степени.
   Николай Андреевич Орлов (1908–1970) – специалист в области права, государственный советник юстиции 3-го класса. С 1933 года работал в органах прокуратуры. На Нюрнбергском процессе входил в состав следственной группы при Главном обвинителе от СССР. В дальнейшем плодотворно трудился в сфере прокурорского надзора за исполнением законов и постановлений по борьбе с детской беспризорностью, безнадзорностью и правонарушениями среди несовершеннолетних. Награжден орденом «Знак Почета».
   Сергей Каспарович Пирадов (1893–1974) – специалист в области права, полковник юстиции. С 1923 года работал в органах прокуратуры. Занимал ответственные должности в военной прокуратуре и прокуратуре на железнодорожном транспорте. На обоих участках внес заметный вклад в укрепление законности и правопорядка. Участвовал в работе Международного военного трибунала в Нюрнберге в составе следственной группы при Главном обвинителе от СССР. Награжден орденами Ленина, Красного Знамени, Красной Звезды.
   Соломон Яковлевич Розенблит (1897–1969) – специалист в области права, кандидат юридических наук, полковник юстиции. Участник Гражданской войны. Работал военным следователем. С 1929 года – военный прокурор. С 1941 года – на руководящих должностях в Главной военной прокуратуре. На Нюрнбергском процессе входил в следственную группу при Главном обвинителе от СССР. В 1946 году был помощником заместителя обвинителя от СССР на Токийском процессе над японскими военными преступниками. С 1950 года – научный сотрудник Института криминалистики Прокуратуры СССР. Автор научных трудов и практических пособий для юристов.
   Награжден орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени, орденом Отечественной войны II степени.
Консультант
   Арон Наумович Трайнин (1883–1957) – специалист в области права, член-корреспондент Академии наук СССР, профессор МГУ Во время Нюрнбергского процесса был консультантом советской делегации. Автор монографий, книг, статей по проблемам ответственности нацистских военных преступников.
   Награжден двумя орденами Трудового Красного Знамени.

   Говоря о деятельности советской делегации на Нюрнбергском процессе, нельзя опять не вспомнить Вышинского, занимавшего в то время пост заместителя наркома иностранных дел СССР. Союзники хорошо его знали и были уверены, что именно он приедет в Нюрнберг в роли Главного обвинителя от СССР. Но Сталин решил по-другому. Он посчитал, что Вышинский должен руководить советской делегацией из Москвы.
   Здесь была создана комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) по организации и руководству Нюрнбергским процессом и ее своеобразный исполнительный орган во главе с Вышинским. В него входили прокурор Союза ССР К. Т. Горшенин, председатель Верховного суда СССР И. Г. Голяков, нарком юстиции СССР Н. М. Рычков и три заместителя Л. П. Берии – В. Ф. Абакумов, Б. Р. Кобулов и В. Н. Меркулов.
   Однако даже комиссия Политбюро не была последней инстанцией. Принятие ключевых решений было исключительной компетенцией И. В. Сталина. Косвенно об этом позволяет судить журнал записи лиц, посещавших его кремлевский кабинет. Например, в 1945 году Вышинский был у вождя 60 раз. Для сравнения: ровно столько в том же году приглашался к генералиссимусу начальник Генерального штаба А. И. Антонов. А, скажем, Г. К. Жуков в 1945 году встречался с верховным главнокомандующим лишь 11 раз.
   Беседы Сталина с Вышинским были обстоятельными и нередко длились по два часа и более. Иногда Андрей Януарьевич заходил к вождю дважды в сутки.
   Журнал посетителей дает представление о составе участников совещаний. Например, 6 января 1946 года с восьми до девяти часов вечера у Сталина были Прокурор СССР К. Т. Горшенин, Р. А. Руденко, Г. М. Маленков, А. А. Жданов, Л. П. Берия, В. М. Молотов. Неделю спустя, 13 января, к вождю одновременно зашли министр юстиции Н. М. Рычков, К. Т. Горшенин, Р. А. Руденко, В. М. Молотов, Л. П. Берия, А. А. Жданов, А. И. Микоян.
   В том же 1946 году Молотов, Маленков, Жданов, Микоян, Берия, а также Вышинский и Деканозов совещались у Сталина 5 и 19 апреля, 17 мая, 13 июня, причем 17 мая заседание длилось почти четыре часа.
   Всё говорит о том, что Сталин уделял Нюрнбергскому процессу огромное внимание.
   Вскоре после того как в Лондоне 8 августа 1945 года в торжественной обстановке произошло подписание соглашения между правительствами СССР, США, Великобритании и Франции о судебном преследовании и наказании главных военных преступников и учреждении Международного военного трибунала, начал свою работу Комитет главных обвинителей по подготовке процесса. От Советского Союза – Роман Андреевич Руденко, от США – Роберт Джексон, от Великобритании – генеральный прокурор сэр Хартли Шоукросс, от Франции – Ф. де Ментон, позже на процессе его заменил Ш. де Риб.
Коллеги и соратники
   Роберт Хауорт Джексон (1892–1954) – видный специалист в области права, государственный деятель. Родился 13 февраля 1892 года в штате Пенсильвания. В 1913 году занялся частной юридической практикой в Джеймстауне, штат Нью-Йорк, и довольно быстро стал заметной фигурой в нью-йоркских апелляционных судах. Отличался независимостью и прямотой суждений.
   В 1934–1938 годах – генеральный советник департамента налогов и сборов, помощник министра юстиции США. Поддерживая политику президента Рузвельта, активно проводил антимонопольные мероприятия. С 1938 года – заместитель министра юстиции. В январе 1940 года назначен министром юстиции и помощником президента Рузвельта. Джексон становится популярной фигурой. Пресса называла его в числе возможных кандидатов в президенты. С июля 1941 года – член Верховного суда США.
   Джексон возглавлял делегацию США на встрече союзников в Лондоне по созданию Международного военного трибунала. В Нюрнбергском процессе участвовал как Главный обвинитель от США. В ходе заседаний занимал активную позицию, демонстрировал четкие представления о правосудии и справедливости.
   Джексон предупреждал, что никакие судебные процессы не обезопасят человечество, если в новых условиях будет проводиться старая политика в германском вопросе. Во вступительной речи на процессе, произнесенной 21 ноября 1945 года, он отметил: «Преступления, которые мы стремимся осудить и наказать, столь преднамеренны, злостны и имеют столь разрушительные последствия, что цивилизация не может потерпеть, чтобы их игнорировали, так как она погибнет, если они повторятся».
   Вот что рассказывал на проходившей в ноябре 2006 года в Москве научной конференции, посвященной Нюрнбергскому процессу, известный американский правовед, профессор Джон К. Барретт:
   «С учетом того факта, что эта важная конференция проводится в Москве, кажется целесообразным особенно выделить некоторые аспекты взаимоотношений судьи Джексона с его советскими союзниками и коллегами, как с прокурорами, так и с судьями в ходе Нюрнбергского процесса.
   Будучи в Лондоне, Джексон встретился со своими советскими коллегами, главным образом с генералом Ионой Никитченко и профессором Ароном Наумовичем Трайниным, представляющими политико-правовую систему, которая в корне отличалась от его собственной и полученного военного опыта. Он считал их, без сомнения, талантливыми и уважаемыми союзниками. Джексон практически сразу понял, что представители Советского Союза, находясь в Лондоне, не имели той огромной власти и полномочий, которые были у него. Их выжидательная позиция, которую они часто занимали, была связана, как казалось Джексону, с ожиданием инструкций из Москвы. У них также были иные представления по фундаментальным вопросам – положение СССР о том, что суд – это согласованное наказание и желание СССР проводить процесс в секторе оккупированной Германии, контролируемом этой страной, – эти два принципиальных вопроса вызвали основные разногласия и споры. Но спор имел место, и Джексон относился к этому как к реальной и иногда удивляющей информации. Например, позже Джексон писал, что «испытал нечто наподобие шока… услышав, как российская делегация отзывается о нашей англо-американской практике [обвинения], считая ее несправедливой по отношению к подсудимым. Они приводили следующий довод: мы предъявляем обвинения в общих чертах и затем представляем доказательства на суде. Их подход требует, чтобы при предъявлении обвинения обвиняемому были предоставлены все доказательства, использованные против него, как документы, так и показания свидетелей. Обвинительный акт в такой форме превращается в доказательственный документ. Таким образом, три судебных разбирательства становятся не столько делом изложения доказательств обвинительного акта, сколько попыткой подсудимого опровергнуть доказательства, изложенные в обвинительном акте. Таким образом, они полагают, что… англо-американская система права кажется им несправедливой, так как она не дает подсудимому представления о полном объеме доказательств, собранных против него. Когда мы представляем их в суде, то многие могут быть удивлены и, возможно, не смогут адекватно отреагировать, поскольку слишком поздно предпринимать какие-либо действия. Считается, что наш подход превращает уголовное судопроизводство в игру. В этой критике определенно есть рациональное зерно».
   Джексон полагает, что состоявшееся в Лондоне соглашение по-настоящему объединяет и моделирует доброе международное сотрудничество, которое могло бы служить альтернативой опасности годам «холодной войны», имевшим место после Нюрнберга.
   В ходе Нюрнбергского процесса взаимоотношения между США и СССР были сложными, но в общем успешными. Четыре главных обвинителя, включая судью Джексона и генерала Романа Руденко, встречались регулярно и, хотя ответственность за различные аспекты дел была поделена между нациями, они часто проводили консультации и сотрудничали по вопросам, представляющим интерес для обвинения. Как считает Джексон, между обвинителями, в частности им самим и со стороны СССР, установилась приятная взаимосвязь. Одним из удовольствий была музыка, включая концерты в исполнении немецких музыкантов и пение американских рождественских гимнов.
   У представителей США и СССР также были моменты и темы, которые вызвали напряжение в ходе Нюрнбергского процесса, например убийство советского солдата недалеко от «Гранд-отеля» в Нюрнберге, совершенное, возможно, американцами, которое никогда не было раскрыто и терзало Руденко на протяжении многих месяцев.
   Несмотря на просьбу Джексона, высказанную при встрече с заместителем министра иностранных дел Андреем Вышинским не обсуждать дело, последний произнес тост на ужине союзников о том, что перспектива для каждого подсудимого следующая: «Путь прямо из здания суда в могилу», что привело в замешательство Джексона и других американцев.
   Однажды армия США с разрешения Джексона захватила советский самолет и арестовала его экипаж, поскольку он приземлился без объявления, как делали многие и многие советские самолеты, несмотря на протесты и просьбы США. В атмосфере победы многие считали, что позволено все. Руденко не успокоился, пока летчики не были освобождены. Но добился и того, что поведение наших летчиков в американском воздушном пространстве за пределами Нюрнберга изменилось к лучшему. В другой раз Руденко уже выручил Джексона, когда однажды зимним вечером американские солдаты вытащили из советского грузовика, который доставлял к зданию суда захваченные документы нацистов, и сожгли их, чтобы согреться. «Сожженные бумаги не представляли особой важности, и мы можем забыть об этом инциденте», – заявил Руденко раздосадованному Джексону.
   В целом отношения между ними оставались довольно-таки хорошими. Джексон понимал, что его талантливые и порядочные советские коллеги – несвободные люди. Например, на одном мероприятии представители СССР настояли на том, чтобы пригласить «переводчика» более низкого уровня по фамилии Разумов на обед, устроенный в доме Джексона в Нюрнберге. Американцы, да и сам Джексон, пришли к выводу, что на самом деле эта личность командует представителями СССР вплоть до самого Руденко (Разумов позже сказал некоторым американцам, что он связан с советским тайным отделом). Представители СССР действовали в рамках советской системы и являлись ее частью. Джексон считал, что каждый из них – союзник, но находится под контролем СССР. Наконец, один из штатных сотрудников СССР намекнул Джексону о своем желании посетить США, но добавил, что он никогда не оставит свою семью в Советском Союзе.
   В конечном счете Джексон работал с представителями СССР и симпатизировал им, и эти месяцы были для него ближе и сложнее, чем целый год. И он уважал заключительное заявление Советского Союза, сделанное на Нюрнбергском процессе: «Несогласие представителей СССР с оправданием Шахта, фон Папена и Фриче и то, что нам не удалось объявить генералитет и верховное командование преступниками, является сдержанным, но значимым мнением, которое не только не ослабляет, но подтверждает правовые принципы, изложенные в приговоре Трибунала».
   Тогда, в ноябре 2006 года на этой же научной конференции, проходившей в Российской академии наук, я сделал доклад о роли Р. А. Руденко в Нюрнбергском процессе. После доклада Барретт подошел ко мне, подарил книгу о Джексоне и сказал, что Джексон всегда очень хорошо отзывался о Руденко. Они прекрасно понимали друг друга и быстро находили общий язык по решению ключевых вопросов. Наверное, отметил он, это происходило потому, что оба они свой профессиональный путь начали с самого низа. Многое повидали и хорошо знали, что такое жизнь и что такое жить на свете стоит.
Необходимое отступление
   Хочется сделать еще одно отступление, которое поможет более верно расставить все точки над «Ь>. Не стоит думать, что решение о проведении процесса родилось быстро и что у него не было противников.
   Действуя по детально проработанным сатанинским планам, фашисты с первых дней войны достигли предела жестокости и варварства в обращении с военнопленными и мирным населением. Массовые убийства ни в чем не повинных людей, отправка граждан в рабство, ограбление огромных территорий были обычной практикой. Наш народ поднялся на справедливую и священную войну с отчетливым желанием избавить себя и мир от абсолютного зла – «коричневой чумы» фашизма.
   Сведения о чудовищных зверствах нацистов быстро стали достоянием общественности. Весь мир с нарастающим ужасом наблюдал за происходящим в странах, подвергшихся нашествию. Предложения о строгом наказании военных преступников стали нормальной человеческой реакцией на жуткие и омерзительные деяния.
   Они исходили не только от общественности. Уже на первой стадии войны начались действия на государственном уровне. 27 апреля 1942 года Правительство СССР вручило послам и посланникам всех стран ноту «О чудовищных злодеяниях, зверствах и насилиях немецко-фашистских захватчиков в оккупированных советских районах и об ответственности германского правительства и командования за эти преступления».
   2 ноября 1942 года Президиум Верховного Совета СССР издал указ «Об образовании Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР».
   Комиссия собрала множество материалов, уличающих гитлеровцев в уничтожении миллионов мирных жителей, в том числе детей, женщин и стариков, в бесчеловечном обращении с военнопленными, а также в разрушении городов, сел, памятников старины и искусства, угоне в немецкое рабство миллионов людей. Это были показания свидетелей и потерпевших, документальные материалы – фотоснимки, акты экспертиз, эксгумации тел погибших, подлинные документы, изданные самими гитлеровцами и полностью их изобличающие.
   Однако идея международного процесса возникла и утвердилась не сразу. Некоторые западные государственные деятели думали расправиться с военными преступниками, не заботясь о процедуре и формальностях. Например, еще в 1942 году премьер-министр Великобритании Черчилль решил, что нацистская верхушка должна быть казнена без суда. Это мнение он не раз высказывал и в дальнейшем.
   Похожие идеи существовали и по другую сторону Атлантики. В марте 1943 года госсекретарь США Хапл заявил на обеде, где присутствовал посол Великобритании в США лорд Галифакс, что предпочел бы «расстрелять и уничтожить физически все нацистское руководство».
   Еще проще смотрели на эту проблему некоторые военные. 10 июля 1944 года американский генерал Дуайт Эйзенхауэр предложил расстреливать представителей вражеского руководства «при попытке к бегству».
   Высказывались также мысли полностью уничтожить весь немецкий генштаб, а это несколько тысяч человек, весь личный состав СС, все руководящие звенья нацистской партии, вплоть до низовых, и т. д. Президент США Франклин Д. Рузвельт не только не возражал соратникам, но фактически их поддерживал. 19 августа 1944 года он заметил: «Мы должны быть по-настоящему жесткими с Германией, и я имею в виду весь германский народ, а не только нацистов. Немцев нужно либо кастрировать, либо обращаться с ними таким образом, чтобы они забыли и думать о возможности появления среди них людей, которые хотели бы вернуть старые времена и снова продолжить то, что они вытворяли в прошлом».
   Такие суждения были типичны для многих американцев. По данным социологического опроса 1945 года, 67 процентов граждан США выступали за скорую внесудебную расправу над нацистскими преступниками, фактически за линчевание. Англичане тоже горели жаждой мести и были в состоянии обсуждать, по замечанию одного из политиков, лишь место, где поставить виселицы, и длину веревок.
   Конечно, такие взгляды имели право на существование. Небывалые злодеяния фашистов вызывали ярость и всеобщее возмущение во многих странах, лишали людей терпения, столь необходимого для организации и ведения процессов по всем правилам юриспруденции. Внесудебные расправы все-таки вершились, и трудно обвинить, например, бойцов движения Сопротивления, расстрелявших диктатора Италии Бенито Муссолини. (27 апреля 1945 года отряд партизан остановил автоколонну вермахта, в одном из грузовиков которой находился Муссолини, переодетый в немецкую форму. Он был опознан и задержан. На другой день прибывший из Милана полковник движения Сопротивления Валерио казнил диктатора, его любовницу Клару Петаччи и двух приближенных дуче. Затем тела убитых были вывешены вверх ногами на бензоколонке в Милане.)
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →