Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Орлы, грифы и кондоры могут набирать высоту до 6000-7000 метров.

Еще   [X]

 0 

Не/много магии (Давыдова Александра)

Можно ли отравиться насмерть, влюбившись в мухомор? К чему приводят беседы с незнакомцами? Что делать, если в зеркале отражаешься не ты? И почему самолеты на самом деле не падают? Фокус в том, что слишком тонкая грань отделяет реальность от снов. Проще говоря, в каждом персонаже, авторе или тебе самом, всегда прячется немного магии.

Год издания: 0000

Цена: 100 руб.



С книгой «Не/много магии» также читают:

Предпросмотр книги «Не/много магии»

Не/много магии

   Можно ли отравиться насмерть, влюбившись в мухомор? К чему приводят беседы с незнакомцами? Что делать, если в зеркале отражаешься не ты? И почему самолеты на самом деле не падают? Фокус в том, что слишком тонкая грань отделяет реальность от снов. Проще говоря, в каждом персонаже, авторе или тебе самом, всегда прячется немного магии.


Не/много магии Александра Давыдова

   © Александра Давыдова, 2015
   © Борис Рогозин, дизайн обложки, 2015
   © Катерина Покидышева, иллюстрации, 2015
   © Мария Ермакова, иллюстрации, 2015

   Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вчера


Ниточки и марионетки

   В канун осеннего равноденствия девяносто седьмого года, когда барон Монтгомери приехал погостить в имение Тейтов с женой и маленьким сыном Эдгаром, произошли ровно три странные вещи.
   Старый электромеханик, яростно пыхтя и поминая всевышнего всуе, проклял к вечеру и котлы, и проводку, и налетевшую из-за леса грозу. Сеть то и дело сбоила, узлы проводов рассыпали искры, а барон Тейт даже позволил себе громко чертыхнуться при гостях, когда посланный им разряд вместо того, чтобы закрыть окно, чуть не обрушил люстру на обеденный стол.
   Всегда спокойный, послушный и «шелковый» Алекс, племянник Тейтов, подрался с Эдгаром и был заперт в своей комнате без ужина, чтобы подумать о неуважении к гостям и плохом поведении. Там он уселся на подоконник и глядел в дождливую темноту, пока глаза не заслезились, а под утро делился с кузинами сказками о призраках и демонах, которые завелись в имении – не иначе, как проникли с «этими Монтгомери, дьявол их забери».
   А наутро, когда гости уже забрались в мобиль и долго махали на прощание, а их сын Эдгар пытался изящно гарцевать на механическом коньке – сбитом криво и не слишком красиво, зато собственными руками – младшая из дочерей Тейтов, Джулия, обнаружила у себя в комнате на подоконнике мертвого голубя. С золотистыми бусинами застывших глаз, обугленными взъерошенными перьями и обгоревшими «до корней» крыльями. От ее визга Эдгар даже свалился с коня. Хотя потом неоднократно доказывал отцу с пеной у рта, что просто неловко потянул за повод, «и нечего тут шутить».
   С той осени минуло десять лет.
* * *
   – Тогда принц сел на коня и… – тут все затаили дыхание, глядя, как принц из золотистого картона пытается умоститься на коня из белого папье-маше с гривой и хвостом из толстой коричневой пряжи. Главное – не спутать ниточки, чтобы после долгой скачки можно было расцепить фигурки.
   – И поехал за своей прекрасной принцессой. Жила она в башне, – картонное жилище принцессы было внушительным – возвышалось даже над верхней рамой самодельного театра. Стены башенки были раскрашены сеткой красных чернил, издали казалось – и вправду кирпичная кладка, а на крыше из тонкой жести поблескивал солнечный зайчик.
   – Ехал он через поля и луга – тык-дык, тык-дык, тык-дык, – Анна постукивала друг о друга гладкими боками камушков, загодя выковырянных из садовой дорожки. Марго и маленькая Вилма, стараясь не хихикать и не сталкиваться лбами, вели принца с конем через бумажные заросли.
   – А когда наконец приехал, закричал во все горло – эгегей! – принцесса выглянула из окна башни, обрадовалась и спрыгнула прямо к нему в объятия, – Джулия, прищурившись, быстро дернула за нитку. Картонная принцесса в платье из обрезков полосатого шифона спорхнула на голову принцу. И коню.
   – И они вместе ускакали в закат, и жили потом долго и счастливо.
   – А почему не в рассвет?
   – Алекс, ты, как всегда, не мог помолчать? – Анна надулась и сделала вид, что собирается кинуть в кузена камушком.
   – К тому же, это только вторая репетиция. Может, он в итоге вообще ускачет в сказочный лес. Или в царство Фаты-Морганы, – Маргарита улыбнулась, и тут же сразу нахмурилась. Нитки от принцессы, принца и коня все-таки перепутались.
   – Сразу видно – девчоночий спектакль, – Алекс подошел к театру и скептически уставился на сцену. – Могли бы спросить меня, прежде делать кукол. Их можно было вырезать из жести, тогда нитки вовсе не понадобились бы.
   – Нет, – Джулия, закусив губу, посмотрела на кузена, – тогда с нами не могла бы играть Вилма, с ней еще никто не занимался электростатикой. А уж динамикой…
   – Что, лучше мучиться с нитками после каждого спектакля?
   – Лучше. Так мы играем поровну, и ни у одной куклы нет преимущества перед другими.
   Алекс насмешливо приподнял брови. Башенная крыша дернулась раз, другой, поехала вбок и с тихим звоном грохнулась прямо на середину сцены, помяв треугольнички бумажного ельника, пальму с зелеными лентами вместо листьев и цветы из разноцветных булавок.
   – Тогда вам стоит сделать все из картона. А то, глядишь, преимущество получат декорации.
* * *
   Искры взлетали над гладкими темными камнями подъездной дороги. Тяжелый, гулкий звон копыт, обогнав всадника, влетел в раскрытые окна имения и заметался по комнатам и коридорам. Эдгар подъезжал к дому Тейтов, легко придерживая повод одной рукой и уголком рта улыбаясь, вспоминая себя – избалованного ребенка, который выклянчил десять лет назад у отца разрешение ехать в гости на недоделанном, необъезженном коньке.
   Сейчас у стального тела под седлом был тот же хребет, те же цепи передачи сигнала и – простительная уступка ностальгии по детству – та же грива, уже поредевшая и измочаленная, из бахромы материнского шерстяного платка, которую она пожертвовала на первый сыновний опыт. Когда он сбегал с занятий по динамике и позорно, на грани возможного, сдавал контрольные по разрядам, вместо общей программы до дыр зачитывая конструкторские трактаты, именно мать поддержала его и посоветовала барону отдать сына именно в колледж Кэнтербери, где готовили лучших механистов Англии. Теперь за плечами у Эдгара было звание первого ученика на курсе, десятки грамот и патентов и главная гордость – три абсолютные победы на скачках в классе «аристократы, механикс». Джои считался одним из лучших стальных коней в королевстве, а младший Монтгомери, сидя на нем, вполне тянул на сказочного принца, мечту любой красавицы. Хотя сам себя таковым считать не любил, предпочитая славу отличного механика и выдающегося наездника.
   Он подъехал к крыльцу, осторожно высвободил левую ногу из стремени и спрыгнул на землю. Навстречу ему с подобострастной ухмылкой спешил дворецкий, а по боковой тропинке, со стороны подсобки ковылял старик-электромеханик. Вот уж чья улыбка была действительно искренней. Поэтому Эдгар рассеянно кивнул дворецкому на попытки немедленно проводить себя в комнаты и представить барону и дождался, пока старик подойдет ближе.
   – Рон, – прохрипел тот, кладя дрожащую руку на блестящий конский бок, – слежу за цепями в имении и за мобилями. А вы, должно быть, Эдгар. Новый зверь у вас, сэр?
   – Нет. Тот же самый.
   Электромеханик уважительно покачал головой, причмокнул губами, будто конь был живым, и взялся за повод.
   – Чем прикажете накормить? Угля насыпать? Торфа?
   – Мазуту залейте. Если у вас Нет его, так за мной следом привезут со станции, с личными вещами.
* * *
   Вечером после ужина Джулия вновь нашла мертвую птицу. На этот раз огромного черного ворона с широко распахнутым в немом крике клювом. Он лежал на полу галереи, куда семейство с гостем вышло на прогулку, подышать на удивление теплым для сентября воздухом, прогуляться перед отходом ко сну.
   В этот раз девушка не стала кричать. Сдавленно ойкнула, рассмотрев, обо что именно она споткнулась, и схватилась за горло. Ей на мгновение показалось, что кошмары, снившиеся ей десять лет подряд, стали явью. Пред глазами поплыл багровый туман, а в уши будто набили вату. Потом в кошмарную марь ворвались крики младших сестер и громкий голос отца:
   – Да заберите кто-нибудь эту чертову птицу! Ро-о-он! Дьявол тебя побери!
   – А он тут при чем? – мало кто осмеливался вставлять слово в разговор, когда барон Тейт гневался. Одно из двух – либо Эдгар был плохим дипломатом, либо слишком смелым, не по годам.
   – Да потому что птицу явно ударило разрядом, – барон поднял ворона за огрызок крыла и ткнул почти в самое лицо гостю. – Значит, пробило купол над домом! А это чья вина – Рона, чья ж еще. Но и ты хорош, выскочка нашелся, а?! Помню, папаша твой так же любил якшаться с простолюдинами и защищать их!
   Алекс, первым прибежавший на шум, не сдержал самодовольной, гаденькой улыбки. Уж он-то никогда не позволял себе перечить дядюшке.
   Через полчаса Анна пришла к сестре в спальню и молча протянула ей желто-серую почтовую карточку.
   – Что это? – Джулия протянула дрожащую руку из-под одеяла. Она все никак не могла успокоиться, несмотря даже на опийные капли.
   – Подобрала там же, на балконе. Посмотри на дату.
   Серые разводы на карточке оказались не типографской краской, а следами пепла. Джулия перевернула картинку с цветущим кустом жимолости и летним желтым зонтиком и прочла: «Будем на следующей неделе, думаю, успеем к равноденствию». Сентябрь тысяча восемьсот девяносто седьмого.
* * *
   – Будем рассуждать логично, – Джулия с ногами забралась на широкую доску садовых качелей и откусила от яблочного пирога. Пожалуй, было не слишком вежливо сбегать так быстро с утреннего чая, но ей просто необходимо было побыть в одиночестве на свежем воздухе. И обдумать происходящее. Это только в детстве для борьбы со страхом хватает визга и слез в три ручья, а в шестнадцать лет нужно уметь справляться с ним рационально. Ра-ци-о. Любимое слово ее любимого учителя динамики Коррингтона.
   – Итак, будем думать логично. Если принять во внимание совпадения и случайности, то виноват принц. То есть Эдгар. Тогда мне не стоит прыгать к нему в объятия из окна и уж тем более – уезжать в закат. Или рассвет, – она раскусила попавшее на зуб яблочное зернышко и прикрыла глаза. Посмотрела на кружащиеся в воздухе листья из-под длинных ресниц. – Еще это вполне может быть Алекс.
   Тот со вчерашнего дня упражнялся в остротах насчет механистов, «ведь в них просто идут те, кто так и не научился управлять разрядами, верно, Эдгар?»
   – Или папа, который до сих пор лелеет мечту выдать меня замуж за графа Кервуда.
   «Понимаешь, милая, – барон Тейт разговаривал с женой, не замечая пару дочерниных любопытных ушей в дверях библиотеки. – Дружба дружбой, я Монтгомери с детских лет знаю, но все же брак – это дело слишком серьезное. Надо тянуться вверх, а не потакать пустым эмоциям, так ведь?»
   – Или сестра, которая мне просто завидует.
   Накануне, за ужином, Анна смотрела на Эдгара, широко распахнув глаза и даже приоткрыв рот. «Это же принц, – когда тот спешился, она дернула сестру за платье и вытерла слезинку. – Настоящий принц. Не игрушечный. И она приехал за тобой. А я, я…»
   – А я чувствую себя марионеткой, – Джулия поежилась, спустила ноги вниз и оттолкнулась. Качели дернулись вперед. Затем плавно ушли назад. – Только не знаю, кто меня держит за ниточки.
* * *
   Туча наползла после полудня, небо стало низким и серым. В воздухе запахло озоном, и младшие девочки, вереща от восторга, бросились на балконную галерею – пробовать разряды. Какой бы хорошей ни была сеть в имении, ничто не могло сравниться с настоящей природной статикой. Поговаривали, что в королевском дворце и в Вестминстерском аббатстве проводка давала такое же напряжение, как и гроза, но мистер Коррингтон в свое время сказал ученицам – «враки». Мол, лет через сто в такое можно поверить. А пока – вряд ли.
   Ныряя в облаках, на юг летел птичий клин. Порывами ветра уносило вдаль трубные крики.
   У Джулии заболела голова, и она решила прилечь. Вошла в комнату, откинула покрывало с кровати… Сзади тяжело бухнула оконная рама.
   Она оглянулась. На полу лежал мертвый лебедь с еще дымящимися перьями.
   Джулия закусила губу:
   – Так, значит, – вытерла слезы, сглотнула шерстяной ком в горле. – Значит, так.
   И потянула лебедя за крыло, чтобы затащить его под кровать. Надо было дождаться вечера, чтобы незаметно отнести его в сад и там спрятать.
* * *
   «Разум может обрести всю силу магии, пройдя через несколько ступеней алхимического познания. Следует принести несколько жертв на пути к могуществу.
   Голубь – это жертва, знаменующая собой отказ от добра. Уничтоживший голубя обозначает свое желание встать на путь битвы, воинского деяния, сражения с действительностью.
   Черный Ворон в духовной алхимии указывает на первую встречу алхимика со своим внутренним космосом, удаление от внешнего мира чувств при помощи медитации и вхождения в то, что первоначально является черным внутренним миром души. Это опыт Nigredo, часто изображающийся как процесс смерти – в форме caput mortuum, головы смерти, или, как видно из некоторых алхимических рисунков, в виде алхимика, умирающего внутри колбы. Таким образом, в символе Черного Ворона мы встречаемся с сознательным выходом из мира физических чувств – ограничений, привязывающих нас к физическому телу.
   Следующая стадия представляется символом Белого Лебедя. Алхимик начинает проживать внутренний опыт как наполненность светом – опыт яркости, которую профаны ошибочно принимают за истинное озарение. Это всего лишь первое сознательное соприкосновение с тонким миром, и по сравнению с опытом физических чувств – момент настолько всепоглощающий, что изображается в виде яркого белого света. Лебедь – птица, которую редко можно увидеть летящей, но чаще – плывущей по озеру или реке, изящно скользящей по водной глади, а говоря в духовных терминах – по поверхности души, тонкой оболочке между собственно душой и физическим миром.
   На стадии Павлина алхимик приступает к внутреннему опыту астрального мира, который первоначально кажется постоянно меняющимися цветными узорами…»
   – Павлина, – Джулия нервно усмехнулась, захлопнув толстый фолиант с золотым обрезом. – Интересно, где он – или она? – собирается раздобыть павлинов в нашем захолустье? Или к нашему имению уже движется бродячий цирк, а я об этом еще ничего не знаю? Вот уж не ожидала, что птичий мор и вправду окажется «алхимической ворожбой».
   Потом она потянула с полки тоненькую книжицу «Электростатика. Титулы и наследование». Она натвердо помнила иерархию: первородное электричество – способность создавать поле и разряды, при посвящении в рыцари или за особые заслуги – выдаются стальные элементы для разрядов средней силы; для простолюдинов – лишь вспомогательные роли, обслуживающий персонал искусственных сетей. Просто надо было утвердиться в этом знании. Проверить – возможно, существуют исключения?..
   Через полчаса Джулия со вздохом вернула книгу на место. Скрипнула зубами. Исключение невозможно, никто из прислуги или посторонних людей не мог послать разряд такой силы, чтобы убить лебедя. Значит – это кто-то из людей ее круга, кто-то из своих. Либо Алекс. Либо Эдгар. Либо… папа.
   Слава Всевышнему, теперь она не подозревала хотя бы Анну. У девочки, всего полтора года как вступившей в силу, не хватило бы мастерства для того, чтобы сбить крупную птицу.
* * *
   Наутро распогодилось. Пахло прелой листвой, тянуло дымом сгоревших листьев. Солнечные зайчики плясали на камнях, мокрых от росы. Баронесса Тейт решила, что дочерям необходимо прогуляться после всех этих ужасов с мертвыми птицами и грозы, да и гостю будет интересно посмотреть окрестности, поэтому на воскресную службу решили ехать в соседний приход.
   Когда все уже толпились во дворе, заводя мобили и выводя стальных коней, Джулия – взволнованная, раскрасневшаяся, сбежала по ступенькам и кинулась на шею к отцу.
   – Папа, папочка, мне так стыдно, что я днем ранее испортила вам настроение своими слезами и дурным настроением!
   – Ну, что ты, – барон отстранил ее, смущенный. Он не умел и не любил нежничать с дочерями.
   – Возьми, пожалуйста, этот браслет – я сплела его из своих волос и серебряной нити, в тон твоему камзолу. На удачу. И для хорошего настроения…
   Алекс усаживался на своего коня, краснея и надуваясь от осознания того, что день начался замечательно. Вот уж у кого действительно было хорошее настроение. И немудрено – когда любимая кузина, смущаясь, дарит тебе талисман из собственных волос… Не об этом ли он мечтал уже несколько лет? Алекс щурился, как довольный кот, объевшийся сметаны, и мысленно показывал незваному гостю кукиш.
   «Незваный гость» Эдгар смущенно вертел в кармане подарок от милой девушки. Так трогательно, браслет из волос и бело-серой пряжи, как раз под цвет Джои. Однако, вот беда, она ошиблась с размером – подарок сваливался с узкого запястья.
* * *
   Дорога проходила мимо башни. Старая, полуразрушенная стена замка и обвалившаяся кладка с высокими, сводчатыми окнами. Если хорошо приглядеться, внутри можно было различить какие-то трубы – похоже, раньше здесь располагалась часовня, и до сих пор сохранился орган. Джулия помнила, что в детстве они с сестрами очень любили сюда ездить. Здесь, казалось, оживала сказка кормилицы о Спящей красавице – вокруг башни все заросло терновником, а в глубине виднелись кусты шиповника с сиренево-голубоватыми цветами. Нигде таких больше не вырастало – только в этом волшебном месте. Казалось, камни и природа замерли и только ждут, когда к башне подъедет принц, чтобы разбудить свою красавицу…
   Девочки Тейт хором упрашивали отца остановиться «хоть на секундочку» и погулять вокруг развалин, когда раздался пронзительный птичий крик. А одновременно с ним – крик человеческий. Среди ветвей закружились сиреневые лепестки и заметался соловей, отчаянно махая дымящимися крылышками.
   По земле катался, держась за карман, садовник Поль – и кричал. От его одежды шел дым.
   «Как же так, – отстраненно удивилась Джулия. – Я же прочитала и все просчитала – это не может быть кто-то из прислуги! И мой браслет, как он оказался у него…» Тут события хлынули мутным потоком и захлестнули ее с головой.
   Алекс первым взмахнул рукой, чтобы послать в садовника шоковый разряд – и сам взвыл от обжигающей боли. Стальная струна, спрятанная в браслете, впилась ему в запястье – аристократы недаром не носят железных пуговиц на манжетах и вороте. Вне себя от ярости и непонимания, он послал второй разряд… и не рассчитал силы. А может, это произошло из-за того, что совсем рядом с башней громоздилась вышка электропередач.
* * *
   – Он всего лишь хотел вывести новый сорт роз, – жена Поля рыдала и то и дело прикладывала фартук к лицу. – Господин барон… Хозяин… Всего лишь новый сорт роз!
   – Я вижу. Я все отлично вижу, – барон ходил туда-сюда по крошечной теплице на задворках сада, давя каблуками тонкие анютины глазки и маргаритки, и выдергивал из земли таблички с подписями под розовыми кустами. «Красавица Джулия», «Милая Джулия», «Джулия – фея»… – А вы знаете, что мы осмотрели тело и нашли у вашего мужа вшитые стальные элементы в запястье? Вы знаете, что это преступление?
   – Не знаю, и ничего не знала, – женщина в ужасе распахнула глаза и стала часто судорожно дышать, глотая слезы. – Клянусь, ничегошеньки не знала!
   – Вас еще будут допрашивать. И разберутся, уж будьте уверены, – барон развернулся, вышел из теплицы и швырнул под ноги испуганно согнувшемуся Рону таблички. – Прибереги до приезда полиции. И если я узнаю, что ты приложил руку…
* * *
   – Доченька, ты уверена, что хочешь поехать с ним? – баронесса обнимала Джулию так крепко, будто хотела никогда ее не отпускать. – Ведь это Алекс тебя спас. Я давно замечаю, как он смотрит…
   – Мама, прости, – Джулия высвободила прижатую к боку руку и заправила за ухо прядь, выбившуюся из прически. – Мне больше по сердцу Эдгар.
   «В конце концов, – добавила она мысленно, – он так похож на сказочного принца. Принц на белом коне подъезжает к башенке, кричит – эгегей! – и принцесса прыгает к нему прямо в объятия».
   Эдгар ждал перед домом, немного чумазый – пришлось повозиться со смазкой цепей, нервно дергал за поводья, то и дело вглядываясь в свое отражение в гладкой шее коня. Наконец его невеста вышла – с серьезным лицом, растрепанными волосами и в развевающейся амазонке из полосатого муслина. Подошла. Протянула ладошку к ноздрям Джои. Тот шумно фыркнул и покосился на нее лиловым глазом.
   – Вам уже приходилось кататься на механических лошадях? – «принц» подал ей руку.
   – Я не очень хорошо езжу верхом, – Джулия смущенно улыбнулась. – Но, думаю, вы, как один из лучших наездников королевства, сможете меня потренировать?
   – Безусловно, – Эдгар расплылся в улыбке, весело подмигнул Алексу, который сжимая кулаки и пыхтя от бессильной злобы, плохо прятался за портьерой в окне второго этажа, и подсадил Джулию в седло позади себя.
   «И они поскакали в закат, – она закрыла глаза и прижалась щекой к спине принца. – Вот и сказке конец. А убийца – садовник. Хотя… – эта мысль на секунду пронзила Джулию отвратительной холодной иглой – почему все-таки пытались убить соловья, а не павлина? Где логика?»
* * *
   Когда звон копыт затих за поворотом, старая кормилица, трубно сморкаясь в клетчатый платок, сказала старику Рону:
   – И все-таки не лежит, ох, не лежит у меня сердце к этим махинам, прости господи. Вот этот, к примеру, так и смотрит, так и смотрит, будто живой. Глядишь, он и сглазил-то беднягу Поля – вот не вру, зверь ему сунул что-то в карман макинтоша как раз в то утро, в воскресенье, когда они к башне-то поехали. Боязно отпускать с ним нашу девочку, а?..
* * *
   Джои скакал в закат и скалился своим мыслям. Будь он человеком, улыбался бы, но кони – даже механические – улыбаться не обучены. Он всхрапывал, пуская из ноздрей пар, и весело размышлял о том, прибыли ли уже в имение Монтгомери павлины, заказанные на свадьбу сэра Эдгара и леди Джулии.

   Будь он человеком, улыбался бы…

Туманная дорога

   Однако любители живописных видов будут разочарованы. Если выйти на порог гостиницы и прошагать вдоль по улице – всего несколько домов – попадешь на берег моря. Волны здесь круглый год неприветливого, серого цвета, с взлохмаченными гребнями грязно-белой пены. Они накатывают на широкий берег и отползают с тихим шипением, оставляя за собой полоски бурых водорослей. Пляж широкий, но это единственное его достоинство. Даже тропинка, гордо именуемая здесь набережной, не убрана – галька, острые обломки ракушек, сухие листья, птичий помет… Что уж говорить о той полоске суши, за которую ведут непрерывную борьбу море и материк – песок вперемешку с мелкими камнями бугрится, будто шкура гигантского пресмыкающегося. В Лоустофте пляж именно того свойства, чтобы привлекать лишь детей, которые еще не научились ценить живописность пейзажей, и рыбаков, для которых море – это работа.
   Если же обратить взор в сторону от побережья, открывшийся вид будет не лучше. Серые и коричневые крыши домов, лепящихся вдоль главной – и единственной – улицы. Большая каменная церковь – массивная, с широкой неуклюжей колокольней, смотрящей на юг. Будь то лето или осень, дождь или ясная погода – здешние колокола звучат одинаково глухо, утробно – так скупой святоша укоризненно бормочет на нерадивых прихожан, будто жалея для них отпущения грехов. Чуть дальше, на самом краю городка, топорщится крыльями ветряная мельница, ее окружают столетние дубы. Узловатые мощные ветви будто тянутся к вечно хмурому небу, соревнуясь с мельничными крыльями, чтобы успеть первыми ухватить облака за нижний край и вызвать ливень. Должно быть, они преуспевают в своем занятии – дождь в Лоустофте частый гость. Местные жители полагают, что слишком частый. Стоит перекинуться парой слов с хозяином гостиницы, и он расскажет вам всё о зловонных испарениях с болота, легочных заболеваниях и лихорадках, от которых каждую весну мучаются жители городка… Закончит он скорбную тираду словами: «Впрочем, здоровье и жизнь наша в руках божьих!», молитвенно сложит руки и устремит масляный, ничуть не смиренный взор в потолок.
   Откуда у него такое религиозное чувство? Со временем узнаете.
   За городом начинается вересковая пустошь, которая тянется почти до самого горизонта. Изредка на ней виднеются группы елей, разросшийся кустарник и узкие, еле различимые дорожки, ведущие в никуда. Плоские холмы, поросшие сорной травой, довершают унылую картину. Даже самая поэтическая натура не в силах представить себе, что под такими холмами мог бы скрываться Пак со своим озорным войском или марклейкские ведьмы. Кто мог бы найти приют в этом сером месте? Лишь клочки утреннего тумана, зацепившиеся за колючие ветви кустов на рассвете.
   К чему же я пишу о таком скучном, ничем не примечательном месте? Ничего не могу с собой поделать. Стоит вспомнить об этом городке, как образы, один за другим, сами толпятся в моем мозгу, отталкивают друг друга, просятся на бумагу. И я наконец склонен уступить их напору – некоторые воспоминания той весны до сих пор не дают спать спокойно – надеюсь, что подробно запечатлев их, я несколько угомоню тревожные мысли. Да и читателю будет интересно узнать о том невероятном событии, что приключилось со мной десять лет назад в этой глуши.

   Я ехал в Норидж со своим другом, Уильямом Уейзом. Мы двинулись в путь по скорбному поводу – в мир иной отошел двоюродный дядюшка Уилла, и тетка его пришла в полное отчаяние, не умея распорядиться делами, как следует. Она написала племяннику длинное письмо, в котором сетования о потере дорогого мужа мешались с мелкими придирками – «родственники вечно обходили меня вниманием» – и даже угрозами. Тетушка ни много ни мало сулила оставить Уилла без причитающейся доли наследства, ежели тот не поможет ей с бумажными и хозяйственными хлопотами. Обычно Уейз не отличался расторопностью и горячей любовью к дальним родичам, однако тут, по всей видимости, в дело вступила жадность. Я же решил подсобить другу детства, разделив с ним дорогу, кров и несколько десятков кружек пива, как в старые добрые времена. Итак, хмурым апрельским утром мы отправились в дорогу.
   Однако дело было вовсе не того свойства, чтобы спешить в Норидж, как на Рождество к любимой жене, поэтому мы двигались по пути весьма размеренно. Сначала из Саутхемптона добрались до Лондона, где и остановились на пару дней у общего приятеля – любителя истории и букинистики, Стэнли Корина. Он долго хвастал своей коллекцией редких документов, собранных в самых заурядных церквях и поместьях, но представляющих для истории «невероятную ценность». Счета, переписка между родственниками, купчие, судебные протоколы, старые семейные библии… Всё это не представляло для нас с Уиллом абсолютно никакого интереса, но Стэнли был так воодушевлен, что рассказывал о бумагах часами, и ему хватало просто нашего присутствия в гостиной. Впрочем, думается, когда у него не было гостей, он продолжал изливать восторги старинным портретам на стенах.
   Узнав, что мы едем в Норидж, Стэнли разволновался и запросил о помощи, которая состояла как раз в приобретении подобных бумаг. В Ипсвиче, Лоустофте и Грейт-Ярмуте, через которые пролегала дорога, мистер Корин не был еще ни разу и не имел надежды в скором времени самостоятельно добраться туда – воспаление суставов мучило его вот уже полгода. Он всучил мне увестистый бархатный кошель с двумя десятками гиней и принялся буквально заклинать: непременно расспрашивать каждого встречного об интересных архивах и возможности их приобрести.
   Сначала мы не испытывали особого рвения в поиске древних манускриптов, однако поразмыслив о тетушке, которая – вместе с ворохом утомительных дел – приближалась с каждой милей, Уилл решил, что можно вполне позволить себе остановки в городках вдоль дороги.
   – Ведь эти бумаги – единственная радость для бедного Стенли, – проговорил он, выбираясь из кареты на первой же станции после Лондона. – Он доверил нам деньги, поведал о самом сокровенном… Как мы теперь можем обмануть его ожидания?
   – Никак, – согласился я.
   И с того момента дорога стала если не веселее, то гораздо занимательнее. Местные жители принимали нас с редким радушием и прикладывали все усилия, дабы помочь в поиске редких документов. Большинство из них, стоит заметить, оказывалось в итоге сущей безделицей, однако среди бумажного хлама попадались и настоящие жемчужины. Прибывая в Лоустофт, мы уже являлись обладателями подробной, интереснейшей переписки между некой Маргит и ее племянницей, которая собиралась идти в монахини («Вот дурища!» – охарактеризовал эту находку Уильям), потрепанной книги в темном переплете, в коей я подозревал «Книгу Жабы», а мой друг ценил ее за качество обложки («Даже орехи можно колоть!») и трактата на латыни о чудовищных ламиях. Последний было особенно приятно читать темными вечерами, между ужином и отходом ко сну.
   – Не думал, что я буду настолько благодарен Стэнли, – Уилл вытянул ноги и, собрав пальцы в замок, хрустнул пальцами. Потом зевнул. Экипаж уныло тащился вдоль берега по плохой дороге, то и дело проваливаясь в глинистые выбоины. В окна залетал мелкий дождь, не отпускавший нас из своих объятий вот уже часа три. Извозчик тихо, но яростно переругивался с лошадьми – те отвечали тревожным ржанием. Сгущалась тьма. – Теперь у нас есть оправдание для задержки и чтение на ночь. Причем не какие-то сказки, пустые стихи или нудный трактат, а документы с величайшей исторической значимостью! Находки! Экземпляры для коллекции!
   К тому моменту я, признаться, уже несколько тяготился компанией Уилла, потому в ответ лишь пожал плечами и уставился в окно, будто не успел за последние часы досконально изучить серую гладь моря, постепенно переходящую в такую же мутную небесную ткань. Вдруг послышалось скрипение колес – как если бы нас кто-то догонял. Сейчас я отдаю себе отчет в том, что просто не смог бы услышать ничего – снаружи завывал ветер, гудел прибой, да и наш экипаж двигался вовсе не бесшумно, он то и дело визжал и вздыхал, выбираясь из грязных луж. Однако тогда я, охваченный надеждой на новое впечатление, беззаботно высунул голову в окно. И напрасно. Мгновением позже я чуть не лишился ее – мимо, по внешней части дороги, с немыслимой скоростью пролетел экипаж, обдал нашего кучера и лошадей водой из глубокой рытвины и исчез впереди, за поворотом.
   – Вот наглец, – проговорил я. – Понятно, когда на улицах большого города экипажи не находят места, чтобы разъехаться, но чтобы тут…
   – Кого ты назвал наглецом?
   – Возницу, который только что нас обошел.
   – Ты бредишь? – Уилл придал лицу одно из своих любимых выражений – «презрительное удивление». – Или ламии породили у тебя в голове сонм видений, которые теперь нас преследуют?
   В устах Стэнли подобный вопрос, быть может, звучал бы серьезно, но Уилл никак не подходил на роль собеседника о высоких или даже просто странных материях. Поэтому я лишь усмехнулся.
   – Не думаю.
   – Так что за экипаж, о котором ты говоришь? Я его не заметил.
   – Странно. Он пронесся весьма близко и, надо признаться, – тут я провел ладонью по мокрым волосам, – довольно опасно.
   – Ставлю гинею, никто нас не обгонял! – в глазах у Уилла загорелся огонек азарта, и он протянул мне руку, чтобы скрепить пари, однако я был не в том настроении, чтобы спорить.
   – Спросим нашего кучера, когда доберемся до места, – пробормотал я и до самого Лоустофта – благо, мы подъехали уже совсем близко – не поддался на уговоры Уилла, который в нашем кругу издавна считался отчаянным спорщиком.
   Я питал абсолютную уверенность, что по прибытии в город все разъяснится, однако был посрамлен. На вопрос о том, видел ли он обогнавший нас экипаж, кучер решительно помотал головой и, крепко сжав губы, отвернулся. Попытки разговорить его ни к чему не привели.
   Неужели галлюцинация? Уже поставив чемодан возле кровати в номере и разобрав вещи, я продолжал недоумевать. Конечно, в темноте предметы часто кажутся не тем, чем являются на самом деле, однако я не мог допустить, что меня посетило видение. Слишком ясно я рассмотрел этот образ. Белые лошади с длинными шеями и тяжелыми копытами. Изящный силуэт самого экипажа. Кучера я не сумел разглядеть, зато успел заметить силуэт путника в окне. Высокие колеса. Бледные фонари, пляшущие от бешеной скачки. Всё это было настолько реально, пронеслось так близко, ощутимо… Нет, это не могло быть фантомом воображения. Должно быть, Уилл решил подшутить или выиграть спор и заранее подговорил возницу, чтобы тот отрицал мои слова. Наверняка, так и было.
   Найдя разумное объяснение своему «видению», я вышел в гостиную. Горничная по моей просьбе позвала хозяина, Лоргуса Тотта, он вскоре явился, и мы завели обстоятельный разговор о местных легендах и записях, где они сохранены для потомков – или заезжих гостей, пожелавших приобрести подобные бумаги. К моему разочарованию, история Лоустофта оказалась такой же серой, как и пейзаж, его окружающий. Ни единого факта, который мог бы вызвать хоть искру интереса. Напоследок, после трех пинт пива, разомлевший хозяин все же попытался мне продать очень ценные и древние, по его словам, записи. Вопреки уверениям бумаги оказались дорожным дневником какого-то бедняги, который, по всей видимости, просто забыл его здесь. Однако хозяина это не смутило, и он продолжал настаивать на невероятной важности документа – в конце концов мне стало смешно и, чтобы поощрить подобное упорство в торговле, я приобрел книжицу за шиллинг.
   Мы не стали засиживать надолго после ужина – плохая дорога, дождь и усталость сделали свое дело, единственное, чего мне хотелось – оказаться в теплой кровати и опустить веки. Я поднялся к себе в комнату, положил дневник на подоконник, намереваясь изучить его утром, лег в постель и быстро заснул.

   Разбудил меня громкий звук шагов. Доносился он из гостиной – проснувшись, я решил обязательно попенять хозяину на толщину стен в номерах. Было похоже, что кто-то мечется по комнате, от стены к стене, ударяясь о них всем телом, а также роняет на пол стулья, натыкается на мебель… Шум мешал мне заснуть, и, промучившись с полчаса, я поспешно оделся и направился в гостиную, дабы приструнить ночного буяна.
   Вопреки ожиданиям, тот оказался вовсе не перепившим гостем, который никак не может закончить веселую ночь и заснуть. При виде меня замер на месте худой, бледный до синевы юноша с волнистыми каштановыми волосами, длинным лицом и несчастными глазами. Всем своим обликом он походил на побитого спаниеля, которого жестокие хозяева выгнали ночью во двор, под проливной дождь.
   – Прошу меня извинить, – молодой человек говорил высоким, надтреснутым голосом. – Только приехал, буквально с дороги, очень взволнован…
   – Чем же вы взволнованы, позвольте узнать?
   – Я хотел бы заказать номер, но хозяин, за которым я послал сонного грума, всё никак не идет… А еще во время прошлого визита в Лоустофт я забыл свои дорожные заметки.
   – Помочь в пробуждении хозяину гостиницы я, пожалуй, не в силах, а вот способствовать вам в избавлении от второй беды могу.
   – О, дневник у вас? – голос юноши задрожал, как оконное стекло под порывами шквального ветра. – Прошу…
   – Не беспокойтесь, – я на мгновение почувствовал себя гостеприимным хозяином. Что же, пока никто не явился, я вполне мог составить компанию молодому человеку и успокоить его, насколько это возможно. Уж больно плохо он выглядел. – Садитесь рядом с камином – по-моему, там еще тлеют поленья – а я схожу в номер за вашей книжицей.
   Не слушая робких возражений юноши, которые тот бормотал мне вслед, я направился к себе в комнату. Взял с подоконника дневник и после некоторых колебаний извлек из чемодана бутылку с крепкой настойкой. Парень выглядел так, что доктор наверняка прописал бы ему стаканчик горячительного в ночь. А то и два. Когда я уже выходил за дверь, со двора сквозь приоткрытые ставни послышался звонкий крик петуха.
   В гостиной никого не было. Я решил, что молодой человек наконец дождался хозяина гостиницы и спешно ушел в предоставленный номер. Посетовав на нравы молодежи, я вернулся в комнату, в сердцах швырнул дневник на пол рядом с кроватью и заснул, как убитый.

   К завтраку я вышел поздно. Уильям сидел в кресле у камина и беседовал с господином Тоттом.
   – Друг мой! – радостно воскликнул он. – Я совершил подвиг – растормошил нашего хозяина – три шиллинга сотворили чудо! – и он поведал презанятнейшую историю, о которой смолчал вчера.
   – Что за история?
   – Местная байка. Суеверие и людская глупость – вот та почва, из которой растут деревья страшных сказок для детей. Но мы-то с тобой взрослые…
   – Не томи, – я присел за угол стола. На тот самый стул, где сидел давешний ночной гость. – Рассказывай.
   – Лоргус поведал: на повороте перед городом, где дорога проходит совсем рядом с морем, раньше любили играть местные дети. Собирали ракушки, строили песчаные замки, копали рвы, чтобы прибой наполнял их пеной… Все эти глупые забавы. Но однажды – дело было вечером, в туман, мутная тьма, хоть глаз выколи – возница не свернул вовремя. Выехал на пляж и задавил троих детей насмерть. Двух мальчиков и девочку. Забавно, правда?
   – Что же тут забавного? – я в который раз подивился отсутствию такта у Уильяма. Ему стоило бы заметить, что хозяин гостиницы при последних словах рассказчика вздрогнул, втянул голову в плечи и стал настороженно озираться по сторонам. Казалось, что его неожиданно усадили на иголки.
   – Забавно, что местные жители придумали из этого страшную историю. Будто бы матери детей собрались на одном из холмов за городом и прокляли убийцу. И холмы их услышали, земля разверзлась – можешь себе представить – и оттуда выбрались духи, ведя в поводу призрачных коней и крытый экипаж, на котором в день летнего солнцестояния разъезжает сама королева трав. Сказочный народец выследил возницу, задушил его в полнолуние и усадил на козлы, наказав вечно ездить по дороге туда и обратно, катая изредка озорных фей.
   – А что же с детьми? – не знаю, почему этот вопрос вдруг сорвался с языка. Наверно, из-за того, что мне показалось – из-за дверей смотрит маленький белобрысый мальчишка с веснушками и щербатой улыбкой… Только из рукавов его рубашки выглядывали не пухлые ладони, а костяные культяпки с обрывками иссохшей плоти на них. Слава небесам, через мгновение он исчез.
   – Дети будто бы остались призраками, теми, что незримо и крепко привязаны к месту собственной смерти, продолжают играть на любимом пляже, поэтому никто и никогда не выходит там из кареты. Знающие возницы проносятся мимо, нахлестывая лошадей что есть сил и трусливо зажмурившись.
   – Да уж… – я попытался сообразить, не там ли видел вчера таинственный экипаж.
   – Но я радуюсь вовсе не этой истории, – Уилл сиял, как начищенный пенни. – Мы с Лоргусом уже заключили пари – серьезное дело, две гинеи на кону! – что я по собственной воле схожу туда – хоть в полдень, хоть в полночь – и даже выстрою песчаный домик.
   – Полдня будет достаточно, – пробурчал Тотт. – Ночью я с вами, господин хороший, на юг по нашей дороге не пойду, хоть озолотите.
   – Так давайте же я быстрее получу выигранные деньги! – Уилл потер руки. – До полудня совсем немного осталось, как раз дойдем до места.
   Когда мы добрели до нужного поворота, слегка запыхавшись и проклиная возницу, который наотрез отказался везти сюда пассажиров, солнце стояло в зените – яркое пятно в тумане висело точно над головой. Пенные языки тихонько шипели, наползая на берег. Однако, кроме размеренного шипения, ничто не нарушало тишину. Ни одного птичьего крика. Ни одного звука не доносилось из городка, который только что скрылся за поворотом.
   – Ау-у, – Уильям нагнулся, снял ботинки и стал ходить босиком по песку туда-обратно, загребая его пальцами. – Детки, где же вы? Я пришел с вами поиграть!
   Оглянувшись на хозяина гостиницы, я обнаружил, что он зажмурился и мелко крестится, бормоча себе под нос: «Дева Мария! Смилуйся! Святой…» тут он начал быстро перебирать все имена святых, которые помнил, и слова посыпались быстро, как горох. Я оторопел и хотел уже подозвать Уилла к себе, чтобы убедить его срочно прекратить дурацкую затею со спором. Однако почувствовал, что меня сзади кто-то дергает за штанину.
   Я никогда не забуду этого взгляда. Пустые глазницы, в которых плавают красные искорки. Голый череп, будто отполированный песком и ветрами. Разорванная одежда, из-под которой выглядывают высохшие сухожилия и желтые кости. Он – или она? – ритмично дергал меня за штанину, словно звал поиграть. Дерг-дерг-дерг. Дерг.
   И тут раздался дикий крик Уильяма – такого вопля мне не доводилось слышать ни прежде, ни потом. Я обернулся и замер. На пляже никого не было, как, впрочем, и на дороге. Ему негде было спрятаться, понимаете? Ни кустика. Ни деревца. Ничего. У него не было времени закопаться в песок или добежать до моря, чтобы нырнуть…
   Уилл пропал. Только ботинки валялись около придорожной канавы. Один из них был смят, будто по нему проехалось колесо.
   Через час были начаты поиски, обшаривали даже морское дно, тыкали с лодок в воду черными скользкими палками, пытаясь обнаружить тело. Но уже к вечеру я был полон горькой уверенности, что Уильяма найти не удастся. Почему? Я всего лишь прочел две последние записи из дневника ночного гостя. Кстати, первая датирована была тысяча восемьсот семьдесят вторым годом – то есть заметка сделана за семь лет до описываемых мной событий. Другая же появилась зимой семьдесят шестого. Привожу отрывки полностью и без изменений, дабы не исказить смысл пересказом. Решайте сами, можно им верить или нет.

   22 апреля 1872 год. Остановился с Лоустофте. Городишко мерзкий, молодой хозяин гостиницы  проныра еще тот, содрал за ужин и ночлег почти все деньги. Решил его проучить, как раз кстати подвернулся предмет для спора  здешнее суеверие о проклятом побережье рядом с дорогой. Заключили пари: завтра я иду туда без провожатого и охраны, не убоявшись нечистых сил. Какими порой умилительными бывают предрассудки в маленьких городках и деревеньках!
   Дек.1876, дорога, дорога, и днем и ночью, это смерть. Не могу остановиться. Кругом туман, визг колес, храп, стоны возницы… И визг, дикий визг, ввинчивается в мозг через уши, ни на минуту не дает забыться. Лишь иногда, здесь, королева меняет лошадей перед праздником. Мне кажется, если бы я мог разбудить кого-то, попросить ключ от комнаты, запереться от них… Быть может, спасение в этом? Но нет, все спят мертвым сном. И мне уже пора…

   Кстати, прошлым летом я снова гостил у Стэнли Корина. Он хватался новыми экземплярами в своей коллекции – пухлой стопкой бумаг с восточного побережья. Сам он так и не смог объездить всё, однако студенты из колледжа, вооруженные блестящими шиллингами, оказались хорошими добытчиками.
   Одним из самых драгоценных приобретений Стэнли считает свежую запись предания о призрачном экипаже, что разъезжает по дороге меж Ипсвичем и Нориджем туманными ночами. Со слов очевидцев написано: кони сотканы из чистого лунного света, на козлах сидит, раскачиваясь и мелко тряся головой, согнутый в три погибели кучер, а в самой карете видны еще два человеческих силуэта.

Сегодня


Шестерёнки

   Вагон тряхнуло, звякнули ложечки в пустых стаканах из-под чая, а стоящий в проходе муфлон вскинул голову и несколько раз стукнул копытом. Пошевелил хвостом, как будто отгоняя мух, и стал внимательно рассматривать спящих пассажиров влажными глазами. Пытаясь не выдать свое присутствие, он тонко сопел и похрапывал исключительно в унисон стуку вагонных сцепок. Осторожно заглянул под нижние полки, обнюхал напиханные туда баулы, потом сунулся под стол и задел его рогами. Дзынькнули подстаканники, завалилась на бок и покатилась бутылка минералки. Когда она громко шлепнулась об пол, Ник вздрогнул и открыл глаза.
   Слышно было, как ворочается и что-то бормочет себе под нос сосед снизу. С одного края стола на другой бежали наперегонки рваные пятна лунного света. Бутылка с минеральной водой стояла, прислонившись к стеклу, как ни в чем не бывало.
   Ник зачем-то погрозил ей пальцем, протер глаза и свесился с полки, высматривая нарушителя спокойствия. Естественно, тот уже успел спрятаться. Испариться, как они это обычно делают. А на полу лежала книга.
   Пришлось стаскивать простыню, потягиваться и осторожно спускаться вниз, пытаясь не наступить на спящих. Потом забрасывать книгу наверх, забираться следом и, пытаясь поймать скудные обрывки лунного света и редких фонарей, перелистывать ломкие страницы.
   Почти все они были разорваны, как будто кто-то методично терзал книгу, не пропуская ни одной страницы. Или кромсал ее неизвестным науке оружием, которое заставляло края разрезов махриться, чернеть и заворачиваться в тоненькие трубочки.
   Каждый листок пришлось разглаживать и долго водить пальцами по шраму, пока тот зарастал. Дольше, чем вчера или позавчера. А уж если сравнивать с прошлым годом, то и вовсе – со скоростью лекаря-улитки.
   Небо за окном уже начало наливаться серо-стальным предутренним светом, а по вагону потянулись первые жаворонки, больше, правда, похожие не на пернатых, а на неупокоенных мертвецов, когда Ник провел ладонью по последнему листу и закрыл книгу. Отчаянно зевнул, несколько секунд разглядывал пустую обложку. Потом сунул свой излеченный трофей под подушку, накрылся простыней с головой и почти сразу провалился в тяжелый утренний сон.
   Когда ближе к полудню его растолкала проводница, книга уже истаяла, как дурное наваждение.
* * *
   Его потянуло в путь несколько недель назад. До этого случайностей хватало по горло и в родном городе. Со старых заборов облезала краска, открывая когда-то давно выведенные на занозистой древесине символы и буквы. Несущиеся к лобовому столкновению автомобили разъезжались на волосок друг от друга. Стаи ворон вдруг сбивались в пути и начинали бешено метаться между низкими закатными облаками. А если задремать в автобусе, то можно было увидеть и зверей, которые порой теряли нужные предметы, и зародыши деревьев, ползущие к фонтанам, чтобы напиться, и половинчатое сияние – между днем и ночью.
   Точки разрывов в мировой ткани Ник научился видеть с детства, да уже и забыл, как это – не чувствовать на лице холод из-за-той-стороны. Лет в десять он смутно осознавал, что взрослые, рассказывая сказки, полностью и абсолютно искренне не верили в их реальность. В то время как домовые каждую ночь ходили гуськом в ванную стирать свои мохнатые носки, а в деревне у бабушки можно встретить лису, которая, прячась в зарослях лопухов, уговаривала гусей выйти прогуляться и звала на кашу.
   Чуть позже Ник понял, что может влиять на происходящее. Он прокрадывался вслед за домовыми и учил их пользоваться стиральной машиной «Малюткой», чтобы процесс шел быстрее, шикал на лису, стирал странные надписи с заборов, пока их никто не увидел. Вобщем, помогал реальности мирно уживаться со сказкой, а людям – обычным людям – оставаться при своих заблуждениях.
   В семнадцать лет он научился видеть саму ткань мира. Он даже стал улавливать чуть слышный щелчок перед тем, как она разрывалась, чтобы выпустить на свет очередной парадокс. Теперь заботы Ника состояли не столько в том, чтобы заметить и спрятать странное, а в обработке ран на теле реальности. Он стягивал разошедшиеся призрачные края, дышал на них,… и вселенная возвращалась на круги своя. На месте цветов появлялись ягоды, из зародышей деревьев выглядывали любопытные зеленые носики, а души людей вовремя прилетали к окнам роддома, чтобы успеть переродиться.
   «Ассистент, иглу!» – весело бормотал он себе под нос, шагая вечером с работы домой по огромной трещине в асфальте, которая у него за спиной становилась меньше, а потом исчезала – будто ее и не было…
   А потом пришла беда.

   Случайностей становилось всё меньше. Сначала Ник не заметил этого – сложно уловить разницу между лавиной странных происшествий на единицу времени и лавиной-минус-один. Но когда минус принял значение десятков, парень забеспокоился.
   Сначала исчезли совпадения, парные числа на циферблате часов и звонки «Ой, а я как раз о тебе думала». Потом перестали находиться вещи в неожиданных местах и попрятались нечеловеческие сущности. Найденные же разрывы мировой ткани было всё сложнее залечивать: вначале Ник грешил на ослабление собственной силы, но потом почувствовал, что виноват не врач, а травмы, которые становились тяжелее и глубже с каждым днем.
   Родной город впервые стал казаться ему чужим. А иногда и вовсе враждебным. Когда Ник поздно вечером шел по засыпающим кварталам, между громадами домов – по привычке, как челнок, переходя с одной стороны улицы на другую, чтобы «зашить» проход для ветра, – дыхание города набрасывалось на него из-за угла. В переулках поднимался пронзительный свист, в лицо летела пыль и грязные пластиковые пакеты. Ник поглубже засовывал руки в карманы, надвигал капюшон на глаза и представлял себя туристом-первопроходцем, который идет к Северному полюсу. Помогало. Как минимум, пережить ураганные порывы ветра при минус двадцати градусах.
   Когда количество разрывов свелось к одному-двум за сутки, Ник начал бояться. Теперь лечение было не детской игрой в сказочки и не пассами врача-терапевта. Он чувствовал себя выжатым и опустошенным, как после многочасовой полостной операции… да, примерно, столько часов теперь у него и уходило на лечение мира. Нетрудно было предположить, что, если тенденция сохранится, то с более редкими, но разрушительными прорывами он не справится. И что тогда?.. Проверять не хотелось.

   Однажды Ник сел на подоконник, закурил сигарету в комнате – чего обычно не делал, предпочитая не дымить при близких – и посмотрел в окно. Чернильная темнота стекала по небу, превращая вечер в ночь. Потом из-за горизонта вынырнула луна. Из платяного шкафа вылетела и начала порхать вокруг белесая моль. Блеснула крыльями в лунном свете и вдруг бросилась на тлеющий кончик сигареты. Ник не успел отдернуть руку, и домашняя недобабочка осыпалась на ковер щепоткой пепла.
   – Тебе пора, – сказал город.
   – Понятно, – пожал плечами Ник и начал собирать дорожную сумку.
* * *
   Со следующим поездом повезло – удалось взять билет на нижнюю полку. В купе оказался всего один сосед, крупный неразговорчивый мужчина с внушительной бородой, больше пассажиры не подсаживались.
   Сначала ехали молча, потом бородач отложил газету в сторону и тихо спросил:
   – Уже хирург?
   – Что? – не понял Ник.
   – Я пальцы твои рассматривал, – пояснил сосед. – Изрезанные и в синяках, как будто ты всю ночь напролет мироздание штопал.
   – Так и есть. А вы..?
   – Давай на ты. Я Курт.
   – Ник.
   – Будем знакомы. Руки не подам, извини, – он демонстративно помахал кистью в воздухе. Через всю ладонь змеился белый шрам. А если присмотреться, то и не шрам вовсе – а свежая рана, из которой сочилась черная лёдь. – Не на свой вес замахнулся, ну и об край – того…
   – Очень больно? – глупый вопрос, но Нику больше ничего не пришло в голову. Как ни смешно, он первый раз говорил с таким же «видящим», и странность разговора перебивала все его попытки выдумать действительно нужные и правильные фразы.
   – Скорее обидно. Я ж ведь не с детства таким стал. Ты, небось, судя по стажу в глазах, еще года в три на колобков в печи заглядывался.
   – Не было у нас печи, – Ник невольно улыбнулся.
   – Ну, значит, на домовят под кроватью любовался. Не в том суть. Скажи, ты помнишь, как оно – не видеть?
   – Нет.
   – А я вот помню. Мне только лет в двадцать это обухом ударило по голове – разом всё увидал: и призраков, и разрывы, и за край заглянул – испугался, конечно. В аварию попал и, видимо, выскочил из собственной шкуры, чтобы поменять сущее. И обратно уже не вскочил. Сначала думал, что с ума сошел, потом привык. Но всё равно ностальгия мучает по тем временам, когда я вместо живого солнца на небе умел видеть просто планету.
   – Тяжело было?
   – Скорее, странно. Как будто чья-то рука сверху взяла и перемешала самое сокровенное. Мечты, планы, мировосприятие – всё на свалку отправилось. Знаешь, родители на десятилетие мне подарили настоящую ракету. С меня ростом. Как «Буран», по-моему, – запамятовал уже, как она называлась. Ни у кого такой не было. Друзья готовы были даже во двор не выходить на прогулку, а сидеть у меня в комнате и с недетским благоговением играть в Гагарина. Зато мне было страшно обидно. Я-то мечтал о самосвале. И никогда не хотел в космос.
* * *
   Через три дня, когда Ник ухитрился заехать в железнодорожный тупик, за которым рельсы кончались, пришлось пересаживаться на автобус.
   Автовокзал находился прямо напротив платформы, только площадь перейти. Ник выбрал самый дальний маршрут, взял билет на ближайший рейс и направился в кафе, выпить кофе и съесть хотя бы булочку. Накануне ему не удалось ни позавтракать, ни поужинать – мироздание не ограничилось банальными парнокопытными, теряющими книги, а решило просто и незамысловато треснуть титан с кипящей водой. Вечер ушел на лечение ткани мира, а утро – на лечение себя подручными средствами. Не так страшно, конечно, как рана на ладони давешнего попутчика, но ни один палец уберечь от ожогов не удалось.
   Ник купил пластиковый стаканчик с кофе и, с трудом удерживая его, оглянулся по сторонам. Прямо рядом с прилавком стоял столик – что самое приятное, без трещин и с не облупившийся краской. За ним сидела девушка в клетчатой рубашке и зеленоватых джинсах. Она посмотрела на парня немигающим взглядом, улыбнулась и сделала приглашающий жест рукой – «присаживайся, мол». Потом сморгнула, и глаза у нее стали ярко-голубые. Как у самого Ника.

   – Мимикрирую, – объяснила она. – В последние недели так страшно, что не только разрывы стягиваю, но и себя подтаскиваю ко всем, за кого можно ухватиться.
   – Ухватиться зачем?
   – Боюсь упасть. Хм, не так – оторваться и выпасть. Даже не наружу, а просто – из жизни.
   – А это возможно?
   – Думаю, возможно все, – девушка порылась в сумке, брошенной на пол рядом со столиком, и вытянула оттуда книгу. Вроде тех, что последнее время приходилось чинить Нику. – Любопытство, таскаю с собой под присмотром, чтобы не исчезло. Вроде якоря. Тешу себя надеждой, что если не справлюсь – за книжечку ухвачусь. Могу и тебе почитать. Хочешь?

   «Раньше шестеренки вращались быстро – в начале времени, когда Гея была молодая еще и радостно кормила всех своих обитателей, чтобы те перерождались в срок. Зубчики часового механизма цеплялись за материал, оставляли на нем крошечные царапины, которые нам ничего не стоило залечить. Желтые головки одуванчиков в срок становились семенами, и парашютики разносило по всей поляне, чтобы выросли новые цветы – и так по кругу. Люди не пытались вырваться из цикла, жили – как жилось, и толкали сообща эти чертовы шестеренки.
   А теперь Гея постарела. Механизм вращается с трудом и скрипом; если уж зубцы цепляются – так намертво, вырывают целые лоскуты из мироздания. Нашей помощи едва хватает, чтобы их залечить. Порой сил не хватает, и холод с темнотой – привет, давно не виделись – хлещут внутрь через прорыв, заставляя целые города и страны орать ночами от неизбывных кошмаров, а днем творить непонятное. Тут бы всем сплотиться и поддержать мир, но нет. Мы ведь особенные. Каждый второй хочет вырваться, выпрыгнуть, выбежать… Стать одиноким и непознанным, гордиться своей инаковостью, двигаться лишь вперед – и никогда, никогда не возвращаться к прошлому. Замыкаться циклам всё сложнее. И поэтому в конце марта идет град со снегом, а в конце осени при минусовой температуре с небес льет дождь, одевая улицы в отвратительно-скользкую глазурь…»

   – Я прошлой осенью раз десять падала.
   – Сильно?
   – От души. Не так больно, как обидно. Один раз чуть под лед не соскользнула, пытаясь предотвратить ледоход в декабре. Вдумайся. Картина неизвестного художника-пейзажиста «Река вскрылась внезапно». Но обошлось.
   – В средней полосе пока до такого веселья природа, вроде, не дошла.
   – Дошла, не сомневайся. Просто, видимо, тщательно это скрывает. Готовит сюрприз, как говорится. Вот представляешь – возвращаешься домой в апреле,… а почек на деревьях нет. Или травы на газонах не предвидится.
   – И после землетрясений теперь разломы не полечишь… – Ник закурил очередную сигарету, глубоко втянул едкий дым и криво усмехнулся собеседнице. Та в ответ встряхнула рукой над пепельницей, как будто сбивая пепел со своей невидимой сигареты, и вздохнула:
   – Ведь признайся, хочется иногда самому вырваться? Плюнуть на все эти знаки, тайны, символы. Не ждать у моря погоды, сверяясь с флюгером предназначенности, а рвануть вперед, срезая дорогу. Пусть нечестно, зато самостоятельно. С одной стороны, вроде, и знаешь, что всё в итоге сложится как надо…
   – …Но вот ждать, пока оно сложится, иногда невыносимо.
   – Именно.
   Потом они молчали, а Ник листал книгу. Подъехал автобус, и ломкий голос из репродуктора позвал пассажиров на посадку.
   – Прости, – Ник замялся, поднимаясь из-за стола. – Что-то я сегодня совсем не воспитанный… Забыл вот спросить, как тебя зовут.
   – Не извиняйся, – девушка грустно улыбнулась, и ее глаза поменяли цвет с голубого на жемчужно-серый. – Не это же главное. Главное – добраться до горизонта.
* * *
   Ник вылез из автобуса на станции, название которой сразу забыл. Оставил сумку на обочине дороги и налегке зашагал через поле к закатному солнцу. Оно было огромным, пухлым, больным… И от его лучей, казалось, по земле разливалась лужа крови.
   Когда Ник зашел за горизонт, он увидел кокон багрового цвета, размером с железнодорожную цистерну, из которого уже наполовину выбралась жемчужная бабочка. Она подрагивала серебристыми крыльями и скреблась тоненькими лапками о край своей «колыбели», но почему-то не могла окончательно вылезти наружу, а тем более – взлететь в небо. Ник закинул голову и посмотрел наверх. Чернила ночи казались абсолютно беспросветными – даже звезды не загорались, ожидая, когда же луна переродится и взлетит.
   – Ну, давай же! – Ник осторожно потянул на себя край то ли кокона, то ли солнечной шкуры, чтобы помочь бабочке выбраться.
   Та дернулась всем телом и вытащила мягкое брюшко наружу. Повела усиками, нерешительно хлопнула одним крылом и начала, спотыкаясь, бродить по полю, путаясь в остовах прошлогоднего бурьяна.
   Ник вздохнул и подошел к луне вплотную. Заглянул в ее муаровые глаза, в которых догорал желтый цвет, сменяясь холодным стальным, и обнял.

   Через минуту на ночное небо величественно выплыла из-за горизонта жемчужная бабочка. На пол квартир легли серые квадраты лунного света, искры скользнули по крыльям ночных самолетов, а рваные белые пятна побежали наперегонки по столам в вагонах скорых поездов.
* * *
   – Этой весной мы спасли луну, – пробормотал Курт, положив руку на теплую спину невидимого грифона. Тот подозрительно покосился на человека и продолжил читать книгу Земли, подсвечивая страницы медовыми глазами.
   – Дожить бы всем до следующей, – ответила девушка с бесцветным взглядом и достала из сумки ножницы. – Пошли уже странничать. Или случайно происходить.

   …Или случайно происходить.

Вечная мерзлота

   Поезд стоял в Тобольске долго, больше двадцати минут, но Зимин все равно чуть не опоздал на посадку. На подъезде к вокзалу такси закрутило на скользкой дороге, водитель коротко и хрипло вскрикнул, выкручивая руль – машину юзом повело на фонарный столб. Зимин будто оцепенел и тупо смотрел, как приближается темная полоса, готовая вмяться в бок автомобилю, и пассажира вмять, и… Таксист в последний момент чудом вырулил. Тормоза взвизгнули, и машина со скрежетом припечаталась к высокому бордюру.
   – Черт. Вот черт, – Зимин задрал рукав пальто и уставился на часы. Пытался убедить себя, что волнуется, опаздывая на поезд, а не из-за того, что перед глазами у него до сих пор маячил приближающийся столб. – Ехать дальше сможем?
   Водитель хлопнул ладонями по рулю и сочно выругался. Потом вытянул из кармана телефон и стал неуклюже тыкать в него. Толстые волосатые пальцы ходили ходуном.
   – Понятно. – Зимин вытащил кошелек, бросил на приборную панель двести рублей и полез наружу. Хорошо, хоть багажа нет – сумка с ноутбуком и сменой белья не в счет. Побежал к вокзалу по пустому утреннему тротуару.

   Проводница последнего вагона еще не успела махнуть флажком, когда он подлетел и, задыхаясь, хватая морозный воздух раскрытым ртом, стал вытаскивать смятый билет.
   – Да потом покажете, запрыгивайте!..
   Еще полчаса он шел до своего вагона почти через весь поезд, то и дело останавливаясь в тамбурах и прикладывая ладонь к груди. Сердце все никак не унималось, колотилось, рвалось наружу. Успел-успел! Или нет? Спасся-спасся! Выжил-выжил!
   – Выжил, – пробормотал Зимин и хрустнул пальцами. Прижался лбом к грязному холодному стеклу. За окном бежала заснеженная темная равнина в желтых пятнах редких фонарей. Посветлеет часа через три, не раньше… Сердце снова екнуло и затрепыхалось. – Ладно-ладно, – успокаивающе пробормотал Зимин. – Сделаю доброе дело. Помогу кому-нибудь. За чай заплачу вдвое. Завалюсь спать до вечера. Буду тих и приличен. Идет?

   В купе оказался всего один сосед, уже проснувшийся. Сидел около столика и со звоном мешал бледный чай в стакане. Близоруко щурился, глядя, как новый попутчик устраивает сумку под сиденье и стягивает пальто. Потом потянул ладонь для пожатия:
   – Илья.
   – Зимин.
   – Так официально?
   – Привык, – Зимин пожал плечами. – Меня и пациенты все так зовут…
   – Вы врач?
   – Не совсем. Головопатолог.
   Обычно на такое представление реагировали смехом. Или хотя бы вежливой улыбкой.
   Илья же нахмурился и серьезно кивнул. Снова наклонился к чаю, нахохлившийся, как больная ворона.

   Вернулся к разговору он ближе к полудню.
   – Психиатр, значит? – спросил, будто не было между фразами ста километров пути, позднего рассвета и маленькой станции с гордым названием Юность Комсомольская.
   – Психотерапевт, – поправил Зимин и выглянул из-за края газеты.
   – Должно быть, в поездках тишину любите? Достали вас разговорами?
   – Ну, почему же. Интересная беседа всегда лучше молчания. К тому же, – он поежился. Из приоткрытой двери тянуло сквозняком. Вагон был старый, и через деревянные потрескавшиеся рамы просачивалась снаружи стынь, – я люблю слушать. Иначе давно ушел бы из профессии.
   «Ты обещал помочь кому-нибудь», – екнуло в груди.
   «Да, помню», – досадливо поморщился Зимин.
   – С чужими иногда проще разговаривать, чем со своими. Мне вот совсем не с кем поделиться было, – Илья криво улыбнулся. – Но я это потом понял. Дорога немного проясняет голову. Я ведь сначала обрадовался, что еду один…
   – Издалека?
   – От самой Москвы. А потом расстроился. Думал, что получится поболтать. Ну, в Нижнем села парочка – хотя они друг другом были заняты, знаете, глубоко так, на все сто процентов от остального мира – и я не стал их беспокоить. В Екатеринбурге сошли. Потом к проводникам зашел… но они уже выпивали, да и вообще, что они поймут? А теперь вот вы.
   – Теперь я.
   – Хотите грустную историю послушать? Под пиво?
   – Лучше под обед. Есть тут вагон-ресторан?

   Заказанный из ресторана обед был невкусный: гарнир пресный, недосоленный, мясо жесткое. С другой стороны, горячее лучше сухомятки.
   – Итак? – Зимин отложил вилку в сторону, сложил ладони домиком и осторожно оперся на них подбородком. – Я слушаю.
   – Жена мне изменяет. – Илья покачал перед лицом сплетенными в замок пальцами. Костяшки побелели. Суставы хрустнули в такт стуку колес. – Я точно знаю. Каждую неделю бегала к нему на свидание. А потоми вовсе сбежала. Теперь возвращать ее еду. И думаю – может, зря?
   – С этого места подробнее, – Зимин откинулся к стене, устраиваясь поудобнее.
   – Вы понимаете, – Илья подался вперед, расцепил руки, уронил ладони на колени, потом суматошно замахал ими, будто не зная, куда девать. Потянулся к двери и плотно прикрыл ее. – Она… Мы давно уже вместе… В общем, началось это с полгода назад.

   …
   В раковине кисла не мытая три дня посуда. Из полуоткрытого шкафа на пол вывалились книги. Журналы валялись на диване, в углу, на полках разноцветными кляксами, один выглядывал из-под кресла. И на всем – толстый слой пыли, как будто здесь не жилая квартира, а заброшенный чердак.
   Она кругами бродила по комнате, механически приподнимая длинную юбку, когда приходилось переступать через упавший стул. Стул упал еще утром.
   – Может, хватит? – Илья не выдержал, выбрался из-за стола, шагнул к ней и схватил за плечи. Она дернула головой, будто просыпаясь, посмотрела на него удивленно. Вытащила изо рта прядь волос, которую жевала все это время.
   – Что?
   – Что?! – Илья сорвался на крик. Если порох долго и тщательно сушить, с каждым днем он вспыхивает все быстрее и легче. Без осечек. Жена была лучшим сушильщиком пороха из всех, кто встречался ему в жизни. – Ничего! Именно что ничего! Я специально провел эксперимент – не загружал посудомойку, не заправлял за тобой кровать, не убирал книги… Не убирал этот чертов стул!
   Он яростно пнул деревяшку.
   – И что? – Она смотрела сквозь длинную рыжую челку, склонив голову. Тупо моргая. Не человек, а кукла. Долбаная кукла, не способная даже убрать за собой. Она лишь ходила туда-обратно, пока завод не кончится, а вечером молча валилась на кровать и вяло отталкивала, если он пытался ее обнять.
   – Что происходит? У тебя депрессия? Или вегето-что-то-там? Надо к врачу? Скажи – пойдем! Хочешь гулять? Давай съездим куда-нибудь!
   Она отцепила от себя его пальцы, один за другим, медленно и показательно лениво, больно вцепляясь ногтями в кожу. Потом улыбнулась – одной стороной рта, гаденько, искусственно, будто делая одолжение.
   – Знаешь, как в песне? Ничего. Я. Не. Хочу.

   …
   – Я как-то пропустил момент, когда у нее началась эта дурацкая прострация. Знаете, как бывает. Вроде все нормально, ты приходишь домой в девять вечера с работы, привет-привет, ужинаешь перед компьютером, смотришь фильм или там играешь в игру, а потом уже два часа ночи, а наутро рано вставать. Нет времени на все эти рассусоливания, разговоры об отношениях, «расскажи, о чем ты думаешь»… Она всегда была не очень многословной, и я сначала не заметил. А когда заметил…
   – Дайте я угадаю. Потом ваша жена пошла к психологу, он вытащил ее из депрессии, а заодно оказался весьма интересным мужчиной, и она…
   – Если бы, – Илья хрустнул пальцами. – Нет, она сначала уехала. Теперь я думаю, какого дьявола не поехал с ней…
   Зимин рассеянно смотрел в окно. Снежная равнина к полудню не побелена, а стала мертвенно-серой – и складчатой. Будто на землю накинули гигантскую застиранную скатерть и расчертили ее узкими овражками и цепочками следов.
   «Уеду, – который раз подумал Зимин. – На юг, только на юг. Жить тут зимой становится положительно невозможно».

   …
   Сентябрьский дождь моросил день за днем, и листья прилипали к асфальту желтыми плевками. Проснуться на работу казалось абсолютно немыслимым, выбраться из-под теплого одеяла – еще сложнее. В доме еще не топили; стуча зубами от холода, Илья первым делом шлепал на кухню и врубал электрический чайник, ругая сквозь зубы панельные хрущовки и ранние сентябрьские заморозки.
   – Я уеду. – Обычно жена валялась в постели до полудня, завернувшись в одеяло с головой, поэтому Илья чуть не выронил кружку с кипятком, когда она внезапно оказалась на пороге кухни у него за спиной. – Сегодня.
   – Куда это? – Язвительной интонации не вышло. Вопрос получился глупый и чуть растерянный.
   – Домой, к родителям.
   – Ты…
   – Прости, надо было съездить раньше.
   Она подошла и прижалась лицом к его спине.
   – Может, тогда станет лучше. Помнишь, ты спрашивал, чего мне хочется?
   – Конечно! – он обернулся, крепко обхватил, прижал к себе ее острые локти, спутанные волосы, мятую теплую пижаму. – Конечно…
   Сначала он радовался, помогая ей собирать вещи. Собирать – громкое слово, пришлось всего лишь бросить в рюкзак джинсы и свитер, притащить из ванной зубную щетку, распечатать маршрутную квитанцию. Потом, когда она уже садилась в поезд – почему не на самолет? от Москвы до Уренгоя ехать больше двух суток, но она отнекивалась, мотала головой, утверждала, что боится летать, а стук колес помогает упорядочивать мысли, – Илья будто споткнулся. Поймал себя на ощущении, что вся эта радость, и показная деловитость, и «милая, не забудь ключи и бумажные платки» из-за того, что он просто рад избавиться от жены. Эдакая радость облегчения. Хотя бы какое-то время никто не будет слоняться по комнатам, лежать лицом к стенке, тихо всхлипывая во сне. Не будет часами стоять у окна, всматриваясь в дождь. И не будет повторять раз за разом это кукольное «не-хо-чу».
   Он чуть не бросился следом по перрону. Пожалуй, и бросился бы – но в последний момент жена обернулась, и Илья снова поймал в ее глазах выражение безразличия. Блестящую пустоту. Он поглубже сунул руки в карманы и тупо зашагал обратно, к метро, пиная листья.

   …
   – Я понимаю, если бы она была с юга. Краснодар там или Одесса. Тогда можно было бы хвастаться. Но нет, она каждый раз находила возможность ввернуть при всех – и желательно, чтобы компания побольше – мол, в Москве зимы отвратные, зато у нее на родине…
   – Уфф, – Зимин понимающе закивал. Ухватил со столика кружку с еще теплым кофе. Порылся под сидением, добыл оттуда пакет арахиса в шоколаде. Кивнул на него – угощайтесь.
   – Новый, мать его, Уренгой! Самый что ни на есть север. Морозы под пятьдесят, вечная мерзлота под боком, дома-коробки, здание Газпрома – единственная радость. Зато снегу по пояс, да. С сентября по май. Вот сейчас у нас март на дворе, да? И в окне сугробы выше крыши. Не весна, а хрен знает что!
   – Не слишком хороший город… – осторожно согласился Зимин. И лучше в него летать, чем по железке. Намного лучше.
   – И я о том же!
   – Что же она там, в гостях, делала? На лыжах каталась?
   – Не знаю. Но вернулась она… Не она, в общем.

   …
   Вернулась она через месяц без предупреждения.
   Он приехал с работы и обнаружил жену на кухне: та жарила мясо на воке и насвистывала под нос монотонный мотивчик. В такт свисту раздавался еле слышный звон. Илья сначала не понял, что в ней изменилось, потом увидел пять косичек, выползающих из-под короткого каре. На каждой – крохотный колокольчик: четыре металлических, один – стеклянный.
   У нее был насморк и температура, горячие руки, губы и лихорадочно блестящие, живые, совсем не кукольные глаза. Она смеялась, шлепала его по спине кухонной варежкой, рассказывала, как там поживают «все, и Лиза, и Катька, и Сережа с Максом»… И ночью впервые за полгода сама подобралась к Илье под бок, осторожно подышала в ухо и скользнула рукой под одеяло.
   Она привезла из дома кучу фотоальбомов и видеокассет, забрала у знакомых древний похрипывающий видеомагнитофон и принялась целыми днями смотреть старые пленки. Когда Илья подсаживался к жене на диван, она передергивала плечами, начинала пихать его в плечо, смешно злилась и ставила кассету на паузу.
   – Жадность, жадность, – шипела она. – Не хочу делиться.
   – Чем?
   – Кем. Ты же не знаешь их…
   Илья и вправду не знал всех этих лиз, кать и максов. Да, впрочем, и не хотел знать. Он пробовал смотреть записи тайком, когда жена была в ванной, и не обнаружил ничего предосудительного.
   Общие дни рождения. Самый скучный жанр типичного хоум-видео, когда оператор навеселе, картинка под углом в тридцать градусов, гости ржут, именинник в лучшем случае задувает свечки на торте, а в худшем уже перебрал и лежит где-нибудь в уголке квартиры, заботливо обложенный подарками. Жена на этих видео была совсем другая, не похожая на себя: в рубашках или свитерах под горло, с длинными тусклыми волосами, тихая, серьезная и настороженная. Будто тогда в ней пряталась свернутая пружина, которая только потом развернулась и «расплескалась» в разболтанность движений, визгливые нотки голоса при ссорах, короткую ярко-крашенную стрижку и нервный тик.
   Илья не знал ее другой. Да и не хотел знать. Встреть он ее на одном из этих праздников… пожалуй, не подошел бы знакомиться.
   Когда он в шутку попытался поделиться этой мыслью с женой, она страшно надулась и даже порывалась тем вечером спать отдельно, на диване. В обнимку с пультом от видеомагнитофона.

   …
   – И только неделю назад я выяснил, что вовсе не в гости она тогда ездила. И не к родным. А… по делу.
   – Серьезному? – Зимин улыбнулся.
   – Серьезнее не бывает. Она сняла со своего счета два миллиона… я и не знал, что у нее такие деньги лежат. Выписку нашел, когда по ящикам ее стола шарил.
   – Доказательства искали?
   – Искал. И злился. И так… – Илья махнул рукой. – Там ее вещи остались. Понимаете?
   – И что с теми двумя миллионами?
   – Потратила там, в Уренгое! Или отвезла… ему! Купила…
   – Ему? Или его? Вы думаете, человека можно купить за два миллиона?
   – Миллионеры, что ли? – Дверь отъехала, в купе заглянула краснощекая проводница с прилизанным каре. Хохотнула. – Сургут через полчаса. Стоянка длинная, туалет закрываю.
   Илья кивнул. Проводница мялась на пороге, не уходила.
   – Будьте добры, принесите нам еще кофе. И чаю, – Зимин неискренне улыбнулся и полез в карман за купюрой. – И сдачу можете оставить себе.

   …
   – Мне нужны деньги.
   В конце февраля Илья спросил, почему жена не носит кольцо с бриллиантом, подаренное на годовщину свадьбы. Она замялась на секунду, сцепила ладони, скрытые длинными рукавами свитера, и чуть слышно пробормотала:
   – Я продала его. Мне были нужны деньги.
   – Что? – На секунду он подумал, что ослышался.
   – Мне нужны деньги, – она подняла глаза и посмотрела на него внимательным, сухим взглядом.
   Он сразу не нашелся, что ответить, просто стоял и думал, как же ее испортила зима. Вымыла из нее все краски, превратила в себя из прошлого, в ту самую серую тень с напряженным лицом. Жена перестала краситься и, когда чуть отросли корни, подстриглась под мальчика – собственные волосы у нее были мышино-серого цвета. Косички остались, но с каждым месяцем с них пропадало по колокольчику, две недели назад исчез последний – стеклянный.
   Сначала Илья шутил «о потерях с пугающей периодичностью». Но она в ответ на эти шутки морщилась, отворачивалась и уходила в себя. Поэтому он перестал.
   Но – странно – несмотря на эту тусклость, жена ни на секунду не возвращалась в то самое дурацкое безразличное состояние. Упавшие стулья исправно убирались, книги стояли на полках в образцовом прядке, на кухне вечером скворчало под крышкой и упоительно вкусно пахло, а на старом видеомагнитофоне не было ни одной пылинки. И главное, никто в доме не плакал. До сегодняшнего дня Илье даже казалось, что все в порядке.
   – А попросить – не судьба?
   – Ты бы поинтересовался, на что.
   – Ну, так я сейчас спрошу – на что? – Порох исправно вспыхивал. Как и раньше.
   – Не твое дело, – она резко развернулась и выбежала из комнаты. Что-то звякнуло.

   …
   – И вы стали контролировать ее расходы, так?
   – Так. – Илья смотрел чуть в сторону, мимо Зимина. За окном, несмотря на мороз градусов под сорок, бродили неизменные бабки, предлагающие купить «курочку, картошечку, еще совсем горяченькую…». Это донельзя противное, скользкое «контролировал расходы жены». Когда он делал ей предложение, он ни на секунду не сомневался, что их пара никогда не будет похожа на другие… никаких истерик, ссор, непонимания, грызни из-за денег, конфликтов с родственниками… Вот дурак. Господи, каким же дураком он был. Хотя… Хотя бы с родственниками ее никогда не общался. И то хлеб. – Это было несложно, контролировать. Последние два года она не работала, больше рисовала свои картинки… Покупали их редко. Брала деньги у меня. И…
   – И?
   – Она стала продавать украшения, потом одежду. До смешного доходило: как-то я вернулся чуть раньше и застал дома какого-то типа, которому она продала стиральную машину. Зачем ей это, не признавалась. Потом заговорила о том, что нужно разводиться и делить квартиру. Меня это выбесило.
   – Неудивительно.
   – Мне показалось, что она кого-то содержит. Или ее шантажируют. Но скорее первое.
   – Давайте начистоту. – Зимин вздохнул и, потерев щеки, на секунду стал удивительно похожим на усталого, потрепанного жизнью бульдога. – Вы до сих пор не сказали мне, почему так уверены в его существовании.

   …
   – Я не люблю тебя! – она не просто уронила тарелку на пол. Швырнула ее с размаху, так, что осколки и горячая лапша разлетелись по стенам. – Ненавижу!
   – Почему мы не можем помириться? Попробовать начать снова? – Порох уже тлел. Но… мужчина на то и мужчина, чтобы держать себя в руках. Илья и держал, сжимая порез на предплечье – один из осколков оказался более метким, чем остальные.
   – Потому! Потому что ты – не моя история!
   – Да? А кто же твоя история? Есть такие?
   – Не поверишь, есть! – Она непроизвольно дернула головой – в ту сторону, где на полке громоздились старые кассеты.
   – В твоем прошлом? В твоем замечательном, охренительном, обалденном прошлом, среди всех этих тупых друзей, ни один из которых почему-то и открытки на день рождения тебе не присылает, есть кто-то, кто лучше меня? Есть такой человек?
   – Есть. – Она как будто погасла. Отступила на шаг, опустив плечи. Почти прошептала: – Есть. И я… я не могу без него.
   Дальше было совсем некрасиво. Она собирала вещи, Илья хватал ее за руки, оставляя синяки. Она рвалась уйти прямо ночью, в никуда… «в гостиницу, к подруге», он загораживал дверь и орал, не думая о соседях, что никуда не отпустит. Она сползла по стенке, села на пол в коридоре и беззвучно плакала, раскачиваясь взад-вперед. Потом уползла спать на диван, пообещав остаться.
   И ушла наутро, дождавшись, когда Илья напился и уснул.

   …
   – Сначала она поселилась у подруги. В Митино. И каждый деть, черт побери, каждый… день бегала к нему. Я пытался следить за ней. Но она как будто чувствовала. Все время оглядывалась. Путала следы. И у меня не получилось.
   – Илья, – Зимин высыпал в кружку с кофе три ложки сахара и стал его размешивать, противно звякая ложечкой. – Это, конечно, не мое дело и не вполне относится к сюжету, но…
   – Спрашивайте, конечно.
   – Не мое дело, повторюсь. Но скажите, почему вы никогда не называете ее по имени?
   – Не знаю, – Илья зажмурился и прижал подушечки пальцев к векам. – Не сложилось у нас как-то… с именами. Ей страшно не нравилось, когда я звал ее Валей. Даже не то что не нравилось… Она и не отзывалась даже, говорила, что не привыкла. В детстве ее звали Тиной… а мне как-то глупо казалось. Как русалка. Или это, Канделаки. Тьфу.
   – Тьфу, – дунул Зимин на горячий кофе. Закашлялся. Сделал бодрый вид, но глаз все равно предательски дергался. – И что, нашли вы, к кому ходила ваша русалка?
   – Я нанял частного детектива. Как в кино. Совсем головой тронулся, да?
   – Ну, почему же, – Зимин кашлянул в рукав, поднялся. – Сейчас вернусь. Извините.
   Он прошел до конца коридора, хлопнул тамбурной дверью. Встал у окна, успокаивая дыханье. И что, спрашивается, накатило? Мало ли Валентин на свете. Или Валентинов.
   «Не всех их в детстве звали Тина. Или Тин, – снова некстати шепнуло сердце. – Некоторых только».
   – Это совпадение, – упрямо пробормотал он, мелко постукивая костяшками по холодному металлу. – Сов-па-де-ни-е.

   – И что же дальше? – спросил он через десять минут, вернувшись.
   – Детектив письменный отчет прислал. Как в лучших домах Англии. Я вам даже зачитать его могу, все равно с собой таскаю его, просматриваю долгими зимними вечерами. – Илья криво улыбнулся и вытащил из кармана джинсов мятую распечатку. – Хотите приобщиться к высокому слогу?
   – Вай нот, – пробормотал Зимин.
   – «Полагаю, ваша жена попала в лапы секты, выманивающей деньги из людей со склонностью к обрядовому сознанию»… ишь, как загнул, а? «или шизофреников. На их сайте – вот адрес, ознакомьтесь – утверждается, что если душа, оторвавшаяся от тела, почувствует себя плохо, то эти прекрасные люди готовы помочь. За несколько сотен тысяч они готовы перезахоронить тело поближе к душе и поддерживать связь между ними. Суммы за поддержание связи называются тоже значительные. По результатам слежки могу сказать – жена ваша ходит на кладбище. Иногда – на собрания секты. Ищите жену среди них. И мыслите позитивно. Это не любовник».
   – Неплохой стиль официального отчета, – Зимин сглотнул.
   – И не говорите.
   – Но вы не поверили.
   – Это же бред! – Илья фыркнул. – Во-первых, двадцатый век на дворе. Походы на кладбище, магия… Я бы заметил по ней. Я бы не женился на ненормальной. Я решил, что она просто дала детективу больше денег, чем я.
   – Не находите, что это еще больше попахивает киноштампами?
   – Не нахожу.
   – И что дальше? – Зимин сцепил пальцы в замок, чтобы скрыть дрожь.
   – Я выследил ее подругу. Припер к стенке. Стал выспрашивать. Она сказала, что у жены кто-то только что умер… здесь, в Москве… и она буквально неделю назад повезла тело на поезде в Уренгой. Я не поверил.
   – Почему?
   – Да не было у нее никого в Москве! Когда мы познакомились, три с половиной года назад, она только что приехала с Севера и никого в городе не знала! Все там! Никого здесь, кроме меня!
   – Не кричите так, – Зимин скрипнул зубами. За окном свинцовели сумерки.
   – Я бы не кричал, если бы все они не сговорились меня обманывать. Вы знаете, что мне по телефону ее мать сказала? Знаете, а?
   – Не знаю.
   «Знаешь, – стукнуло сердце. – Все ты знаешь».
   – Я ведь даже телефон ее не знал. Нашел по фамилии в телефонном справочнике. И начал обзванивать. И раз на третий меня спрашивают: кого к телефону? Валентину, говорю. Извините, отвечает мне ее мамаша. Или не знаю кто, седьмая вода на киселе. Извините, блеет несчастным голосом. Никак не могу Валентину позвать. Умерла она, три с половиной года назад умерла. Ну, не суки, а?
   – Суки, – безразлично кивнул Зимин и стал мешать кофе, уже не слушая, как Илья доберется до Уренгоя и всем там покажет. И особенно тому, из прошлого, которого его жена внезапно, погостивши в родных местах, очень полюбила. Или она его и раньше любила? Привезла с собой… деньги на него тратила. А потом, небось, за ним и уехала, потому что тот в Москве не прижился. С-с-скотина он.
   «Она», – хлюпнуло в груди.
   «Заткнись», – выдохнул Зимин.
   …

   Ближе к одиннадцати вечера, после остановки в Ханымее, Илья задремал, предварительно получив заверения от собеседника, что история печальна, но банальна… Заверения и немного сочувствия. Не какого-то там психотерапевтического, а искренне человеческого.
   Зимин приглушил верхний свет в купе, но не лег. Продолжал сидеть, уставившись в окно. Под рельсами перекатывалась вечная мерзлота, километры упокоенной земли, укутанные в иней и снег. Под этим стылым одеялом лежали с доисторических времен мамонты, олени, целые собачьи упряжки, когда-то вмерзшие в лед… Идеально сохранившиеся, целые: наверно, если откопать их и согреть на жарком солнце – они проснутся и побегут дальше.
   Дверь в купе скрипнула.
   Зимин скосил глаза. У него тут же свело шею, пронзило острой болью – до крика – но кричать не получалось, в рот будто натолкали ваты. Нет, не ваты. Снега. Зимин зажмурился, потянулся руками к горлу. Зачем-то сжал его. Раз, другой.
   Не помогло. В снежной вате утонул не только голос – пропало дыхание.
   Зимин стал заваливаться набок, неловко засучил ногами, сбивая коврик на полу неровными складками.
   Сердце забилось противно, мелко-мелко, закололо под ребрами и отдалось тупой болью под ключицу. Вдохнуть, надо вдохнуть, хоть раз. Но как? Он ударился щекой о столик и открыл глаза.
   На соседнюю полку, рядом с мирно сопящим Ильей опустилась девушка в темном свитере с высоким воротом. Тихо звякнули колокольчики. Сквозь голову девушки, отрезая скулу от лица, просачивался свет из коридора. Она внимательно посмотрела в лицо Зимину, наклоняя голову то к одному плечу, то к другому.
   Тот хрипел и драл горло, оставляя под ногтями кровавые полоски и клочки кожи.
   – Тебе привет от брата, – прошептала Тина.

   …
   В конце семидесятых на месте Нового Уренгоя еще был поселок. Бараки, времянки, первые наспех построенные приземистые дома… Взрослые занимались геологоразведкой и метеонаблюдениями, а дети вечно мерзли, болели и путались под ногами. Все, кроме Тина. Брат Зимина не только летом, но и зимой обожал лазить по окраинам, заглядывать под старые вагончики, расспрашивать старожилов, ковыряться в бумажках – даже не умея читать, он ухитрялся выискивать там какие-то схемы, чтобы искать сокровища. От дошкольного детства у Вали – Валеры Зимина – сохранилось одно и то же, повторяющееся десятки раз, воспоминание.
   Он лежит дома. Холодно. Чадит керосиновая лампа. Саднит больное горло. Тин деловито шуршит бумажками, завернувшись в одеяло около стенки. Потом шепчет:
   – Пойду клад искать. Никому не скажешь?
   – Никому! – мотает головой Валя.
   Тин шуршит в ночь. Возвращается под утро. Холодный, как ледышка, лезет под одеяло, под бок к брату.
   – Нашел?
   – Нет! Завтра пойду…

   Однажды брат вернулся неправильный.
   – Нашел? – Валя не сразу понял, в чем подвох. Это потом он что-то осознал, сопоставил… а пока заговорил с этим, как будто оно было Тином.
   – Нашел, – вернувшийся взамен брата, выглядящий, как брат, опустил на пол толстую стопку бумаг, несколько папок, покрытых инеем. От них тянуло гнилью и сладковатым, тошнотворным запахом.
   – Это… сокровище? – Валя даже забыл на миг о больном горле.
   – Еще какое, – незнакомо, по-взрослому ухмыльнулось… ухмыльнулся Тин.

   …
   От этого воспоминания Зимин даже на секунду забыл о кончившемся воздухе. Дернулся ниже, нырнул под стол и протянул руку к ноутбуку… нет его, пропал! Со всеми данными из тех папок… В порядке, с выводами, с версиями. Про три года, и про то, как этот срок сложно продлить, и как это… этот Тин, или Тина, или кто бы то ни был из живущих взаймы рыдает по прошлому. На мертвой дороге умели поднимать людей, но не учили жить вперед. Зачем? Пусть работают, пусть строят.
   – Думаешь, тебе поверят? – Девушка сидела, покачивая скрещенными ногами в такт колесному ритму. – Не сочтут сумасшедшим? Вон, Илья никому не верил. И не поверил бы. Он думал, что у меня любовник, без которого я не могу. А я не могу без себя. Вот ты, Валя… сможешь без себя?
   Вместо снежной ваты во рту оказалась раскаленная смола. Теперь Зимин не просто задыхался: в легкие и желудок текла жидкая боль. Вцеплялась во внутренности, закручивала их, превращала в тлеющие угли. Живот будто наполнялся жаром и пеплом. Зимин свалился на пол и, корчась, пополз к двери.
   Вагон тряхнуло, и купе захлопнулось, отрезав луч света из коридора.

   …
   Валя ехал в лагерь на Черное море – на самое настоящее море! Туда, где тепло, и юг, и даже обещали настоящую черешню… Что это такое, Валя не знал, но очень хотел попробовать.
   Тин – ссохшийся и осунувшийся, то и дело перхающий гноем – оставался дома. Родителям он не по-детски серьезно доказывал, что не вынесет дороги. Вале сказал прямо:
   – Мне уже от тела далеко не отойти. Мутит.
   Еще давно, через неделю после того, как был найден «клад», Тин сводил брата к месту своей гибели. Они прошли по длинному извилистому оврагу, влезли в едва приметный лаз и спрыгнули в комнату с бетонными стенами. На одной из них висел плакат «Трансполярная магистраль: Салехард-Игарка». Тин – новый Тин – протянул руку и показал на себя старого, придавленного железной балкой на проходе в соседнюю комнату.
   – Вот, – пробормотал он, будто это все объясняло.
   – Вот, – прошептал Валя. Смысл этого самого «вот» он понял, уже учась в институте, разобрав записи мертвой лаборатории по косточкам. Восемьдесят тысяч заключенных. Сорок миллиардов рублей. Километры рельсов по вечной мерзлоте, и вместо шпал – трупы. Когда «шпалы» в этом аду начали оживать, кто знал, что эксперимент над смертью вырвется на свободу и начнет расползаться все дальше и дальше от трансполярной?…
   Позже, вернувшись с моря, он не застал брата дома.
   – Пропал, – вытирала слезы мать.
   – Сбежал, негодяй, – коротко брякнул отец.
   «К телу вернулся», – шепнул Валя. Именно тогда у него появилась привычка разговаривать с самим собой.

   …
   Перед глазами у Зимина плыли багровые круги. Он уже не чувствовал тела, не помнил себя, не ощущал ничего, кроме всепожирающей дикой боли.
   И только голос Тины шелестел вокруг него, не давая до конца раствориться в плавящем мясо и кости пламени.
   – Я любил его. Понимаешь? Любила. И хотела остаться. Забыть про прошлое. Платила шаманам, бабкам, сектантам… деньги кончались. А он не понимал. И я сорвалась. Вернулась к себе. И все равно плАчу. Раньше платила, а теперь плАчу. Думаешь, сколько он меня будет искать? День? Неделю? Доведет моих родителей до слез? Поверит им? Как ты думаешь?
   Сердце Зимина екнуло в последний раз и остановилось.
   – Илья тоже тебя любил, – буркнул он, поднимаясь с пола. Отряхнул колени. Морщась, потянул волос из-под ногтя. – Не как ты его, но все же… Не рыдай.
   Бывший головопатолог сошел с поезда в Пурпе и уселся на вокзале, ждать состава в южном направлении, к черешне.

   Утром в вагоне включили радио. На удивление, из скрипучего приемника звучало не диско десятилетней давности и не «Белые розы», а свежие новости.
   Проводница шваркнула на столик стакан с чаем и удалилась к себе, шипя «сошел раньше и белье не сдал… самый умный, к-козел».
   Илья звенел ложечкой, щурясь от головной боли.
   – Авария на привокзальной площади в Тобольске, – деловито вещал диктор. – Водитель такси не справился с управлением и врезался в фонарный столб. Водитель погиб на месте, пассажир к вечеру скончался в реанимации от полученных травм.
   Илья допил чай и стал собирать вещи. В окно он старался не смотреть – в рассветных сумерках почему-то казалось, что от подножья железнодорожной насыпи, из-под снежного одеяла расползается черная гниль. Илье даже казалось, что он чувствует на губах сладковатый привкус, хотя… он же не клал сахар в чай?

Огни святого Эльма

   На краю смотровой площадки виднелась тоненькая фигурка. Кто-то сидел по-турецки спиной к лестнице. Плечи чуть подрагивали – казалось, что из-за порывов штормового ветра, который обнимал скалу со стороны моря и пытался скинуть вниз всё, что не являлось частью его любимого камня. Над головой фигуры парили сине-голубые искорки, похожие на светлячков.
   – Эля? – Макс крикнул, но звук подхватило и вмиг унесло в темноту. Как во сне, когда пытаешься сказать что-то важное, но только беззвучно открываешь рот.
   В ответ на лицо ему упали капли – стеной рухнул дождь. Глаза вмиг залило, и свечение прибрежных огней стало размытым, поплыло радужными кругами. Искры у края площадки превратились в зарево, будто в воздухе соткалось крохотное северное сияние.
   Макс уцепился за перила двумя руками – мокрая опора стала скользкой и пугающе ненадежной. Шагнул ближе.
   Облака раскололо ударом грома, и следом за ним послышался крик. Горестный и пронзительный, как будто птенец Рух выпал из гнезда, и теперь в панике звал родителей.
   Макс сложил ладонь домиком и, закрывая глаза от потоков воды, поднял голову. С неба падал кусок чернильной тьмы, стремительно и остро – как будто тьма вообще может обладать формой. Что-то царапнуло Макса по щеке. Потом боль пронзила запястье. Не решаясь отнять другую руку от перил, он, морщась, согнулся, поднес раненую кисть к глазам и попытался рассмотреть, чем его задело. Черное перо.
   – Нет! – крикнул он и бросился вперед.
* * *
   – Ч-черт, – сквозь зубы выругался Макс и хлопнул дверью тумбочки. Та скрипнула и издевательски вывалила на пол мятые листы бумаги и каменный прошлогодний пряник.
   Кофе с корицей не было и не ожидалось. Нашелся только дрянный растворимый «Нескафе» и чайный мусор в пакетиках, обещавший «Роскошный вкус с нотами корицы». Максим справедливо полагал, что если скрестить эти два полуфабриката, получится напиток как отличный, только наоборот.
   Опять до девяти на работе, потом домой. Там хотя бы победить лень и приготовить ужин, не говоря уже о кофе. С корицей, которой нет. Продуктовый магазинчик по пути после девяти уже закроется, а тащиться лишние три квартала до супермаркета выше его сил.
   Надоело. Рабочие дни, казалось, слились в черно-белую пленку. Она с треском наматывалась на катушку, недели складывались в месяцы, и ничего не менялось. Даже царапины и брак находились на одних и тех же местах. События проплывали мимо Макса, как мимо невкусной наживки.
   Проспать будильник. Сначала включить компьютер, потом открыть глаза. Пролистать ленты новостей и блоги друзей. С ужасом обнаружить, что почти полдень и опаздываешь на работу. Выбежать из дому в разных носках, жуя бутерброд. И на работе допоздна – вечный аврал. По выходным – навестить родителей и сестру, выслушать отчет о родственниках, улизнуть из кухни и рассказать племяннице сказку. Про лягушку-путешественницу, что схватилась за веточку, которую держали в клювах птицы, и улетела из своей топи.
   И к вечеру вернуться опять в болото.
   Надоело.
   Макс поднял руку к глазам и рассмотрел царапины на костяшках. Бил кулаком в стену, хотя она не виновата ни в чем. Когда это было, вчера? Или неделю назад… Когда он готов был обменяться судьбой с кем угодно – даже с любым из десяти негритят. Ведь у них был впереди какой-то элемент неожиданности, а у Макса – нет.
   Он вбил в строку кинопоиска «Десять негритят» и завис, рассматривая скриншоты из фильмов. На одном их них актеры шли вверх по лестнице, которая опоясывала каменную гряду. «Скала Дива, – гласил всезнающий сайт. – Самая живописная из природных достопримечательностей южного Крыма. Здесь снимались многие…»
   Из тумбочки опять выкатился пряник. Макс ненавидящими глазами проследил, как тот скрылся под столом – естественно, в самом труднодоступном месте, и распечатал бланк заявления на отпуск.
   – Почувствуй себя негритенком, – пробормотал он и даже перестал расстраиваться из-за корицы. В самом деле, какие мелочи.

   В самолете Макс обычно выбирал место у окна, чтобы разглядывать облачные пейзажи. Однако в этот раз лететь пришлось через Москву, стык между рейсами приходился по закону подлости на ночное время, а выспаться в зале ожидания – задача для сильных духом, а также железных спиной и прочими частями тела. Поэтому Макс решил подремать про запас. Сложил руки на груди, наклонился вперед, уютно засопел…
   И ему приснился двигатель. Тот висел на крыле и задыхался. C хрипом втягивал в себя влажный облачный воздух, захлебывался им и трясся. Самолет стонал и заваливался в бок, грозясь вот-вот уйти в штопор.
   Вдруг на крыле показался человек. Девочка с огненно-рыжими волосами, поскальзываясь и неуклюже размахивая руками, подбежала к двигателю. Подула на ладонь, размахнулась и резко шлепнула по нему. Из сопла вылетел черный растрепанный комок, похожий на обгоревшую мокроту, и двигатель задышал свободно.
   Самолет, спешно выправляясь по курсу, вздрогнул.
   Плохо закрепленный столик упал и разбудил Макса, чуть не стукнув его по носу. Тот первым делом посмотрел в иллюминатор. Внизу перемигивались огни Москвы, самолет заходил на посадку. На крыле никого не было.

   Через два часа прогулок по залу ожидания Макс успел изучить высокие цены на бутерброды, скормить автомату по продаже кофе всю мелочь, полюбоваться на ночную взлетную полосу и посчитать типы плитки на полу аэропорта. Типов было три, а делать – решительно нечего. От скуки Макс решил положить денег на телефон и вдруг, за автоматом в закутке, обнаружил девушку из сна.
   Она сидела на полу с ноутбуком и чему-то звонко смеялась.
   Макс прямо врос в пол, тщетно пытаясь придумать, как познакомиться. «Что там такого смешного?» – пошло. «Мы с вами, по-моему, одним рейсом летели» – банально. «Скажите, а вы умеете гулять по крыльям самолета?» – прекрасная фраза, чтобы выставить себя сумасшедшим.
   Неожиданно она вскочила. Из ушей ее вылетели наушники, выдернутые проводом, свистнули в воздухе и чуть не хлестнули Макса по руке. Ноутбук громко хряснул о плитку и, погаснув, развалился на две части. Девушка наклонилась, подняла маленькую клетчатую мышку, сунула ее в карман и подняла глаза на Макса.
   – У вас ноут упал, – брякнул он. Да уж, придумал фразу, верх оригинальности.
   – Я знаю, – ответила девушка. – С отвратительным звуком, согласитесь. С ним обычно разбивается сердце.
   – Обычно?
   – Я бы даже сказала, регулярно, – она вздохнула. – Но я привыкла. Хотя падает не всегда именно ноут, иногда менее ценные вещи.
   – Понятно, – протянул Макс, хотя понятного в разговоре решительно ничего не было.
   – Не верю, – улыбнулась она уголком рта. – Ну, да ладно. А как вас зовут?
   – Макс, – слава небесам, она подняла этот вопрос! Теперь и самому спросить не страшно. – А тебя? Чем занимаешься?
   В тот самый момент объявили очередной полет, и из ответа девушки было слышно только
   – Ля… Путеше…
   – Лягушка-путешественница? – переспросил Макс, краснея от собственной наглости. Обычно он не пытался каламбурить с почти незнакомыми девушками.
   – Можно и так, – засмеялась она. – Но лучше Эля.
   – А… – парень начал было реплику, но девушка вдруг распахнула глаза, круглые и зеленые, как трава, будто увидела у него за спиной ночной кошмар.
   Макс оглянулся. Сзади ничего не было, только панорамное остекление во всю стену.
   – Извини, – девушка нервно взъерошила пальцами волосы и стала еще больше, чем раньше, напоминать горящую спичку. – Иногда за мной следят, но сейчас просто показалось. Пошли лучше туда, где людей побольше – так спокойнее.

   В зале регистрации было гораздо больше людей. Шум, очереди, снующие туда-обратно пассажиры всевозможных рас, полов и размеров.
   – Дальние страны, – Эля улыбнулась.
   Он понимающе кивнул в ответ. Дальние страны – это волшебно. О них можно мечтать, вспоминать детство, как хотел стать летчиком или капитаном, и ориентироваться в жизни не по автобусным остановкам, а по маякам и сигнальным огням.
   – Смотри, – девушка подошла к стойке электронной регистрации. – Здесь можно перебирать рейсы – на сегодня, завтра, через неделю. Выдумывать коды бронирования или, что проще, вписывать свою фамилию и инициалы. И надеяться, что вдруг – а почему бы и нет? – всплывет окошечко «Далее», и ты найдешь себя в списке пассажиров на какой-нибудь дальний рейс.
   – Странное развлечение, – хмыкнул Макс. – Раз попытался, два. А зачем дальше кормить пустую надежду?
   – Почему пустую? – возмутилась Эля. – Ты не веришь в случайности?
   – Разве что в параллельном мире.
   – Как раз в этом.
   – Случайности-то я встречал, а чудеса – ни разу. Разве что во сне. К примеру, в этом мире можно гулять по крылу самолета, когда тот летит?
   Эля перестала водить пальцем по сенсорному экрану регистрации, и внимательно посмотрела на Макса. Глаза у нее как заледенели, даже цвет будто поменялся – трава покрылась инеем.
   – Видишь, но не веришь? – спросила она. – Если не боишься, идем. И я покажу тебе, что это вовсе не бред и не поделки этих… – Эля постучала пальцем по виску. – Тараканов, в смысле.

   Они юркнули в неприметный проход с самого края, в левом крыле Домодедово.
   – Уф, проскользнули, – девушка тихо хихикнула. – Дальше пройдем спокойно. Тут залы еще не достроены, и рабочие по ночам спят. Так что если не будем выглядывать в незастекленные окна и громко орать «тут мы!», никто не заметит.
   Макс кивнул с довольным видом. А что – путешествие еще толком не началось, а на голову уже свалился целый ворох приключений.
   Они подошли к стеклу, за которым открывался вид на стоянку самолетов и здание самого аэропорта.
   – Красотища, – Макс зевнул и потянулся от удовольствия.
   – Еще не красотища, – ответила Эля и посмотрела на часы. – Сейчас настанет полночь…
   Парень хотел было пошутить про карету, превращающуюся в тыкву, но не успел. Так и застыл с разинутым ртом. С восточного края взлетного поля на них катилась волна, будто перелистывали страницу огромной книги. Максу даже показалось, что он различает строчки – вместо разметки на бетоне. Потом его накрыло с головой, перехватило дыхание… – и ничего больше.
   Но не успел Макс разочарованно вздохнуть, Эля тронула его за рукав.
   – А теперь гляди в окно. Только не в упор, а краем глаза, как будто между делом. Думаю, у тебя получится…
   Макс прижался щекой к толстому стеклу, сморгнул некстати попавшую в глаз пылинку и обмер. На первый взгляд, всё было как раньше. Однако через несколько секунд можно было смело подвергать сомнению все материалистические науки о мире, склонные твердить направо и налево о невозможности чудес.
   Самолеты, не обращая внимания на копошащихся у них в мозгах пилотов, забавно поводили тупыми носами и будто нюхали воздух. Осторожно взмахивали перепончатыми крыльями, сворачивали и разворачивали дополнительные секции. Щурились иллюминаторами от слишком ярких огней и передергивали стальной шкурой.
   Какие-то мелкие твари тащили по бетонке огромные рулоны полупрозрачного, голубовато-белого материала.
   – Это взлетные полосы, – шепнула Эля. – Для каждого самолета – — своя, заговоренная. Именно по ним поднимаются в воздух, и скорость тут не при чем.
   Над аэропортом, на парапете вокруг башни диспетчеров, сидел самый натуральный звездочет с подзорной трубой и в остроконечной шляпе. Он болтал ногами и взмахивал светящимся флажком.
   По полю туда-сюда ходили высокие, худые призраки с ружьями через плечо.
   – Охраняют.
   – Кого?
   – Не «кого», а «от кого». От птиц. Сам видел, что бывает, если допустить их к двигателю, например. Им бы только забиться куда-нибудь, чтобы устроить аварию. Или, – Эля поежилась, – забить кого-нибудь.
   Будто в ответ на ее слова, в окно врезалась черная молния. С клювом и острыми когтями, оставляющими царапины даже на прочном, толстенном стекле. Макс отшатнулся от неожиданности и чуть не упал на спину. Эля отлетела от окна, кувыркнувшись назад через голову, и всхлипнула:
   – Бежим! На той стороне бетонный каркас еще без стекол! Если полезут там, могут догнать!
   И они понеслись назад. Сначала Макс на бегу думал о том, как бы поаккуратнее ввалиться в зал, чтобы не заметили работники аэропорта, но потом эти мысли вылетели у него из головы. Из-за хищного «Карр!», которое ударило в спину, как хлыст. Он никогда раньше не боялся птиц, но в этом одном крике было столько ужаса, сколько нет во всех сериях «Пятницы 13-го» вместе взятых. Оглядываться он даже и не думал.
   Им повезло. Влетев в «обжитый» зал, поймали только пару удивленных взглядов от китайцев, которые медитировали над своими горами чемоданов, и тоскливый вздох от уборщика-таджика: «Носятся тут, топчут…»
   Отдышавшись, Эля виновато посмотрела на Макса:
   – Прости, пожалуйста. Они за мной, тебя бы – не тронули.
   – А почему именно вороны? – наверно, существовали в этой ситуации и более умные вопросы, но Макс озвучил первый пришедший в голову.
   – На аэродроме – вороны. На железной дороге – драконы…
   Тут Макс поперхнулся, но решил не переспрашивать.
   – В метро – кроты, в воде – морские змеи.
   – А если ты не в дороге?
   – Я? – Эля горько улыбнулась. – Я в дороге всегда.

   Оказалось, что в Симферополь они тоже летят вместе.
   Устроившись у окна в самом хвосте самолета, Эля рассказывала:
   – Ты никогда не задумывался, что если бы все герои сразу жили долго и счастливо, читать книги было бы невыразимо скучно? Если бы мы знали, что каждый обязательно найдет тихую гавань, совьет гнездо и обзаведется семьей, мы бы волновались за них? Конечно, нет.
   Мне кажется, наш мир, как его видит большинство – жестянка. Сделанная по законам и правилам не настоящим, а от жестянщика. Потому что так удобнее. Что ты с большим удовольствием заглотишь, если бог подкинет тебя крючок – извивающегося червяка или красивую блесну? Наживка, может, и вкуснее, но ты никогда об этом не узнаешь, потому что второе – комфортнее. Глянцевое, блестящее, понятное. Материалистичное, в конце концов. С неминуемым хэппи-эндом в конце.
   А другие персонажи странные. Видят то, что спрятано от глаз других, ищут от моря погоды, зачем-то боятся обыденности. Их считают мечтателями, сумасшедшими или одержимыми. Но именно они тащат за собой сюжет, попадают в интересные ситуации или бросают вызов – всё равно кому: богу, дьяволу или – вот – птицам. События нас никогда не пропускают. Заглатывают, жуют – смачно и подолгу. Зато потом у обычных людей наступает «жили долго и счастливо», а мы продолжаем идти и искать дальше. До самой смерти, если она и вправду что-то заканчивает. Бродим на границе.
   – Между чем?
   – Между вашим миром и настоящим. С одной стороны, я родилась здесь, и мне иногда до смерти хочется, чтобы «долго и счастливо». С другой стороны, я вижу их, но они меня никогда не примут. Разве что захотят съесть.
   – Съесть?
   – Я так думаю. А проверять на практике, насколько истинно эта мысль, почему-то не хочется. Вот и получается, гонит меня ужас, а тянет к себе – невозможное. Вечный двигатель. Иногда даже забавно.
   Макс попытался ободряюще улыбнуться, но губы почему-то дрожали и улыбки не получалось. Он протянул руку и погладил Элю по волосам. Те распушились и чуть слышно затрещали от статического электричества. Девушка вздохнула:
   – Сейчас еще ничего, а зимой бьюсь током, как на практикуме по физике. Помнишь в учебнике, в разделе электричество, было про огни святого Эльма?
   – Ага. Название красивое, но никогда не видел.
   – Вот я вроде них. Развожу огонь загадочный и бесполезный вместо того, чтобы подкидывать дрова в костер, у которого и отогреться можно, и мамонта пожарить… И никого не приманишь. Ноутбука-то не жалко, но вот сердце собирать по кусочкам уже устала.
   Эля отвернулась и прижалась лбом к стеклу.
   До самой посадки они не разговаривали, а потом девушка тряхнула рыжей челкой на прощанье и будто испарилась в толпе.

   Симеиз – городок возле скалы Дивы – оказался зеленым и уютным, но от самого моря до верхнего шоссе завален мусором. Днем не было даже смысла идти в сторону пляжа – не протолкнуться от красных, будто вареных тел, разносчиков кукурузы и пронзительно визжащих детей.
   С темнотой легче не стало – на берег обрушился вал попсы из окрестных дискотек. Макс до трех утра ворочался под влажной от пота простыней, пытаясь заснуть, а потом плюнул и, ругая себя за безрассудство, поднялся и стал зашнуровывать кеды.
   На тропинке к морю почти никого не было, на лестнице с тонкими железными перилами, ведущей на вершину Дивы – тем более.
   – Таких дураков только поискать, – бормотал Макс, чувствуя, как перила дрожат под порывами ветра. Похоже, надвигался шторм.
* * *
   Макс сбил Элю на камни, чуть было не скатившись вниз. Над ними глухо захлопнулся гигантский клюв и через мгновение распался на стаю обиженно вопящих ворон. Некоторые из них еще раз попытались добраться до жертвы, но шмякнулись о скалу, не справившись с порывами ветра, и были смыты дождем вниз. Ветвистая белая молния ударила в Диву, разогнав остатки неудачливых птиц.
   – Ты цела? – Макс пытался перекричать ветер. – Вытащил из-под девушки руку, сморщился от боли – кожа была свезена чуть ли не до кости.
   Эля охнула:
   – Кажется, ребра сломаны.
   И разжала ладони. В горсти плескалась прозрачная голубая бабочка. В волнах далеко внизу заплясали изумрудные искры, и звезды вынырнули из-за туч.
   – В учебнике он выглядел не так, – Макс наклонился и вдохнул свет широко открытым ртом. Сердце забилось, как птица в клетке, под диафрагмой развернулись крылья, и почему-то захотелось петь.
   Эля серьезно посмотрела на него, отряхнула ладонь от синих искр и улыбнулась:
   – Счастливого пути тебе.