Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Компания в Тайване делают посуду из пшеницы, так что вы можете съесть тарелку.

Еще   [X]

 0 

Письмо Софьи (Девиль Александра)

Софья образованна и хороша собой, но она – внебрачная дочь барина и крепостной. Сохранив верность своему жениху и отказав одному бравому гусару, она нажила себе опасного врага. Заезжий донжуан Призванов, послуживший лишь орудием чужой мести, шантажирует обесчещенную им девушку неосторожно написанным письмом. Жених узнает о ее позоре. На следующий день назначена дуэль…

Год издания: 2012

Цена: 127 руб.



С книгой «Письмо Софьи» также читают:

Предпросмотр книги «Письмо Софьи»

Письмо Софьи

   Софья образованна и хороша собой, но она – внебрачная дочь барина и крепостной. Сохранив верность своему жениху и отказав одному бравому гусару, она нажила себе опасного врага. Заезжий донжуан Призванов, послуживший лишь орудием чужой мести, шантажирует обесчещенную им девушку неосторожно написанным письмом. Жених узнает о ее позоре. На следующий день назначена дуэль…


Александра Девиль Письмо Софьи

Предисловие

   Популярная писательница Александра Девиль обладает удивительным талантом. Она способна сделать то, о чем уже многие годы пишут фантасты и мечтают ученые, – она может перенести вас за считаные минуты в другую эпоху, в другую страну, в другую жизнь. Для этого ей не нужны сложные приборы – достаточно листа бумаги и ее необыкновенной власти над словом. Под ее пером самые обычные слова оживают и создают незабываемые, яркие картины, где герои страдают, мечтают и надеются, где дружба побеждает предательство, разлука сменяется встречей, а истинная любовь сокрушает любые препятствия на своем пути.
   Эти увлекательные, полные непредсказуемых событий, опасностей и приключений истории пленили сердца десятков тысяч читателей. Каждый роман Александры Девиль становится бестселлером. Уверены, новая книга писательницы не будет исключением. На этот раз поклонников автора ждет полное бурных страстей, дуэлей, сражений и любви начало XIX века.
   Казалось бы, госпожа Фортуна благоволит к Софье. Дочь крепостной крестьянки и дворянина природа наделила красотой и обаянием, быстрым умом и врожденным благородством. Отец признал Софью дочерью и дал ей достойное образование. Вот только для дворян и даже для прислуги она оставалась холопкой, бесприданницей, «панянкой-байстрючкой». Девушка и сама понимала, что ни один дворянин не посмотрит в ее сторону, но… Это же так несправедливо! Ведь она говорит по-французски, музицирует, танцует ничуть не хуже дворянских дочерей, она красивее и умнее многих из них. И Софья всей душой верила в чудо – ее полюбит молодой дворянин, она станет его женой и будет счастлива. И мечта осуществилась. Юрий Горецкий, благородный образованный юноша, был очарован юной красавицей. Они помолвлены, тетушка Софьи дала согласие на их брак. Осталось убедить только мать Юрия. Молодой человек уверен, что она не станет препятствовать его счастью. Однако оказалось, что у Юрия есть «друзья», которые не одобряют такой легкомысленный, с их точки зрения, поступок, как женитьба на дочери холопки. Их орудием становится граф Даниил Призванов, ротмистр гусарского полка. Чтобы покрыть карточный долг, он берется соблазнить девицу, которую ему описали как зазнавшуюся холопку, мнящую себя благородной дамой и стремящуюся принудить легковерного дворянина жениться на ней. Даниил сумел погасить этот карточный долг и разбил сердце Софьи. Юрий Горецкий отказался от неверной невесты, а девушка не смогла оправдаться перед возлюбленным. Ведь в руках Призванова оказалось компрометирующее ее письмо, и если бы она обвинила его в бесчестном поступке, он предал бы ее послание огласке. Так Софья узнала, что исписанный клочок бумаги может сломать жизнь, убить любовь, бросить в пучину позора и отчаяния.
   Прошло много времени, и вновь ее жизнь изменилась благодаря письму. На этот раз оно подарило ей надежду. Что же будет написано в третьем письме, которое сыграет в ее судьбе решающую роль?

Глава первая

   «Неужели это сбывается в моей судьбе?… – мысленно проговаривала Софья, сбегая по тропинке к пруду. – Неужели скоро я, дочь крепостной крестьянки, стану женой дворянина, получу его фамилию, уеду туда, где никто не попрекнет меня моим происхождением? Взаимная любовь, супружество, положение в обществе – разве не об этом я мечтала? Значит, я достойна своего счастья? А почему бы и нет?»
   Она присела у обрывистого берега, наклонившись над зеркальной поверхностью пруда. Оттуда на нее смотрела юная девушка с нежным лицом в обрамлении волнистых каштановых волос, с большими темно-янтарными глазами, светившимися радостным торжеством.
   «Что это я себя разглядываю, словно какая-нибудь Аленушка из сказки?» – усмехнулась Софья своему отражению, которое так же, как любое зеркало, убеждало девушку в ее внезапно расцветшей красоте. Она игриво провела веткой черемухи по гладкой поверхности воды и, взбежав на пригорок, пошла среди деревьев старинного сада, переходящего в лес. Здесь была граница владений помещицы Домны Гавриловны Чепурной – родственницы и опекунши, в имении которой девушка жила с восьми лет.
   Яркий летний день своими красками, звуками и запахами соответствовал приподнятому настроению Софьи. Начало июня 1812 года выдалось на редкость погожим, и девушку радовало все вокруг: свежесть листьев и трав, разноцветная россыпь полевых цветов, зеленеющая нива, щебетание птиц, порывы душистого ветерка, влекущего по чистой голубизне неба легкие парусники полупрозрачных облаков. Если и мелькали у девушки мысли о каких-то отдаленных ненастьях и грозах, она старалась их отгонять. В эти минуты Софья с юной наивностью верила, что впереди ее ждет прекрасный новый мир и в нем позабудутся те печали, которых немало было в ее семнадцатилетней жизни…
   Она явилась на свет как внебрачное дитя богатого помещика Ивана Григорьевича Ниловского и его крепостной крестьянки, красавицы Мавры, рожденное, когда Ниловскому было уже далеко за сорок и он четыре года как вдовел. Его законные дети Людмила и Павел, так же, как родственники и соседи, осуждали Ивана Григорьевича, и он не смог переступить через их мнение и нарушить вековые обычаи, а потому не сделал Мавру своей женой. Но и крестьянкой или служанкой она не осталась, а жила в господском доме на положении экономки.
   Так продолжалось несколько лет, а потом случилась беда: Мавру нашли зарезанной в саду у ручья. Убийцей оказался ее прежний жених, лихой цыганистый парень Яшка, который угодил на каторгу за год до того, как Мавра сошлась с барином. Наверное, он убил ее из ревности или из-за того, что Мавра отказалась покинуть Ивана Григорьевича и уехать с ним. Ниловский сам, не прибегая к помощи полицейских приставов, организовал поимку убийцы и собственноручно застрелил его на краю своих владений.
   После смерти Мавры Иван Григорьевич словно постарел сразу на много лет, и прежняя бодрость и здоровье к нему уже не вернулись. Ему стало тягостно постоянно жить в Ниловке – своем родовом гнезде недалеко от Москвы, и он чаще проводил время в разъездах. А еще он всерьез задумался о будущности маленькой Сони, которая в случае его смерти осталась бы беззащитной сиротой. Первым делом Иван Григорьевич оформил дочери вольную, – хотя фамилию свою не решился ей дать, записал девочку Софьей Ивановной Мавриной. Затем перевез дочь к своей двоюродной сестре Домне Чепурной, в ее имение Старые Липы под Харьковом. Домна Гавриловна, бездетная вдова, не отказалась позаботиться о воспитании Софьи – тем более что Иван Григорьевич не скупился на учителей для способной девочки. Сам он постоянно навещал имение своей кузины и лично занимался образованием дочери, привозил ей книги и журналы, рассказывал о дальних странах и больших городах, а когда она подросла, свозил ее в Москву и Петербург. Возможно, у него были свои планы на устройство ее судьбы, но осуществить их Иван Григорьевич не успел, потому что скоропостижно скончался, когда девочке едва исполнилось четырнадцать лет. Завещание его почему-то не было найдено, и, таким образом, Соне досталось лишь несколько подаренных отцом драгоценных вещиц и купленное на ее имя крохотное имение на берегу Донца, которым до совершеннолетия девочки должна была управлять ее опекунша. Основное же состояние Ниловского – земли, ассигнации, дома в Москве и Петербурге – достались его законным детям.
   Впрочем, вопросы наследства не волновали юную Соню, горевавшую лишь о потере самого родного и близкого ей человека. Она тем острее чувствовала свое сиротство, чем чаще стала слышать шепотки у себя за спиной и ехидные намеки в глаза. Иван Григорьевич, перевозя дочку в имение кузины, надеялся, что здесь никто не узнает о тайне ее происхождения. Но слухи, словно юркие ядовитые змейки, переползли на новое место, и скоро мало для кого в округе происхождение Софьи оставалось секретом. Пока был жив Ниловский, об этом говорить не решались, но после его смерти у многих сплетников развязались языки. Софья не подавала виду, что ее задевают пренебрежительные выпады и намеки, но в душе глубоко страдала, – тем более что полученное благодаря отцу образование сделало ее чувствительной и гордой.
   Между тем даже тетушка Домна Гавриловна, которая успела привязаться к девушке и по-своему ее полюбить, не упускала случая напомнить, что Софья должна знать свое место и не питать иллюзий, мечтая о высоком положении в обществе. Опекунша не раз намекала, что девушка из-за своего происхождения не может рассчитывать на брак со знатным дворянином, что для нее хорошей партией будет какой-нибудь состоятельный купец или мещанин, и весьма рассердилась, когда однажды юная Соня решительно отказала в сватовстве богатому купцу из Богодухова.
   Сейчас, вспоминая этот эпизод, Софья улыбалась в предвкушении того, как объявит тетушке о предстоящей помолвке с Юрием Горецким. А в том, что такая помолвка состоится, у девушки не было сомнений: ведь третьего дня Юрий сделал ей предложение, и сегодня она обещала дать ему ответ. Софья сразу, с первой минуты, хотела ответить радостным согласием, но сдержалась, попросила небольшой отсрочки лишь для того, чтобы молодой человек понял, что она не стремится воспользоваться его сердечным порывом, а предоставляет ему время еще раз все обдумать. Но сегодня, совсем скоро, она скажет «Да!», и вслед за тем он придет просить ее руки у Домны Гавриловны. Только бы не было препятствий со стороны его матери и дяди… но Юрий уверял, что не сомневается в их благосклонности.
   Охваченная радостным волнением, девушка не шла, а скорее летела по просеке, разделяющей парк тетушкиного имения и лес соседского помещика Обрубова. Дальше начиналась дорога к приходской церкви, невдалеке от которой у Софьи с Юрием было назначено свидание.
   И вдруг совсем рядом из-за деревьев раздался тихий голос, заставивший девушку невольно вздрогнуть:
   – Барышня, а барышня! Подите-ка сюда!
   Оглянувшись, Софья встретила пристальный взгляд лесной отшельницы Акулины. Глаза этого странного создания сверкали из тени зарослей, словно два тревожных огонька.
   – Что тебе надо? – насторожилась Софья.
   – Хочу поблагодарить вас за вчерашнее. За то, что спасли меня от тех диких баб.
   – В следующий раз будь осторожнее. А лучше тебе уйти подальше от Обрубовки, там люди темные, озлобленные, они тебя еще не раз могут обвинить в своих бедах.
   Софья невольно нахмурилась, вспомнив неприятное происшествие. Вчера она бродила примерно по этим же местам, между лесом и прудом, когда вдруг услышала пронзительные женские вопли и проклятия. Девушка не удивилась, поскольку драки и скандалы были частым явлением в деревне нерадивого барина Обрубова, который годами не приезжал из столиц, сбросив все дела на управляющего – самодура и пьяницу, что привело к обнищанию и озлоблению его крестьян. Однако на этот раз причиной шума оказались не тиранские выходки управителя и не семейные или соседские ссоры крестьян, а нечто другое. Софья увидела толпу разъяренных баб, которые, размахивая кулаками и палками, гнались за растрепанной и оборванной Акулиной – этой странной лесной отшельницей, у которой была слава не то знахарки, не то колдуньи. Никто не ведал, откуда она пришла в здешние места, где и как живет, чем занимается. Впрочем, иногда она являлась в селения и даже помогала лечить больных травами и заговорами, получая в уплату еду и какое-то тряпье. Многие побаивались ее острого взгляда и странного говора, старались обходить стороной, хотя Акулина была вполне безобидна. Однако во времена несчастий, болезней, неурожая или падежа скота такие женщины, как Акулина, могли стать удобной мишенью для темных людей, которые хотели выместить на ком-то свою злобу, досаду и отчаяние.
   Понимая, что расправа над отшельницей может оказаться свирепой и кровавой, Софья с предостерегающим криком стала на пути преследовательниц, благодаря чему Акулина успела юркнуть в укрытие лесных зарослей. Бабы угрюмо зашумели, но все же остановились, невольно робея перед барышней. Потом самые бойкие и злые принялись доказывать Софье, что «Акулька – ведьма!», и девушке стоило немалых усилий убедить их в том, что, убив или покалечив Акулину, они не только совершат тяжкий грех, но и могут попасть под суд. Также она пообещала им написать барину Обрубову жалобу на его управителя. Когда преследовательницы угомонились и ушли восвояси, Софья вздохнула с облегчением, словно сбросила с плеч тяжелую ношу. Она сочувствовала этим женщинам, задавленным бесправием и нуждой. В конце концов, если бы обстоятельства ее жизни сложились иначе, она тоже могла бы быть такой же, как они, – темной, забитой и невежественной. Ей было страшно подумать об этом. Вернувшись домой, Софья рассказала о происшествии Домне Гавриловне, и та, повозмущавшись, поручила своему управителю Евсею составить жалобу на соседские беспорядки – тем более что у Евсея брат работал в уездной полиции.
   А Софья, захваченная собственными волнующими переживаниями, скоро и думать забыла о неприятном эпизоде, и сегодняшнее появление лесной отшельницы показалось ей совсем неуместным. Однако отмахнуться от Акулины с ее непрошеной благодарностью она почему-то не могла.
   Лесная жительница, словно угадав мысли девушки, покачала головой:
   – Не торопитесь уходить, барышня, хотя вижу, что вам не до меня. А все же выслушайте Акульку, Акулька не ведьма, хотя многое ведает о людях.
   Софья более внимательно и с невольным интересом вгляделась в лицо отшельницы, которую до этого едва окидывала рассеянным взглядом. Несмотря на грубое рубище и лохматые волосы, Акулина была совсем не урод и не старуха, а женщина средних лет, с лицом, хранившим следы былой привлекательности, с большими глазами желтоватого оттенка, в которых светился живой ум и какая-то странная проницательность, словно она видела собеседника насквозь.
   – Ну, говори, что ты мне хотела сказать? – Софья нетерпеливо переступила с ноги на ногу. – Если собираешься погадать, то мне этого не надо, я в гадания не верю.
   – Все девушки верят гаданиям, а ты не веришь… Необычная ты барышня. – Акулина слегка улыбнулась. – Да я и не предлагаю гадать. Я знахарка, а не колдунья. Могу дать тебе лечебных трав, но их и так у твоей тетушки предостаточно. А возьми-ка ты лучше вот это…
   Отшельница вытащила из-за пазухи нечто завернутое в чистую тряпицу и протянула Софье. Странным подарком лесной жительницы оказался плоский овальный камень серовато-белого цвета с сизыми прожилками и отверстием посередине, в которое на петельке был продет шнурок, так что неприметный камушек можно было носить как медальон.
   Заметив скептический взгляд Софьи, Акулина качнула головой:
   – Ты не гляди, что он невзрачен. Это камень непростой. Он мне от мудрой женщины достался, а ей по наследству перешел от далеких пращуров, с незапамятных времен. Говорят, его какая-то древняя богиня заколдовала, которая судьбами людскими ведала, мужчин с женщинами соединяла. Этот камушек может подсказать девушке, кто ее суженый. Сейчас он неприметный, тусклый, но, когда девушка, которая его носит на груди, встретит свою судьбу, камушек засверкает, словно алмаз, и потеплеет, как любящее сердце. Так что помни, барышня: ежели при встрече с каким-нибудь мужчиной от камушка этого пойдет тепло и сияние – значит, перед тобой – твой суженый, назначенный тебе небесами!
   – И много раз этот камень сверкал и теплел? – недоверчиво усмехнулась Софья. – Ты сама на себе испытала его волшебство? Помог он тебе найти суженого?
   – Нет, у меня он не засиял ни разу, – вздохнула Акулина. – Но это только потому, что не встретила я свою судьбу. Не каждой женщине и не каждому мужчине выпадает найти свою половинку.
   – А привораживать этот камень не умеет?
   – Зачем? Свою судьбу не надо привораживать. Привораживать надо чужую, а свою надо только найти и узнать. А у тебя есть судьба, я чувствую это.
   – А я не вижу толку в подобном талисмане, – пожала плечами Софья. – Ведь, если я полюблю человека, то неужто буду смотреть, сверкнет камень или нет? А если какой человек мне не люб, так и волшебный камень его полюбить не заставит.
   – Одно дело – глупая девичья любовь, а совсем другое – женская судьба, – рассудительным тоном заметила Акулина. – Бывает, люди проходят рядом по улице или встречаются в толпе – и не знают, что они созданы друг для друга, что только вместе им и будет хорошо. А тот, которого родители сосватают, или тот, который девичью голову закружит, может и не принести в жизни счастья, а одну лишь маету… Всякое ведь бывает, судьбу не угадаешь, а подсказать некому. Но мой камушек – подсказчик, он тебе обязательно когда-нибудь сердце успокоит. Носи его, не сомневайся, вреда не будет, я с благими пожеланиями его тебе дарю. А еще мне сказывали, будто за этим камнем судьбы тянется пояс любви. Только не ведаю, что это означает…
   – Пояс любви? А за поясом любви, наверное, тянется шлейф счастья? – усмехнулась Софья.
   – Не смейся, девушка!
   Глаза Акулины внезапно сверкнули каким-то орлиным блеском, и Софья, на мгновение смутившись, поспешила сказать:
   – Ну что ж, спасибо, Акулина, будь здорова. А мне пора, прощай.
   Чтобы не обидеть знахарку, искренне желавшую отблагодарить барышню, Софья тут же надела на шею ее подарок, спрятав камушек под платьем и прикрыв его сверху косынкой. Пройдя несколько шагов и оглянувшись, она увидела, что Акулина уже скрылась в лесу. Софье вдруг почему-то подумалось, что она никогда больше не увидит странную отшельницу, которая теперь уйдет далеко отсюда, и девушка невольно вздохнула.
   Чем ближе было место назначенной встречи, тем чаще и сильнее билось девичье сердце, волнуясь: а вдруг он не придет? А вдруг ему что-то помешает? А вдруг его чувства – обман?…
   Но вот из-за рощицы за холмом засияли купола приходской церкви, открылась дорога, и Софья вздохнула с облегчением, увидев еще издали стройную мужскую фигуру в оливковом сюртуке. Юрий ждал ее в условленном месте, под раскидистым дубом, возле которого еще сохранились камни старинной часовни, заброшенной после того, как была построена церковь. Словно почувствовав появление девушки, молодой человек порывисто к ней обернулся, его темно-пепельные волосы колыхнулись на ветру и заблестели в лучах солнца серебристыми искрами. Несмотря на штатский костюм и кудри до плеч, можно было догадаться, что Горецкий еще не так давно носил эполеты, о чем свидетельствовала его военная выправка, четкие движения и строгий черный галстук. Софья знала, что Юрий ушел в отставку год назад, когда умер его отец и заболела мать. Молодой человек взял на себя заботу о больной матери, незамужней сестре и фамильном поместье, управлять которым обеим женщинам оказалось не под силу. Теперь его сестра была замужем, здоровье матери подправилось, но делами имения она по-прежнему не занималась и, будучи женщиной очень набожной, после смерти мужа окончательно переселилась в Киев, поближе к Печерской лавре.
   В Киеве-то три месяца назад и произошло знакомство Софьи с Юрием…
   Девушка хорошо запомнила тот день, когда тетушка взяла ее с собой в киевский театр. Поначалу Домна Гавриловна собиралась посещать в древнем стольном граде лишь святые места, однако привитая ей смолоду любовь к изящным искусствам возобладала над ханжеской строгостью, обуявшей ее в пожилые годы, и она решила побывать в недавно построенном театре, по случаю открытия которого Конная площадь была переименована в Театральную. Надпись на занавесе театра гласила: «Смех очищает нравы», но в тот день давали не комедию, а трагедию – «Отелло» Шекспира, в которой заняты были именитые гастролеры из императорской труппы. Роль Дездемоны исполняла красавица актриса Екатерина Семенова, прославившаяся на сценах Петербурга и Москвы и, по мнению многих театралов, не уступавшая знаменитой французской актрисе Жорж. Игра Семеновой, трогательно изобразившей драму любящей и несправедливо обвиненной женщины, потрясла Софью до слез, и, глядя безотрывно на сцену, девушка не заметила, что сама является объектом внимания красивого молодого человека, сидящего в партере.
   Когда окончился спектакль и публика, неистово аплодируя, повставала с мест, Софья наряду с восторгом ощутила даже некоторую зависть к актрисе, но зависть возвышенного свойства: ведь девушка знала, что Семенова – дочь крепостной крестьянки и, стало быть, талант помог ей одолеть сословные предрассудки, восхищая даже самых знатных и титулованных зрителей. Забывшись, Софья невольно прошептала: «Какое прекрасное дело – быть актером… Вот бы мне…» Но Домна Гавриловна услышала ее реплику и тотчас сделала замечание: «Что за мечта у тебя, голубушка? Не для того мы с твоим отцом дали тебе приличное воспитание, чтобы ты тянулась к лицедеям. У актерок много покровителей, но мало доброй славы. А я хочу видеть тебя женой добропорядочного человека».
   Софья вздохнула и, отвернувшись от тетушки, встретилась взглядом с тем самым зрителем в партере, который на протяжении всего спектакля не сводил с нее глаз. Он улыбнулся ей, и девушка не смогла не ответить ему улыбкой. Она сразу же почувствовала, что одними переглядываниями дело не ограничится; так и произошло. Оказалось, что Юрий Горецкий – а это был именно он, пришел в театр не один, а со своим приятелем Илларионом, родители которого приходились дальней родней Гордею Онуфриевичу Чепурному, покойному мужу Домны Гавриловны. Благодаря этому удачному совпадению Юрий Горецкий был представлен Домне Гавриловне и ее подопечной, а в разговоре выяснилось, что дядя Юрия владеет поместьем в Люботине, недалеко от Харькова.
   Так началось знакомство Юрия с Софьей, а продолжалось оно стремительно, хотя и втайне от тетушки. Домна Гавриловна даже не подозревала, что Горецкий, навещая своего дядю, не упускает случая побывать в окрестностях ее поместья и встретиться с Софьей. Молодые люди скоро ухитрились наладить между собой переписку через доверенных слуг. Причем о таинственности больше всего заботилась Софья, которая скрывала свои отношения с Юрием потому, что поначалу не была уверена в серьезности его намерений. Гордая и самолюбивая в душе Софья не хотела, чтобы тетушка и другие потом упрекнули или высмеяли ее за то, что вообразила себя невестой дворянина, который вовсе и не думал на ней жениться, а хотел лишь соблазнить, позабавиться.
   И вот наконец настало время, когда Софья сможет говорить о своих отношениях с Юрием открыто, когда он будет появляться в доме тетушки как официальный жених ее подопечной.
   С этой радостной мыслью девушка кинулась навстречу Юрию, и он, заключив ее в объятия, первым делом спросил:
   – Так ты согласна стать моей женой?
   Глядя в его светло-карие с зеленцой глаза, она чуть дрогнувшим голосом произнесла только одно слово:
   – Да!
   Его сияющий взгляд был красноречивее всяких слов. Не выпуская девушку из объятий, Юрий крепко поцеловал ее в губы. Они и раньше целовались, но в укромных местах, под сенью деревьев, теперь же он поцеловал ее прямо возле дороги, где их могли видеть проезжие и прохожие. Однако Софье было все равно, пусть видят, ей нечего больше опасаться!
   Когда Юрий прижимал ее к своей груди, девушка в какой-то миг ощутила прикосновение подаренного Акулиной камня.
   – А теперь, не теряя времени, пойдем к твоей тетушке! – заявил Юрий и, приобняв ее за талию, увлек в направлении дороги, ведущей к Старым Липам – имению Домны Чепурной.
   Софья украдкой вытащила из-под косынки камушек и, убедившись, что он остался таким же тусклым, как и был, усмехнулась про себя: «Ну, разумеется, все эти магические талисманы – сущая чепуха, бабские сказки, тут и думать нечего!»
   – Что ты приостановилась? – заметив ее короткое замешательство, спросил Юрий. – Неужели в чем-то сомневаешься? Или боишься Домны Гавриловны? Мне кажется, мы сумеем ее убедить.
   – Я тоже на это надеюсь. А вот как твои близкие – матушка, дядя? Они будут согласны на такую невестку, как я?
   – С дядей я вчера говорил, с его стороны возражений не будет. А матушке перед отъездом из Киева намекал…
   – Только намекал? – быстро уточнила Софья. – А открыто не признался?
   – О, не беспокойся, моя матушка добра и, как многие набожные женщины, считает, что браки совершаются на небесах. Она мне объявила: «Кого выберет твое сердце, того и я приму, посчитав, что так Богу было угодно».
   – А ты сказал своим родным правду о моем происхождении?
   – То, что ты внебрачная дочь Ивана Григорьевича Ниловского? Но кого это может испугать? Мой дядя так прямо и пошутил: «Мало ли на свете даже титулованных особ, рожденных вне брака?»
   – А то, что мать у меня была крепостной, ты сказал?
   – Да кто будет допытываться о происхождении твоей матери? – с некоторой поспешностью откликнулся Юрий. – Сейчас не те времена, чтобы это служило неодолимой преградой. Граф Шереметев женился на бывшей крепостной, знаменитая актриса Семенова тоже из крепостных. Да мало ли еще примеров! Император Александр даже вовсе собирался отменить крепостное право.
   – Собирался, но ведь не отменил, – вздохнула Софья. – Среди его приближенных мало таких, которые против рабства. Значит, так и будем жить по старым порядкам, никто нам новые не принесет…
   – Уж не хочешь ли ты, чтобы сам Наполеон принудил нашего государя к отмене крепостного права? – с лукавым прищуром спросил Юрий.
   – Принудил – Боже упаси, но посоветовал. А правда ли, что в Польше Наполеон в новой конституции записал: «Рабство отменяется»?
   – Возможно. Но перед этим он завоевал Польшу, как и многие другие страны. А кстати, кто беседовал с тобой на подобные темы?
   – Вельсович говорил…
   – Вельсович? – воскликнул Юрий с некоторым возмущением. – Это тот поляк, который известен в губернии как учитель танцев и светских манер? Наверное, во время мазурки или полонеза он не только восхвалял тебе Наполеона, но и нашептывал на ушко любезности?
   – Да ты ревнуешь, что ли? – удивилась Софья. – Как можно! Ведь этот пан Казимир – пожилой, почтенный человек!
   – Ну, в твои семнадцать лет любой сорокалетний мужчина кажется стариком, на самом же деле Вельсович совсем не стар и, по-моему, весьма бодр, – проворчал Юрий.
   Его ревность позабавила Софью и даже чем-то ей польстила, но, вместе с тем, девушка почувствовала, что разговор может отклониться от интересующей ее темы. Она приостановилась и, посмотрев на молодого человека внимательным, пытливым взглядом, заметила:
   – Мне кажется, Юрий, ты уходишь от ответа. Скажи прямо: точно ли твоим родным все известно обо мне? Не будут ли они противиться нашему браку? Ведь, наверное, прочили тебе в жены родовитую дворянку с большим приданым…
   – Дочь Ивана Григорьевича Ниловского – это тоже очень родовитая особа. А твое приданое – это твоя красота, чистота, ум и прочие достоинства. Большего мне не надо. Уверен, что матушка с дядей тоже тебя оценят. Ну, полно сомневаться и изводить меня вопросами. Идем скорее к Домне Гавриловне. Мне не терпится закрепить за собой звание твоего жениха.
   Софье еще хотелось услышать от него, что он сам хозяин своей судьбы и не станет подчиняться мнению родичей, даже если все они окажутся против; но она ничего не успела сказать, потому что молодой человек порывисто обнял ее и закрыл ей рот поцелуем.
   Со стороны дороги послышался стук колес, и, взглянув Юрию через плечо, девушка увидела приближающийся экипаж.
   – Сюда кто-то едет, какие-то военные… – пробормотала она, высвобождаясь из объятий.
   Экипаж представлял собой легкую открытую коляску, в которой ехало трое офицеров – причем один из них сидел на облучке и правил лошадьми, явно изображая из себя лихого возницу. Все трое были в коричневых доломанах с желтыми обшлагами, и Софья знала, что такие мундиры носят ахтырские гусары, квартировавшие сейчас в Харькове и Волчанске. Ее догадку подтвердил и Юрий:
   – И Цинбалов, – с некоторым неудовольствием пробормотала Софья, узнав одного из офицеров – того, что с залихватским видом правил лошадьми.
   Василий Цинбалов был местным жителем, сыном харьковских помещиков, хорошо знакомых Домне Гавриловне. Софья встречала его в городе и в имении тетушки, где он бывал принят среди прочих гостей, и составила не лучшее мнение о нем как о болтуне, склонном к бахвальству и сплетням. Впрочем, эти качества Цинбалова ее совершенно не задевали, а потому Софья относилась к нему вполне снисходительно. Фривольничать, особенно в присутствии Домны Гавриловны, он не решался, а на его ехидные намеки девушка всегда умела остроумно ответить.
   Из двух сидящих в коляске офицеров один еще издали приветственно помахал рукой Юрию:
   – Горецкий, ты ли это? Вот так встреча!
   – Здравствуй, Ружич! – с улыбкой откликнулся Юрий.
   В момент, когда экипаж поравнялся с Софьей и ее спутником, Цинбалов так резко осадил лошадей, что третий офицер, бывший явно под хмельком, чуть не выпал из коляски.
   – Держись, Заборский! – со смехом воскликнул Ружич, хватая его за рукав.
   – Черт возьми, Цинбалов, ты прямо Нерон на колеснице, так и хочешь угробить бедных христиан, – проворчал Заборский и тут же приосанился, окидывая заинтересованным взглядом Софью.
   Ружич спрыгнул на землю и, обменявшись рукопожатием с Горецким, представил его товарищам:
   – Рекомендую: мой давний знакомец Юрий Горецкий, когда-то мы с ним служили в одном полку. Он ушел в отставку, кажется, в чине артиллерийского подпоручика.
   – Как так: начинал кавалеристом, а сделался артиллеристом? – хохотнул Заборский и, пошатываясь, встал с коляски. – Редкий случай.
   – Не обращай внимания на неуклюжие шутки этого субъекта, – сказал Ружич и хлопнул подвыпившего гусара по плечу. – Кстати, зовут его Осип Заборский, и он славится в полку как удачливый игрок, отчаянный спорщик и поклонник Бахуса. А этот лихой возница, – он повернулся к третьему офицеру, – Василий Цинбалов, самый разговорчивый из наших весельчаков.
   – А теперь помолчи, Ружич, и дай возможность господину Горецкому представить нас своей даме, – сказал Заборский, подкручивая усы.
   Юрий, быстро взглянув на девушку, кивнул в сторону своего знакомого:
   – Софья, позвольте представить вам Валериана Ружича, с которым у меня когда-то сложились весьма добрые отношения на службе. Ну а своих товарищей Ружич нам уже отрекомендовал.
   – Да меня-то и рекомендовать не надо! – заявил Цинбалов, расшаркиваясь перед девушкой. – Мы с мадемуазель Софи давние знакомые. Кстати, Софья Ивановна Маврина – одна из самых красивых барышень в нашем уезде.
   – Цинбалов, да ты невежа, если так говоришь! – воскликнул Заборский. – Какой там уезд! Я уверен, что мадемуазель Софи – самая красивая барышня во всей губернии! Позвольте, сударыня, приложиться к вашей прелестной ручке…
   «Приложился» он чересчур долгим поцелуем, так что девушка с досадой выдернула руку и строго заметила:
   – Сударь, я не люблю, когда комплименты граничат с фамильярностью.
   Ее слова заставили Заборского слегка опешить, да и двое других офицеров на несколько мгновений замолчали. Эта короткая заминка дала Софье возможность лучше их разглядеть. Невысокий, щуплый и юркий брюнет Цинбалов некоторым образом оттенял Заборского, который был рыжеватым, довольно рослым и слегка грузным; его лицо могло бы считаться недурным, но все портили маленькие бегающие глазки неопределенного цвета. Ружич был самым привлекательным из троих: стройный, среднего роста, с правильными чертами смуглого лица, обрамленного черными кудрями, с открытым взглядом больших темных глаз. Его внешность, а также фамилия указывали на происхождение из южных славян, и Софья подумала, что Ружич, вероятно, потомок сербов, в прошлом веке поселившихся между Бахмутом и Луганкой и образовавших два гусарских полка.
   Заборский кашлянул и, не желая показывать своего замешательства, с довольно развязным видом спросил:
   – Неужто я вас чем-то обидел, красавица?
   Софья взглянула на Юрия, и он тотчас включился в разговор:
   – Господин Заборский, моя невеста не привыкла к такому фамильярному тону, да и мне это не нравится, извольте быть сдержанней.
   Софья даже покраснела от гордости за себя и молодого человека, который только что во всеуслышание объявил ее своей невестой.
   – О, так вы имеете удовольствие быть женихом этой очаровательной феи? – усмехнулся Заборский. – Что ж, поздравляю и прошу не метать в меня молнии ваших взглядов.
   С этими словами он отвернулся и шагнул к коляске, а Юрий бросил ему вслед:
   – Только опьянение оправдывает вашу невольную дерзость, сударь.
   – Ну, полно тебе, Горецкий, – примирительно сказал Ружич. – Этак вы и до дуэли дойдете из-за пустяков. Лучше расскажи, чем ты занят сейчас, как оказался здесь.
   – Ты знаешь, Валериан, обстоятельства сложились так, что я сделался помещиком, но от военной службы все же не отрекаюсь и в любую минуту готов надеть эполеты.
   – О, эта минута может скоро настать, – вздохнул Ружич.
   – Но прежде я хочу устроить свою семейную жизнь, обвенчаться с Софьей. – Юрий устремил на девушку красноречивый взгляд. – Я оказался в здешних краях, поскольку мой дядя живет в Люботине. И благодаря этому счастливому совпадению я имел возможность встречаться с Софьей и попросить ее руки.
   – У меня тоже есть невеста, – сообщил Ружич, – но наши родители настаивают, чтобы мы отложили свадьбу до того времени, когда все вокруг определится. Ну, ты понимаешь, о чем речь?…
   Горецкий ничего не успел ответить, как в разговор вмешался Цинбалов:
   – А я и не знал, мадемуазель Софи, что вы собираетесь замуж. То-то будет новость для здешних обывателей!
   – Да уж не сомневаюсь, что вы эту новость быстро разнесете окрест, – пробормотала Софья и обратилась к Горецкому: – Юрий, нам пора к Домне Гавриловне. Да и господ офицеров не надо задерживать, они ведь куда-то торопились, судя по быстрой езде.
   – А хотите знать, куда мы направляемся? – спросил Цинбалов. – В поместье моих родных. Там славные места для охоты.
   – Тогда желаю удачи, – сказала Софья. – Как говорится, охота пуще неволи.
   Прежде чем расстаться, Горецкий и Ружич пообещали друг друга навестить и побеседовать более обстоятельно. Цинбалов любезно раскланялся с Софьей и ее спутником, а Заборский даже не привстал с коляски и лишь издали слегка кивнул.
   Однако все трое невольно проводили глазами удалявшуюся пару. Точеная фигурка Софьи, одетой в скромное, без всяких украшений, палевое платье, эффектно выделялась на фоне зеленого летнего пейзажа, а ее пышные каштановые волосы отсвечивали на солнце огнистым ореолом.
   Когда Софья и Юрий скрылись из виду, Заборский с показной небрежностью спросил Цинбалова:
   – Откуда в этих краях взялась такая гордая красотка?
   – Похоже, Осип, ты даже сразу протрезвел, когда она тебя так ловко осадила, – с усмешкой заметил Ружич. – В этой барышне чувствуется порода.
   – А по-моему, обыкновенная провинциалка с претензиями, – поморщился Заборский.
   – Я даже больше скажу, – вмешался Цинбалов, довольный, что может похвастать своей осведомленностью. – Эту мамзель один старый барин, из московских дворян, прижил от своей крепостной девки. Когда его сожительница умерла, он перевез дочку сюда, в имение своей кузины, дал ей вольную и нанял учителей. Однако состояние завещать не решился или не успел, отдал Богу душу, а Софье досталось только крошечное именьице – по сути, хутор. Доходы там совсем малые, да и теми пока распоряжается ее двоюродная тетка – некая Домна Гавриловна Чепурная, вдова уездного помещика.
   – Значит, эта особа – незаконная дочь барина и крепостной девки, да еще и почти бесприданница? – хмыкнул Заборский. – А форсу-то, поди ж ты, словно у принцессы!
   – А что удивляться, ведь старик дал ей приличное образование! – пожал плечами Цинбалов.
   – Я всегда говорил, что давать холопам образование – сущая глупость, – нахмурился Заборский. – Ведь, начитавшись, любая безродная шваль начинает мнить о себе до небес.
   – Нет, ты не прав, Осип, – возразил Ружич. – Сейчас нельзя рассуждать, как в старые времена. Ценность человека определяется его личными достоинствами.
   – Ай, перестань, – махнул рукой Заборский. – Это все фармазонство:[2] эгалите, фратерните, общественный договор… Нет, приятель, я не сторонник того, чтобы всякая мужичка имела право задирать нос перед благородным человеком, дворянином. А кстати, Ружич, что собой представляет этот твой знакомец Горецкий? Держится гордецом, а решил жениться на холопском отродье. Или, может, он не знает правды о ее происхождении?
   – Это вряд ли! – заявил Цинбалов. – У нас во всей округе и в городе известно, кто такая Софья Маврина. Барин Ниловский, ее отец, думал, наверное, что тайну удастся сохранить, но ведь слухами земля полнится. Конечно, в глаза ей этого никто не говорит, разве что намеками, но за спиной шепчутся. Слыхал я даже, что иные дворовые девки называют ее между собой «панянка-байстрючка». Словом, ни для кого не секрет ее происхождение. Так что и Горецкому наверняка все известно.
   – Тогда тем более непонятно его рвение поскорее на ней жениться. – Заборский вопросительно посмотрел на Ружича. – Неужели твой знакомец так влюбчив, что решил пренебречь и законами хорошего общества, и материальными выгодами?
   – Пожалуй, Горецкому всегда была свойственна чувствительность и этакая романическая восторженность, – заметил Ружич.
   – Тогда понятно, почему он ушел в отставку, – с насмешливым видом кивнул Заборский. – Обычно барчуки его склада бывают мечтательными неженками, непригодными к военной службе.
   – Ну, о Горецком я бы так не сказал, – возразил Ружич. – Он ушел в отставку из-за семейных обстоятельств, после смерти отца и болезни матери. Но трусом и неженкой его нельзя назвать.
   – Да? И что же, он храбр? – заинтересовался Заборский. – Храбр в бою или только на амурном фронте?
   – Он, безусловно, храбрый человек, но… – Ружич немного задумался. – Как бы точнее сказать… Его храбрость имеет своеобразный оттенок. Он мог рисковать жизнью в бою, броситься в атаку в первых рядах бойцов, не кланяясь пулям, но… но когда дело доходило до поединка с противником лицом к лицу – тут Горецкий почему-то сникал. Однажды он признался мне, что ему легче сразиться с толпой врагов, чем с отдельным человеком, потому что толпа безлика, а стреляться или рубиться с тем, кто смотрит тебе в глаза, он не может без содрогания. Уж не знаю, с чем это связано, с излишней чувствительностью или с каким-то тяжелым воспоминанием детства, но именно так у него и было. Потому-то Горецкий и перешел в артиллерию: ведь там он мог стрелять в толпу и не видеть лица отдельного человека.
   – А по-моему, твой Горецкий немного не в себе. – Заборский покрутил пальцем у виска. – Потому-то и невесту себе такую выбрал. Да еще и жениться на ней спешит, не хочет дождаться, когда кончатся беспокойные времена.
   – Беспокойные времена еще не начались, – вздохнул Ружич. – Однако они уже у порога…
   – Но пока у нас еще есть время отдохнуть и поразвлечься, не будем его терять! – провозгласил Цинбалов, вскакивая на козлы. – Вперед, друзья, я уже слышу, как трубят охотничьи рога!
   – У тебя в ушах всегда что-нибудь трубит и звенит, – усмехнулся Ружич, усаживаясь в коляску.
   Цинбалов с бравым видом присвистнул, взмахнул поводьями, и лошади резво понеслись по проселочной дороге.

Глава вторая

   – Почему ж вы, тетушка, вздумали сомневаться, когда давеча, вот только что, дали ему согласие и нас благословили? – с некоторой досадой спросила Софья. – Или уже передумали выдавать меня замуж?
   – Да за мной-то дело не станет, главная загвоздка – в его родне, особенно в матери. Она у него хоть и набожная, а спесива, как все знатные барыни. У нее ведь, кажется, отец был титулованным. Не думаю, что она согласится женить Юрия на такой невесте, как ты.
   – Вы столь низкого мнения обо мне? – Софья невольно вспыхнула от обиды. – А вот Юрий пусть и родовитый дворянин, но не считает меня недостойной.
   – Да ты погоди обижаться, голубушка, ведь не со зла тебе это говорю, а чтобы ты правде в глаза смотрела, чтоб не было больно падать с высоты.
   – Юрий уверен, что его родные согласятся. Он прямо завтра с утра едет в Киев, к матери, чтобы уже вместе с ней сюда вернуться и устроить нашу помолвку, а потом и свадьбу. Он слово дал, и я ему верю.
   – Ну, помоги Бог, чтоб так оно и было, – вздохнула Домна Гавриловна и привычным жестом перекрестилась. – Я же тебя люблю, хоть ты и гордячка, избалованная отцовским воспитанием. Кузен мой покойный образование тебе дал, а вот хорошего приданого не успел завещать…
   – А я даже рада, тетушка, что отец не оставил мне большого наследства, а то бы из-за него начались споры, суды с Людмилой и Павлом. Да и женихи бы стали свататься ради приданого, а не ради меня самой.
   – И то верно, ты здраво рассуждаешь. Если и дальше будешь умна, завещаю тебе Старые Липы.
   – Спасибо, тетушка! – В порыве благодарности Софья обняла Домну Гавриловну. – Однако не будут ли на вас за это в обиде родичи покойного Гордея Онуфриевича?
   – Не будут. Родных племянников у него не было, а две двоюродные племянницы с ним не ладили, да и против меня его подговаривали.
   Софья тут же вспомнила, что сын одной из этих племянниц, Илларион, три месяца назад в киевском театре представил им с тетушкой Юрия, и на ее лице невольно появилась задумчиво-нежная улыбка. Домна Гавриловна окинула девушку внимательным взглядом и покачала головой:
   – Ну, прямо настоящая невеста, которая вся в мечтах о женихе. А тебе, к слову сказать, не только о свадьбе надо думать, но и о том, как будешь жить после свадьбы. Пора тебе к хозяйственным делам приучаться, ты ведь барыней станешь, дом будешь вести. А еще теперь надо в общество тебя вывозить, пусть местное дворянство с тобой познакомится, чтоб ты не чужая была в их кругу. Вот на днях в Харькове бал у полковника Ковалевского, так уж я тебя туда непременно повезу. Ты ведь хочешь в свете покрасоваться, а?
   – Раньше хотела, да вы меня от этого ограждали, – вздохнула Софья. – А теперь, когда мой жених в отъезде, прилично ли мне будет танцевать на балу с другими кавалерами?
   – Вот и умница, что об этом задумалась, – похвалила Домна Гавриловна. – Как раз всем и покажешь, что ты девица достойная, не кокетка. Потанцуешь пару-тройку танцев с солидными, почтенными людьми, а молодым вертопрахам глазки не строй. Да покажи обществу, что у тебя хорошие манеры, что по-французски ты говоришь получше многих, на фортепьяно играешь. Тогда все убедятся, какое у тебя благородное воспитание. Может, и замолкнут злые языки, которые судачат о твоем происхождении.
   Домна Гавриловна встала с кресла и зашагала по комнате, словно о чем-то раздумывая. Несмотря на полноту, она в свои шестьдесят лет казалась достаточно живой и бодрой, хотя Софья знала, что здоровье тетушки оставляет желать лучшего, ее нередко мучают боли в сердце и головокружения. Лицо Домны Гавриловны не отличалось красотой, но было не лишено приятности даже сейчас, в пожилом возрасте, а в молодости, наверное, могло считаться миловидным. Лишь суровые складки возле губ несколько портили добродушное выражение тетушкиного лица. Софья знала, хотя и понаслышке, что в молодые годы Домна Гавриловна пережила какую-то драму, которая закончилась полным разрывом с ее родной и единственной сестрой Ольгой. Эта загадочная Ольга будто бы совершила какой-то проступок, из-за которого вся семья Ниловских перестала поддерживать с ней отношения. Впрочем, подробности той давней истории Софье не были известны и мало ее интересовали.
   Наблюдая за Домной Гавриловной, девушка невольно вспомнила о том, как робела перед ней первое время после переезда из Ниловки в Старые Липы. Кузина отца поначалу отнеслась к девочке строго, держалась отчужденно, без малейшего внимания или симпатии. Однажды маленькая Соня, забившись в угол своей комнаты, прижала к лицу платок Мавры, который, как ей казалось, еще хранил запах материнских волос, и сквозь слезы стала причитать: «Мамочка моя родная, голубка ты моя белая, на кого же ты меня, сиротинку, покинула…». Когда дверь в ее комнату распахнулась и на пороге появилась Домна Гавриловна, девочка в первый момент испугалась, но тетушка вдруг обняла ее, погладила по голове и ласково сказала: «Не плачь, детка, ты не сирота, покуда жив твой отец. Да и я тебя в обиду не дам». Видимо, искреннее горе маленькой Сони растрогало добрую в душе Домну Гавриловну, и с тех пор она стала относиться к подопечной с большей теплотой, а потом даже и полюбила. Да и Соня привязалась к тетушке, особенно после смерти отца, когда Домна Гавриловна, по сути, осталась ее единственной защитницей. Вздохнув от наплыва грустных воспоминаний, Софья тут же приободрилась при мысли, что теперь-то ее главным защитником и спутником всей жизни будет любимый человек, которого судьба послала ей, словно награду за прошлые печали и потери.
   – Итак, решено, – сказала Домна Гавриловна, остановившись. – На балу у Ковалевского ты будешь в новом платье, которое тебе сошьет Евгения.
   – Успеет ли она за три дня?
   – А ты ей поможешь. Кстати, тебе лишний раз и поучиться шитью не грех, а то ведь не больно ты любишь это занятие. Да и вообще, мы с Евгенией теперь плотно займемся твоим домашним воспитанием, чтобы в доме мужа ты показала себя достойной хозяйкой. Иди, зови ее сюда, надо твой наряд обсудить, да и другие дела.
   – Сейчас, тетушка!
   Софья выпорхнула из комнаты, радуясь, что впереди ее ждут такие приятные хлопоты. Евгению долго искать не пришлось, она топталась неподалеку от гостиной и, похоже, была уже в курсе сватовства Юрия; во всяком случае первым делом поздравила барышню с предстоящей помолвкой. А рядом с Евгенией тут же оказался месье Франсуа Лан, который хоть и плохо понимал по-русски, но догадался, о чем речь, и с улыбкой кивал Софье.
   Эти двое людей занимали в доме помещицы Чепурной особое положение, не являясь слугами в обычном смысле слова. Евгения, или Эжени, как ее многие называли, вот уже почти двадцать лет была не просто экономкой, а кем-то вроде компаньонки Домны Гавриловны. Дочь модистки-француженки и мелкопоместного русского дворянина, Эжени рано оказалась на положении сироты, потому что мать ее, рассорившись с грубоватым и сильно пьющим мужем, сбежала от него с каким-то офицером, а отец, совершенно не интересуясь дочерью, отвез Эжени в свою подмосковную деревеньку и бросил на руки няньке. Через какое-то время, разорившись и проигравшись дотла, он умер, а девочку нянька отвезла в Москву и пристроила к хозяйке модного магазина, у которой некогда работала мать Эжени. Там, обучившись швейному мастерству и прочим хозяйственным навыкам, девушка прожила до двадцати пяти лет, а потом ее заметила Домна Гавриловна, которая в те годы нередко заезжала на Кузнецкий мост.[3]
   Помещица Чепурная тогда как раз искала себе толковую помощницу для ведения дома. Эжени, свободно изъяснявшаяся на русском и французском, освоившая швейное и поварское искусство, как нельзя лучше подходила для этой цели, и Домна Гавриловна убедила ее поехать в имение, пообещав, что там девушка будет уважаемой домоправительницей, а не понукаемой служанкой, которая корпит над шитьем от зари до зари, да еще и терпит вечные капризы клиентов.
   Эжени, не будучи привязанной к месту ни брачными, ни родственными узами, согласилась переехать в имение Чепурной и не пожалела об этом. В Старых Липах она чувствовала себя почти свободной, жила в достатке, здоровье ее подправилось, а через несколько лет она нашла там себе и мужа. Им стал месье Франсуа Лан, который хоть и был старше Эжени лет на двенадцать, но уступал ей в практических делах и знании русского языка, ибо за годы жизни в чужой стране так и не смог толком усвоить ее язык и обычаи. Он был одним из тех французов, которые во время якобинской диктатуры уехали на чужбину в поисках более спокойной и безопасной жизни. В поместье Ивана Григорьевича Ниловского он был учителем французского языка и верховой езды, а также домашним доктором, поскольку у себя на родине изучал медицину. Когда Людмила и Павел выросли, Иван Григорьевич перевез Франсуа из Ниловки в Старые Липы, где месье Лан стал выполнять те же обязанности доктора и учителя.
   Внешностью супруги Лан были контрастны друг другу: невысокая, пухленькая, с вздернутым носом Эжени и высокий, худой, длинноносый Франсуа. Они часто ссорились между собой, но легко, без злости, и так же легко мирились.
   Детей у четы Лан не было, и, может быть, поэтому они с теплотой, похожей на отеческую заботу, относились к Софье.
   Кроме Эжени и Франсуа в доме была еще одна особа, которой Софья по-настоящему доверяла, – горничная Оксана. Через нее-то девушка и передавала записки Юрию. Другие служанки недолюбливали «панянку-байстрючку», как называли они между собой подопечную своей барыни, и Софья знала, что недобрые слухи о ней распускает среди дворовых девок Варька – самая смазливая и завистливая из них. Варька была достаточно хитра, чтобы не выказывать своей неприязни открыто, но при случае могла исподтишка навредить, и потому Софья относилась к ней настороженно и, будь ее воля, давно бы отдала Варьку замуж в какое-нибудь отдаленное село, выдворив из господского дома.
   Вот и сейчас, принимая поздравления от Эжени и Франсуа, Софья заметила мелькнувшее из-за двери в коридор лицо Варьки и поспешила увести собеседников подальше от ушей любопытной недоброжелательницы.
   Остаток дня прошел в заботах о предстоящем бале, главной из которых было шитье нового платья. Бывшая модистка Эжени давно превратилась в домоправительницу уездной барыни, ведала ключами и кладовыми, знала нравы торговцев, крестьян и дворовых людей, но, вместе с тем, не забывала свое прежнее ремесло и, когда надо, могла сотворить платье по фасону из модных журналов. Правда, подобные заказы поступали ей редко, ибо Домна Гавриловна давно перестала быть модницей, а Софью не баловала, стараясь привить ей скромность. Но теперь, радуясь неожиданному успеху своей подопечной, тетушка решила не поскупиться на наряд для нее, вытащила из сундука отрез белого атласного шелка и золотистые кружева на отделку, а Евгения пообещала, что сошьет платье не хуже, чем у губернаторской дочки.
   Вспомнив, что перед началом работы портниха будет ее обмерять и увидит нелепый подарок Акулины, Софья сбегала в свою комнату и бросила камушек в коробку, где лежали всякие почти ненужные мелочи вроде старых пуговиц, обрывков тесьмы и самодельных детских бус. Коробку она небрежно сунула в нижний ящик комода, потом, немного помедлив, открыла особым ключом потайное отделение секретера и достала изящную шкатулку с драгоценностями, подаренными отцом. Там была пара золотых колец с небольшими бриллиантами и рубинами, жемчужное ожерелье, серьги, серебряный браслет с бирюзой и золотой медальон на цепочке. Софья редко надевала эти украшения, но теперь было самое время вспомнить о них: ведь она должна произвести наилучшее впечатление на балу, чтобы губернская знать отнеслась к ней благосклонно и не удивлялась выбору Юрия Горецкого.
   Ночью, после суматошного и счастливого для нее дня, Софья долго не могла уснуть, перебирая в памяти все подробности знакомства и свиданий с Юрием.
   Несмотря на чтение романов и весьма развитое воображение, Софья до встречи с Юрием не имела никакого опыта в отношениях с мужчинами и ни в кого не влюблялась, даже тайно.
   То окружение, которым Домна Гавриловна ограничивала ее жизнь, не вызывало интереса у девушки, мечтавшей о большем – особенно после того, как отец рассказал ей о широком мире, а отчасти и показал его, свозив еще совсем юную Соню в столичные города.
   Юрий же вполне соответствовал представлению девушки о романтическом герое, принце, в которого она с детства мечтала влюбиться: молодой, красивый, умный, образованный, смелый, да к тому же дворянин и обладатель большого состояния. Последнее обстоятельство привлекало Софью отнюдь не из-за какого-то ее корыстолюбия, а потому, что она хотела видеть своего возлюбленного человеком независимым, не имеющим нужды унижаться из-за бедности и искать себе богатых невест.
   Каждая встреча с Юрием была в ее однообразной жизни знаменательным событием, яркой вспышкой, рассыпающей искры радужных и гордых надежд. А потом он объяснился ей в любви и сделал предложение, хотя уже знал о сомнительности ее происхождения и скудости приданого. Когда она сама напомнила ему об этом, он в ответ стал с восторгом рассуждать о модной повести Карамзина «Бедная Лиза», а также привел несколько цитат из Жан-Жака Руссо о правах сердца и о том, что личные достоинства важнее происхождения и богатства. В эти минуты он напоминал ей знаменитого актера, читающего со сцены возвышенный монолог. Софья была совершенно очарована и красотой этого монолога и смелостью взглядов молодого человека. Все случилось так стремительно и головокружительно, что она даже опомниться не успела.
   Юрий был первым мужчиной, который ее поцеловал, и, хотя ей не с кем было его сравнивать, да и сладости поцелуев девушка пока не прочувствовала, она все же мысленно твердила самой себе, что ее возлюбленный лучше всех на свете и с другими она никогда целоваться не будет.
   И вот теперь, став его объявленной невестой, Софья впервые по-женски задумалась о том, что ждет молодоженов после свадьбы. В общих чертах она знала, какой бывает близость между мужчиной и женщиной, но это были либо умозрительные представления, почерпнутые из книг, либо наблюдения за грубоватыми любовными играми в среде дворовых людей и крестьян. Не имея практического опыта, она пыталась в собственном воображении нарисовать картину брачной ночи и всего, что последует за поцелуями и объятиями. Поэты красноречиво писали о восторгах любви, но не было ли в их цветистых строках преувеличений? И не будут ли эти восторги отравлены мелочами – такими, как обстановка и быт мужниного дома, любопытство слуг, недоброжелательство родичей и соседей, строгость свекрови?
   Вздохнув, Софья тут же отбросила все эти подспудно тревожившие ее сомнения, сосредоточившись на главном – на том счастье и благополучии, которое ее ждет. Нарисовав в воображении красивую картину своей поездки с Юрием в живописные лесные места, а еще лучше – к теплому морю, она скоро совсем успокоилась и уплыла по волнам радужных сновидений.
   Проснулась она слегка разнеженной после сна, но вместе с тем бодрой и веселой, готовой к хлопотам предстоящих событий.
   Однако уже через несколько минут Оксана заронила каплю тревоги в благодушное течение мыслей Софьи.
   – Знаете, барышня, я тут Варьки опасаюсь, – сказала горничная, делая большие глаза. – Кто-то из дворовых людей подсмотрел, как я передавала вам записку от того молодого барина, с которым вы встречались, и рассказал Варьке, а она теперь грозится обо всем доложить Домне Гавриловне.
   – Ничего, Оксана, теперь это не страшно, – успокоила ее Софья. – Теперь мы с Юрием Горецким объявлены женихом и невестой, так что тетушка на тебя обижаться не станет.
   – Ну, дай-то Бог, – вздохнула Оксана и перекрестилась.
   Софье показалось несколько обидным, что горничная вроде бы не совсем уверена в будущем браке ее барышни с Юрием, и она сухо спросила:
   – Ты в чем-то сомневаешься?
   – Нет, я вам, барышня, конечно, желаю счастья и всяческого благополучия. Но каково мне придется, когда вы уедете отсюда в мужнин дом? Ведь Варька-то, змея эта, будет слуг против меня настраивать.
   Глядя в кругло-румяное, простодушное лицо Оксаны, Софья почувствовала себя невольно ответственной за судьбу этой девушки и постаралась ее успокоить:
   – Ничего, Оксана, я тебя не оставлю. Когда выйду замуж, заберу тебя с собой. Думаю, что тетушка согласится.
   – А согласится ли ваша свекровь? А вдруг она суровая женщина и не захочет видеть в своем доме чужих служанок?
   – Не бойся, мать Юрия мне в этом не откажет.
   Голос Софьи прозвучал уверенно, однако в душе она снова, как и вечером, ощутила холодок сомнения при мысли о будущей свекрови и о родственниках Юрия.
   После завтрака Софья пошла помогать Евгении в шитье наряда и застала супругов Лан спорящими по весьма нешуточному вопросу.
   – Жили мы спокойно, и вдруг на старости лет он хочет сняться с места и уехать в такую даль! – выговаривала мужу Евгения, отложив шитье. – Что это тебе взбрело в голову? А обо мне ты подумал?
   – Тише, тише, – остановила ее Софья. – Поясните мне, о чем речь? Куда вы собрались ехать, месье Лан?
   – Да, видите ли, он во Францию хочет вернуться! – объявила Евгения. – Забыл уже, как оттуда бежал!
   – Увы, тогда у меня не хватило духу сказать, как Дантон, что «отечество нельзя унести на подошвах башмаков», – развел руками месье Лан. – Да, я бежал, спасая свою жизнь. Но Франция уже давно другая. А тебе, Эжени, разве не хочется взглянуть на родину твоей матери?
   – Нет, я здесь родилась и никуда уезжать не хочу! – тряхнула головой Эжени.
   – А вот я, похоже, всегда буду здесь чужаком, – вздохнул Франсуа.
   – Господи, да разве же кто-нибудь обидел месье Лана? – спросила Софья у Евгении.
   – Ну, какие-то мужики обозвали его басурманом, лягушатником или еще как-то…
   – Если бы дело было только в мужиках, это бы еще куда ни шло! – с хмурым видом перебил ее месье Лан. – Что взять с темных, безграмотных людей? Но меня вчера оскорбили русские офицеры, которые высказали подозрение, будто я бонапартистский шпион или агент! Это возмутительно! Вы ведь знаете, мадемуазель Софи, что я честный врач и учитель, а не шпион!
   – Месье Лан, да стоит ли обращать внимание на всяких невеж! Ведь раньше такого не было, верно?
   – Да, – подтвердила Эжени, – это сейчас появились такие настроения, перед войной. Ведь многие говорят, что может начаться война.
   – Война?… – вздрогнула Софья, которая, будучи занята своими сердечными переживаниями, не обращала внимания на политические разговоры. Сейчас же она вдруг со страхом и тревогой представила, что их с Юрием может ожидать не упоительное свадебное путешествие к морю или в одну из столиц, а разлука и бедствия войны.
   – Да, все этого опасаются, потому что Наполеон вроде бы стягивает войска к русской границе, – вздохнула Эжени.
   Франсуа, издавна питавший симпатии к «маленькому капралу», тут же возразил:
   – Но это только маневры, чтобы заставить императора Александра выполнить договор о континентальной блокаде английских товаров.
   – Значит, войны не будет? – с надеждой спросила Софья.
   – Во всяком случае Наполеон настроен миролюбиво и предлагает царю переговоры, – заявил месье Лан. – Но ваши офицеры почему-то думают, что это с его стороны притворство, что он уже настроился на войну с Россией. А я не верю, что он будет воевать с такой большой страной, Наполеон не безумец. Он только хочет повлиять на русскую политику, подвигнуть к реформам. Ведь вам тоже не все нравится в устройстве и порядках вашей страны, не правда ли, мадемуазель Софи?
   Месье Лану, конечно, была известна вполне естественная ненависть Софьи к крепостному праву, а ей было известно преклонение учителя перед Наполеоном, и она спросила:
   – А если все же ваш кумир вторгнется в Российскую империю? Что будет тогда?
   – О, даже в этом случае не будет ничего страшного, все быстро закончится новым договором о взаимных выгодах в торговле. Я уверен, что Наполеон не допустит большого кровопролития. – Месье Лан подошел к окну и, глядя вдаль, непроизвольно скрестил руки на груди, подражая французскому императору. – Все-таки я непременно хочу поехать и хотя бы на закате своей жизни увидеть этого великого человека, который подобрал Францию истекающую кровью, истерзанную революционным террором, братоубийством, и сделал ее такой могучей!
   – Франсуа, мне страшно слушать твои высокопарные речи! – раздраженно сказала Эжени. – Неужели ты всерьез задумал ехать во Францию? А как же я? Ты знаешь, я не люблю путешествовать, тем более что в Европе сейчас так неспокойно. Да и наших с тобой сбережений не хватит на такую далекую поездку.
   – До Парижа мы, может, и не доберемся, – вздохнул Франсуа уже без пафоса в голосе. – Но ведь Наполеон сейчас находится гораздо ближе – в Белостоке или даже в Вильно…
   – Что вы там говорите о Вильно? – раздался требовательный вопрос Домны Гавриловны, и она сама появилась в комнате, подозрительно оглядывая месье Лана. – При чем здесь Вильно?
   – Это он о политике рассуждает, – поспешила ответить Эжени. – Вроде бы Наполеон затеял какие-то маневры неподалеку от Вильно.
   – Меньше думайте о своей политике, сударь, – недовольно поморщилась Домна Гавриловна. – Ступайте помогите нашему кузнецу, он ногу повредил.
   На минуту оставшись наедине с Эжени, Софья быстро ее спросила:
   – Отчего это тетушка рассердилась, когда месье упомянул о Вильно?
   – Догадываюсь отчего, – вполголоса ответила Эжени. – В Вильно живет ее сестра Ольга, с которой они почти сорок лет не знаются.
   Больше она ничего не успела добавить, потому что в комнату вернулась Домна Гавриловна и все разговоры перешли на хозяйственные дела.
   Но в голове восприимчивой и памятливой Софьи после слов Франсуа уже шла незаметная даже для нее самой работа. Девушке мало что было известно о мировых делах, а потому она чутко ловила любые новости, серьезные высказывания и шутливые намеки, чтобы потом, поразмышляв, составить обо всем свои собственные суждения.
   Впрочем, ее основные мысли, конечно, были заняты сейчас заботами о личном счастье.
   Бальное платье для Софьи было сшито вовремя и выглядело очень изящным. Жемчужное ожерелье и серьги прекрасно дополнили наряд, а прическу девушка сделала себе сама.
   По дороге из Старых Лип в город Домна Гавриловна в очередной раз давала Софье наставления, как ей держаться, что говорить и с кем танцевать.
   – Ковалевские отнесутся к тебе благосклонно, как к моей племяннице, – со степенным видом обещала Домна Гавриловна. – Конечно, быть принятой у них на балу уже само по себе почетно. Но еще очень важно, как на тебя посмотрит наш предводитель дворянства Андрей Федорович Квитка. Если он тебя пригласит на танец – считай, признал. А это означает признание всего местного дворянства. Так что уж ты постарайся произвести хорошее впечатление на Квитку, да и на других уважаемых людей. А с кем подряд не танцуй.
   – Тетушка, но чтобы мне уж точно не ошибиться, с кем танцевать, я буду смотреть на вас. Если вы мне кивнете – соглашаюсь на танец, если же нет – отказываю кавалеру. Ну а если так станется, что меня и вовсе никто не пригласит?
   – Не бойся, такого не случится. – Домна Гавриловна окинула девушку критическим и в то же время довольным взглядом. – Уж больно ты хороша, чтобы тебя не заметить. В последнее время расцвела как роза. А глаза-то, глаза как блестят! Ты своими южными глазами в мать пошла. Недаром поговаривали, будто Мавра родилась после того, как в Ниловке погостил какой-то не то греческий, не то грузинский князь.
   Столь двусмысленный намек задел в Софье чувствительные струны, и девушка со вздохом покачала головой:
   – Не всегда ведь ценят за красивые глаза. А вдруг на этом балу знатные люди сговорятся выказать мне презрение?
   – Не бойся, такого не будет, я ведь поговорила с Ковалевскими. Притом же, танцами там будет руководить Вельсович, а он следит за тем, чтобы ни одна танцующая дама не оставалась весь вечер неангажированной. Я хоть и недолюбливаю этого выскочку, называющего себя шляхтичем, однако же надо отдать ему должное: быть распорядителем бала он умеет.
   Софья с Домной Гавриловной приехали еще до того, как появилась основная масса гостей, и им не пришлось входить в зал под обстрелом многочисленных взглядов, а хозяева дома встретили их с надлежащей приветливостью.
   Полковник и полковница Ковалевские стремились произвести впечатление людей светских, не отягощенных старомодными предрассудками, а потому пригласили на бал не только дворянскую знать, но также преподавателей университета, купцов и даже нескольких мещан, которые были чем-либо известны в городе. Гостей развлекали музыканты и певцы из частной театральной труппы. То там, то здесь мелькал зеленый сюртук Казимира Вельсовича, которому была поручена роль распорядителя бала. Этот немолодой, но весьма подвижный поляк уже несколько лет проживал в городе, давая состоятельным людям уроки музыки, танцев и светских манер. Он называл себя потомком древнего, но обедневшего рода, и был принят в самых лучших домах губернии. Лишь немногие – в том числе Домна Гавриловна – утверждали, что он ловкий плут, выдающий себя за польского аристократа. Что же касается Софьи, то она относилась к Вельсовичу даже с некоторой симпатией, ибо он при встречах всегда раскланивался с ней так галантно и любезно, словно она была герцогиней, а не уездной барышней, о происхождении которой ходили сплетни.
   Прохаживаясь с Домной Гавриловной по залу, Софья ловила на себе заинтересованные взгляды мужчин, и это придавало ей уверенности; зато многие дамы и девицы посматривали на нее недоброжелательно, а некоторые даже с явным презрением.
   Вздохнув, Софья подумала о том, что нелегко будет провести весь вечер, не имея ни одной подруги-ровесницы, а лишь сопровождая Домну Гавриловну, которая скоро уселась в кресло среди пожилых дам.
   Но все изменилось, когда тетушка, заметив кого-то в толпе гостей, тронула Софью за руку и сказала:
   – Гляди, вон там Надежда, племянница Ковалевских. Она не спесива, как другие девицы, и вы с ней можете даже подружиться.
   Софья с интересом посмотрела на хорошенькую белокурую барышню в голубом платье. Очевидно, Надежда тоже заметила Софью и пожелала с нею познакомиться, потому что скоро хозяйка подвела ее к гостьям из Старых Лип и представила:
   – Это Надин, моя племянница, выпускница пансиона благородных девиц. Познакомься, Надин, с моей давней приятельницей Домной Гавриловной и ее подопечной Софи.
   Надежда и впрямь оказалась девушкой доброжелательной и не спесивой. Скоро, приобняв Софью за талию, она увела ее из круга пожилых дам и спросила:
   – Наверное, вы немного смущены, Софи, потому что мало кого здесь знаете?
   – Да, я чувствую некоторую неловкость, потому что многие дамы и барышни смотрят на меня свысока и стараются обходить стороной.
   – О, не обращайте внимания на этих провинциальных помпадурок, – усмехнулась Надежда. – Они либо завидуют вашей красоте и изяществу, либо мнят себя принцессами только потому, что какой-нибудь их дедушка прапорщик или коллежский асессор успел прилепить себе дворянское звание.
   – Но вы ведь, наверное, знаете, Надин, какие у них основания так ко мне относиться. Мое происхождение… нет, я его не стыжусь, но для многих оно неприемлемо, и потому…
   – А мне вы нравитесь гораздо больше, чем все эти надутые жеманницы, и потому я беру вас под свое покровительство.
   Скоро благодаря Надежде Софья была осведомлена о наиболее значительных гостях. Девушки прохаживались по залу, и племянница хозяев, кивая то в одну, то в другую сторону, поясняла своей новой подруге, с которой быстро перешла на «ты»:
   – Вон там, возле окна, тот господин в пенсне и черном фраке – университетский профессор словесности Рижский, беседует с надворным советником Герсевановым. Жаль, что не смог приехать Василий Назарович Каразин – основатель нашего Харьковского университета, ученейший и приятнейший человек. А та дородная дама – вдова генерала Килдяшева; характер у нее прескверный, но приходится ей кланяться, поскольку с ее мнением здесь считаются. Ну а тот представительный мужчина с лентой и орденом – его превосходительство губернатор Иван Иванович Бахтин, человек тоже весьма ученый, пишет стихи и эпиграммы. Отличается редкой неподкупностью, взяток не берет, но… – тут она понизила голос, – хм, находятся ловкачи, которые ухитряются проигрывать изрядные суммы его супруге – большой любительнице игры в бостон. А вон там, у стены, в креслах – полковник Андрей Федорович Квитка, наш губернский предводитель дворянства. Рядом – его жена Елизавета Николаевна. Она не танцует, так как недавно оправилась после родов, но мужу танцевать не запрещает.
   Помня тетушкины наставления о необходимости быть признанной предводителем дворянства, Софья внимательно пригляделась к Андрею Федоровичу, который показался ей весьма солидным и даже пожилым человеком, хотя ему едва исполнилось сорок лет. Выражение его лица было приятным, без надменности, и это немного успокоило Софью.
   – А вон там, – показала Надежда в ту сторону, где мелькали офицерские мундиры, – наши главные танцоры. Правда, пока они заняты разговорами о политике и войне, но, как только начнутся танцы, сейчас же разлетятся по залу. Тебя, я думаю, пригласят одной из первых, на зависть всем твоим недоброжелательницам.
   – Но я ни с кем не хочу танцевать, кроме моего жениха, а он сейчас в отъезде. Да и тетушка посоветовала станцевать лишь пару-тройку танцев с почтенными людьми.
   – Подумаешь, какие строгости! – фыркнула Надежда. – У меня тоже есть жених, но ни он, ни кто-либо из моих родных не запрещает мне танцевать с другими кавалерами.
   – Но мое положение более уязвимо, чем твое, и потому я должна быть вдвое осторожнее.
   – Не думаю, что танцами ты испортишь себе репутацию. А, кстати, кто он, твой жених?
   – Юрий Горецкий, дворянин, отставной поручик, сейчас живет в своем имении под Киевом. А твой жених кто? И где он сейчас?
   – Он задерживается, потому что встречает своего друга, но непременно приедет на бал, и я вас с ним познакомлю. Его зовут Валериан Ружич, он ротмистр гусарского полка.
   – Ружич? – обрадовалась Софья. – Так я с ним познакомилась три дня назад! И, кстати, познакомил нас Юрий, они с Ружичем когда-то вместе служили.
   – Вот славное совпадение! – воскликнула Надежда и оживленно завертела головой по сторонам. – Сейчас заиграют мазурку. А наши ахтырцы тут как тут!
   Софья оглянулась и в конце зала с неудовольствием заметила среди других гусар Заборского и Цинбалова.
   Оркестр грянул мазурку, и к Надежде тут же подлетел, звякнув шпорами, молодцеватый поручик. Другой офицер направился к Софье, но она, упредив его маневр, быстро ретировалась к уголку пожилых дам и уселась на диванчике подле Домны Гавриловны.
   – Молодец, что не спешишь вертеть хвостом и отбивать дробь каблуками, – одобрила ее тетушка. – Не беда, если лишний раз не попляшешь, зато потом это тебе окупится сторицей.
   Станцевав мазурку и котильон, к Софье подошла слегка запыхавшаяся Надежда и торопливо спросила:
   – Ты умеешь играть на фортепьяно и петь?
   – Играть умею, но одновременно играть и петь у меня плохо получается.
   Дома Софья иногда пела, аккомпанируя себе на пианино, но выступать на глазах у взыскательной публики она бы пока не решилась, а потому заранее готова была отказаться от подобного предложения Надежды. Однако новая подруга не унималась:
   – Ничего, петь буду я, а ты мне аккомпанировать. Сумеешь сыграть по нотам модный романс? Тебе ведь надо показать себя здешнему обществу!
   Софье тоже не хотелось долго оставаться незаметной, и она, испросив разрешения у тетушки, собралась с духом и пошла вслед за Надеждой к фортепиано.
   Гости полковника Ковалевского, осведомленные о музыкальных талантах его племянницы, уже собрались вокруг инструмента и требовали усладить их слух французским романсом «Юный трубадур». Надежда, потупив взор, сделала легкий реверанс, а затем объявила:
   – Господа, я, право, смущена, но если вы так цените мои скромные способности, то я спою вам «Jeune troubadour»… – Тут она слегка подтолкнула вперед Софью и добавила: – А аккомпанировать мне будет моя новая подруга мадемуазель Софи, племянница Домны Гавриловны Чепурной.
   Усаживаясь за фортепиано, Софья чувствовала себя под обстрелом любопытных взглядов, но решила ни на кого не обращать внимания, полностью сосредоточившись на игре. Уроки музыки ей когда-то давала опытная учительница музыки, нанятая отцом; но и после смерти отца и отъезда мадам Гранже Софья продолжала каждый день играть на пианино в доме тетушки, которая и сама в молодости была неплохой музыкантшей. И сейчас, впервые выступив перед столь придирчивой публикой, Софья продемонстрировала вполне основательное мастерство, аккомпанируя пению Надежды, у которой, несмотря на хрупкое сложение, оказался довольно сильный голос, скорее низкий, чем высокий. Гости дружно аплодировали двум юным прелестным музыкантшам, так что Софья, непривычная к такому успеху, покраснела от удовольствия и впервые в жизни ощутила, что ей нравится быть в центре внимания. Среди тех, кто удостоил ее похвал, был и предводитель дворянства Квитка, который тут же уточнил у девушки:
   – Значит, вы дочь Ивана Григорьевича Ниловского? Я знал вашего батюшку, это был достойный человек.
   И вдруг совсем рядом раздался язвительный голос Заборского:
   – А ее матушку вы не знали?
   Софья и Андрей Федорович оглянулись на гусара, который стоял, подбоченившись, и насмешливо улыбался.
   Неловкость момента поспешила исправить Надежда, с преувеличенным оживлением воскликнувшая:
   – Вы уже здесь, Заборский? А почему же Валериан задерживается? Что это за таинственный друг, которого он встречает?
   Заборскому ничего не оставалось, как повернуться к собеседнице и ответить:
   – Не знаю, мадемуазель Надин, мне этот друг не знаком. Кажется, они с Ружичем вместе учились в кадетском корпусе.
   В эту минуту заиграла танцевальная музыка, и Квитка пригласил Софью на вальс. Она с благодарностью улыбнулась Надежде, так ловко оградившей ее от наглых выпадов Заборского.
   Вслед за предводителем дворянства Софью пригласил надворный советник Герсеванов, а затем богатый купец Терещенко – родственник Ковалевского. Это означало признание ее губернским высшим обществом, и девушка почувствовала уверенность в своих силах.
   «Теперь-то я знаю, как себя держать! – проносилось в ее юной закружившейся головке. – Теперь Юрию не стыдно будет и в столице меня показать! Нет, право, я все-таки достойна своего счастья!»
   Придирчивые взгляды и насмешливые перешептывания некоторых особ женского пола ее больше не тревожили. Единственным темным пятном, отравлявшим девушке радостное торжество, было присутствие Заборского, который явно вознамерился испортить ей если не репутацию, то хотя бы настроение.
   Когда на следующий танец Софью пригласил Цинбалов, за спиной которого она видела ухмыляющуюся физиономию Заборского, девушка отклонила предложение, сославшись на усталость, и вернулась к Домне Гавриловне. Возле тетушки теперь сидела вдова генерала Килдяшева, которая, оглядев Софью в лорнет, принялась задавать ей вопросы, долженствующие выяснить, достаточно ли девушка тверда в вопросах веры и прилежна в домашних работах.
   Скоро подошла Надежда и сообщила, что полковница Ковалевская собирается устроить шарады, в которых Надежде отведена роль главной помощницы. Новая подруга хотела привлечь к этому также и Софью, однако Домна Гавриловна решительно заявила, что ее племянница пока не готова к таким новомодным развлечениям, и Софье пришлось остаться на месте, выслушивая важные наставления генеральши.
   Рассеянно внимая почтенной даме, девушка наблюдала за гостями и вдруг в конце зала заметила Заборского, который, чуть пошатываясь, явно направлялся в ее сторону. Похоже было, что он основательно взбодрился вином, и девушка внутренне напряглась, потому что пьяный Заборский казался ей намного опаснее трезвого.
   В этот момент к группе пожилых дам, среди которых томилась Софья, подлетел Казимир Вельсович и с учтивым поклоном обратился к Домне Гавриловне:
   – Позвольте пригласить вашу племянницу! Такая очаровательная барышня не должна сидеть во время танцев!
   Домна Гавриловна поджала губы и нехотя кивнула, а Софья, увидев, что Заборский уже совсем недалеко, поспешила принять приглашение Вельсовича. Но присоединиться к танцующим парам им удалось не сразу, потому что посреди зала их перехватил Заборский, с вызовом объявивший поляку:
   – Эту барышню я хотел пригласить на танец, а вы ее у меня бессовестным образом перехватили!
   – Но позвольте… – слегка растерялся Вельсович, – я первый пригласил, а о ваших намерениях не знал…
   – Экий вы прыткий, однако, – прищурился Заборский, придерживая поляка за локоть. – А кстати, пан Вельсович, вы не родственник ли тому Вельсовичу, который служит адъютантом у Наполеона?
   – Нет, не родственник, просто однофамилец, – ответил заметно нервничавший поляк, стараясь поскорее отделаться от собеседника.
   – И верно, какой вы родственник, тот Вельсович – из шляхты, а вы простой учителишка, набивший себе цену среди провинциальных дам. Впрочем, наполеоновским агентом вы тоже вполне можете быть. – Заборский с пьяной ухмылкой взглянул на Софью. – Однако если эта мамзель предпочитает танцевать с вами, а не с офицером-дворянином, то я препятствовать не стану.
   – Прошу вас, господин Заборский, оставьте нас в покое! – Софья сердито блеснула глазами и, взяв Вельсовича под руку, вошла с ним в круг танцующих.
   Она услышала, как Заборский кому-то громко сказал:
   – Сколько гонора! А ведь дочь дворовой девки!
   Кто-то подал еще одну двусмысленную реплику, и Софья поймала на себе несколько любопытно-насмешливых взглядов, что еще больше испортило ей настроение.
   – Не обращайте внимания на этого грубияна, – сказал Вельсович, настороженно поглядывая в сторону Заборского. – Он плод невежества и предрассудков. Чем дальше, тем больше убеждаюсь, что многим людям надо прививать просвещение насильно.
   – А почему он обозвал вас наполеоновским агентом?
   – О, только потому, что я хвалил реформы Наполеона. Но ведь это истинная правда! Во всех завоеванных странах Наполеон вводил новые разумные законы, даже в Египте. В моей родной Польше отменил крепостное право, в Испании запретил инквизицию, на юге Италии ликвидировал бесчисленные шайки бандитов, промышлявших на дорогах. Да и много всего полезного сделал! Конечно, я против войны, но если большинство народа поймет, какие выгоды для него влечет дружба с великим императором, то войны не будет вовсе. А при новом устройстве уже никакой фат не упрекнет такую девушку, как вы, ее несчастным происхождением. Я бы еще мог рассказать о гражданском кодексе Наполеона, но вам это вряд ли интересно.
   Вельсович говорил вполголоса и умолк, когда, лавируя между танцующих пар, они случайно оказались возле Заборского и Цинбалова. Слушая пана Казимира, Софья вдруг вспомнила, как Юрий приревновал ее к нему, и невольно улыбнулась, но тут же помрачнела, встретившись взглядом с Заборским. Едва умолкла музыка, как гусар снова с вызывающим видом направился к девушке. Вельсович на этот раз не решился вступать в спор и, сославшись на свои обязанности распорядителя бала, быстро исчез в толпе. Софья поискала глазами Надежду, но ее нигде не было. А Заборский стоял рядом, настойчиво приглашая девушку на танец.
   – Я больше не потерплю отказа, Софи! – заявил он, хватая ее за руку. – Или вы хотите, чтобы ваш жених узнал, как вы здесь строите глазки и улыбаетесь этому польскому проходимцу? Пойдемте, не то прилюдно скажу все, что думаю о вас!
   Испугавшись скандала, Софья вынуждена была уступить. Пьяный Заборский танцевал плохо, сбивался с ритма и наступал ей на ноги. Но хуже этого было другое: он старался покрепче прижать девушку к себе и, обдавая винными парами, бормотал ей на ухо:
   – Я бы хотел вкусить твоего поцелуя, прелестная пейзанка… Ты не пожалеешь, если станешь моей… Я удачливый игрок, я выиграю для тебя такую жизнь!..
   – Да как вы смеете?! – отстраняясь от него, громким шепотом возмутилась Софья. – У меня есть жених, и, если он узнает…
   – Жених? – усмехнулся Заборский. – А ты уверена, что он женится на тебе? Что же до сих пор он не привозит из Киева свою маман? Наверное, не смог ее уговорить. Да и какая разумная барыня согласится на такую невестку!
   – Уйдите от меня! – оттолкнула его Софья. – Пьяный дурак и наглец, вы мне противны!
   – Скажи спасибо, что ты не мужчина, а то бы я вызвал тебя на дуэль, – прошипел Заборский, сузив глаза. – Но молодых красоток за оскорбление не стреляют, а целуют.
   С этими словами он схватил девушку за плечи, пытаясь коснуться ее губ, но в следующую секунду она вырвалась из его объятий и влепила ему звонкую пощечину.
   Вокруг них тут же столпились любопытные, да еще и музыка смолкла именно в эту минуту.
   – Барышня не понимает шуток, – пожал плечами Заборский, мгновенно протрезвев.
   Софья кинулась прочь, слыша за собой чьи-то смешки, среди которых она разобрала реплику одной пышной дамы:
   – Эта дворняжка хочет выглядеть породистой собакой!
   Прибежав к Домне Гавриловне, Софья тут же ее попросила:
   – Тетушка, давайте уедем с бала, мне дурно!
   Домна Гавриловна, очевидно, заметившая скандальный эпизод, с осуждением сказала:
   – Не надо было танцевать с молодыми офицерами, тем более пьяными!
   – Но он принудил меня к этому танцу!
   Рядом вдруг оказался Цинбалов, пытавшийся уверить Домну Гавриловну, что не надо обращать внимания на гусарские шутки. Но пожилая дама не удостоила его ответом и, поднявшись с места, сказала Софье:
   – Ладно, пойдем, чтобы не портить бал добрым хозяевам.
   Девушка боялась, что Ковалевские станут их задерживать, но они были в этот момент заняты подготовкой шарад и не успели узнать о досадном происшествии.
   Уже возле самой двери Домна Гавриловна вспомнила, что забыла на кресле шаль, и послала за ней племянницу. Софья поспешно исполнила указание тетушки, а когда вернулась, Домна Гавриловна уже вышла на крыльцо. Кинувшись следом, девушка столкнулась у двери с каким-то офицером и довольно ощутительно наступила ему на ногу, но, увидев краем глаза гусарскую форму, решила, что это приятель Заборского, который хочет ее задержать, а потому вместо извинения еще и толкнула его локтем. Второпях она даже не заметила, что вслед за незнакомым офицером шел Ружич. Оказавшись наконец вне дома, Софья взяла Домну Гавриловну под руку и, не оглядываясь по сторонам, повела к экипажу.
   – Не думала, что придется так рано уезжать, – ворчала помещица, усаживаясь поудобнее и искоса поглядывая на девушку. – И с хозяевами не попрощались… Вот ведь как неловко вышло: первое твое появление в обществе – и сразу почти скандал!
   – Скандал был бы, если б мы там остались и этот наглец Заборский продолжал бы ко мне приставать.
   – А почему он приставал именно к тебе? Может, ты ему дала какой-то повод? Кокетничала с ним?
   – Нет, клянусь вам, тетушка! Ну почему вы сразу меня стремитесь обвинить?… – Голос девушки дрогнул от обиды.
   – Ну, ладно уж, не куксись, – махнула рукой Домна Гавриловна. – Надеюсь, гости все поймут. Ведь эти гусары, как напьются, еще и не такие коленца откалывают. Правильно мы сделали, что уезжаем, меньше разговоров будет. Ты же теперь невеста, тебе вдвойне надо блюсти свою репутацию.
   Софья вздохнула и погрузилась в молчание, полное смутной тревоги.
   Она бы, наверное, встревожилась еще больше, если бы успела заметить, каким тяжелым, неприязненным взглядом проводил ее Заборский, шепча себе под нос: «Ничего, холопское отродье, тебе это даром не пройдет…»

Глава третья

   – Что это за фурия тут пронеслась? Отдавила мне ногу, да еще и толкнула под бок.
   Ружич с усмешкой откликнулся:
   – Вполне приличная девица, но, кажется, ее тут кто-то сильно раздразнил. Впрочем, догадываюсь кто, – добавил он, увидев Заборского и Цинбалова. – Скажи-ка, Осип, это не от тебя мадемуазель Софи так резво убегала? Друга моего чуть не опрокинула наземь, а меня так и вовсе не заметила.
   – Не знаю, от кого или к кому она бежала, – развел руками Заборский, – но манера толкаться, не извиняясь и не здороваясь, вполне отвечает ее плебейской натуре.
   – Ну, ты слишком к ней строг, приятель, – хлопнул его по плечу Ружич и, отступив на шаг, представил своего спутника: – Рекомендую: граф Даниил Призванов, друг мой с юности и по сей день, хотя воинская служба и развела нас в разные полки.
   Красный доломан с синими обшлагами и синий ментик свидетельствовали о принадлежности ротмистра Призванова к изюмскому гусарскому полку.
   Вслед за Цинбаловым и Заборским подошли еще четверо ахтырских гусар, и Ружич всех по очереди познакомил со своим другом. Призванов отвечал на приветствия немного рассеянно и тут же осведомился:
   – А здесь ли губернатор? У меня к нему важное письмо.
   – Личное? – с усмешкой поинтересовался Заборский.
   – Возможно, – невозмутимо ответил Призванов. – Оно от генерала Депрерадовича, а он старый знакомец здешнего губернатора.
   – Пойдемте, я проведу вас к его превосходительству, – вызвался Цинбалов.
   Когда Призванов шел через зал, нельзя было не заметить, какими заинтересованными взглядами провожают его дамы и барышни. В самом деле, своей внешностью и непринужденно-уверенной манерой держаться он не мог не привлечь внимания, особенно женского. Это был мужчина лет двадцати пяти – двадцати семи, статный, выше среднего роста, с горделивой осанкой, с красивым, твердо очерченным лицом, на котором выразительно блестели большие, чуть удлиненные глаза, с темно-русыми волосами, падавшими на лоб и виски слегка небрежными волнистыми прядями, что придавало налет романтичности его мужественному облику. Он определенно выделялся и среди гостей во фраках, и среди гостей в мундирах, хотя многие из них тоже выглядели молодцевато.
   – А этот граф, похоже, пользуется немалым успехом у женского пола, – заметил Заборский, обращаясь к Ружичу.
   – Да, – ответил тот, – в полку о нем даже бытовала поговорка: «В битвах – храбрец, на балах – похититель сердец». Дамы находят в нем нечто магнетическое.
   – А у него есть жена или невеста?
   – Нет. Кстати, он не особенно дорожит амурными победами и ни в кого не влюбляется всерьез, так что зря иные барышни имеют на него виды. Если он когда и женится, то, скорей всего, по расчету. Но при этом он великодушный и добрый малый, для друга последнее отдаст.
   – Играет?
   – И даже порой чересчур азартно.
   – Заборский, ну тебя, право, занимает какая-то суета вместо важных дел, – вмешался в разговор молоденький корнет Лагунин, живо интересовавшийся военной обстановкой. – Лучше скажите, Ружич, откуда прибыл ваш друг? Насколько мне известно, сейчас восемь эскадронов изюмских гусар стоят на западной границе.
   – Да, он прибыл с западной границы, из Вильно, – подтвердил Ружич.
   – И что там, какие новости? – не унимался Лагунин. – Скоро ли война? Может, он привез депешу о начале военной кампании?
   – Пусть он сам об этом расскажет, – уклончиво ответил Ружич.
   – И впрямь, не худо нам об этом поговорить на нашей офицерской квартире, – подхватил Заборский. – Да и покутить напоследок, перед батальной бурей, не помешает. Вина у нас хватит, а красотки из салона мадам Жужу куда веселей, чем эти жеманные уездные барышни на балу.
   – Ну да, особенно после того, как одна из них дала тебе оплеуху, – усмехнулся, попыхивая трубкой, поручик Якимов.
   Лицо Заборского на мгновение исказилось гримасой, но он тут же взял себя в руки и отшутился:
   – Этой особе очень хочется показать из себя святую невинность, чтобы окрутить одного богатого дурака. Ну а мне наука: не приглашай на танец бывшую дворовую девку. – И тут же, без паузы, он обратился к Ружичу: – Так что, Валериан, пригласишь своего друга к нам на офицерскую квартиру?
   – Приглашу, и думаю, он не откажется. Что же до меня, то я вам сейчас не составлю компании. Мне надо увидеться с невестой. А в свете того, о чем рассказал Призванов, я еще хочу успеть навестить своих родителей.
   – А что он рассказал? – подступил Лагунин. – Все-таки война?
   – Лучше обсуждать этот вопрос не здесь, а в другой обстановке, – посоветовал Ружич.
   В следующий момент перед ним появилась Надежда, и он тотчас забыл о прежних собеседниках.

   Через какое-то время компания гусар, в которую входили Призванов, Заборский, Цинбалов, Якимов, Лагунин и еще трое, расположилась на офицерской квартире, где в воздухе витали клубы табачного дыма, на дверях виднелись следы от пистолетных пуль, на стенах висели мундштуки и ташки,[4] а разговоры сопровождались звоном бокалов. Все было как всегда, и Призванов, давно привыкший к бивачной жизни и обстановке офицерских квартир, чувствовал себя в новой для него компании вполне непринужденно.
   – Говорите же, граф, каково сейчас на западной границе, – торопил его Лагунин. – Ведь вы, наверное, развозите экстренные депеши? Наполеон объявил нам войну?
   – Вижу, что, как многие юноши, вы кипите мужеством и с нетерпением ожидаете баталий, – снисходительно заметил в сторону молодого гусара Призванов. – Что же до меня, то вы, корнет, ошибаетесь, я не курьер, чтобы развозить депеши. Просто мне дали отпуск на несколько дней навестить больного отца. Он сейчас живет в своем имении на юге Курской губернии, что отсюда недалеко, вот меня и попросили заодно передать два письма в эти края: первое – от Депрерадовича к Бахтину, а второе… но об этом после. Теперь касательно западной границы. Наполеон еще не объявил нам войну, но он может начать ее и без объявления, притом со дня на день. Его войска стоят сразу за Неманом. Вы спросите, готовы ли мы их встретить? Вот это сложный вопрос. Правда, многие наши командиры настроены весьма самоуверенно, да и государь пока не покинул виленский замок, словно и нет опасности. Однако скажу вам прямо, как человек военный и уже сражавшийся с наполеоновскими войсками под Пултуском и Прейсиш-Эйлау: скорых побед не ждите. Боюсь, что сперва нам придется отступать, чтобы потом наступать. Бонапарт собрал огромную армию вторжения. Правда, в его армии только половину составляют французы, и эта разноплеменная пестрота является источником ее слабости. А наша слабость в некомплекте полков и в их разбросанности на большом пространстве. Увы, неприятелю будет нетрудно перейти через Неман в значительных силах, не давая нам времени собраться. Опаснее всего, если французы отрежут несколько корпусов нашей армии и разобьют их поодиночке.
   – Да, поодиночке можно и целые армии разбивать, – мрачно заметил Якимов. – А не лучший ли способ защиты – нападение? Почему нам первым не перейти за Неман?
   – Государя к этому склоняли некоторые горячие головы, – ответил Призванов, – но он не хочет быть зачинщиком, а все еще надеется сохранить мир.
   – Ну, так будем и мы надеяться, что нам еще отпущено несколько дней, а то и недель мирной жизни! – провозгласил Заборский, поднимая полный стакан вина. – Надо провести их весело! А сейчас предлагаю выпить за здоровье нашего нового друга Даниила Призванова!
   Его тост дружно подхватили, причем кто-то назвал графа «ваше сиятельство», на что Призванов тут же с улыбкой возразил:
   – Для гусарской дружбы нет титулов; я для вас не «сиятельство», а ротмистр, командир эскадрона гусарского полка. Благодарю за то, что сразу признали меня своим другом, за дружбу и выпьем.
   Вино лилось рекой, но Заборский, еще недавно пьяный, теперь уже таким не казался, и взгляд его небольших цепких глаз все внимательнее останавливался на Призванове.
   – Друзья Ружича – мои друзья, – объявил он, вновь наполняя стаканы. – Жаль, что Валериана сейчас нет среди нас, а то бы он подтвердил.
   – Но это я подтверждаю, – кивнул уже изрядно опьяневший Цинбалов.
   – Правда, среди друзей Ружича иногда попадаются чудаки… – продолжал Заборский, искоса поглядывая на Призванова, – да, чудаки, простаки, вроде Юрия Горецкого. Я бы даже назвал его глупцом. Но тут уж ничего не поделаешь, если человек желает быть одураченным, то ему свой ум не вставишь.
   – А какой это Горецкий? – поинтересовался Якимов. – Не племянник ли люботинского помещика Никанора Ефимовича?
   – Он самый, – подтвердил Заборский. – И дядюшка у Горецкого богатый, благочестивый, и матушка – добродетельная вдова, каждый день молится в Киевской лавре, а сыну ума не вымолила.
   – А в чем же его глупость? – полюбопытствовал корнет. – Наверное, он, как Митрофанушка, в учении туп?
   – В учении – не знаю, но на Митрофанушку точно похож тем, что очень хочет жениться, – усмехнулся Заборский. – Да и это бы еще не беда. Вопрос в том, кого он выбрал в жены.
   – И кого же?
   – Незаконную дочь одного старого барина, который умер, не успев оставить ей приданого. И вот ловкая девица задумала женить на себе простака, чтобы сразу получить и состояние, и положение в обществе.
   – Но, может быть, она его искренне любит – как бедная Лиза – Эраста? – предположил Лагунин.
   – О, пылкий юноша, начитавшийся сентиментальных романов, – усмехнулся в сторону корнета Заборский. – В жизни чаще всего бывает иначе, и кроткие с виду голубицы на поверку оказываются когтистыми ястребами.
   – И кто же сия хищница? – весело спросил один из гусаров. – Уж не та ли девица, которая…
   – Тсс… – приложил палец к губам Заборский. – Пока не надо об этом говорить, поскольку не утрачена надежда, что простак образумится.
   Еще гусары прикидывали, о ком идет речь, как вдруг прозвучал вопрос Призванова, заданный резким, отрывистым тоном:
   – И от кого старый барин прижил эту дочь? От какой-нибудь торговки, кабатчицы?
   – Еще хуже, – махнул рукой Заборский. – От крепостной девки, от мужички, которая окрутила старика и передала подобное умение своей дочери.
   – Да… эти незаконные дети иногда бывают очень прыткими, – невесело усмехнулся Призванов. – Порой даже ухитряются оттеснить от родителей их законных детей. Помните историю Эдмунда и Эдгара из «Короля Лира»?
   Внимательно поглядев на графа, Якимов покачал головой:
   – Такой истории мы не знаем, но, сдается мне, что вы и о себе говорите.
   Призванов осушил стакан вина и не смог удержаться от откровенности:
   – Да, у меня тоже происходит нечто подобное. Мой отец еще при жизни матери сблизился с вдовой одного торговца, и у них родился сын. Пока мать была жива, отец это скрывал, но после ее смерти забрал мальчишку в наш дом. Любовница его в то время уже ждала второго, но умерла при родах, и ребенок умер. А братец мой единокровный… во всяком случае отец верит, что он единокровный… братец остался жить у нас в доме и, будучи младше меня на восемь лет, все время находился при отце, покуда я был на военной службе в постоянных отъездах. Сей незаконный отпрыск хитер не по годам, да и среди слуг всегда найдет шпиона, так что до отца неизвестно какими путями доходят слухи и подметные письма о моем расточительстве, разврате, кутежах и прочих безобразиях. Не удивлюсь, если кончится тем, что родитель лишит меня и отцовской любви, и отцовского наследства в пользу брата.
   Заборский слушал Призванова с особым вниманием, а когда граф замолчал, тут же предложил ему и всем остальным славный способ развеяться – карты. Гусары согласились и доверили Заборскому, как самому опытному игроку, прометать банк. Призванов был среди понтеров и сразу же выиграл крупную сумму. После выигрыша он вошел в азарт и стал один понтировать против Заборского, который сетовал, что фортуна, видно, решила в этот вечер отвернуться от него в пользу гостя. Потом Призванов поставил на все выигранные деньги, но удача вдруг оказалась не на его стороне. Однако остановиться граф уже не мог, и кончилось тем, что он проиграл всю имевшуюся у него наличность, да еще и сверх того.
   Наконец, опомнившись, он встал из-за стола и пообещал Заборскому, что остальной проигрыш отдаст в течение двух дней. Гусары с любопытством посматривали на графа, видя его явное смущение, но Заборский быстро прервал неловкую паузу:
   – Какие пустяки, мы тут часто играем на слово! А в вашем слове ни у кого нет сомнений.
   Призванов, сославшись на усталость после дороги, попрощался, чтобы уйти на квартиру, которую подготовил для него слуга. Заборский с Цинбаловым вызвались его проводить.
   Скоро все трое уже шли по темной улице, освещаемой лишь луной и редкими в этот поздний час огоньками в окнах.
   Не надо было обладать особой проницательностью, чтобы заметить, как испортилось настроение графа после столь ощутительного проигрыша. Очевидно, он затруднялся собрать нужную сумму в ближайшее время, и это его сильно удручало. А Заборский, пытаясь то ли его подбодрить, то ли исподтишка уязвить, пошутил:
   – Ваш проигрыш только подтверждает лишний раз поговорку: кому везет в любви, не везет в картах, и наоборот. Многие удачливые игроки, пожалуй, не прочь были бы с вами поменяться. Я ведь видел, какое впечатление вы произвели на наших дам!
   – Но сейчас меня это нисколько не тешит, – криво усмехнулся Призванов. – Я уже не в первый раз в проигрыше за последнее время, и деньги мне придется просить у отца. А мой братец воспользуется этим, чтобы снова очернить меня перед родителем… Впрочем, мои трудности вас не касаются, карточный долг – вещь непреложная, и я вам его отдам, чего бы мне это ни стоило.
   Заборский, замедлив шаг, тронул Призванова за плечо и проникновенным голосом сказал:
   – Ротмистр, мы оба гусары, и я бы не хотел быть причиной вашего несчастья. Можно решить вопрос карточного долга по-другому. Предлагаю вам заключить со мной пари на ту сумму, которую вы проиграли. Мне кажется, выиграть это пари вам будет легче, нежели просить деньги у отца.
   – Пари? – граф явно заинтересовался. – И в чем же оно будет заключаться?
   – Докажите, что в любви вы столь же удачливы, как я в картах. Попробуйте соблазнить ту хищницу, которая хочет женить на себе простака Горецкого. Можете добиваться своего любыми путями. Главное – не допустить этой свадьбы. Если у вас получится, то я не только прощу вам деньги, проигранные на слово, но и верну ваш наличный проигрыш. – Заборский вытащил из кармана несколько банковых билетов и протянул их Призванову. – Берите, это понадобится вам, чтобы достойно прожить в городе те несколько дней, за время которых вы должны будете выиграть пари.
   – Погодите… – немного растерялся Призванов. – Вы это серьезно мне предлагаете?
   – Серьезней не бывает! Василий, ты свидетель!
   Цинбалов с готовностью кивнул:
   – Мы слово держим! Выиграете пари – и все деньги ваши!
   – Я слышал, граф, что вы титулованный аристократ со всех сторон, – продолжал Заборский, сверля Призванова пристальным взглядом. – Ведь ваша матушка княжеского рода? Тогда вам тем более должно быть досадно, что всякая чернь стремится влезть в круг благородных людей.
   – Кстати, особа, которую мы вам предлагаем разоблачить, – это та самая фурия, которая сегодня чуть не сбила вас с ног, – ввернул Цинбалов.
   – Увы, я ее даже не разглядел, – усмехнулся Призванов.
   – Она, конечно, недалекая и наглая плебейка, но при этом недурна собой, а потому ваша миссия будет не лишена приятности, – сообщил Заборский. – Ну, что же вы колеблетесь? Неужели думаете, что мне охота расставаться со своими деньгами? Но я готов оказаться в проигрыше, если такой ценой уберегу от западни беднягу Горецкого. А никто, кроме вас, граф, не сможет увлечь девицу за столь короткий срок.
   – Кстати, времени у меня даже меньше, чем вы думаете, – заметил Призванов. – Мне еще надо найти одну здешнюю помещицу и передать ей письмо от одной виленской дамы.
   – Кто эта помещица? – живо откликнулся Цинбалов. – Я знаю многих помещиков в нашей губернии.
   – Это некая Домна Гавриловна Чепурная.
   Слова Призванова вызвали самый радостный отклик у его собеседников.
   – Вот славное совпадение! Нам всем повезло! – воскликнул Цинбалов. – Особа, о которой идет речь, как раз живет в поместье у Чепурной. Дело в том, что старый барин, отец нашей девицы, – кузен Домны Гавриловны.
   – Ниловский? – уточнил Призванов.
   – Вы его знали? – разом удивились Заборский и Цинбалов.
   – Нет, я не был с ним знаком и не видел его никогда, просто слышал о нем от другой его кузины – той, что живет в Вильно. Это родная сестра Домны Гавриловны, Ольга. Они много лет были в ссоре, но сейчас Ольга Гавриловна больна и очень хочет помириться со своей сестрой.
   – А позвольте полюбопытствовать, почему именно вас она попросила передать письмо? – спросил Заборский. – Вы с ней знакомы?
   – Мы с ней дальние родственники, но не кровные. У мужа Ольги Гавриловны – Владислава Жеромского – есть младший брат, который женат на сестре моей матери.
   – О, видно, эти братья Жеромские не промахи, если взяли в жены таких родовитых дворянок! – присвистнул Цинбалов.
   – Наверное, вам известно, отчего Домна и Ольга так крепко рассорились? – обратился Заборский к Призванову.
   – Нет, в нашей семье это не обсуждалось. Да я не очень-то и знаком с Ольгой Гавриловной, а видел ее лишь несколько раз, когда бывал в Вильно.
   – А может, ты, Василий, что-то знаешь? – повернулся Заборский к Цинбалову.
   – В точности не знаю, но слухи доходили, будто бы Домна Гавриловна с сестрой еще в молодости поссорились из-за жениха. Вроде бы сестрица отбила его у Домны, а потом бросила, и он погиб на дуэли. А сама эта сестрица, Ольга, вышла замуж не то за поляка, не то за литвина. Ну а Домна Гавриловна, видно, так ее и не простила. Это уж потом она за Чепурного вышла, а сперва, наверное, горевала по своему жениху.
   – Ишь ты какая романическая история, – хмыкнул Заборский. – Кстати, возможно, именно красотка Софи подговаривает Домну Гавриловну не мириться со своей сестрой. Хочет оставаться единственной близкой при тетушке и получить от нее наследство.
   – Красотка Софи? Это ее мне предстоит соблазнять? – с усмешкой уточнил Призванов. – И, насколько я понял, скомпрометировать эту барышню вы хотите публично? Но каким же образом?
   – О, тут нам и усилий прилагать не придется, – заверил Заборский. – Всегда найдутся любопытные слуги, которые вынесут сор из избы. Говорят, в доме помещицы Софью многие не любят, называют «панянка-байстрючка». Но вам, граф, это ничем не грозит, вы же не будете ее насиловать. Дело обычное: молодой блестящий офицер, перед которым не смогла устоять легкомысленная девица. Конечно, сплетники какое-то время посудачат, но вы ведь уже будете отсюда далеко.
   Призванов колебался лишь пару мгновений, потом, подбоченясь одной рукой и щелкнув пальцами другой, воскликнул:
   – Черт возьми, мне предстоит неплохое развлечение, за которое я еще получу и выигрыш! Ради этого стоит задержаться здесь денька на три-четыре!
   – А для меня это первый случай, когда, заключив пари, я не буду жалеть о проигрыше! – объявил Заборский.
   – Аминь, я подтверждаю ваш уговор! – провозгласил Цинбалов, схватив за руки одновременно Призванова и Заборского. – Со своей стороны обещаю всяческое содействие. Например, завтра же могу повезти графа в Старые Липы и представить достопочтенной Домне Гавриловне.
   Через несколько шагов Призванов остановился у калитки маленького одноэтажного дома, в котором снял квартиру.
   – Скромное жилище для графа, – отметил Заборский.
   – Но я ведь собирался съехать отсюда уже послезавтра, поэтому особенно не привередничал, – пожал плечами Призванов.
   – Но теперь-то вы задержитесь подольше!
   – Задержусь, если только вдруг не прибудет курьер с приказом о военном сборе.
   – Тогда нам всем придется сняться с места, – вздохнул Заборский. – Но будем надеяться, что судьба подарит хотя бы недельку. Вы ведь справитесь за недельку, ротмистр?
   – Можете не сомневаться: буду штурмовать бастион всеми способами.
   – О, бастион по своей натуре не слишком крепок, но заряжен изрядной долей притворства и лукавства, это надо учесть, – подняв палец, объявил Заборский. – Но вы не пожалеете о своем приключении. Ведь вас ждут удовольствия более утонченные, чем в салоне мадам Жужу.
   Когда Призванов, распрощавшись со своими провожатыми, скрылся в доме, Цинбалов не удержался от вопроса:
   – Скажи, Заборский, для чего тебе понадобилось это пари? Ты в самом деле так радеешь о Горецком? А мне казалось, что он тебе не нравится.
   – Так оно и есть. За что бы он мне нравился? Гонористый барчук, нахватавшийся всяких модных теорий. Но я о нем и не радею, совсем наоборот. А его так называемая невеста не нравится мне еще больше.
   – Не можешь простить ей пощечину? А я думал, что ты все перевел на шутку…
   – Значит, ты плохо знаешь меня, Василий. Всепрощенчество не входит в число моих добродетелей. Люди, уколовшие меня презрением, получат ответный укол… и куда более сильный.
   – Я понял: ты нарочно подпоил и обыграл этого красавца графа?
   Заборский приостановился и сказал внушительным тоном:
   – Обещай молчать и об этом, и о нашем с графом пари. Если проболтаешься – вся затея сорвется и потехи не будет.
   – Не сомневайся! Я сыплю словами только там, где надо. А где не надо – буду молчать, даже если напьюсь вдрызг.
   – Хорошо. А теперь нужно поторопиться, чтобы весело закончить вечер.
   И они пошли обратно по темной улице, уже не останавливаясь и не задерживаясь на разговоры.

Глава четвертая

   Крепкий сон к утру разогнал усталость, выветрил из головы остатки хмеля, и Даниил Призванов, проснувшись, сразу же отчетливо вспомнил события прошедшего дня. Он был зол на самого себя за то, что вновь поддался пьяному азарту, хотя перед тем давал себе слово вовремя вставать из-за игорного стола. Еще ему было досадно, что в порыве откровенности рассказал почти незнакомым людям о своих семейных неурядицах. Но все перекрывала мысль о рискованном пари, которое он заключил не по собственному желанию, а чтобы избежать позора и унизительных объяснений с отцом. Впрочем, теперь уже поздно было отступать, да он и не видел особого греха в том, чтобы позабавиться с тщеславной красоткой, вздумавшей прыгнуть из грязи в князи.
   Позвав слугу, Даниил велел ему принести кувшин холодной воды и умылся, раздевшись до пояса, чтобы окончательно стряхнуть с себя остатки сна.
   Едва он успел позавтракать и облачиться в мундир, как к дому подкатила открытая коляска, на которой с довольным видом восседал Цинбалов. День начинался с поездки в Старые Липы, и Даниил подумал, что это не так уж плохо.
   В усадьбе никто не ждал приезда незваных гостей, а ждали лишь Юрия Горецкого с матерью, надеясь на их появление со дня на день.
   Домна Гавриловна после завтрака усадила Софью вышивать покрывало для приходской церкви Святого Феодора, а сама с управителем занялась расходной книгой.
   Но, склонившись над пяльцами, девушка в мыслях была далека от рукоделия. Она снова переживала про себя события прошедшего бала и досадовала, что скандальный эпизод с Заборским может испортить ей репутацию. А еще Софью тревожило отсутствие Юрия, который, по ее расчетам, должен был уже приехать. Раньше она бы решила, что поездка задерживается из-за плохого здоровья его матери, но после обидных намеков Заборского девушка стала думать, что и впрямь родовитая дворянка Горецкая не дает сыну согласия на женитьбу.
   Наконец, устав мучиться сомнениями и сидеть на одном месте, Софья вышла из дому и направилась к воротам усадьбы, а потом и за ворота, к пригорку, с которого хорошо просматривалась дорога. Ей хотелось еще издали увидеть долгожданный экипаж, и она мысленно торопила его появление.
   И вскоре на дороге показалась открытая коляска, в которой сидели двое. У Софьи сердце подпрыгнуло от радостного волнения, и она шагнула вперед, стараясь получше разглядеть путников. Но через несколько мгновений, заслонившись рукой от солнца, заметила гусарские мундиры и поняла, что к усадьбе приближаются совсем не те гости, которых она ждет. При мысли, что одним из них может быть Заборский, девушка досадливо поморщилась и заспешила обратно в дом.
   Однако скрыться до появления офицеров она не успела; они догнали ее у крыльца. Услышав голос Цинбалова, Софья с неудовольствием оглянулась, готовясь ответить какой-нибудь колкостью, но тут же осеклась, увидев рядом с Цинбаловым не Заборского, а незнакомца в красно-синем мундире изюмских гусар.
   – Не убегайте от нас, мадемуазель! – воскликнул Цинбалов. – Позвольте представить вам графа Даниила Призванова – ротмистра гусарского полка.
   Призванов поклонился, щелкнув каблуками, и в упор взглянул на Софью. Его слегка прищуренные блестящие глаза сначала показались ей дымчато-серыми, но, когда он шагнул из тени дерева в полосу солнечного света, девушка заметила, что они имеют редкий фиалковый оттенок. Взгляд у него был такой пристальный и дерзкий, что Софья на мгновение почувствовала себя раздетой. Ее это тем более смутило, что незнакомец был красив, хорошо сложен и, вероятно, считал себя неотразимым донжуаном. А Цинбалов, словно желая усилить ее смущение, громогласно объявил:
   – Между прочим, вчера на балу вы отдавили ему ногу, но не во время танцев, а когда стрелой пронеслись мимо него и Ружича.
   – Но я за это не в обиде, изящная ножка не может сделать больно, – с улыбкой заметил Призванов.
   Софья растерялась, не найдясь, что бы поостроумнее сказать, но тут, к ее облегчению, на крыльцо вышла Домна Гавриловна и степенно ответила на приветствие нежданных гостей.
   – Граф привез вам письмо, очень важное! – поспешил сообщить Цинбалов.
   Софья заметила, что графский титул офицера произвел впечатление на тетушку, которая тут же пригласила молодых людей в дом.
   Пройдя из передней в гостиную, Домна Гавриловна усадила гостей к столу, а крутившейся рядом Варьке велела принести чаю. От Софьи не укрылось, каким заинтересованным и кокетливым взглядом служанка окинула красивого гусара. Кажется, и он приметил смазливую мордашку горничной.
   Рукоделие Софьи лежало на маленьком столике в углу; девушка хотела его забрать и уйти из комнаты, но в этот момент тетушка спросила Призванова, откуда письмо, и он ответил:
   – Из Вильно, от Ольги Гавриловны.
   Софья заметила, как напряглось лицо пожилой дамы, как судорожно она скомкала конец своей шали. Девушке стало интересно послушать предстоящий разговор, и потому она не ушла, а, взяв шитье, уселась в углу гостиной.
   Граф протянул Домне Гавриловне запечатанный конверт, но та небрежно бросила его на свободное кресло и спросила:
   – А почему она прислала письмо через вас?
   – Ну а почему бы не прислать письмо с оказией, раз уж я ехал в эти края, – пожал плечами молодой человек. – Вряд ли по почте пришло бы быстрей. Да, еще должен добавить, что ваша сестра сейчас болеет и очень надеется, что вы ей ответите.
   – А вас откуда знает… Ольга Гавриловна? – пожилая дама с усилием произнесла имя своей сестры. – Вы ей знакомый или родственник?
   Призванов объяснил степень своего родства, и Домна Гавриловна тут же поинтересовалась:
   – А позвольте узнать, из какой семьи ваша тетушка?
   – Мой дед по материнской линии – князь Шувалов.
   – Вот как!.. – Домна Гавриловна поджала губы. – И князья Шуваловы не возражали выдать дочку замуж за католика?
   – Что ж делать, браки совершаются на небесах, – слегка улыбнулся Призванов. – Наверное, Лев Жеромский и моя тетушка Юлия любили друг друга. А впрочем, я не знаю, как у них все складывалось, я тогда был слишком мал.
   Софья слушала, чувствуя на себе взгляд графа, который словно завораживал ее и не отпускал от себя. Причем со стороны было почти незаметно, чтобы Призванов на нее смотрел, но она все время ощущала это странное поле притяжения его лучистых фиалковых глаз.
   На Домну Гавриловну слова Призванова, очевидно, произвели не лучшее впечатление, что было видно по суровым складкам у нее между бровями и возле губ. Как догадывалась Софья, тетушке хотелось побольше узнать о сестре, но что-то удерживало ее от расспросов.
   Появилась Варька и еще одна служанка с приборами для чаепития, и Домна Гавриловна оглянулась на племянницу:
   – Садись к столу, будешь чай разливать.
   Встретившись глазами с Призвановым, Софья поняла, что не сможет чувствовать себя свободно под прицелом его магнетического взгляда, и попросила у тетушки позволения уйти, сославшись на головную боль.
   Домна Гавриловна позволила и не обратила внимания, что девушка удалилась не в свою комнату, а потихоньку выскользнула в сад.
   – Невеста, – с натянутой улыбкой пояснила она гостям. – Голова-то у нее, небось, болит от волнения: со дня на день должен приехать жених со своей матерью, чтобы уже окончательно договориться о свадьбе.
   Офицеры незаметно переглянулись между собой, и во время чаепития Цинбалов завел с Домной Гавриловной разговор о хозяйстве, а потом попросил, якобы по поручению своих родителей, показать ему оранжереи, которыми Чепурная успела прославиться среди соседей.
   Помещица охотно согласилась, приглашая с собой и Призванова, но он с улыбкой покачал головой:
   – Нет, оранжерей я и в отцовском имении насмотрелся. С вашего позволения, я бы лучше пошел на речку прохладиться, сегодня жарко.
   – Речки у нас нет, есть пруд – вон там, за рощей, – указала Домна Гавриловна.
   Это было то, что требовалось Призванову, уже приметившему между деревьев стройную фигурку в палевом платье.
   Лишь только Домна Гавриловна с Цинбаловым направились в сторону оранжереи, Призванов догнал Софью и попросил проводить его к пруду. Девушка кивнула и пошла чуть впереди, стараясь не смотреть ему в глаза.
   – Вы всегда так молчаливы, мадемуазель?
   Его вопрос застал ее врасплох, но она ни за что не хотела показать своего смущения этому титулованному красавцу и ответила довольно дерзко:
   – Нет, не всегда, а только тогда, когда мне не хочется говорить!
   – Вы намекаете, что не хотите говорить со мной?
   Повинуясь властному притяжению его взгляда, Софья невольно оглянулась и, не заметив кочки под ногами, потеряла равновесие и чуть не упала. Молодой человек поддержал ее, обняв за талию, да так крепко, что почти приподнял над землей. Она тут же отстранилась и быстро пошла вперед, указывая на блестевшую в просвете деревьев воду.
   – Вон пруд, извольте прохлаждаться, а можете даже искупаться, я уйду. – Софья сама удивилась, как нервно и ненатурально звучит ее голос.
   – Искупаться – пожалуй, но вместе с вами!
   Он встал перед ней и подал ей обе руки, помогая спуститься к пруду, а затем и вовсе обнял, приблизив свое лицо к ее лицу.
   – Что это значит, сударь?… – Софья уперлась руками ему в грудь. – Почему вы думаете, что со мной можно так бесцеремонно шутить? Наверное, наслушались сплетен обо мне?
   – Какая гордая невинность! – усмехнулся он, разжимая объятия. – Но давайте не будем ломать эту комедию, ведь здесь нет вашего жениха.
   – А при чем здесь мой жених? – вспыхнула Софья.
   – Действительно, ни при чем. Вы нравитесь мне, я нравлюсь вам, а жених ваш совершенно ни при чем.
   – Да что вы себе позволяете?! – топнула ногой Софья. – Думаете, если вы граф, а я…
   – Мне все равно, кто вы! Будь вы даже дочерью герцогини, я вел бы себя нисколько не иначе. Поймите же: я человек военный, сегодня здесь, а завтра уже скачу в другие края и, может быть, – навстречу гибели. Разве у меня есть время для ухаживаний и церемоний? Поэтому я и говорю вам вот так, с ходу, что вы мне нравитесь. По-вашему, я поступаю дурно?
   Его глаза неотрывно глядели ей в лицо. Сейчас, в тени прибрежной ивы, они казались темными, как глубокий омут. В них была и усмешка, и откровенный мужской интерес, и еще что-то, пугавшее ее.
   – Знаете ли, сударь… я не верю, что вы точно так же говорили бы с любой другой девушкой! – вскинув голову и отводя взгляд в сторону, заявила Софья. – Нет, вы так себя ведете именно потому, что не считаете меня не только равной себе, но и сколько-нибудь достойной уважения. Конечно, после того, как ваши друзья вам наплели, что я незаконная дочь старого барина и холопки…
   – А вы хотите сказать, что это не так? – вопрос прозвучал иронично.
   – И так, и не так. К счастью, есть люди, для которых главное – не происхождение, а личные достоинства.
   – А может, я тоже один из таких людей?
   – Вы – нет, судя по вашему поведению. Хоть вы и образованный аристократ, но, видно, не усвоили новых идей.
   – Да? – рассмеялся Призванов. – А кто вас этим новым идеям обучил?
   – Они витают в воздухе! Дойдут и сюда! Тогда даже у самых простых людей будет право на уважение!
   – Уж не наполеоновские ли законы вы имеете в виду? Наслушались, что он не смотрит на происхождение? Что у него капрал и муж прачки Лефевр стал маршалом, а сын трактирщика Мюрат – неаполитанским королем?
   – Может, благодаря этим законам Наполеон и стал велик, – пробормотала Софья, опустив глаза.
   – Велик? Какое величие вы имеете в виду? Хм, у нас многие готовы смотреть на него снизу вверх, хоть он и ростом мал. А велик и могуч он за счет своих солдат, которых толпами посылает проливать свою и чужую кровь за его величие. Однако я вовсе не хочу говорить с вами о политике, прелестная Софи. Я просто наслаждаюсь вашим обществом, пока это возможно, пока к вам не приехал жених, а меня не позвала в поход боевая труба.
   Софья нахмурилась, не желая верить его двусмысленным комплиментам, и сухо ответила:
   – Наверное, вы решили, что и я в восторге от вашего общества, а это не так.
   – Да? А мне все-таки кажется, я тоже вам нравлюсь, но вы не хотите в этом признаться, потому что боитесь потерять своего жениха.
   – Просто я люблю Юрия, а другие мужчины мне неинтересны! – с вызовом заявила Софья. – А вы, наверное, считаете себя настолько неотразимым, что никакая женщина перед вами не устоит?
   – Нет, я понимаю, что моя персона совсем не в вашем вкусе. Вам нравятся юноши, цитирующие «Бедную Лизу» и «Новую Элоизу».
   – Откуда вы знаете, что… – Софья тут же осеклась, не договорив, что именно эти книги любил приводить в пример Горецкий.
   – Откуда я знаю характер вашего жениха? Да тут и знать не надо, достаточно иметь простой жизненный опыт и хоть немного разбираться в людях.
   Смысл этих слов показался Софье в чем-то обидным: похоже, Призванов намекал, будто лишь чувствительно-восторженные юноши могут всерьез предложить свою руку и сердце таким, как она.
   Девушка хотела было что-то возразить, но вдруг услышала неподалеку женский голос, затянувший песню, и тут же встрепенулась, узнав по этому голосу свою недоброжелательницу Варьку. Понимая, сколько всего может наболтать такая свидетельница, увидев барышню наедине с красивым гусаром, Софья скороговоркой пробормотала:
   – Ну, мне уже некогда с вами беседовать. Пруд я вам показала, обратную дорогу вы и сами найдете.
   И, подобрав юбки, Софья стремительно унеслась прочь, не оставляя Призванову возможности ее удержать. Впрочем, он и не делал такой попытки.
   Через несколько шагов она чуть не наткнулась на Варьку, бродившую по роще с лукошком в руках.
   – Ох, барышня, как вы меня испугали, так выскочили неожиданно, – нараспев произнесла служанка, уставившись на Софью любопытным взглядом.
   Не удостаивая Варьку ответом, Софья пошла прочь. Возле дома она оказалась почти одновременно с Домной Гавриловной и Цинбаловым и услышала, как тетушка спрашивала молодого человека:
   – А что же, этот ваш знакомец, Призванов, сегодня в город возвращается?
   – Нет, он обещал денька два погостить в нашем имении.
   Девушке показалось, что в вопросе Домны Гавриловны прозвучал не праздный интерес. Вполне возможно, почтенная дама сейчас колебалась: передать ли через Призванова ответное письмо сестре или продолжать свое упорное многолетнее молчание.
   Софья больше не появилась перед гостями, но из окна увидела, что они скоро уехали из усадьбы, провожаемые любопытными взглядами дворовых девушек. Ясно было, что интерес женской половины слуг вызвал отнюдь не Цинбалов, которого они видели уже не раз, а его примечательный спутник. Софья неохотно призналась себе, что и на нее Призванов произвел определенное, хотя и не лучшее, впечатление.
   «Самонадеянный фат! – мысленно утвердила она ему приговор. – Чем он отличается от Заборского? Разве что внешностью и графским титулом. Но я показала, что умею вести себя достойно. По крайней мере не дала ему повода считать меня легкой добычей».
   Думая так, Софья не подозревала, что Призванов посчитал ее просто ловкой притворщицей, изображающей из себя образчик гордой невинности.

   Письмо Ольги Гавриловны еще некоторое время оставалось лежать на кресле, потом Домна Гавриловна как-то незаметно его забрала и унесла в свою комнату.
   Теперь, после визита Призванова и столь явного волнения тетушки, вызванного напоминанием о сестре, Софья уже не могла удержаться от любопытства и пошла с расспросами к Евгении, которая, будучи много лет приближена к Домне Гавриловне, не могла, конечно, не знать о причинах роковой ссоры.
   Эжени была слишком предана своей хозяйке, чтобы сразу поддаться на уговоры, но, в конце концов, ей тоже чисто по-женски стало интересно обсудить давнюю историю, и она поведала девушке все, что знала:
   – В юности Домна Гавриловна была безумно влюблена в знатного и красивого молодого человека – князя Белосельского, и он ей отвечал взаимностью, дело уже шло к помолвке. Надо сказать, тетушка твоя в молодости была щеголихой, любила наряжаться, причесывалась у модного парикмахера, имя свое всегда называла на западный манер – Доминика. Она тогда жила в Москве, в доме своего отца Гаврилы Кондратьевича, мать ее к тому времени умерла, а младшую сестру, Ольгу, бабушка забрала к себе в подмосковную деревню. Но потом и Ольгу привезли в Москву, и с этого все началось. Говорят, Ольга была красавицей, и князь Белосельский, когда ее увидел, так прямо с первого взгляда и влюбился.
   – Значит, вражда двух сестер вышла из-за мужчины? – спросила внимавшая рассказу Софья.
   – Нет, погоди, не все так просто. Если бы сестра-соперница вышла замуж за князя и сделала его счастливым – может, Домна ее бы и простила. Но Ольга сперва подала князю надежду, а потом вдруг ему отказала, потому что ей закружил голову один красавец офицер из польской шляхты – некий Владислав Жеромский, и она с ним тайно обвенчалась. Князь вызвал соперника на дуэль. Жеромский был ранен, а князь убит. С тех пор не только Домна Гавриловна, но и отец с дядей от Ольги отреклись, а в приданое ей досталось лишь то, что дала бабка по материнской линии. Ольга уехала с мужем в его виленское имение, и после этого никто из Ниловских не пожелал ни навестить ее, ни принять у себя. Гаврила Кондратьевич и Григорий Кондратьевич вскоре умерли, у Ивана Григорьевича была своя жизнь и свои дела, а Домна Гавриловна долго еще горевала, хотела даже уйти в монастырь. Потом стала путешествовать по святым местам, а тем временем выжига управитель порядком разорил ее имение. На завидных женихов она уже не могла рассчитывать, но тут посватался к ней пожилой вдовец Гордей Онуфриевич Чепурной. Он был человек добрый, благочестивый, она и согласилась, уехала с ним в Старые Липы. Ей понравилась здешняя природа с ее довольно теплым климатом, и скоро Домна Гавриловна сделалась заправской помещицей, а прежние манеры и наряды стала постепенно забывать. Но, видно, обида на сестру крепко в ней засела, хотя прошло уже столько лет. Вот такая грустная история.
   – Да… Тяжелые воспоминания всколыхнул в тетушке этот приезжий офицер. Знаешь ведь, что он ей привез письмо из Вильно?
   – Знаю. Она сейчас заперлась в своей комнате. Наверное, читает.
   – Кстати, он еще рассказал, что за младшим Жеромским замужем его тетка – урожденная княжна Шувалова. Видно, эти братья Жеромские пользовались успехом у знатных дам.
   – И когда ты все заметила? – пожала плечами Софья, скрывая под небрежным тоном смущение. – Что мне за дело до других мужчин, если у меня есть жених? А этот офицер кажется довольно развязным. Наверное, считает, что если я… такого происхождения, то со мной можно не церемониться.
   – Жаль, Иван Григорьевич не успел до конца устроить твою судьбу. Но все равно тебе грех жаловаться. Ведь сколько в разных барских поместьях незаконных детей, которым господа не дают ни вольной, ни образования, ни родительской ласки. Тебя Иван Григорьевич любил, дочкой своей признавал, вольную дал, выучил. А положение в обществе и состояние скоро будешь иметь благодаря замужеству.
   – Ты как будто загрустила, Эжени? Или за меня не рада?
   – Ну что ты, милая, конечно, я рада. Но грустно будет с тобою расставаться. Как уедешь ты из поместья – когда потом увидимся?
   – Да я ведь не навеки уезжаю! Буду обязательно проведывать Старые Липы.
   – Хорошо, если твой муж на это согласится, а если увезет тебя куда подальше? Мужчинам ведь разные причуды в голову приходят. Вот мой Франсуа сейчас прямо дурит. Не оставляет мысли посмотреть на своего кумира. Как услышал от этого приезжего, что царь Александр не покинул виленский замок, так и обрадовался: значит, пока все спокойно, состоятся переговоры, а войны не будет. Загорелся ехать в Вильно, чтобы пробиться к Наполеону. Ну, не безумец ли?
   – Да, это с его стороны легкомысленный прожект. Ясное дело, что на аудиенцию к Наполеону он не попадет, но… – Софья немного помолчала, задумавшись. – Но вот посмотреть на своего кумира и передать ему письмо – это, пожалуй, возможно.
   – Письмо? И о чем он будет просить в письме? Взять его на службу? Это смешно! Кому нужен бедный старый лекарь? Нет, Франсуа решительно впал в детство, и я просто не знаю, как его остановить.
   – Ну, не волнуйся ты так, Эжени. Что страшного в том, если месье Лан даже и съездит в Вильно? Может, кстати, за компанию с этим офицером. Пусть лучше один раз немного помытарится в дороге, чем постоянно будет думать о своем неисполненном желании.
   Софье не удалось убедить Эжени, но после разговора с ней ее собственные мысли вдруг приняли неожиданный оборот. Ведь если этому упрямцу Франсуа и в самом деле удастся пробиться к «маленькому капралу», то почему же он не сможет передать не только свое, но и ее письмо? А в письме Софья вполне серьезно намеревалась посоветовать Наполеону, каким образом он может завоевать себе еще большую славу, избежав при этом кровопролития.
   Она обдумывала такое послание всю вторую половину дня, заканчивая вышивать покрывало для приходской церкви, а вечером, оставшись одна в своей спальне, открыла дневник, который вела не постоянно, а лишь изредка, записывая особенно примечательные события или интересные мысли. Перечитав несколько своих последних записей, Софья взяла отдельный лист бумаги и задумалась, как лучше обратиться к могущественному адресату: просто «сир» или «великий император» или «Ваше Величество»? Наконец, она остановилась на первом обращении и вывела его каллиграфическими буквами. Но ничего более в этот вечер написать не смогла и легла спать с головой, полной сумбурных мыслей.
   Сон ее был беспокойным, но она его совсем не запомнила, и лишь короткое предутреннее видение оказалось настолько необычным и ярким, что она проснулась вся охваченная дрожью. К ее досаде и по странному капризу Морфея, в этих рассветных грезах перед ней явился не Юрий, а вчерашний знакомец Призванов, который своим низким бархатным голосом говорил ей что-то бесстыдное, а она не могла сдвинуться с места под наглым взглядом его фиалковых глаз. Очнувшись от сна, девушка тут же села на кровати и стала быстро вертеть головой из стороны в сторону, чтобы окончательно избавиться от смутившего ее ночного наваждения.
   Домна Гавриловна в это утро казалась погруженной в собственные мысли и не обращала внимания на племянницу, а потому и не заметила ее беспокойного состояния.
   Сама же Софья не могла усидеть дома и решила пойти в церковь, умиротворить душу беседой с приходским священником отцом Николаем, которого она глубоко чтила.
   Церковь была посвящена святому Феодору Стратилату, и, поскольку приближался день его летнего празднования, девушка могла кстати сделать подношение храму. Взяв вышитое покрывало и другие дары, она пешком отправилась в церковь.
   Погода в это утро была переменчивая: солнечный рассвет внезапно затемнился тучами, которые порывистый ветер клочьями нагонял на голубизну небес, а потом так же быстро отгонял к горизонту. Софья подумала, что мятежное состояние ее души чем-то похоже на предгрозовую погоду.
   Отец Николай – пожилой, высокий, статный, с кудрявыми полуседыми волосами и бородой, казался девушке похожим на святого Николая Чудотворца, а его немногословные, но мудрые рассуждения всегда успокаивали ее и пробуждали в ней новые мысли, новое отношение к привычным вещам. Отца Николая любили во всей округе, а многие приезжали к нему издалека. Было даже странно, что духовное лицо столь высокого уровня образованности и талантов до сих пор пребывает в скромном чине приходского священника. Софья слышала от Домны Гавриловны и некоторых соседей, что отец Николай – слишком честный и скромный человек, а потому и не умеет пробиться в архиереи, да еще и служит живым упреком для других, не столь образованных и бескорыстных, попов.
   Но именно за эту скромность и тихую мудрость Софья больше всего и уважала приходского священника. Только ему она могла откровенно рассказать о том, как обижают ее надменные взгляды и насмешки людей, которые ставят ей в упрек сомнительность происхождения. На это отец Николай всегда отвечал, что для Бога все равны, а рабство придумали люди, но никакие притеснения не сделают рабом того, кто свободен в душе. Также он говорил, что нельзя роптать на судьбу, а надо попытаться изменить ее к лучшему, не преступая при этом законов Божьих, а еще надо, как бы ни было трудно, помогать тем, кому еще труднее.
   Повстречав Юрия и завертевшись в водовороте своих сердечных переживаний, Софья все реже вспоминала о священнике, но сегодня вдруг ощутила потребность в беседе с ним. Она хотела быть откровенной, даже намекнуть о своем странном и, наверное, грешном, сновидении, но, войдя в церковь, вдруг растеряла все слова и запнулась, встретившись взглядом с отцом Николаем.
   – Тебя что-то тревожит, Софья? – спросил он мягким голосом. – Рассказывай, не таись. Мы давно с тобой не говорили. Что у тебя случилось за это время?
   Она только и смогла ответить:
   – Мой жених… он обещал скоро приехать, но почему-то задерживается. Может быть, его мать больна. А может, она не дает согласия на женитьбу…
   – Ты только из-за этого волнуешься?
   – В спокойные времена я бы, наверное, так не волновалась. Но, говорят, скоро может начаться война. И, если мы с ним сейчас не поженимся, то кто знает…
   – На все воля Божья, – твердо сказал священник. – Если вам суждено быть супругами – вы будете ими рано или поздно и несмотря ни на что.
   – Но злые люди… они ведь могут помешать…
   – А чего ты боишься от злых людей? Клеветы или соблазнов?
   – Скорее – клеветы.
   – Но если вы с ним любите друг друга по-настоящему, то никакая клевета, никакие соблазны вас не разлучат.
   Беседа со священником немного успокоила девушку, хотя она поведала ему далеко не все причины своей тревоги.
   Когда Софья шла из церкви домой, погода стремительно ухудшалась. Темное от туч небо, сильные порывы ветра и звуки далекой грозы предвещали ливень, и девушка торопилась поскорее добраться до усадьбы.
   Вокруг дороги росли деревья, и сквозь шум листвы Софья не сразу услышала приближение всадника, а потому вздрогнула от неожиданности, когда он вдруг догнал ее и окликнул:
   – Мадемуазель Софи! Какая приятная встреча!
   Ей пришлось остановиться и кивнуть Призванову, гарцевавшему перед ней на породистом скакуне. Дорожная куртка и ружье за плечами свидетельствовали о том, что выехал он на охоту, и Софья насмешливым тоном спросила:
   – Не слишком ли неподходящая погода для охоты? Да и до леса отсюда далековато.
   – Да, я сбился с пути, оторвался от Цинбалова и других охотников. Что же касается погоды, то ведь она испортилась так внезапно… Кстати, и вы рискуете промокнуть под дождем, он вот-вот начнется. Пешком не успеете, давайте я вас подвезу!
   И, не успела Софья опомниться или возразить, как он, наклонившись, оторвал ее от земли и посадил впереди себя на лошадь.
   – Это совсем ни к чему, – пробормотала она, стараясь отстраниться от него. – Я могла бы дойти и пешком.
   – Вам так неприятно мое общество? Или вы боитесь, что нас кто-нибудь увидит?
   Софья и в самом деле этого боялась, но вокруг никого не было, что ее немного успокоило. Она оглянулась на убегавшую назад дорогу и попросила:
   – Только, пожалуйста, остановитесь, не доезжая до ворот усадьбы. Мне ведь действительно ни к чему попадаться на глаза дворовым сплетникам.
   – Ну что ж, воля ваша. Только жаль, что усадьба уже близко, мне не хочется быстро расставаться с такой хорошенькой девушкой.
   И вдруг Софья почувствовала, как сильная рука Призванова обхватила ее талию, его лицо приблизилось к ее лицу, и в следующую секунду, не дав девушке опомниться, он крепко поцеловал ее в губы. Это был страстный и умелый поцелуй, от которого у нее на несколько мгновений закружилась голова. Испытав новое для себя ощущение, она испугалась и, отстранившись от Призванова, хотела соскользнуть на землю, но он удержал девушку в объятиях и глуховатым голосом произнес у самого ее уха:
   – Не надо дергаться, ты можешь упасть. А я вовсе не хочу твоего падения.
   Софья растерялась, не зная, что ответить на это двусмыслие, и тут же вспомнила, что ей, как достойной девушке, следует дать ему пощечину, и уже размахнулась, но Призванов перехватил ее руку.
   – Не надо так торопиться, Софи, еще успеете, это не последний наш поцелуй. – В его словах звучала явная насмешка.
   – А я очень надеюсь, что вижу вас в последний раз! Больше никогда к вам и близко не подойду!
   – Ну, это будет зависеть не только от вас.
   Он спрыгнул с коня и помог ей сойти на землю. И в тот миг, когда они оказались рядом лицом к лицу, солнечный луч вдруг пробился из-за темного облака и неровным, причудливым светом озарил все вокруг.
   – Кажется, гроза прошла стороной, – заметил Призванов. – Очень жаль. Ведь в случае ливня я мог бы рассчитывать на ваше гостеприимство.
   – Никогда!
   Софья зашагала прочь так быстро, что даже споткнулась, но Призванов успел сказать ей вслед:
   – Не пойму: вы слишком опытны или слишком невинны?
   Когда же она скрылась из виду, он пробормотал про себя: «Кажется, придется действовать кавалерийским наскоком» и, сев на коня, поехал по дороге, ведущей в сторону от Старых Лип.
   Софья пришла домой с пылающими щеками и сразу же бросилась в свою комнату, чтобы никто не успел заметить ее смятенного состояния.
   Она злилась на Призванова, посмевшего столь явно ее не уважать, но еще больше злилась на саму себя за то, что его поцелуй произвел на нее такое ошеломляющее впечатление. Помимо воли к ней приходило сравнение с Юрием, и она, досадуя, сознавала, что никогда ласки любимого жениха так не волновали и не пробуждали в ней женского естества, как этот поцелуй, насильно сорванный с ее губ.
   Наконец, с трудом подавив наваждение, которое могло быть внушено лишь «темным магнетизмом», присущим, как она считала, Призванову, Софья успокоилась и вышла из своей комнаты.
   Домна Гавриловна одобрила племянницу за ее визит к отцу Николаю, а девушка мысленно похвалила саму себя за то, что рассталась с Призвановым, не доезжая до усадьбы и не попавшись на глаза никому из слуг.
   Пожилая дама казалась очень рассеянной и объясняла свое беспокойство тем, что управитель долго не возвращается из города, куда уехал еще третьего дня. Когда время уже перевалило за полдень, помещица позвала кучера Терентия и велела ему закладывать дрожки для поездки в имение Цинбаловых. При этом она пояснила Евгении:
   – Я слыхала, что Цинбаловы лес продают, хотела Евсея послать, чтобы он там присмотрелся, приценился. Так этот плут, видишь ли, в городе задерживается. Наверное, выпил там с дружками в кабаке. Придется мне самой поехать к соседям, посмотреть, какой лес.
   Почему-то Софья сразу подумала, что лес – это только предлог, на самом же деле тетушка хочет застать в соседском имении Призванова, пока он еще оттуда не уехал, и расспросить его об Ольге Гавриловне. Вероятно, мысль о сестре все же не давала Домне Гавриловне покоя, чем и объяснялась ее необычная рассеянность.
   Кучер долго собирался, и хозяйка проявляла заметное нетерпение. Наконец, дрожки выехали из усадьбы. Погода к тому времени совсем наладилась, сияло солнце, а темноватая полоса дождя виднелась где-то далеко на горизонте.
   Вскоре после отъезда Домны Гавриловны в Старые Липы вернулся Евсей и объяснил свою задержку самыми уважительными причинами, хотя Эжени ему нисколько не поверила.
   У Софьи тоже состоялся разговор с управителем, причем весьма ее озадачивший и даже огорчивший. Когда она спросила Евсея, что нового в городе, он с хитроватым видом сообщил:
   – Видел там этого молодого пана, который к вам сватается.
   – Юрия Горецкого? – уточнила девушка, насторожившись.
   – Да, кажется, так его зовут.
   – И где ты его видел, когда?
   – Видел сегодня, как он выезжал из города на очень славной коляске, запряженной парой лошадей.
   – Да, он должен к нам приехать со своей матерью! – обрадовалась Софья. – С ним была пожилая дама?
   – Нет, никакой дамы с ним в коляске не было, а был только один офицер, гусар.
   – Наверное, Ружич, – предположила немного озадаченная Софья. – А какой он из себя?
   – Не могу знать. Они все для меня на одно лицо: мундиры со шнурами, усы.
   Софья была порядком раздосадована таким известием. «Неужели Юрий сперва решил встретиться с приятелем, а потом уже ехать ко мне? – думала она, перебирая в уме разные варианты. – Или, может, его мать не дала согласия на брак, и теперь он советуется с Ружичем, как быть? Может, хочет увезти меня, обвенчаться тайно, без родительского благословения?» Софья была согласна и на такой рискованно-романтический шаг, только бы Юрий поскорее приехал и разрешил все ее сомнения.
   Дела валились у нее из рук, и девушка снова вышла за ворота усадьбы бродить по окрестностям и следить за дорогой. Но чего она никак не ожидала – так это повторного появления давешнего всадника. Призванов возник перед ней словно из-под земли и с самым непринужденным видом объявил:
   – Вот, решил заглянуть к вам после охоты, узнать, не хочет ли Домна Гавриловна передать письмо своей сестре. А то ведь я завтра уеду от Цинбаловых.
   – Какая досада, а тетушка час назад отправилась к Цинбаловым, – сообщила Софья, стараясь не смотреть на него. – Так что возвращайтесь поскорей обратно, чтобы опять с ней не разминуться.
   – Хорошо, я поеду. Но прежде мне надо бы промочить горло. Знаете, фляга моя уже пуста, а очень хочется пить. В вашей усадьбе меня могут спасти от жажды?
   Он явно намеревался получить питье из рук Софьи, но девушка твердо решила держаться от него подальше и заявила, махнув рукой в сторону крыльца:
   – Ступайте в дом, там Евгения, наша экономка, даст вам вина или воды, чего попросите.
   Призванов не стал возражать и направил коня к воротам усадьбы. А Софья устремилась в глубину сада, где решила бродить до тех пор, пока нежданный гость не покинет Старые Липы.
   Впрочем, Призванов не собирался преследовать Софью: сейчас это не входило в его намерения. Войдя в переднюю, он увидел Варьку, что было для него очень кстати.
   – Ну-ка, милашечка, дай мне напиться, – обратился он к смазливой горничной, которая тут же принялась строить ему глазки.
   – А чего же вам, барин: воды или вина? – спросила Варька, кокетливо поводя плечами.
   – А все равно: из рук такой красотки, как ты, даже вода покажется вином.
   Скоро Призванов самым вольным образом заигрывал с Варькой, обнимая ее и целуя, а она лишь опасливо поглядывала по сторонам и шептала:
   – Экий вы прыткий, барин!.. А вдруг увидит кто? Барыня у нас по этой части строгая!
   – Ну а если я ночью к тебе приду, когда никто не видит? Примешь? А еще и подарочек тебе принесу.
   – Да вы, барин, сами по себе такой молодец, что вас и без подарка можно принять, но только где? Я же в девичьей сплю, а там я не одна. А на сеновал пойти – так сторож может заметить или кучер Терешка, он все за мной следит, проходу не дает.
   – А что же, в доме совсем не найдется комнаты, где мы с тобой могли бы уединиться?
   – Ну, разве что в чулане под лестницей. Там чисто, да и лавку можно застелить…
   Строгая Домна Гавриловна не подозревала, что чулан, в котором хранились сундуки и мешки со старыми вещами, частенько использовался домашними слугами для ночных свиданий. Конечно, ключи от кладовых и всех подсобных помещений имелись лишь у хозяйки и экономки, но Варька с помощью одного из своих милых дружков ухитрилась подобрать отмычку к несложному затвору.
   – Хорошо ты придумала, – одобрил Призванов. – Только я ведь дом ваш плохо знаю, могу ночью заблудиться. Проведи меня сейчас, покажи, где чьи комнаты. А заодно еще придумай, как мне лучше в дом проникнуть: через окно, что ли?
   – Зачем через окно, можно через заднее крыльцо. Я с вечера незаметно отопру там дверь.
   – Умница ты, Варюшка. – Он притянул ее к себе и поцеловал. – Ну, давай, пока никого нет, проведи меня по дому.
   Через пару минут граф уже знал расположение комнат. Дом, построенный в виде буквы «П», был одноэтажный, но с высоким цоколем; внизу располагались подсобные помещения, кухня и комнатушки дворовых слуг. В средней части здания была парадная прихожая, столовая и две гостиные, которым Домна Гавриловна старалась, как могла, придать «светскость», усвоенную ею в молодые годы. Призванова больше всего интересовало то крыло дома, где располагалась спальня Софьи, но Варька его туда не повела, лишь указала издали:
   – А в тот коридор лучше не заглядывай: там барыня спит, Софья, а также экономка со своим французом. А еще Оксанка и Палашка крутятся, они прислуживают барыне и ее племяннице-байстрючке.
   – А ты не любишь барышню Софью? – усмехнулся Призванов.
   – Да за что мне ее любить? Мать у нее была крепостная, как у меня, а Соньке этой неизвестно за что такие блага. Чем она лучше меня? Тем, что ее прижили от барина? Так, может, и меня от какого-нибудь барина, да никто об этом не знает.
   – Ну, коль вы с ней так враждуете, то она ведь тебя может выдать, если что заметит. Покажи, где ее комната, чтоб я на всякий случай опасался.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →