Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Бетховен был бельгийского происхождения.

Еще   [X]

 0 

Денежный семестр (Романова Александра)

И почему для некоторых самые невинные житейские вещи, вроде похода за грибами или посещения театра, оборачиваются загадочными происшествиями? Катя вечно влипает во всякие приключения, поэтому не слишком-то удивляется, когда к ней приходит майор милиции и настойчиво расспрашивает о контактах с совершенно незнакомым ей человеком. Убит один из членов группы, занимающейся перепродажей иностранцам билетов в Мариинский театр, а в кармане убитого найден блокнот, в котором расписаны мельчайшие подробности Катиной жизни. Да, она часто ходит на балет и даже приводит иногда с собой иностранных коллег, но чем она могла заинтересовать преступную группировку и почему убит именно тот из ее членов, кому поручено за ней наблюдать?

Год издания: 2008

Цена: 31.16 руб.



С книгой «Денежный семестр» также читают:

Предпросмотр книги «Денежный семестр»

Денежный семестр

   И почему для некоторых самые невинные житейские вещи, вроде похода за грибами или посещения театра, оборачиваются загадочными происшествиями? Катя вечно влипает во всякие приключения, поэтому не слишком-то удивляется, когда к ней приходит майор милиции и настойчиво расспрашивает о контактах с совершенно незнакомым ей человеком. Убит один из членов группы, занимающейся перепродажей иностранцам билетов в Мариинский театр, а в кармане убитого найден блокнот, в котором расписаны мельчайшие подробности Катиной жизни. Да, она часто ходит на балет и даже приводит иногда с собой иностранных коллег, но чем она могла заинтересовать преступную группировку и почему убит именно тот из ее членов, кому поручено за ней наблюдать?


Александра Романова Денежный семестр

   Ненастным декабрьским днем, когда хороший хозяин собаку на улицу не выгонит (надо так понимать, у него на подобный случай есть для любимицы специальный туалет), я жадно смотрела в окно и думала, что неплохо бы прогуляться. Ветер крепчал, омерзительные снежные хлопья падали на землю и сразу таяли, ворона понуро мокла на ветке (такая умная птица, а крышу над гнездом построить не догадалась), но мне все было нипочем. Я размышляла о благотворном влиянии свежего воздуха.
   Только не подумайте, что во дворе меня ждал влюбленный Ромео. Погодные условия Петербурга несколько отличаются от веронских, и на Ромео у нас неурожай. Дело объяснялось проще – я в который раз пыталась выучить наизусть автореферат собственной кандидатской диссертации, и занятие это надоело мне до последней степени.
   Неудивительно, что, когда раздался звонок, я галопом рванула к двери и моментально ее отперла. Все, что отвлекало от диссертации, было мне в радость.
   – Вы знаете, что впускать в дом кого попало, даже не спросив, очень опасно? – сурово заявил мне стоящий на пороге солидный мужчина.
   – Ну спросила бы я, кто там. Вы бы что-нибудь ответили, и мне все равно пришлось бы вас впускать. Только лишние хлопоты…
   – Я бы ответил, что я майор Миронов из отдела по раскрытию умышленных убийств, и показал удостоверение. И только после этого вы бы меня впустили.
   – И как бы вы показали удостоверение? – ехидно осведомилась я.
   Действительно, цепочки у нас не было, глазка тоже.
   Майор тяжело вздохнул, однако смолчал. Радость моя сменилась беспокойством. Я осторожно уточнила:
   – Кого-то убили?
   – Вы давно знакомы с Михаилом Андреевичем Стрельцовым?
   Невинная, на первый взгляд, фраза поставила меня в тупик. Наверное, так же озадачил фрекен Бок мой любимый Карлсон: «Ты уже перестала пить коньяк по утрам?»
   – А вы уверены, что я вообще с ним знакома?..
   – Уверен.
   Я повторила про себя: «Михаил Андреевич Стрельцов… Михаил Андреевич Стрельцов…» Бесполезно.
   – Может, это мой бывший студент? Я преподаватель, но очень плохо запоминаю фамилии.
   – Это не студент. Хорошо, вот этот человек вам знаком?
   Миронов протянул мне фотографию.
   Я внимательно изучила снимок. Какой-то мужчина самой неприметной внешности, слава богу, совершенно мне неизвестный.
   – Нет, не знаком. Это и есть Стрельцов?
   – Откуда вы взяли? Вы же уверяете, что он вам не знаком.
   Теперь уже мне пришла пора тяжело вздыхать.
   – Вы не поверите, уважаемый майор, но женщины тоже умеют рассуждать логически.
   – Меня зовут Валерий Иванович. Действительно, я забыл, что вы математик. Значит, ни фамилия, ни внешность этого человека ничего вам не говорят?
   – Абсолютно, – подтвердила я, решив не оспаривать сомнительного утверждения, что среди женщин логически рассуждают одни лишь математики. – Но учтите, я ненаблюдательная. Если вы уверены, что я знаю этого человека, подскажите хоть немного.
   – Он связан с Мариинским театром, – помешкав, выдал Валерий Иванович.
   Я снова вгляделась в фотографию. Физиономия весьма характерная, особенно ее выражение. Может быть…
   – Это, часом, не клакер Миша? – без особой убежденности предположила я.
   – Кто такой клакер Миша?
   «Призрак оперы», – чуть не вырвалось у меня, но я решила не смущать представителя власти и пояснила более доступно:
   – Он постоянно ошивается у Мариинского театра, да и внутри него тоже. У него там какие-то связи, и он за деньги может провести без билета. А еще он громовым голосом кричит «Браво!» некоторым артистам, причем в самые неподходящие моменты. Поэтому мы его называем клакер Миша.
   – «Мы» – это кто?
   – Любители Мариинки. А что, его убили? Клакер Миша не вызывал у меня добрых чувств, поскольку своими воплями мешал смотреть спектакли, да и вообще казался неадекватным. Но в любом случае убитого человека было бы жалко.
   Вредный майор не ответил, а снова принялся за свое.
   – Вы хорошо были с ним знакомы?
   Я пожала плечами:
   – Подруги иногда с его помощью проникают в театр, а я лично предпочитаю с ним не связываться. Я, конечно, не психиатр, но у этого Миши иногда бывает такой нервный тик, что становится не по себе. Надеюсь, он даже имени моего не знает.
   – Ошибаетесь, – возразил Миронов. – Он знал о вас очень многое. И я хотел бы понять, зачем ему это было нужно.
   «Ага, – подумала я, – он говорите прошедшем времени. Все-таки беднягу убили. Только при чем здесь я?»
   – А почему вы решили, что он многое обо мне знал? Да и вообще, чего особого обо мне можно знать? Преподаю в Техническом университете, пишу диссертацию, люблю балет. Всё.
   – И много общаетесь с иностранцами, – вставил майор не без осуждения.
   – Не так уж и много, – удивилась я. – А что, показать иностранному коллеге достопримечательности города – преступление?
   – Никто вас и не обвиняет, – примирительно заметил Валерий Иванович. – Екатерина Игоревна, окажите помощь следствию. При погибшем найден блокнот, куда он записывал данные о вас и о ваших действиях за последнее время. Если мы поймем, что ему от вас было нужно, мы можем найти мотив убийства.
   Сообщение изумило меня до глубины души. Данные обо мне и о моих действиях… Каких действиях? Во сколько встала, что ела, какие спектакли посмотрела?
   – А что именно написано в этом блокноте? – заинтересовалась я.
   – Нет, – улыбнулся майор, – давайте-ка по-другому. Вы подробно расскажете мне о своей жизни за последнее время, а я уж сам сделаю выводы.
   – Вы уверены, что вас интересуют все подробности моей жизни? – Я сочувственно посмотрела на собеседника.
   – Не все, – поспешно исправился он. – Давайте так. Всё, что связано с Мариинским театром, всё, что связано с иностранцами, и всё, что с вами за последние несколько месяцев случилось необычного и странного.
   Мой взгляд выразил еще большее сочувствие.
   – Мне придется делать лирические отступления, – честно предупредила я. – Иначе будет непонятно.
   – Хорошо, отступайте…
   И я, злорадно представляя валяющуюся на столе диссертацию, начала дозволенные речи…

   О том, что мне предстоит участвовать в международной алгебраической конференции, я узнала в дремучем лесу. Не самое подходящее место для подобного известия. Правда, некоторые, возможно, поставили бы дремучесть означенного леса под сомнение, учитывая тот факт, что он располагался вблизи садоводства, а садоводство представляло собой нечто вроде огромной шахматной доски, на каждой клетке которой копошилось по нескольку фигур. Однако для меня, способной заблудиться не только в трех соснах, но и в трех куда менее диких деревьях, данный лес был достаточно дремуч.
   Похоже, мое мнение полностью разделяли наши немецкие гости, ради которых и была устроена романтическая вылазка на природу. Гости приехали не ко мне, разумеется, а к моему научному руководителю, известному математику профессору Юсупову. Он последние полгода прожил в городе Мюнстере, причем его задачей было вовсе не учить алгебре студентов тамошнего университета, как я по наивности полагала, а общаться с преподавателями, повышая тем самым научный уровень последних. Вот парочка этих самых последних к нам и прибыла. Точнее, прибыл профессор Фалько Брауэр с женой и аспирантом по имени Кнут.
   За две недели, проведенные в Петербурге, практичные немцы явно намеревались ознакомиться с таким количеством его достопримечательностей, которое аборигены осматривают разве что за год.
   Мы просто сбились с ног, бродя с гостями по музеям и паркам. При этом надо учесть, что нас было трое – Юсупов, я и Игорь, еще один юсуповский ученик, и мы чередовались, а вовсе не ходили во все места скопом, так что мне иной раз перепадал выходной. Впрочем, поскольку меня прикрепили к Кнуту, а тот почти каждый день умолял в индивидуальном порядке отвезти его в пригород, выходные мои были редки. Хорошо еще, активные иностранцы нагрянули в августе, когда мы в отпусках. А плохо – что остальные наши коллеги находились в отъезде, и помощи просить было больше не у кого. Завершающим аккордом нашей культурно-просветительской деятельности стал поход в лес за грибами, причем благородный Игорь согласился предоставить в качестве места для отдыха собственную дачу.
   – Только она не вполне достроена, – признался он. – И место такое… не вполне. Не знаю, стоит ли позориться перед немцами…
   Я только махнула рукой:
   – Ничего! Достроенные дачи они и у себя увидят. Они такие любознательные – вот пусть и познают мир в новых для них проявлениях. А грибы-то там есть?
   – Есть, как ни странно. Видимо, люди так увлечены огородами, что им не до грибов. А что? В конце концов, просто прогуляемся.
   – Да извел меня Кнут этими грибами, – не стала скрывать я. – Все повторяет, что слышал о такой русской народной традиции и хотел бы испробовать ее на себе. Боюсь, у него об этом мероприятии несколько превратное представление. Он упорно пытается у меня выяснить, достаточно ли для этого шести человек. То ли он считает, что нам придется за каждый гриб бороться с волками и медведями, то ли что другие грибники способны отобрать у нас добычу. Он что-то объяснял, но я, разумеется, не поняла. Разобрала только машрумс и энималс… это ведь животные и грибы?
   Игорь кивнул. Он был в курсе моих оригинальных проблем с английским языком, возникших в связи со сдачей кандидатского минимума (о нем в свое время). То есть проблемы у меня были всегда, но оригинальностью они раньше не отличались. Я в точности подходила под графу в анкете «читаю и перевожу со словарем» (хочется честно продолжить – а без словаря ни бум-бум). Однако в процессе подготовки к экзамену я неожиданно научилась неплохо по-английски говорить – с ужасным произношением, зато доходчиво, а ведь это главное. Зато разбирать сообщения иноязычных знакомых для меня значительно труднее. Русских, изъясняющихся по-английски, я понимаю нормально, а речь представителей иных национальностей представляется мне чем-то вроде «бу-бу-бу, шшш, бу-бу-бу, шшш». При этом они пребывают в наивном убеждении, что раз они меня понимают, то и я их тоже. А Кнут к тому же имел привычку половину слов глотать, а оставшиеся произносить с немыслимой скоростью. Обычно при нашем общении мой вклад в беседу заключался в том, что во время редких пауз я вставляла: «Помедленнее, пожалуйста», – после чего в течение пары минут он действительно притормаживал, а потом возвращался к прежнему темпу. В результате большая часть рассказов гостя прошла мимо меня, что, впрочем, нимало его не смущало.
   – А Кнут прав! – неожиданно заявил Игорь.
   – Да? – Я была приятно удивлена. – На твоей даче водятся волки и медведи?
   Мой собеседник засмеялся:
   – Максимум, на что можно рассчитывать, – это собака Баскервилей. У нас там рядом болото. Можем сказать гостям, что из самого центра Гринпинской трясины часто раздается подозрительный вой.
   – Здорово! – восхитилась я, обожающая фильм «Собака Баскервилей» (наши актеры там куда больше похожи на англичан, нежели все виденные мною англичане), и бодро процитировала: – А орхидеи у вас уже зацвели?.. Впрочем, немцы твою идею не оценят. Ради дрессированной собаки Баскервилей надо ехать в Англию, а в России положено водиться диким медведям.
   – У нас на даче водятся только садоводы. Иногда кажется, что дикие. Но все равно стоит поехать туда всем вместе. Вшестером. Хоть развеемся немного…
   Вот мы и поехали. Должна признаться, садовые участки несколько меня разочаровали, так как, помимо шахматной доски, вызвали печальную ассоциацию с колумбарием: множество мелких ячеек, а в них – люди. Зато порадовало другое. До недавнего времени я считала, что хуже меня разбирается в грибах лишь один человек на свете – моя мама.
   Оказалось, я впала в манию величия. В стране – да, возможно. Но не на свете. Я, например, без труда способна отличить мухомор. Все остальные, может, и перепутаю, однако мухомор, особенно красный, отличу и отбракую.
   Зато Кнут бросался к каждому мухомору, словно к родному брату, обретенному после долгой разлуки, и гордо укладывал в корзинку. Я, естественно, не желала позволить нашему гостю отравиться и потому отбирала и выкидывала драгоценную добычу.
   Кнут со стоном уточнял:
   – Опять он?
   – Опять, – безжалостно сообщала я.
   К сожалению, никаких съедобных грибов нам не попадалось. Игорь с Юсуповым набрали моховиков и подберезовиков, а мы с Кнутом, словно заколдованные, натыкались лишь на мухоморы. Более того, при попытке ответить на естественный вопрос собеседника, что же это за сорт, который мне так не нравится, я обнаружила, что слово «мухомор» не входит в мой английский лексикон. В этот лексикон не входит даже слово «муха»! Вот про то, на какие части делится Великобритания и каковы ее величайшие поэты, я поведала бы без труда, а мухи и мухоморы университетской программой почему-то обойдены. Правда, благодаря знакомству с творчеством ансамбля «Биттлз» я была в курсе, что название это означает «жуки», однако сообщать гостю, что он сует в корзинку смерть «Биттлз», я сочла слишком трагичным.
   Впрочем, подобные проблемы я разрешала легко.
   – Этот гриб, – сообщила я, – называется «смерть з-з-з».
   Жужжа, я изобразила руками крылья и сделала выражение лица, которое сочла подходящим для мухи.
   – «Смерть з-з-з»? – ужаснулся Кнут и уставился на пролетающий в небе самолет.
   Ну что за люди эти иностранцы! Не способны разобрать по моему лицу, муха я или самолет.
   – Это не «з-з-з», – возразила я. – «З-з-з» – животное.
   К сожалению, ответить точнее я не могла, так как слово «насекомое» вылетело у меня из памяти.
   Кнут просиял и изобразил нечто, больше всего похожее на киношного Кинг-Конга. Однако я отличаюсь сообразительностью и сразу догадалась, что это не Кинг-Конг, а представление нашего гостя о медведях. Медведи явно занимали собой ум Кнута. Похоже, он считал, что это единственная достопримечательность Петербурга, которую от него почему-то утаили. Видимо, дома его первым делом спросят, сколько он встретил медведей, и, узнав, что ни одного, сочтут поездку неудачной. А что я могу поделать? Не изображать же мне медведя, в конце концов? У меня, правда, есть коричневая шуба из искусственного меха, но голова все равно будет торчать наружу, а даже иностранец вряд ли поверит в медведя с человеческой головой. И вообще, летом в шубе жарко. Нет уж, переживет Кнут без медведя…
   Я помахала руками, словно крыльями, дабы указать гостю на его ошибку. Уточнять, что медведь говорит вовсе не «з-з-з», я сочла излишним. После этого наши с Кнутом поиски грибов свелись к тому, что при виде любой птицы или насекомого он с надеждой спрашивал: «Это з-з-з?» – а я горестно мотала головой.
   Минут через десять мой шеф не выдержал.
   – Вы что, потребовали, чтобы Кнут поймал вам ворону? – по-русски поинтересовался он, подходя к нам.
   Я опешила. Не скрою, вороны внушают мне глубокую симпатию, но тем более я не стала бы требовать, чтобы представительниц столь милого мне племени ловили…
   Я удивленно повторила:
   – Ворону?!
   – Нуда. Он вам, по-моему, предлагал на выбор воробья, зяблика и осу, а вы упорно требуете что-то Другое.
   – Мне нужна муха, – пояснила я. – Показать Кнуту, как она выглядит.
   – Вообще-то в Германии есть мухи, – помолчав, поведал Юсупов. – Мало, однако есть.
   Я решила не нервировать научного руководителя и честно поделилась своими затруднениями. Похоже, проблема мухомора поставила в тупик и его. По крайней мере он перевел разговор на другое.
   – Во время алгебраической конференции к нам приедет, по меньшей мере, пятьдесят иностранных гостей. И всех придется развлекать. Правда, нас тоже будет больше, чем трое, но все равно заняты будем по горло. Так что сейчас еще цветочки.
   – А у нас ожидается алгебраическая конференция? – вежливо осведомилась я.
   Юсупов посмотрел на меня взглядом, который каждый раз заставляет меня вспоминать, что мой шеф крайне скептически относится к способности женщин заниматься математикой и я – его первый эксперимент по части научного руководства особой женского пола. И, судя по всему, последний.
   – Хотелось бы знать, чем вы слушаете? – раздраженно фыркнул он. – По-моему, мы последние дни ничего другого просто не обсуждаем.
   Я примирительно пожала плечами:
   – Наверное, я задумалась. С кем не бывает…
   – Надеюсь, сейчас вы не задумались, а внимательно слушаете? Предупреждаю, культурная программа будет лежать на вас.
   – Я должна развлекать пятьдесят человек? – попятилась я.
   – Нет, с вами просто невозможно!.. Мы же все уже обговорили. Вы составите список музеев и театров, обязательно укажете время работы музеев и когда какой спектакль в театре. Должна ж быть хоть какая-то польза от того, что вы постоянно туда бегаете.
   Я вздохнула. Да, на свою беду, я не типичный математик. Вместо того чтобы проводить все свободное время с упоением шлифуя недописанную диссертацию, какделал бы на моем месте мужчина, я и впрямь шляюсь по музеям и театрам, получая от этого куда больше удовольствия, чем от самой интересной математической задачи. Подобная странность приводит моих коллег в недоумение, и я воспринимаюсь ими словно некое чудо природы.
   – Хорошо, я составлю список. С радостью.
   – И, разумеется, к вам прикрепят нескольких гостей, которых вы должны будете опекать. Днем будут проходить доклады, а вечерами прогулки или еще какие-нибудь развлечения. Мы – хозяева и несем большую ответственность. Так что, – шеф уставился на меня с нескрываемым ехидством, – не вздумайте улизнуть в театр. Вот вместо защиты вашей собственной диссертации – пожалуйста, это ваше личное дело! А конференция – дело общественное.
   – Ну, это слишком даже для меня, – призналась я. – Даже если моя защита попадет на день, когда будет танцевать Рузиматов… – От неожиданного предположения мой голос сел, и я неуверенно продолжила: – Даже если будет танцевать Рузиматов, я предпочту защиту… скорее всего. Я угрохала на эту чертову диссертацию столько сил!
   – Да? – хмыкнул Юсупов. – Неужели диссертация для вас важнее? А чем вы занимались перед сдачей кандидатского минимума?..
   Я смущенно потупилась, поскольку крыть было нечем.
   Про кандидатский минимум можно слагать саги – впрочем, как и про все связанное с защитой. И если в дальнейшем кому-нибудь покажется подозрительным мое безмятежное отношение к череде странных событий, вскоре заполнивших мою жизнь, пусть не забывает – я прошла такую школу абсурда, что удивить меня очень и очень непросто.
   Тот, кто не сталкивался с этим лично, боюсь, не поймет безумных сложностей жизни диссертанта. Нормальный человек наверняка полагает, что основная проблема заключается в создании ценного научного труда. Как бы не так! Ты можешь накропать сотню трудов, однако они не дадут тебе права на защиту, пока не сдашь экзаменов, скромно именуемых кандидатским минимумом – по иностранному языку, философии и специальности. Более того, тебя не допустят к этим пресловутым экзаменам, если ты не будешь аспирантом или хотя бы соискателем.
   Когда для меня встал этот вопрос, обучение в дневной аспирантуре я, разумеется, отмела – по материальным соображениям, ибо размер стипендии наводит на мысль, что научная деятельность должна начисто лишать человека аппетита. Поэтому выбирать приходилось между заочной аспирантурой и соискательством. Заочная аспирантура позволяла получать каждый год лишний месяц отпуска, а соискательство не приносило ничего, кроме возможности сдавать кандидатский минимум. Естественно, я склонялась к первому.
   Я бодро прибыла в отдел аспирантуры и попросила рассказать мне, какие требуется оформить документы. Ответ восседающей в отдельном кабинете дамы меня ошеломил.
   – Если вы даже не знаете, какие требуются документы, – поведала мне она, – у вас вряд ли хватит ума на то, чтобы защититься.
   – Я ведь не собираюсь защищаться по юридической части, – возразила я, едва ко мне вернулся дар речи.
   Дама скривилась и швырнула мне две папки, одну из которых украшал заголовок «Соискательство», а другую – «Аспирантура». Я открыла аспирантскую. В ней лежала внушительная куча бумаг. «Медицинская справка по форме номер…» – начала читать я, и сердце мое екнуло. Из всех омерзительных для меня занятий почти самым омерзительным я считаю хождение в поликлинику. Видимо, мой организм не удовлетворяет общепринятым стандартам. По крайней мере любое посещение врача выливается в сдачу огромного числа анализов, причем после каждого эскулап ахает и выдает бланк на следующий, а в конце концов выписывает меня, напутствуя радужным сообщением, что со мною явно что-то не в порядке, однако что именно, определить невозможно, так что я должна потерпеть до более явного проявления моего загадочного недуга, каковое, впрочем, не за горами… В результате целую неделю я чувствую себя старой развалиной и жду летального исхода. Интересно, неужели есть болезни, при которых запрещено защищать диссертацию? Наверняка есть, иначе не требовали бы медицинскую справку. Вдруг у меня как раз такая?
   – А при каких болезнях нельзя поступать в заочную аспирантуру? – вежливо поинтересовалась я.
   Дама постучала себя пальцем по лбу. Я на всякий случай решила не уточнять, имеет ли она в виду, что в заочную аспирантуру не принимают людей с болезнями мозга, или намекает на мою личную умственную отсталость. Вместо этого я заглянула во вторую папку. Ее содержимое показалось мне вполне пристойным. По крайней мере документов там было вдвое меньше, и медицинская справка не фигурировала вовсе. «Видимо, – решила я, – основное отличие соискательства от заочной аспирантуры заключается в том, что соискательство легче и для него не требуется железного здоровья. Так что обойдусь я без дополнительного отпуска и без медицинской справки».
   Увы, я и не подозревала в тот миг, как сильно ошибаюсь. Первое, что стоило бы потребовать от соискателей, – справку из психдиспансера об идеальном состоянии нервной системы. Только такой человек сумел бы выдержать все предстоящие испытания и не сойти с ума.
   Не буду рассказывать о том, как я собирала положенные документы. Это отдельная история. Речь пойдет лишь о кандидатском минимуме.
   Ну, со специальностью, разумеется, проблем не возникло. Было бы странно, если б человек, написавший диссертацию, не знал собственной специальности. Зато философия и английский запомнились мне навечно.
   Правда, философия по сравнению с английским отличалась, я бы сказала, редкостным простодушием. Я должна была всего лишь напечатать реферат, привезти его и оставить в столе на кафедре, а потом время от времени звонить и узнавать, не назначен ли уже экзамен.
   И я звонила. Звонила и звонила и получала отрицательный ответ. Вплоть до того дня, когда секретарша задумчиво сообщила:
   – Я, конечно, не уверена, но краем уха слышала, что экзамен завтра утром. Нет, во сколько и где – не помню. У кого можно узнать? Да ни у кого. Преподаватель уже давно ушел.
   С мозгами набекрень, я стала приставать к коллегам, умоляя завтра провести вместо меня занятия со студентами. Умолила, бросилась на давно припасенный учебник по философии и жадно принялась поглощать его сентенции.
   Должна признаться, философия действует на меня лучше любого снотворного, и потому при чтении я вынуждена была держать пальцами собственные веки, дабы они не смыкались, и с завистью вспоминать Вия, у которого были подручные специально для того, чтобы оказывать ему аналогичную услугу. Поглотив к семи утра последние страницы, я поехала в университет и на протяжении получаса занималась тем, что бегала от аудитории к аудитории, заглядывая внутрь и с ужасом думая о том, что будет, если моя интуиция не справится с заданием опознать экзаменатора по внешнему виду.
   Слава богу, чаша сия меня миновала. Философ оказался настолько похожим на философа, что ошибиться было невозможно. С философским спокойствием он заявил, что в глаза не видел моего реферата, и потому выше двойки поставить мне не может. Я жалостливо шептала, что оставляла реферат в столе на кафедре. Мы отправились туда – реферата и вправду не было. Но при мысли о том, что я зря впихнула в себя столько бесполезных знаний, на меня нашло озарение – не иначе как свыше. Я кинулась к куче хлама, лежащей в углу прямо на полу, порылась там и почти моментально обнаружила свое сокровище – несколько потрепанное, зато проверенное каким-то доброхотом и снабженное игривыми замечаниями. Моя честь была спасена, и четверка за экзамен благополучно получена.
   Однако все сложности философии меркли по сравнению с тем, что мне пришлось пережить из-за иностранного языка. Правда, в данном случае я уже заранее была настроена на тяжелые испытания. Дело в том, что с экзаменами по английскому мне удивительно не везет. Например, в школе, будучи отличницей и зная назубок все темы, я опасалась лишь одной, гордо поименованной «Мои спортивные успехи». Учитывая, что я имела постоянное освобождение от физкультуры, меня можно понять. Именно спортивные успехи мне и достались. Я решила начать издалека, поведав потрясенной комиссии про древнегреческие Олимпиады, потом перешла к последним рекордам наших спортсменов, а до собственных успехов, слава богу, добраться не успела – меня прервали раньше. А то я уже подумывала рассказать о том, что в нашем доме часто ломается лифт и я хожу на шестой этаж пешком – других достижений в области спорта за мной не числилось, а врать я в те годы не умела. И это лишь один из множества подобных примеров…
   Естественно, на кафедру иностранных языков я явилась морально готовая ко всему. Без малейшего удивления восприняла тот факт, что меня попытались заставить посещать платные курсы, причем в мое рабочее время (я бы не против, но кто за меня будет работать?). Спокойно отнеслась к требованию написать реферат. Не возражала против того, чтобы перевести на английский основной результат собственной диссертации, тем более что результат состоял исключительно из формул и на любом языке выглядел одинаково.
   Доконало меня другое. Нечто, на первый взгляд, милое и безобидное – литература. Дело в том, что на экзамен я должны была принести книги по своей специальности на английском языке, чтобы с их помощью продемонстрировать знакомство с научной терминологией. К вопросу книг на кафедре относились крайне серьезно и требовали показать их заранее, дабы заведующая их изучила и сообщила, годны они или нет. Я, естественно, захватила с собой все имеющиеся у меня дома – на выбор. Каково же было мое изумление, когда заведующая, открыв каждую и возмущенно пофыркав, заявила, что такого безобразия она в жизни не видела и сдавать экзамен по этой гадости не позволит.
   Я опешила. При моей скудной зарплате, если уж я покупала какую-нибудь математическую книгу, да еще не на русском, то действительно качественную.
   – А чем они плохи? – осмелилась спросить я, когда свирепая дама несколько успокоилась.
   При этих словах ее гнев вспыхнул с новой силой:
   – Ну, знаете ли!.. Не притворяйтесь, что вы сами этого не видите! Во всех этих книгах – во всех до единой! – огромное количество формул.
   – Потому что они по математике, – наивно пояснила я.
   – Ну и что? Я книг с формулами не одобряю. Принесите другие – без формул. И как минимум, две штуки.
   Я уточнила:
   – Значит, можно не по математике?
   Заведующая посмотрела на меня как на человека, поставившего своей целью вывести ее из терпения:
   – Если от вас требуются книги по специальности, а специальность ваша – математика, то можно ли принести книги не по математике?
   – Нельзя, – со свойственной мне железной логикой признала я и понуро побрела домой.
   Мое обращение к коллегам с просьбой достать мне книги по математике, но без формул сперва вызвало у них дикий хохот, потом совершенно естественное сомнение в моей умственной полноценности и, наконец, – искреннее сочувствие. Юсупов попытался мне помочь и принес одолженный у кого-то из друзей труд тридцать пятого года с интригующим названием «Что есть математика?», почти не содержащий формул, зато украшенный картинками, однако и этот шедевр был отвергнут строгой дамой. С присущей ей проницательностью она заметила, что книга, изданная так давно, не может содержать последних достижений моей науки, а требуются непременно последние достижения. Но без формул.
   В голове у меня явно произошло нечто вроде короткого замыкания. По любому поводу, в любую фразу я начала неожиданно вставлять: «Но без формул».
   – Хочешь ли ты рыбы? – спрашивала меня мама, сильно обеспокоенная содержанием фосфора в моих мозгах.
   – Хочу, – отвечала я. – Но без формул.
   – Придешь ли ты ко мне в гости? – интересовалась подруга.
   – Приду, – радовалась я. – Но без формул.
   – Будем ли мы писать контрольную? – терроризировали меня студенты.
   – Разумеется, – грозно кивала я. – Но без формул.
   Чем повергала их в уныние, поскольку обычно я позволяла им пользоваться на контрольной любыми формулами и шпаргалками.
   Я обегала массу библиотек – с нулевым эффектом. Там вообще не нашлось англоязычных книг по математике, изданных за последние годы. Подумав, я перестала этому удивляться: иностранные книги дороги, а у библиотек едва хватает денег на зарплату сотрудникам. Поступления в основном заканчивались восемьдесят восьмым годом.
   Сложившаяся ситуация больше всего напоминала сказку об умной дочери рыбака, которая должна была явиться к королю не голая, не одетая, не сытая, не голодная и не днем, не ночью. Тем не менее, как и в ее случае, выход нашелся. В конечном итоге я получила искомое. Правда, по большому счету обе книги не были научными, однако заведующую кафедрой вполне удовлетворили. Во-первых, Юсупов в светлую минуту посоветовал подсунуть ей «Математикал ревьюс». Данное издание представляет собой нечто вроде международного журнала, состоящего из кратких аннотаций на наиболее заметные математические публикации последнего времени. Поскольку сами результаты там не приведены, а дается лишь их оценка, то формул и впрямь почти нет.
   «Математикал ревьюс» явно очаровали англоговорящую даму своим внешним видом, и немудрено – ведь каждый том имеет формат огромного альбома и толщину почти в тысячу страниц, а обложка на нем небесно-розового цвета. Этот шедевр полиграфического искусства не влезает ни в одну сумку, поэтому я была вынуждена таскать его в руках, причем каждый второй прохожий выворачивал себе шею, пытаясь насладиться его лицезрением. Впрочем, возможно, все они пытались насладиться лицезрением моей походки, под тяжестью долгожданной ноши несколько лишившейся грациозности.
   – Нет чтобы принести это сразу, – ласково попеняла мне заведующая. – А пытались меня уверить, что такого не бывает!
   Понравилась ей и вторая книга, одолженная мне Игорем. Один его знакомый приобрел ее в Америке для своего семилетнего сына. Книга называлась «Математика для всех». Правда, меня несколько удивил выбор этого произведения в качестве чтения для ребенка. На первых же страницах там обсуждался вопрос происхождения цифр и уверенно утверждалось, что «О» есть изображение женского полового органа, а «3» – мужского. Однако если подобная математика годится «для всех», то, выходит, и для семилетнего ребенка тоже? По крайней мере для заведующей она сгодилась.
   Только не подумайте, что на этом мои мытарства кончились. Вовсе нет! Они перешли на новую стадию. Каждому, кто учился в институте, знакомо такое тесно связанное с иностранными языками понятие, как «сдача тысяч». Это означает, что ты должен перевести сколько-то тысяч знаков английского текста. В университете, например, мы за семестр сдавали сто тысяч знаков. Но в данном случае заведующая кафедрой решила не мелочиться. В качестве допуска к экзамену она потребовала от меня сдачи миллиона (!) знаков технического и двухсот тысяч газетного текста, а для контроля прикрепила ко мне милую старушку, чьим единственным недостатком была феноменальная добросовестность.
   В результате два месяца я занималась исключительно иностранным языком. Я уже абсолютно забыла, что у меня есть диссертация и я должна над нею работать. Свой «сизис» (так называют диссертацию англичане) я могла воспринимать только как повод рассказать о нем на английском (поскольку таковой рассказ входил в программу экзамена, старушка тренировала меня и в нем). Признаюсь, я до сих пор привычно называю диссертацию сизисом.
   Особые проблемы вызывал газетный текст. В самых загадочных случаях я обращалась за помощью к своей подруге Насте, работающей вместе со мной в Техническом университете, но преподающей не математику, а английский. Иногда она мне отвечала, иногда отказывалась.
   При переводе статьи об американском писателе Фредерике Форсайте я сломалась на произнесенной им странной фразе, относящейся к его читателем. Что-то с ними случается от чтения его книг, а что – я была не в силах понять. Коварная Настя посоветовала задать этот вопрос моей старушке, я задала, и старушка, зардевшись, призналась, что, по мнению Форсайта, у его читателей встают дыбом половые органы. Мне ужасно захотелось поинтересоваться, как это выглядит на практике у нас, женщин, но я постеснялась.
   Впрочем, иной раз мне был понятен смысл каждого слова, однако смысл целого ускользал. Шедевром я считаю фразу, над которой долго и безуспешно бились мы трое – я, Настя и старушка. Фраза принадлежала журналисту, приехавшему в старинный город и сидящему в открытом кафе на площади. «Мимо меня, – повествовал журналист, – заячьим скоком важно прошествовал консервативный седобородый англичанин в купальном костюме эпохи короля Эдуарда с лицом архитектора и мыслями о любимой».
   Больше всего меня поразила удивительная проницательность безвестного журналиста. Как он догадался, что человек, передвигающийся заячьим скоком, консервативен? Или консервативность выражалась в выборе столь древнего купального костюма? А чем отличается от других лицо архитектора? Не говорю уж о мыслях о любимой, так легко разгаданных выдающимся представителем прессы.
   Что касается эротической книги «Математика для всех», она, хоть и вгоняла иной раз нас со старушкой в краску, трудностей не представляла. Зато «Математикал ревьюс» преподнесли мне сюрприз. В одном из обзоров я с безграничным удивлением узрела собственную фамилию!
   Если вы считаете, что я наткнулась на панегирик в адрес выдающегося молодого представителя племени алгебраистов, то вы глубоко заблуждаетесь. Панегириком там и не пахло.
   Дело заключается в следующем. С горечью должна признать, что у меня критический склад ума. Если, конечно, поверить, что ума у меня имеется целый склад. По крайней мере я с поразительной ловкостью замечаю ошибки. А ошибок в математических трудах делается немало. В основном они не носят принципиального характера, то есть результат приводится в принципе верный, и лишь доказательство содержит в себе некую халтуру, которую не обнаружишь, пока досконально не вникнешь.
   И вот однажды Юсупов подсунул мне для чтения статью на французском, вышедшую из-под пера математика по фамилии Херриар. Французского я не знаю вовсе, но статью по специальности разобрать на нем, разумеется, способна. Я и разобрала, по своей привычке обнаружив там ошибку, причем весьма существенную. Все доказательства из-за нее летели в тартарары.
   Юсупов радостно поведал, что это сразу отвечает на вопрос о том, почему автор не стал развивать свой результат, а забросил его. При попытке развития он наткнулся на следствие собственной небрежности и зашел в тупик. Поэтому я смело могу исправить его ошибку, а потом получить собственные, уже более серьезные результаты, связанные с данной темой. И опубликовать их.
   Так возникла идея моей диссертации.
   – А если я просто исправлю все что нужно, – поинтересовалась я, – я могу это опубликовать?
   – Нет, поскольку результат уже опубликован.
   – Но неправильно!
   Юсупов пожал плечами:
   – Пусть неправильно. И что, вы в суд собираетесь на автора подавать?
   Я засела за сизис и даже получила кое-что интересное, соединив тему француза с темой своего научного руководителя. Напечатала статью, предварив ее фразой о том, что на схожую тему уже вышла работа Херриара, однако она содержит существенную ошибку.
   Потом группу юсуповских учеников, и меня в том числе, попросили перевести свои последние труды на английский, собираясь издать их в Америке. Издание в Америке было крайне выгодным для нас делом, поскольку Американское математическое общество за это платит – чего нельзя сказать о нашем.
   И вот теперь выясняется, что моя статья уже не только опубликована за рубежом, но и успела привлечь к себе внимание рецензента «Математикал ревьюс». Он писал: «Некий русский автор, никому не известный, бездоказательно обвиняет в ошибке одного из самых выдающихся ученых. Неприличие этой публикации вызывает удивление». И еще пяток фраз в том же духе.
   Мне стало стыдно. В неприличии меня обвиняли довольно редко, и я к этому не привыкла. Видимо, я ненароком нарушила научную этику. Удивительно, что шеф, видевший мою статью в черновике, меня не предостерег. И почему я, дура, не объяснила подробно, в чем ошибка Херриара?
   Впрочем, понятно почему – это заняло бы слишком много места, почти столько же, сколько весь мой результат. Ну и хорошо, что много: чем больше, тем лучше – ведь за статьи американцы платят постранично!.. Воистину, если человек глуп, то это надолго, скорее всего, навсегда. И кто б мог подумать, что Херриар – один из самых выдающихся ученых? Я раньше и имени-то его не слыхала…
   С просьбой рассказать мне о достижениях Херриара я обратилась к Игорю.
   – Понимаешь, – деликатно ответил Игорь, – я давно собирался тебе сказать, что ты… ну, нетрадиционно произносишь его фамилию. Да решил тебя не смущать. Вообще-то, она произносится «Эрьяр».
   Об Эрьяре я, разумеется, слышала. Он возглавлял математический факультет Парижского университета. Однако мне и в голову не приходило связать моего Херриара со знаменитым Эрьяром! А еще говорят, что в английском мы пишем «Ливерпуль», подразумевая «Манчестер». С французским, оказывается, дела обстоят не лучше.
   – У меня есть его адрес, – сообщил Игорь. – Пошли ему письмо с объяснениями, а то вдруг он обиделся. А вообще-то он нормальный человек. Я с ним встречался на конференциях.
   Характерная черта Игоря – в ответ на мое абстрактное нытье он обычно выдвигает конкретные предложения, как исправить дело. Я взяла адрес и послала письмо Эрьяру – по-английски.
   Но это другая история.
   Вернусь к кандидатскому минимуму.
   Мои мытарства вызывали сочувствие у всех знакомых, даже у не благоволящего к женщинам-математикам Юсупова. Он видел, что я тружусь, словно негр на плантации, и был со мною весьма мил. Накануне экзамена он в порыве великодушия позвонил мне домой, дабы морально поддержать ученицу, занимающуюся в поте лица.
   – А ее нет дома, – бодро отрапортовала мама.
   – Она в публичной библиотеке? – мгновенно догадался мой шеф.
   – Нет, она в театре, – честно ответила мама и, услышав в трубке сдавленный стон, поспешила пояснить: – Позавчера танцевал Рузиматов, и она не могла не пойти. Вчера танцевала Лопаткина, а сегодня Вишнева. А завтра «Пиковую» поет Марусин, это бывает так редко, и у Кати есть билет, но она переживает, что из-за своего дурацкого экзамена может опоздать. Ничего страшного, если она отпросится с экзамена пораньше, правда?
   Когда, придя домой, я услышала мамин отчет о телефонном разговоре с добавлением фразы, что Юсупов, очевидно, простужен, поскольку под конец он странно захрипел, я поняла, что моя репутация загублена навеки.
   Увы, я оказалась права…
   С тех пор, когда я жаловалась на какие-либо проблемы, научный руководитель не верил ни одному моему слову и лишь ехидно сообщал, что я люблю прибедняться, а на самом деле у меня уйма свободного времени и никаких забот, раз я каждый вечер провожу в театре.
   А я провожу там вовсе не каждый вечер! Ну, один в неделю. Иногда два. Иногда три. Иногда четыре. Иногда… И вообще, Мариинка стоит загубленной репутации. Она стоит строжайшей экономии на самом необходимом, чтобы скопить деньги на билеты. Она стоит… чего она только не стоит!
   Первый раз меня привели в этот театр, когда мне было пять лет. Давали «Дон Кихота», который и поныне остается одним из любимейших моих балетов. Я сидела замерев от восторга, и мама гордилась тем, сколь изрядное сумела дать мне воспитание. Но вскоре восторг мой перелился через край. На сцену выбежала красавица-цыганка в окружении сонма мужчин. Она то привлекала их, то отталкивала, танец становился все темпераментнее. И в какой-то миг на весь партер раздался мой громкий шепот:
   – Мама, а они все что, ее хотят?
   Мама опешила, но, дабы я не высказала что-нибудь похлеще, коротко ответила: – Да. Тогда, поразмыслив, я спросила:
   – И чего же ей тогда еще надо?
   Взоры публики устремились на меня, и, загордившись подобным вниманием, я нашла разгадку самостоятельно:
   – Все ясно. Ей нужен тот, кого здесь нет.
   В пять лет я была, видимо, куда более развита в вопросах пола, чем сейчас. Все, кроме мамы, улыбнулись, а она, сгорая от стыда, свирепо на меня цыкнула. Я умолкла, однако, когда глазам моим предстала повелительница дриад в украшенной блестками пачке и сверкающей диадеме, сердце мое не выдержало, и я с завистью поинтересовалась:
   – Мама, и сколько же ей за это платят?
   С того дня в жизнь мою вошла Мариинка. Конечно, я не сразу превратилась в так называемого балетомана, а с балетоведами и вовсе нахожусь на противоположном полюсе. Большинство балетоведов (или следует сказать – балетных критиков?) отличаются тем, что стремятся заметить в выступлениях как можно больше ошибок. Я же стремлюсь получить как можно больше удовольствия и только радуюсь, если ошибки ускользают от моего внимания.
   Впрочем, это не важно. Важно другое – со студенческих лет мы с моей однокурсницей и подругой Машей стали регулярно посещать Мариинку. В те застойные времена благосостояние интеллигенции было существенно выше, нежели теперь, и достать билет было проблемой. Мы приезжали на первом транспорте в кассу и часами простаивали в очереди – это мы-то, принципиально игнорирующие очереди за продуктами и безумно любящие поспать! Аза билетами на открытие сезона мы стояли целую ночь.
   Не спорю, балетомания – это мания, однако, на мой взгляд, довольно безобидная. Подобных маньяков в Петербурге (и не только в нем) куда больше, нежели полагают. Это люди разных профессий, возрастов и полов, объединенные любовью к балету вообще и к Мариинскому театру в частности. Я лично знаю мальчика (впрочем, он давно уже взрослый и работает хирургом), с семнадцатилетнего возраста не пропустившего ни одной «Спящей красавицы».
   Да что там этот мальчик! Есть лица, вызывающие у меня подозрение, что в течение нескольких десятилетий они каждый вечер проводят в Мариинке. За исключением дней, когда спектакля нет вообще. По крайней мере, когда бы мы с Машей ни заявились в театр, означенные лица пребывают там.
   Двух самых матерых представителей этого клана с уважением зовут Зубрами. Это мать и дочь – старая Зубриха и молодая Зубриха. Молодой в данный момент под шестьдесят, а старой, соответственно, за восемьдесят. Проблем с доставанием билетов у них давно не возникает – за долгие годы они перезнакомились с капельдинерами и артистами, и их всегда кто-нибудь готов провести бесплатно. В антрактах вокруг них постоянно собирается толпа менее маститых завсегдатаев, дабы послушать квалифицированное суждение.
   Второй кружок формируется вокруг двух старичков, которых мы с Машей называем Подзорными трубами – из-за того, что они носят с собой не бинокли, а самые настоящие огромные подзорные трубы, в которые и лицезреют спектакль, дабы дать точную оценку выступлению не только солистов, но и каждой артистки кордебалета.
   Между двумя кружками балансирует Серая дама, получившая свое прозвище из-за пристрастия к серому цвету, а также по аналогии с Белой дамой – призраком, фигурирующим в балете «Раймонда».
   Я и Маша не принадлежим ни к одному клану. Мы так и не завели себе привычку после спектакля встречать у артистического подъезда балерин и общаться с ними, так как полагаем, что лучше видеть их лишь на сцене. Таким образом, мы не перешли в новое качество и сохранили, скорее, статус завсегдатаев и любителей балета, нежели истинных балетоманов.
   Впрочем, меня это вполне устраивает. У нас есть любимые исполнители, выступления которых мы стараемся не пропускать, однако любимы они нами на почтительном расстоянии. Последние годы на куда более почтительном, чем раньше. Мы наслаждаемся их искусством с высоты шестого этажа.
   Дело в том, что благодаря переменам, произошедшим в нашем обществе, билеты в театр весьма подорожали, а зарплаты как-то усохли. В данный момент, например, того, что я получаю за месяц упорного труда, хватает примерно на два билета в партер (раньше хватало на шестьдесят). Это при условии, что я буду жить на улице, избавлюсь от привычки есть и стану пешком ходить на работу, прикрывая наготу найденным на помойке полиэтиленовым пакетом. Билетов на последний ряд третьего яруса я при тех же маловыполнимых предпосылках могу приобрести аж восемнадцать штук…
   Но отказаться от театра я не в силах, и на спектакли, представляющиеся мне непреодолимо привлекательными, всегда хожу. А при нынешнем высоком уровне балетной труппы непреодолимо привлекательных спектаклей немало. Точнее, непреодолимо привлекательных составов исполнителей, поскольку я давно уже пересмотрела весь репертуар и руководствуюсь в основном тем, кто именно должен танцевать.
   Легко понять, что среди математиков я являюсь белой вороной. Поход в Мариинку накануне экзамена мне будут припоминать до конца моих дней. Хотя, если учесть, что я все равно получила пятерку, не понимаю, в чем я виновата? К тому же я фактически не смотрю телевизор. Господи, неужели во время алгебраической конференции мне целых две недели придется пропускать театр?!
   Я отвлеклась от своих мыслей и взглянула на Юсупова, пытаясь оценить, насколько серьезно его требование каждый вечер развлекать иностранных гостей.
   – Вы что, опять задумались? – невежливо поинтересовался тот. – Вы хоть слышали, что я сейчас сказал?
   – А вы что-то сказали? – удивилась я. Шеф заскрежетал зубами, однако сдержался:
   – Я спрашивал вас, где профессор Брауэр.
   Я повертела головой. Я на месте. Юсупов тоже на месте. И Кнут на месте – с вожделением обнюхивает очередной мухомор, а пара других мухоморов гордо рдеет в его корзинке. Стоило на минутку отвлечься, и вот… Игорь беседует с женой Брауэра по-немецки. А самого профессора что-то не видно.
   – Его здесь нет… – На всякий случай я сделала шаг назад, поскольку выражение лица научного руководителя не показалось мне приятным.
   – Я заметил, – с непонятной свирепостью ответил он и обратился уже к Игорю: – Где профессор Брауэр?
   Игорь огляделся:
   – Если через пять минут не появится, значит, потерялся. Как назло, мобильник он оставил на даче. Но по-настоящему тут заблудиться негде. Найдем.
   Через пять минут Фалько Брауэр не появился.
   – Его унес медведь! – с горящими глазами выдохнул Кнут.
   Жена Брауэра побледнела.
   – Нет здесь медведей, – поспешно возразил Игорь. – И других животных нет.
   Кнут не унимался:
   – А «з-з-з»?
   Я тут же вспомнила про найденные им мухоморы, отобрала их и выкинула. Но мой подопечный коршуном бросился на них и прижал к груди.
   – Если профессор в рукаху «з-з-з», – с упоением воскликнул он, – эти грибы нам нужны, чтобы «з-з-з» умер!
   Я не узнавала сдержанного Кнута. То, ради чего он приехал в Россию, наконец началось! Дикий зверь «з-з-з» похитил его научного руководителя, и мы отправимся на выручку, вооруженные таинственным грибом с названием «смерть з-з-з». Уж теперь-то ему будет что рассказать соотечественникам!
   Мадам Брауэр не разделяла его энтузиазма.
   – У нас в Германии, – с легким упреком поведала она, – мы не ходим за грибами. Потому что у нас вся земля кому-нибудь принадлежит, и ходить там может только хозяин. Его долг – не оставлять без присмотра своих животных.
   И она почему-то кинула полный укоризны взгляд на меня, будто именно я являюсь главой всех российских медведей и обязана была следить за их добропорядочностью.
   Игорь сложил ладони рупором и громко закричал:
   – Профессор Брауэр!
   Причем кричал он с замечательным английским произношением, не очень-то дающимся ему при обычной беседе. К нему присоединился Юсупов, своим низким красивым голосом заполонивший, казалось, весь лес:
   – Профессор Брауэр!
   И тоже, черт возьми, по-английски! А я чем хуже? Я что, кандидатского минимума не сдавала? И я изо всех сил рявкнула:
   – Профессор Брауэр! – надеясь, что и в моем возгласе культурный человек способен обнаружить иностранный акцент.
   – Оу, з-з-з! – неожиданно завопил Кнут, видимо решивший проявить оригинальность. В каждой руке он держал по мухомору, воинственно размахивая столь вовремя приобретенными трофеями.
   А воспитанная мадам Брауэр тихо, жалобно и очень быстро прошептала:
   – Фалько, Фалько, Фалько…
   Так вот и шествовала по лесу наша кавалькада – сперва шеф, Игорь и я, аукающие изо всех сил «Профессор Брауэр!», потом самозабвенно жужжащий Кнут со своими мухоморами, а последней бежала жена Брауэра, робко вставляя во время пауз: «Фалько, Фалько, Фалько». К тому же бежала она весьма своеобразно – с невероятной скоростью перебирала ногами, при этом почти не двигаясь с места и отставая от нас, отнюдь не производящих впечатление торопящихся.
   Короче, было на что посмотреть!
   Люди и смотрели. Видимо, нечасто в двух шагах от садовых участков нашим согражданам выпадает подобное развлечение. Некоторые доброхоты присоединялись к нам и с удовольствием вопили: «Профессор Брауэр!» Как этого можно было не услышать, непонятно. Ну не утащил же и впрямь профессора медведь? На глазах мадам Брауэр показались слезы, да и я уже начинала нервничать. Вдруг наш гость провалился в какую-нибудь яму и лежит без сознания? Или утонул в болоте?
   – Игорь, – тихо спросила я, – а ваша Гримпенская трясина, она далеко?
   – Болото? – уточнил Игорь. – Да мы уже полчаса по нему бродим. Видишь, хлюпает? Но тут максимум по колено.
   Под ногами действительно хлюпало. Однако никаких признаков собаки Баскервилей, натасканной на иностранных профессоров, вокруг не наблюдалось. Признаков Шерлока Холмса, к сожалению, тоже.
   Оставалось рассчитывать на собственные силы.
   Кнут с энтузиазмом принялся что-то объяснять мадам по-немецки – при моем полном незнании языка я разобрала в его речи только «з-з-з». Вздрогнув, мадам стала кидать на меня еще более укоризненные взгляды.
   После часа бесплодных скитаний мы вернулись к Игорю на дачу, надеясь, что Брауэр там. Увы – его там не было.
   Ноги мои гудели. Игорь предложил выпить кофе, дабы взбодриться, а потом мужчинам вновь отправиться на поиски, а женщинам поддерживать очаг в ожидании. Я была целиком и полностью «за», однако жена потерпевшего заявила, что она не в состоянии пить кофе, когда ее муж находится в лапах… в чьих лапах, она не уточняла, но очередной брошенный на меня взгляд заставлял заподозрить, что в моих.
   В результате все мы опять побрели в лес.
   Сгущались сумерки. Даже Кнут несколько сник, явно полагая, что «з-з-з» на сей раз проявил нелучшие грани своего характера и что животный мир России привлекателен только со стороны. Все огрызались друг на друга, и эхо наших слабых криков уже не заставляло дрожать кроны деревьев.
   Наконец, мы во второй раз вернулись в дом… и увидели темную фигуру, неумело таящуюся в кустах крыжовника.
   – Это гость? – неуверенно поинтересовалась я у Игоря, на всякий случай застыв в некотором отдалении. Он совсем недавно живописал, как к нему на дачу без предупреждения приехала куча гостей и, не застав его на месте, расположилась в огороде.
   – Крыжовник колется, – столь же неуверенно сообщил Игорь. – Зачем?
   Я поняла, что «зачем» относится не к факту колючести крыжовника, а к факту пребывания в нем человека. Ни гостю, ни профессору Брауэру подобное место не должно было показаться привлекательным. Хотя кто знает этих иностранцев? Может, он всю жизнь мечтал посидеть в российских кустах? И я, приглушив почему-то голос, произнесла:
   – Профессор Брауэр?
   Неизвестный хранил молчание.
   Я предположила:
   – Может, это его похититель? Пришел подбросить записку с требованием выкупа, а тут вдруг мы…
   Чем прельстили колючки похитителя, я задумываться не стала. Юсупов посмотрел на меня с отвращением:
   – Вы считаете, это остроумно? Это просто пьяный.
   Но, тем не менее, ближе подходить не стал. Смелее всех поступил Кнут. Он сделал пару шагов вперед и восторженно завопил:
   – Это «з-з-з»!
   И, представьте себе, «з-з-з» ответило. Оно жалобно простонало:
   – Кнут…
   В тот же миг мадам Брауэр бросилась к кустам и упала на колени, обнимая чудесным образом спасшегося мужа. Мы тоже попытались приблизиться, однако профессор с непонятным нам испугом повторял:
   – Не приближайтесь!
   – Наверное, он чем-нибудь заразился, – сделала вывод я.
   Учитывая незнание немцами русского языка, я не боялась травмировать их психику слишком вольными высказываниями. Вскоре жена Брауэра позвала Игоря и шепнула ему что-то на ухо. Игорь отпер дачу и провел туда гостя, нежно обнимая за талию. Через пять минут было позволено войти и нам.
   Я сгорала от любопытства. Что же все-таки произошло? Профессор явно не травмирован и не лишился голоса и слуха. Почему он не откликался? Почему несколько часов блуждал по лесу?
   Свою драматическую историю он поведал нам за чаем, очень смущенный, однако весьма гордый собой.
   – Я увлекся пейзажем и немного отстал, – повествовал он, – к тому же задумался. И не заметил, как меня за брюки схватил медведь.
   Кнут застонал от зависти, и профессор удовлетворенно повторил:
   – Да, медведь. Очень сильное животное. Я сперва никак не мог вырваться. Но потом, разумеется, его победил. Ему удалось лишь выдрать клок из моих штанов, вот и вся его добыча на сегодня. Сегодня зверь ляжет в берлогу голодным!
   И он радостно засмеялся, а Кнут застонал еще пуще.
   Игорь вздохнул, решив не объяснять, что медведем наверняка была ветка какого-нибудь дерева.
   – А почему вы потом не вернулись к нам? – выразил претензию Юсупов. – Мы же кричали.
   – Я ведь рассказал, – удивился Брауэр, – этот зверь выдрал у меня клок из штанов. А с вами была мадмуазель Екатерина!..
   Теперь настал уже мой черед стонать. Не зря жена профессора кидала на меня неодобрительные взгляды – она чувствовала, что вся эта свистопляска из-за меня. Да если б я знала, я бы отвернулась от его дырявых штанов! Из-за боязни оскорбить мою девичью стыдливость несчастный человек пол-вечера проторчал в лесу…
   – Могли бы позвать меня, – не унимался Юсупов. – Я не мадмуазель.
   – Я звал, – признался почетный гость, – а вы не слышали. А кричать я не мог.
   – Почему?
   Брауэр явно оторопел от подобного вопроса и с выражением ужаса на лице произнес:
   – Но кричать – это же неприлично.
   Именно в тот момент я и поняла, что никогда, ни при каких условиях не перееду за границу. Я там не выдержу. Или они меня не выдержат – это с какой стороны посмотреть.
   Справедливости ради замечу, что никто меня туда и не заманивал…
   Иностранцы, получив наконец от экзотической России положенные приключения, выглядели полностью обессиленными. Очевидно, впечатлений им теперь хватит на всю оставшуюся жизнь.
   Мы заторопились обратно в город. Со вздохом оглядев гудящие и несколько опухшие ноги, я собиралась сунуть их в разношенные кроссовки, специально сохраненные ради походов в лес (а вообще, давно пора было их выкинуть), но застыла в недоумении. Вся наша обувь была смело выставлена на крыльце дачи. Вот три пары мужских ботинок – очевидно Кнута, Игоря и Юсупова. Рядом элегантнейшие лодочки на каблуке, при виде которых я сразу поняла, отчего мадам Брауэр передвигалась так медленно. Методом исключения, оставшаяся пара – моя.
   Ладно, замнем тот вопрос, что в моих воспоминаниях эти кроссовки должны быть совершенно другого цвета. В их возрасте о цвете особо говорить не приходится. Но размер! Они что, ссохлись? Учитывая долгое хождение по Гримпенской трясине, должны были скорее размокнуть. В длину они и размокли, что не помешало им ссохнуться в ширину. Нечто длинное и узкое, словно отражение в кривом зеркале. Или у меня от усталости проблемы с глазомером?
   Решив не заморачиваться ерундой, я энергично схватила правый башмак и попыталась в него влезть. Частично даже преуспела. По крайней мере половина ступни оказалась втиснутой в прокрустово ложе, да так прочно, что, не устояв на одной ноге, я с грохотом повалилась на пол.
   Коллеги высыпали на крыльцо. Мадам Брауэр кинула на меня всполошенный взгляд и быстро что-то залопотала. Я, скрючившись, отчаянно тужилась стянуть коварную кроссовку. Как бы не так! Она прочно зажала меня в своих тисках.
   – Катя, – почти жалобно произнес Юсупов. – Ну зачем вы это сделали?
   – Я же не знала, что в них не влезу, – недовольная, что привлекла всеобщее внимание, буркнула я.
   – Могли бы догадаться. – Похоже, мой шеф всерьез разозлился. – У мадам Брауэр совершенно другой размер. Мне за вас просто стыдно, Катя. Если человек берется за дело, должен подходить к нему ответственно, спрогнозировать результат, а вы? Какой из вас ученый, раз вы даже ботинки толком украсть не можете? Лучше молите Бога, чтобы мадам Брауэр не стала выдвигать против вас обвинений. Она женщина добрая, но если ей втемяшится в голову, что ее долг – сообщить о покушении властям…
   – Не сообщит, – поспешно вмешался Игорь. – Я объяснил ей, что Катино сознание сформировалось в социалистические времена, когда принцип уважения к частной собственности тщательно искоренялся. И, хотя мы давно перешли к рыночной экономике, иногда у людей непроизвольно возникают подобные атавизмы. Свое, чужое – им все равно. Мадам поверила. Немцы, они всему верят.
   – Так это не мои кроссовки! – обрадовалась я. – А я решила, у меня так опухли ноги. Вот, возвращаю в целости и сохранности, даже ничего не порвалось. Скажите мадам Брауэр, что я случайно перепутала. Игорь, куда могли завалиться мои туфли? Я их что-то не найду.
   – Держи… – Игорь любезно протянул мне лодочки.
   – Ты вправду полагаешь, что я в этом слонялась весь день по болоту? – хмыкнула я, прикинув высоту каблука.
   Игорь понимающе кивнул и оглядел крыльцо. Потом нырнул в помещение, но вскоре появился снова.
   – Ты уверена, что это не твои? – уточнил он. – Других никаких нет.
   – За кого меня принимают в этом доме? За дурачка? За дурачка, – с интонацией Никиты Михалкова в роли сэра Генри Баскервиля произнесла я. – Вчера у меня украли новый башмак, а сегодня утащили старый. У меня тоже есть чувство юмора, но это переходит всяческие границы…
   – Вы выставили за дверь новые ботинки? – моментально продолжил цитату Игорь.
   Конечно, он тоже любит «Собаку Баскервилей» и решил меня разыграть.
   Юсупов слушал наш странный диалог с нескрываемым отвращением. Немцы, особенно Кнут, – с напряженным вниманием, совершенно бесплодным, учитывая, что по-русски они не понимали ни слова.
   – Ладно, – махнула рукой я. – Игорь, гони башмаки, а то Кнута сейчас хватит удар.
   – Только не уверяйте, что Игорь обворовывает гостей, – возмутился Юсупов. – Таких кристальных людей, как он, надо еще поискать!
   – Но ничего, кроме этих туфель, действительно нет, – повторил Игорь, указывая на лодочки. – Слушай, наверное, ты все-таки пришла в них. По рассеянности.
   – Ты правда не брал мои кроссовки? – с подозрением осведомилась я.
   – Конечно, не брал. Зачем мне?
   – Отнести собаке, сидящей в самом центре Гримпенской трясины, – без прежней убежденности предположила я. Честно говоря, по лицу Игоря я уже видела, что он ни при чем, поэтому с горечью добавила: – Кто бы мог подумать, что из всей обуви, оставленной на крыльце, какого-то придурка прельстит именно моя? Извращенец!..
   – У нас тут за все время не было ни одного случая воровства, – заметил Игорь. – Я, конечно, не настаиваю, но, если ты пришла не в этих туфлях, тогда чьи они?
   Я посмотрела на мадам Брауэр.
   – Она отрицает, – пояснил Игорь. – И потом, у нее ступня в полтора раза длиннее. Извини, но это твой размер. Перед защитой диссертации все становятся рассеянными, так что не переживай. С каждым может случиться.
   – С каждым – не может, – буркнул Юсупов. – Хватит! Неприлично заставлять иностранцев ждать, пока вы отшутите все свои шутки. Катя, надевайте туфли, и поедем.
   – Но это не мои туфли! – Моя врожденная честность упорствовала, не давая ступить на стезю воровства. – Ладно, я могла по рассеянности надеть черт знает что, не спорю. Но я не ношу такой каблук! И вообще, присмотритесь. Они страшно дорогие, у меня и денег-то на такие нет… Игорь, это наверняка оставила здесь твоя жена!
   – На крыльце? Вряд ли. Дай посмотрю. Нет, на нее это не налезет. Слушай, только не делай вид, что помнишь всю свою обувь. Завалялось где-то в шкафу, ты машинально надела и пошла. Смотри, мадам Брауэр уже еле на ногах стоит. Нам действительно пора ехать.
   Они так заморочили мне голову, что я не то чтобы поверила… ну, скажем, убедила себя, что верю. Если уважаемые люди настаивают… к тому же я действительно недавно, например, надела две босоножки из разных пар, причем заметила это не я, а моя подруга. Только не помню я этих лодочек, убейте меня – не помню! Хотя сидят точно влитые. Наверное, все-таки мои, альтернативы нет. Злодей Стэплтон, похищая ботинки сэра Генри, ни разу не оставлял ничего взамен. Не думаю, что нынешние злодеи благороднее. Или вовсе не злодей, а неизвестный доброхот из чистого благородства подменил мои кроссовки фирменной обувью? Этакий Робин Гуд, отбирающий кожгалантерею у богачей и подкидывающий ее бедному люду.
   Возможно, я лишена романтики, но в возрождение Робин Гуда не верю. С неменьшим успехом можно предположить, что элегантными лодочками одарили меня лесные эльфы. Я полюбилась им, пока гуляла по болоту, жужжа и оберегая Кнута от мухоморов. Возможно, в полночь туфельки превратятся обратно в кроссовки. Главное, успеть до той поры насоблазнять побольше принцев.
   В общем, легче всего было спихнуть историю на собственную рассеянность. Тем более, мне хватало более насущных проблем. Каких же еще в наш меркантильный век, если не материальных…

   Зарплаты после лета я всегда ждала словно манны небесной, ибо перед отпуском вечно влезала в долги и потому в августе пребывала даже не на нуле, а в глубоком минусе. Однако ближайший семестр обещал быть денежным, поскольку я взялась за приработок. Дело в том, что преподавателям вузов положено время от времени учиться на факультете повышения квалификации (сокращенно его называют ФПК), и мой срок пришелся на осень этого года. Учиться мне гораздо проще, чем работать, кроме того, на ФПК занятия проводятся всего три дня в неделю. Таким образом, я с радостью могла согласиться на предложение коллеги-профессора, уезжающей на два месяца к сыну в США, вести ее занятия и, соответственно, получать ее зарплату.
   Предложение было выгодным со всех сторон, так как профессорской зарплаты хватало не на два билета в партер Мариинки, как моей, а почти на восемь, что обещало ежели не благоденствие, то, по крайней мере, пристойное существование. К тому же она читала лекции, а это и мне предстоит делать после защиты, так что не мешает заранее проверить свои способности на данном поприще. Конечно, придется вкалывать, словно каторжной, ведь я буду учиться и работать одновременно, да еще самостоятельно составлять курс лекций, что, говорят, требует уйму труда. Нельзя забывать и про сизис, который надо защищать через пару месяцев.
   Я вспомнила, что мои друзья, закончившие дневную аспирантуру, где они были свободны от любых посторонних забот, уверяли, что последние полгода не знали ни минуты отдыха и забыли, как выглядит телевизор, не то что театр…
   Ох, не сглупила ли я в своей алчности, прельстившись перспективой иметь деньги на билеты в Мариинку? Не лишает ли это меня шансов успешно защититься?
   Впрочем, сам сизисуже был написан, экзамены сданы, оставалось красиво напечатать текст да оформить очередные бумаги. При мысли о бумагах я впала в такое уныние, что решила позвонить Маше. Она наверняка чем-нибудь порадует.
   Подруга не подкачала.
   – Вывесили афишу с составами, – известила меня она. – Ни одного прокола! Интернет не соврал, и мы на всё идем.
   Я взбодрилась. Дело в следующем. В кассе театра билеты настолько дороги, что даже обеспеченные люди впадают в оторопь. Есть другой путь – через распространителей. Даже с их непременной наценкой получается существенно дешевле.
   Однако тут таятся большие минусы. Не одни мы такие умные, и билеты у распространителей моментально разбирают, особенно на мой любимый третий ярус. Поэтому мы вынуждены покупать их заранее, когда состав исполнителей можно найти только в Интернете, причем весьма приблизительный. А мы ведь не какие-нибудь маньяки, чтобы смотреть все подряд. Мы скромно ходим либо на новые вещи и новых исполнителей, либо на… ну, на тех, без кого не можем обойтись. А что в Мариинке таких необходимых много, кто же в этом виноват?
   Если наших любимых артистов заменяют, приходится продавать с таким трудом добытые билеты. Причем себе в убыток, поскольку ни я, ни Маша не способны брать с покупателя наценку, а ведь с нас ее брали! Так что отсутствие замен – огромная (и довольно редкая) радость.
   Вторая радость не заставила себя долго ждать. На следующий день в аэропорту я в компании коллег с чувством глубокого облегчения провожала неугомонных немцев.
   Откровенно говоря, за последние дни Кнут меня окончательно доконал. Он постоянно жаловался на загадочные неприятности, произошедшие у него то ли с рукой, то ли с головой, то ли со шляпой – с чем именно, из-за языковых трудностей я понять не могла, да особо и не стремилась, осознала лишь, что Кнут по непонятным причинам склонен винить во всем меня. Чаще всего мне чудилось, что он горько упрекает меня за кражу шляпы, но, возможно, я ошибалась и у него просто болела рука.
   Правда, я нашла замечательный способ утихомиривать настойчивого гостя. Я спокойно говорила: «Извини, но что я могу поделать?» – и на время он успокаивался. Действительно, шляпа его волновала или рука, но уж я-то тут была явно ни при чем!
   – Ух, улетели… – облегченно проводил самолет глазами Юсупов. – А вы, Катя, меня поразили. Такого я не ожидал даже от вас.
   – Какого? – заинтересовалась я.
   – Ну, ваше поведение с Кнутом. А ведь у него отец – директор банка.
   – Ну и что?
   – Обеспечил бы вас до конца дней.
   Я опешила:
   – За прогулки, что ли? Ему деньги некуда девать?
   – Нет, с вами невозможно!.. – вскипел шеф, но тут же был прерван воспитанным Игорем:
   – А я Катю понимаю. Не тот у нее характер, чтобы уезжать из страны. Не ужиться ей с немцами. Лучше без денег, да у себя. Так зачем же зря мучить человека? Лучше, как Катя, честно все ему сказать.
   – Сказать – что? – уточнила я.
   – Ну, что ему отказываешь. Что ничего не можешь поделать. Кстати, не ожидал от немца подобной романтичности. Он ведь не просто звал замуж, а делал предложение руки по всей форме.
   В моих глазах засветились большие знаки вопроса, и Игорь поспешил уточнить:
   – А еще жаловался, что ты похитила у него сердце. Красиво, да?
   – Так все эти шляпы были сердцами! – громом поразило меня. – А я-то не могла ничего понять…
   – Не могла? А отвечала очень разумно.
   Я засмеялась. Ладно, чего уж там. Надеюсь, я не нанесла Кнуту ненароком смертельной обиды, а остальное меня не волновало. Не уеду же я в самом деле из страны? Особенно сейчас, когда у меня на руках столько билетов в Мариинку…
   Балетные спектакли прошли прекрасно. Диана выступает у нас так редко, что пропустить ее выход, особенно в коронной «Жизели», было бы для меня трагедией. Ульяну я, естественно, тоже не пропускаю – тем более в «Бриллиантах».
   А вот с оперой дела обстояли хуже. Мы рискнули посетить премьеру «Жизни за царя» (для меня привычнее – «Иван Сусанин»). Про подготовку этого спектакля радио и телевидение прожужжали все уши, и мы с Машей, разумеется, решили побаловать себя зрелищем «шедевра современной режиссерской мысли, не скованной обветшалыми канонами».
   Мы простодушно не приобрели программку, поскольку либретто знали практически наизусть. Однако первая же картина поставила нас в тупик, ясно давая понять, что обветшалых канонов мы не дождемся. Мы узрели… мм… нечто. Мне оно больше всего напомнило картины Босха. Много мелких, не связанных между собой и довольно неприятных фрагментов – какие-то верстаки, покореженные фонарные столбы, торчащие из земли палки. Взор радовали лишь две вещи – большой гипсовый лось и колодец с огромнейшим журавлем, перерезающим всю сцену.
   Я не сразу обнаружила, что среди этого разнообразия таятся мелкие фигурки певцов. А обнаружив, поняла, что либретто мне не помешало бы. Очень хотелось знать, где и в какую эпоху люди носят такие наряды. Если бы постановщиком был иностранец, я бы решила, что вижу его представление о русском народном стиле, однако со стороны нашего соотечественника подобное заподозрить трудно.
   Польский акт навел меня на мысль, что я просто-напросто смотрю пародию. В зале с колоннами происходило множество интереснейших вещей. Например, танцевали балерины в белых пачках и огромных кокошниках, юноши в аксельбантах и маленькие девочки со штыками в руках. Хор в это время гордо потрясал мобильными телефонами.
   Все это было бы даже любопытно, если б не два минуса. Музыка Глинки и текст Розена. Они удивительно мешали. С текстом несколько легче – дикция певцов исключала возможность разобрать слова. Я, правда, довольно хорошо их помнила, однако изо всех сил старалась выбросить из головы.
   С музыкой подобный номер не прошел – уж больно хороша. Оставался выбор – закрыть глаза или заткнуть уши. Совместить видео– и звукоряд было невозможно. Но я с непонятным упрямством продолжала пялиться, надеясь, что рано или поздно дозрею до гениальной концепции авторов спектакля.
   Маша в последнем антракте жестко потребовала, чтобы я зрела не поздно, а рано. Действительно, было уже полдвенадцатого, а вход в метро заканчивается в двенадцать двадцать (и от театра до метро – четверть часа езды). Антракт же, по загадочному закону Мариинки, все тянулся и тянулся сверх положенного.
   Я пожалела артистов хора. Я-то могу сбежать, а им, говорят, частенько приходится ночевать прямо на рабочем месте.
   И все-таки упорство победило. Когда в финале хлыщевато одетые мужчины выстроились рядами и, заглядывая в папки и стараясь по мере сил лишить музыку торжественности, запели «Славься!», до меня наконец дошло. А дурак был этот Иван Сусанин! Показал бы полякам дорогу, получил денежки и зажил без забот. И Глинка с Розеном тоже умом не отличались. Нашли кем восхищаться – человеком, не понимающим собственной выгоды. Вот у режиссера с расстановкой приоритетов все в порядке, и в некотором смысле я его даже понимала. Дело в том, что материальный вопрос неожиданно встал передо мной с невиданной ранее остротой.
   Мне коварно не выплатили аванс. Причина вроде бы уважительная – нас перевели на магнитные карты. Приходишь в кассу, а тебе вместо денег суют бланк. Ты его заполняешь и узнаешь, что через месяц тебе выдадут карточку, на которой якобы поджидает зарплата. Не будем говорить о том, что сам факт обладания магнитной картой – очередным достижением цивилизации – меня не радовал. Достижение меня невзлюбит и наверняка примется обижать. Сколько я приручала карточку для прохода в метро – уму непостижимо, и все равно иногда она взбрыкивает…
   Но хуже было другое. После летнего отдыха я была в долгах, как в шелках, и буквально считала дни до получки. И вот теперь велят терпеть месяц. Утешало лишь то, что в данный момент я все-таки не работала, а училась. Я уже упоминала о том, что меня послали на ФПК – факультет повышения квалификации. Учиться, ничего за это не получая, не столь горестно, как в той же ситуации работать. Тем не менее скоро мне предстояло изведать оба удовольствия одновременно – ведь я в целях обогащения согласилась с середины октября замещать коллегу. Хотя нет. К тому моменту мы получим карточки, и проблема разрешится.
   Впрочем, сейчас еще стоял сентябрь, и я, допечатав диссертацию, не без опасений отправилась на ФПК Опасения были вызваны моим двухнедельным опозданием, а опоздание тем, что я решила сперва доконать сизис и лишь потом приступить к учебе.
   Я ехала в метро, размышляя о том, заругают ли меня строгие преподаватели, как вдруг услышала приятный голос:
   – Извините, вы случайно едете не на ФПК университета?..
   – Да, – опешив, ответила я симпатичной женщине лет сорока пяти, смотрящей на меня с искренним интересом.
   – А вы знаете дорогу?
   – Да, – все столь же ошарашенная, кивнула я. Я явно видела эту женщину впервые.
   – Вот и замечательно, – улыбнулась она. – А то я две недели проболела и еще ни разу не была на занятиях. А адрес куда-то сунула, а куда, не помню.
   Я внимательно оглядела себя. Нет, ничего такого на мне нет. Из сумки вовсе не торчит листок с надписью «ФПК», и в петлицу пиджака вдет бархатный цветочек, а не список предлагаемых нам дисциплин. Я не выдержала:
   – Скажите, а почему вы решили, что я еду именно туда? В метро ведь полно народу.
   – Не знаю. Я вас заметила и сразу поняла, куда вы едете. Ну, это было как-то несомненно…
   – Наверное, у меня вид человека, нуждающегося в срочном повышении квалификации, – догадалась я.
   Мы засмеялись.
   – Меня зовут Даша, – представилась незнакомка. – Я преподаю в медицинском русский язык для иностранцев. А вы, значит, математик? Я так и думала. А вот любопытно, кто по специальности этот бородач?
   – Какой бородач? – не поняла я.
   – А вон, на другом конце вагона. Я сразу заметила, что он за вами следит. Наверняка догадался, что вы на ФПК, и, как я, тоже забыл адрес. А обратиться стесняется. Вдруг вы решите, что это вульгарное приставание…
   – Даша, – возразила я, – я еще могу поверить, что вы в приступе женской интуиции опознали во мне коллегу. Но какой-то бородач в придачу – это слишком. Он наверняка едет по своим делам, и до меня ему нет никакого дела.
   – Возможно, он и не коллега, – не стала настаивать Даша. – Но вами интересуется. Это точно. Кстати, он довольно привлекательный. Давайте я вас познакомлю.
   И не успела я воспротивиться, как Даша отправилась на другой конец вагона, где и впрямь торчал некто с бородой. Лица я не разглядела. Я близорукая, а очки надеваю лишь в театре, и то когда уже выключен свет. У каждого свои предрассудки.
   Однако замечательную сцену я узрела даже невооруженным глазом. При виде безобидной женщины, пробирающейся между людьми, бородатый тип заметался, словно птица в клетке. Нет – словно бабочка! Он бросился на стеклянную дверь и принялся биться о нее, да еще как-то странно ощупывать, будто ища кнопку, нажав на которую, можно выскочить между станциями прямо в туннель. На красующийся рядом стоп-кран он при этом не обращал ни малейшего внимания.
   Даша остановилась в недоумении. Этой заминки хватило, чтобы поезд остановился и нервный бородач дал стрекача по платформе.
   – Наверное, он действительно спешит по своим делам, – сообщила мне разочарованная Даша. – Хотя я прямо-таки видела, что он за вами следит.
   Идея о следящем бородаче наводила на какие-то смутные и приятные мысли, однако развивать их не было времени. Мы пришли.
   Перед дверью нужной аудитории мы остановились, дабы сделать милые извиняющиеся лица. Остановились – и застыли. Ибо то, что мы услышали, не вдохновляло.
   Из-за двери доносились душераздирающие стоны.
   – Нам точно сюда? – попятилась Даша.
   Я сверилась по бумажке:
   – Сюда. И написано, что занятия для всех специальностей сразу. Только мне кажется, что сегодня тут как раз ваша специализация. В смысле: медицина. Режут кого-то.
   – Я не медик, – поспешно возразила моя коллега. – Я гуманитарий. Я и живых-то лягушек боюсь.
   – Тут режут не лягушек, – вздохнула я после очередного стона. – А людей. Без наркоза.
   Даша попыталась найти в двери щелочку и подглядеть, однако успеха не достигла. Я выдвинула новое, более приятное предположение:
   – Может, там просто ругают не сделавших домашнее задание? Или опоздавших к началу занятий. Таких, как мы. Ну а те стонут. С непривычки. Ведь мы все давно сами преподаватели и предпочитаем ругать других.
   Мы снова прислушались. Стоны прекратились, сменившись не менее странными звуками. За стеной дружно выли. Дружно и как-то самозабвенно.
   – А может, там театральный кружок? – оживилась Даша. – Я в школе участвовала, так до сих пор помню. А наше повышение квалификации перенесли в другое место.
   – Готовятся к Новому году и изображают вьюгу, – поддержала я. – А нас изберут Снегурочками.
   Однако и эта мысль была тут же опровергнута, поскольку из таинственной аудитории донесся страшный, громкий, многоголосый крик:
   – Денежек нет – поколачивай плешь! Денежек нет – поколачивай плешь!
   И – грозное, басистое рычание. Меня неожиданно озарило вдохновение:
   – Их тоже перевели на магнитные карты! Они протестуют против невыплаты аванса! Я обязательно должна присоединиться!
   И я храбро сделала шаг вперед, а Даша солидарно двинулась за мной.
   Увиденное ошеломило меня не меньше, чем услышанное. Не могло не восхищать, что такое обилие и разнообразие звуков издавали всего пять человек, из которых четыре были женщинами, причем довольно хрупкого сложения. Все они (и единственный мужчина тоже) держали в руках по зеркальцу, в котором внимательнейшим образом изучали собственное отражение. И оно было достойно изучения! Язык вытянут вниз, у самых отчаянных доставая до кончика подбородка, верхняя губа ловко оттопырена, полностью открывая зубы. Причем каждый член загадочной секты старательно выговаривает «а-а, а-а» с той неповторимой интонацией, которая известна даже маленьким детям и вызывает однозначные устойчивые ассоциации.
   Мое воображение зациклилось на протесте против невыплаты зарплаты, и после первого шока я решила, что таким образом люди дают понять, что они хотят есть, а есть им нечего. И желудки их настолько пусты, что возникли определенные физиологические проблемы.
   Преисполнившись сочувствия, я решила что-нибудь сказать, однако меня опередила Даша.
   – Это ФПК? – неуверенно поинтересовалась она.
   В тот же миг лица людей переменились, засияв улыбками. Нас встретили, как самых желанных гостей, и объяснили, что сейчас проходят занятия по технике речи, или фонационному тренингу. Руководитель, Людмила Ивановна, оказалась очаровательной женщиной, необычайно увлеченной своим делом. Она считала, что преподавателям хорошо поставленный голос нужен не меньше, чем певцам, что мы губим свои голосовые связки постоянным перенапряжением, вместо того чтобы научиться ими должным образом владеть.
   Я была целиком и полностью с нею согласна, поскольку нередко после работы была способна лишь хрипеть или шептать и как раз недавно с ужасом думала, что же меня ожидает, когда я начну читать лекции большому потоку. Так что Людмилу Ивановну смело можно было назвать подарком судьбы.
   Однако не все, кого жизнь занесла на ФПК, разделяли мое мнение, и подавляющее большинство слушателей отсеялось после первого же занятия. Поэтому каждый неофит был на счету, особенно такой, как Даша или я, тут же с энтузиазмом бросающийся в пучину новой, неизведанной науки. Фонационный тренинг до конца остался для нас любимейшим предметом из тех, которые руководство университета предназначило для повышения нашей квалификации. Замечательные уроки доставляли мне массу удовольствия. Где еще взрослому человеку удастся вволю порычать, постонать, покричать, повыть? Хотя я не всегда была на высоте. Дело не в отсутствии старания, а в моем складе ума, заставляющем видеть смешное в самых обычных бытовых вещах. Ну как мне спокойно воспринимать хотя бы, например, упражнение, состоящее в зычном повторении фразы «денежек нет – поколачивай плешь»? Разумеется, я тут же представляла себе, что, разучив ее хорошенько, отправлюсь в расчетный отдел и испробую сей шедевр на наших бухгалтерах. Впрочем, они женщины и плешей не имеют. Лучше в ректорат. Там у нас все плешивые. Конечно, те, которые не лысые…
   Еще труднее мне приходилось, когда мы перешли к тренировке мощности голоса и принялись регулярно аукать, складывая ладони рупором. Перед глазами у меня моментально вставал исчезнувший профессор Брауэр, и я начинала глупо хихикать. Не говоря уж о том, как я восприняла совет Людмилы Ивановны перед лекциями, едва войдя в аудиторию, обязательно разминать голосовые связки, десяток раз произнося: «Тройки, тройки, тройки». Я так и увидела поток студентов, радостно ринувшихся ко мне после первой же «тройки» с зачетками.
   Разумеется, мои развлечения не исчерпывались постановкой голоса. Неиссякаемым и несравненным источником эмоций оставался сизис. Выяснилось, что ему требуются два оппонента и один рецензент, причем они не должны работать там, где я работаю, или там, где я защищаюсь, а также не должны иметь со мною совместных статей. Это несколько напомнило поиск математической книги без формул, однако научный руководитель и тут сумел мне помочь, в конце концов раздобыв подходящих индивидуумов.
   Особую важность имела рецензия. Я пожалела, что не знакома с рецензентом и он будет оценивать мою работу, не ведая, сколь очаровательная особа ее создала. Не то чтобы я сомневалась в достоинствах собственной диссертации, но прекрасно понимала, что она вряд ли останется в веках. А кто разберет этого рецензента? Вдруг он привык к шедеврам? Все-таки работает в Академии наук…
   В связи с вышеозначенным я весьма взбодрилась, когда Юсупов сообщил, что потенциальный рецензент на днях должен делать доклад о своих последних достижениях и мне не мешало бы там присутствовать. Естественно, поприсутствую! И уж тут-то постараюсь умаслить всесильного ученого, продемонстрировав ему свою женскую слабость. У него рука не поднимется меня обидеть.
   Доклад меня несколько успокоил. Обычные добротные результаты, не блещущие откровениями. Слава богу, рецензент не гений, а нормальный человек. Однако я не успела вдоволь нарадоваться этому факту.
   Из эйфории меня вывел мрачный голос шефа:
   – И это все, что вы сделали?
   – Да, – робко ответил докладчик.
   – Ну вы хотя бы рассмотрели многомерный случай?
   – Там такие неподъемные формулы…
   Юсупов хмыкнул:
   – Зато здесь сплошной примитив. Все, что вы тут порассказали, и без того очевидно. Я долго ждал, когда же вы перейдете к сути, а сути, что ли, вообще нет?
   Я очнулась от первого шока, и меня затрясло. И послал же мне Бог научного руководителя! Рецензент его теперь возненавидит, но на нем отыграться, конечно, побоится и отыграется на мне. Неужели Юсупов этого не понимает? Раз не понимает, я ему объясню! Только надо подипломатичнее. И я попыталась незаметно для остальных обратить его внимание на себя. К сожалению, мне это удалось. Шеф не без удивления остановил на мне взгляд и неожиданно возгласил:
   – Вот посмотрите на нее! – и укоризненно добавил: – Ведь она женщина.
   Все посмотрели. Надеюсь, последнее заявление ни для кого не было неожиданностью. Мой пол достаточно ярко проявляется в моей внешности, и обычно я этим горжусь. Хотя искреннее осуждение в голосе научного руководителя впервые заставило меня понять транссексуалов. Продержав паузу ровно столько, сколько это сделал бы самый великий артист, Юсупов сурово заключил:
   – Так у нее и то результаты качественнее…
   И вздохнул столь душераздирающе, что я решила не предъявлять ему претензий. Ведь мы с рецензентом и без того нанесли ему сегодня глубокую душевную рану, поколебав устойчивое представление об умственном развитии полов.
   Слава богу, рецензент проявил редкостную порядочность и, несмотря на нападки моего шефа, написал в точности то, что мне требовалось. Что касается оппонентов, оба сообщили, что я наверняка разобралась в своей диссертации лучше, чем они, и потому сама гораздо лучше них составлю отзыв. Что я и выполнила, добросовестно отыскав в своем труде множество достоинств и для приличия вскрыв парочку недостатков.
   Жизнь била ключом. Я даже не представляла себе, что будет, когда к учебе и подготовке к защите прибавится еще и работа. В довершение ко всему, дабы окончательно заморочить мне голову, пришло письмо от Эрьяра – того самого французского математика, с факта ошибки которого начался мой сизис. Коллеги дружно уверяли, что он оказал мне огромную честь, начертав письмо от руки, а не набрав на компьютере. Однако честь эта явно была мне не по силам.
   Разумеется, письмо было написано по-французски, и я не очень удивилась, когда сумела разобрать без словаря только неоднократно встречающееся слово «миллион». Удивило меня другое – что и со словарем я добилась ровно того же. Я обратилась к своей подруге Насте, преподающей иностранные языки, и после долгих мучений она призналась, что такого мерзкого почерка никогда и вообразить не могла. Даже познакомившись с моим.
   Так я и осталась при миллионах, и размышление о них украшало редкие минуты моего досуга. Иногда я думала, что мне выражают миллион благодарностей за обнаруженную ошибку. Или с французской галантностью шлют миллион поцелуев. В моменты особого безденежья я позволяла себе упиваться мечтой о том, что мне за выдающиеся заслуги предлагают миллион евро. А порой горестно представляла, как оскорбленный Эрьяр обрушивает на мою голову миллион проклятий… В общем, в этой недосказанности была своя романтика. Мне это больше всего напоминало ситуацию с одной из моих статей, название которой в математическом сборнике по ошибке не допечатали до конца и вместо скучного «О сходимости рядов над многомерными полными полями» получили «О сходимости рядов над…». Согласитесь, каждому захочется хотя бы заглянуть в подобный шедевр, дабы узнать – над чем же? А если учесть, что многоточием обычно обозначают нечто нецензурное, легко себе представить, сколько простодушных читателей мне удалось заманить!
   В начале октября я обнаружила, что мой сизис дорос до самого омерзительного этапа – пора снова оформлять документы. Я знала, что кучу всяких бумаг требуется собрать не только перед написанием диссертации, но и после, однако старалась об этом не думать, поскольку иначе мои нервы могли бы не выдержать и я махнула бы на сизис рукой. Теперь оттягивать дальше было нельзя – если я хочу защититься в этом семестре, надо поторопиться. И, заранее стеная, я отправилась в отдел аспирантуры.
   Первые же минуты убедили меня, что стенала я весьма прозорливо.
   – О какой защите идет речь, – фыркнула столь знакомая мне дама, заседающая в кабинете, – если у вас не сдан кандидатский минимум?
   Я охнула и схватилась за сердце.
   – Ну, специальность, правда, сдана, – смягчилась она, – а философия с английским – нет. Так что сдавайте.
   – Я же их сдала, – с трудом выдавила я. – У меня даже записано когда. И кому.
   – А должно быть записано у меня, – отрезала дама. – После каждого экзамена я получаю протоколы. А ваших протоколов здесь нет. Значит, экзамены вы не сдавали. И вообще, вечно вы морочите мне голову! Почему я должна сидеть тут и вам отвечать?!
   Горем убитая, я, даже не ответив «потому что это ваша работа», отправилась в кафе, где, презрев законы экономии, истратила все имеющиеся в кошельке деньги на взбитые сливки. Это безумство, как я и ожидала, сказалось на мне положительно. Я поняла, что, во-первых, живут же некоторые люди без диссертации, и ничего. А во-вторых, не все потеряно. Потеряны протоколы, но их можно найти.
   Где искать протокол по философии, я догадывалась. Мне ли, столь ловко обнаружившей собственный реферат, не знать тайников философов!.. Вздохнув, я кружным путем отправилась в университет. Кружной путь объяснялся невозможностью за неимением денег воспользоваться маршрутками.
   Едучи в трамваях и троллейбусах на философский факультет университета, я вовсю тренировала психологический дар, пытаясь выявить потенциальных контролеров. Нет, все-таки справедливо заметили сегодня по радио, что жить стало куда интереснее! Раньше сидела я себе в транспорте с книжкой и читала. Зато теперь… При виде каждой компании молодых парней я тут же вспоминала свою коллегу, которая продемонстрировала контролерам вместо проездного билета справку о невыплате зарплаты, за что тут же получила от них по морде. До этого момента морда выглядела как лицо. Интересно, если мне встретятся контролеры, я сумею уговорить их бить меня не по лицу? Мне все-таки предстоит международная алгебраическая конференция, и не хотелось бы опозорить Россию.
   Слава богу, таковые не появились, зато я обнаружила бородача. Или бородачей – трудно сказать определенно, поскольку очков я не надевала. Сперва я заподозрила странного бородатого типа в тайном контролерстве. Очень уж он воровато на меня поглядывал. Я, естественно, тоже стала воровато на него поглядывать, и он быстро прикрылся газетой. Довольная, я тут же о нем забыла.
   Следующая встреча с бородачом произошла в троллейбусе, куда я пересела. Теперь, правда, тип вовсе не поглядывал, а, наоборот, неумело прятался. Что, как вы понимаете, меня не остановило. Я заподозрила в тайном контролерстве и его. Мы, маньяки, такие. Если вобьем себе что в голову, нас не остановишь. Почему, стоило мне к нему повернуться, он прятался за чужие спины? Явно контролер.
   И лишь в автобусе я вдруг вспомнила о странном бородаче, которого Даша ловко выгнала из вагона метро. Это случилось две недели назад. Возможно, это был тот же тип, и он каждый день бродит за мною словно тень? А возможно, и не бродит. Я обычно настолько погружена в собственные мысли, что не замечаю всяких пустяков. Я бы и сегодня ничего не обнаружила, если б не острый приступ контролерофобии. Все-таки интересно – это был тот же бородач или другой? И если тот же, то чего ему от меня нужно?
   Я знала, как разрешить оба вопроса одновременно. Поднявшись, я стала пробираться через салон к подозрительному мужчине. Тот заметался, но до остановки было еще далеко. Попался, злодей! Хотя почему злодей? Разве он сделал мне что-то плохое?
   И тут меня озарило. Следящий бородатый тип – я ведь сразу почувствовала, это что-то напоминает! «Собаку Баскервилей» – вот что. Сперва Стэплтон украл у сэра Генри башмак, дабы отнести собаке-убийце на предмет обнюхивания. Что характерно, у меня тоже украли кроссовки, и тоже на болоте. Правда, мне заодно подкинули туфли, а сэру Генри нет. Однако это объяснимо. Преступник понимал, что босиком я вряд ли поеду в электричке. Следовательно, начну активный розыск, и мало ли к чему это приведет. А так все сошло незаметно. Коллеги убедили меня, что ничего не случилось, а я простодушно поверила.
   Далее Шерлок Холмс и доктор Ватсон заметили загадочного бородача, следящего за сэром Генри. Борода, что характерно, была фальшивая. Под нею скрывался злодей Стэплтон – похититель ботинок и хозяин монструозной собаки. Правда, было еще получение сэром Генри таинственного письма с вырезанными из газеты буквами. В данном смысле я почему-то обойдена. Хотя… мне могли послать хоть дюжину писем. Учитывая сломанный почтовый ящик, я вряд ли получила бы хоть одно.
   С ящиком история следующая. Кто-то выломал у него крышку. Сосед благородно ее исправил, даже обил железом – а за ночь кто-то снова выломал, приложив немало труда. И так три раза. Терпение соседа, естественно, истощилось. А я, применив знание психологии, решила, что неизвестному типу приятен процесс разрушения. Чем крепче крышка, тем больше удовольствия. Поэтому я вставила вместо крышки картонку. Просто для того, чтобы почта не вываливалась.
   На следующее утро картонка исчезла. Я вставила новую. И еще одну. И еще. Запас картонок у меня был довольно велик, однако настойчивость хулигана оказалась больше. Я сдалась. Так что попытка прислать мне письмо была заранее обречена на неудачу.
   Я стояла точно громом пораженная грандиозной идеей. Согласитесь, сходство фантастическое! Правда, мне вроде бы не грозит миллионное наследство. Ради чего меня убивать? Миллионное… миллион… я получила письмо из Франции, в котором единственным понятным словом было «миллион», зато оно встречается много раз. О боже!..
   Едва я дозрела до идеи дернуть незнакомца за бороду, чтобы проверить, не фальшивая ли она, автобус остановился. Странный тип выскочил из него, чуть не сломав себе шею, и с резвостью зайца рванул вперед. Мне такого шустряка в жизни не догнать. Сама виновата – надо было не раздумывать, а дергать.
   Плюсом всей этой истории следует назвать лишь то, что я полностью позабыла про контролеров. А, ворвавшись на кафедру философии, я, честно говоря, не менее прочно забыла о бородаче. Словно стервятник, бросилась я к столь знакомой куче мусора, возвышающейся на полу. Она меня разочаровала. Там было все – кроме того, что требовалось мне. Однако, вдохновленная взбитыми сливками, я решила не отступать. Я попросила разрешения осмотреть содержимое шкафов и, не получив ответа, возобновила поисковую работу.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →