Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Температуру 71°С обычный человек выдерживает в течение 1ч.

Еще   [X]

 0 

Возвращение великого воеводы (Фомин Алексей)

Могущественный враг предпочитает действовать исподтишка? Ответь ему тем же! Только будь еще хитрее. Найди его и бей наверняка! Бывший студент Саша Ракитин вынужден вновь отправиться в непредсказуемый мир русского Средневековья, ведь у него там осталось множество незаконченных дел. И важно не просто выжить и обустроиться в этом мире придворных интриг, постоянных стычек, больших и малых войн, но и разыскать своего главного врага.

Год издания: 2012

Цена: 59.9 руб.



С книгой «Возвращение великого воеводы» также читают:

Предпросмотр книги «Возвращение великого воеводы»

Возвращение великого воеводы

   Могущественный враг предпочитает действовать исподтишка? Ответь ему тем же! Только будь еще хитрее. Найди его и бей наверняка! Бывший студент Саша Ракитин вынужден вновь отправиться в непредсказуемый мир русского Средневековья, ведь у него там осталось множество незаконченных дел. И важно не просто выжить и обустроиться в этом мире придворных интриг, постоянных стычек, больших и малых войн, но и разыскать своего главного врага.


Алексей Фомин Возвращение великого воеводы

Пролог

   Шурик Пудовалов и сам не понял, чего их понесло в эту Сходненскую пойму. Это Димыч всех взбаламутил. Вчера вроде договаривались поехать в Серебряный Бор – отпраздновать окончание сессии. Экзамен, главное, прошел на ура. Препод нормальный попался. Поставил всем и без всяких денег. Собрал зачетки и всем нарисовал. Блаженный, наверное. А может, торопился просто куда-то. Для Шурика это было настоящим подарком судьбы. Он из-за своей долбаной работы и названия предмета выучить не успел. Теоретические основы чего-то там. Цепей каких-то. Подарок – и подарок. Ладно.
   Вышли все вместе на улицу, и тут Димыч вдруг говорит:
   – Фигли нам этот Серебряный Бор сдался? Не посидишь нормально, не развлечешься. Плавать, что ли? Так плавать и в бассейне можно. Отстой полный. Поехали лучше в Сходненскую пойму. Там кустов много, а людей нет вовсе. Шашлычок забацаем. И главное, никто мозги проедать не будет ни за костер, ни за что другое.
   Шурик знал, Димыч там живет рядом, вот и тянет всех, чтоб потом издалека домой не тащиться.
   – Какой шашлычок?! Ничего ведь нет с собой – ни мангала, ни шампуров, ни угля, – попробовал возразить он.
   – Фигня вопрос. Счас ведерко замаринованного мяса возьмем, а остальное – все на месте. Там же дикая природа, Шурик. Тут тебе и дрова, и шампуры, а вместо мангала пару кирпичей приспособим.
   – А купаться?
   – Да купайся там сколько влезет. Чего тебе, целой реки мало?
   А то не видел Шурик эту Сходню. С берега до берега – переплюнуть можно. А самая большая глубина – по грудь в лучшем случае. Но дело даже не в этом. Просто Димыч своей идиотской безапелляционностью всегда раздражал Шурика. Он бы ни за что не согласился с ним, и вовсе даже не потому, что Сходня – речка-вонючка и таких речек по Москве больше сотни. И даже не потому, что ради такого сомнительного удовольствия надо было тащиться черт знает куда. Он бы не согласился просто потому, что это предложил Димыч. Даже несмотря на то, что все в принципе поддержали Димыча.
   Но тут к Шурику подошла Алка Фельц и, взяв его под руку, сказала:
   – Да будет тебе ломаться, Шурик. Поехали.
   В принципе он на Алку глаз давно положил. Но опять же работа. В универе Шурик бывал нечасто. Короче говоря, с Алкой они существовали в противофазе. И тут – такой аванс…
   Сходненская пойма действительно оказалась симпатичным местечком: дикая природа, петляющая там и здесь речка и полное отсутствие посторонних глаз. По крайней мере, сегодня – в будний день. К тому же если учесть, что вся эта прелесть находится в глубоком овраге, из которого ни вы не видите город, ни город не видит вас, то создается полная иллюзия уединения и погружения в мир природного естества. Короче говоря, неплохое место и для шашлыков, и для прочих радостей жизни.
   Когда с шашлыком и купанием-окунанием в основном было закончено, часть народа как-то незаметно рассосалась по окрестностям, оставив остальных баловаться пивасиком у потухшего костерка.
   – А где это народ? – поинтересовался Шурик, ненадолго отходивший по естественной надобности.
   – Гуляют… – как-то неопределенно ответила Алка.
   Димыч запустил руку в коробку и, пошарив там, вытащил оттуда банку.
   – Будешь? – предложил он Алке.
   – Спасибо, Димыч, но мы лучше с Шуриком тоже прогуляемся – поищем место для купания получше. Здесь мелковато.
   Шурик понятливый, ему не надо повторять дважды. Он подал Алке руку, и они вместе отправились гулять.
   – Подходящее местечко, – сказала Алка, когда они, порядком отойдя от своих, вышли на большую поляну, круто сбегающую к самой реке.
   Они спустились вниз, и Шурик даже шагнул уже в воду, когда Алка отняла у него свою руку.
   – Ты чего? – не понял Шурик. – Глубину не будем смотреть?
   – Что-то мне расхотелось купаться. Давай лучше здесь посидим. – Алка постелила на траву покрывало, неведомо откуда взявшееся у нее, и, опустившись на него, шаловливо поманила Шурика пальчиком.
   Шурик не дурак, он сообразительный. Он сразу же плюхнулся рядом с Алкой, решительно обняв одной рукой ее за плечи, а вторую пристроив на ее загорелом, гладком бедре. Он еще не успел подумать о том, как ему действовать дальше, как Алка, обхватив его руками за шею, впилась в его губы страстным поцелуем и, мягко заваливаясь на спину, потянула его за собой. Тут уж Шурик сообразил, что пора ему взбираться на Алку, что он с успехом и проделал.
   В этот самый момент, который смело можно назвать ключевым, она наконец оторвалась от его губ и мечтательно вздохнула:
   – Ах, Шурик…
   Слушайся Шурик Алки и своих инстинктов, и все бы у него было замечательно. Но он, вместо того чтобы неотрывно смотреть ей в глаза и шептать всякие милые глупости, зачем-то поднял голову вверх и глянул на поляну. Наверное, черт его попутал.
   Над поляной, на фоне буйной зелени окружавших ее кустов и деревьев вдруг возник прямоугольник… Экрана? Нет, скорее это была голограмма. Желто-серая каменистая пустыня. И тут из этого прямоугольника-голограммы на поляну выпрыгнул абсолютно голый мужик. Вроде тоже голограмма. Ну практически как живой. Шурик так увлекся созерцанием этой необычной картинки, что, совершенно позабыв об Алке, придавил ее к земле всем весом своего немалого тела.
   – Эй, Шурик, ты очумел? – барахталась Алка, пытаясь выбраться из-под столь неадекватно ведущего себя молодого человека.
   Но Шурик не обращал никакого внимания на ее попытки спихнуть его, полностью сосредоточившись на необычной голограмме. Прямоугольник с пустыней вдруг свернулся, а голый мужик, оказавшись на поляне, интенсивно осматривался, словно оценивая обстановку. «А с чего бы тут голограмме взяться? Точно не голограмма, – наконец-то сообразил Шурик. – Живой мужик!»
   Меж тем мужик, быстренько оглядевшись и словно обнаружив то, что искал, сорвался с места и побежал.
   Взяв старт из положения лежа и едва не угробив при этом несчастную Алку, Шурик пустился за ним вдогонку. Преодолев в два прыжка наклонную часть поляны, он вновь увидел бегущего трусцой голыша и двух полицейских, бредущих ему навстречу. «Ну, счас они его…» – радостно подумал Шурик. Но голый мужик спокойно протрусил между ними и скрылся в кустах. Шурику даже показалось, что один из них отдал ему какой-то пакет. «Что за фигня», – возмутился он и решительным шагом направился к полицейским.
   Он уже был в двух метрах от них, когда у одного сработала рация:
   – Третий, третий, как у вас?
   – Объект прошел, встречайте, – ответил полицейский.
   – Вот голый мужик… – Шурик указал пальцем на кусты, в которых тот исчез. – Вы его видели? Он в воздухе материализовался. Возник из ничего. Надо с ним разобраться.
   – Ты видел что-нибудь? – спросил один полицейский у другого.
   Тот лишь недоуменно пожал плечами.
   – Мало ли здесь голых бегает, – сказал он, обращаясь к Шурику. – Да вы и сами, уважаемый, не очень-то одеты. – Это была чистая правда, ибо из одежды на Шурике были одни лишь плавки.
   – Но как же… – принялся кипятиться Шурик. – Мужик… Голый… Из воздуха прямо… Проверить бы…
   – Предъявите ваши документы, – жестко потребовал полицейский.
   – Но… – смешался Шурик. – У меня там… – Он махнул рукой. – Мы компанией отдыхаем…
   – Компанией?.. А вы знаете, что Сходненская пойма – это памятник природы? Что это – заповедная зона? Что здесь нельзя разводить костров, мусорить, и… много чего другого тоже нельзя? – еще грознее спросил полицейский. – Может быть, вы штраф заплатить хотите?
   – Извините, но… – промямлил Шурик.
   – Ладно, на первый раз мы вас прощаем. Идите и не попадайтесь больше на глаза, не то в следующий раз и штрафом не отделаетесь.
   «Что мне, больше всех надо?» – подумал Шурик и, развернувшись, поплелся к Алке. Та встретила его пристально-испытующим взглядом.
   – Понимаешь, Ал, мужик из воздуха материализовался, – принялся оправдываться он, торопясь и потому глотая окончания слов. – Тут менты… Я им – мужик из воздуха… А они мне…
   Алка свернула покрывало и, сунув его под мышку, решительно направилась вверх по склону. Наверху остановилась и, обернувшись к Шурику, сказала как отрезала:
   – Я, Шурик, думала, что ты просто со странностями. Теперь вижу: ты – ну полный придурок.

I

   Сашка резко рванулся, всплеснул руками, стараясь оттолкнуть душившую темноту, и… открыл глаза. Лицо его утопало в пухлой перине, а сверху голову прикрывала большая, тяжелая подушка. Сашка отпихнул ее в сторону и, повернувшись на спину, сел в кровати. Первое, на чем сфокусировался его взгляд, – это счастливая, улыбающаяся физиономия Фленушки-Гертруды.
   – Добро ли почивали, государь мой? – певуче произнесла она и совершенно по-хозяйски присела на край Сашкиной кровати.
   Рассеянным взором Сашка обвел комнату, в которой он только что проснулся. «Ага, Фленушка. Значит, это все-таки четырнадцатый век, хотя комната… Нет, это точно не Ольгина спальня. Да и на любую другую комнату в ее доме эта комната не походит. Откуда б Ольге взять столько денег, чтобы затянуть все стены тисненной золотом кожей да завесить их фламандскими гобеленами?»
   После похорон Мамая и Микулы Сашка вместе с Ольгой отправился в ее имение, в Тушино, и зажил там спокойной, вольной жизнью штатского человека, свободного от каких-либо обязательств перед государством и лицами, его представляющими. Князь Дмитрий, сразу же после одержанной его войском победы прозванный придворными лизоблюдами Донским, удалился в свою столицу Кострому праздновать, торжествовать и одаривать великокняжескими милостями приближенных. Его милости (по вполне понятной причине) Сашку нисколечко не интересовали, так что следовать за великим князем он посчитал для себя необязательным. Дмитрий же, по своему обыкновению, вспоминал о своем великом воеводе лишь тогда, когда в нем возникала крайняя нужда.
   Задание Лобова Сашка с треском (как он сам считал) провалил – ищи теперь Некомата по всему миру, как иголку в стоге сена. Ни одной ниточки, ведущей к нему, у Сашки не осталось. Так что и с этой стороны никаких срочных дел у него не было. Можно (и нужно) было возвращаться домой, в двадцать первый век. Там его ждали Лобов и новое задание. Новые путешествия во времени и новые схватки с теми, кого Вещая Гота назвала «слугами дьявола». Ничто его больше не задерживало в четырнадцатом веке.
   Но это как посмотреть. Конечно, если считать любовь причиной мелкой и несерьезной для того, чтобы начать манкировать интересами дела, тогда, конечно… А если принять во внимание, что настоящему мужчине его любимая дорога не меньше, чем Родина, то… совсем даже наоборот. Целых три дня Сашка колебался, раздираясь душой между чувством и долгом. Решение пришло неожиданно и как-то само собой. «Ну, побуду я с Ольгой месяц, а в двадцать первом веке это – примерно одни сутки. Парадоксы времени. Да за одни сутки ничего, считай, там и не изменится, – пришла в исстрадавшуюся от сомнений Тимофееву голову спасительная мысль. – Вон уже сколько веков эти гады у нас, на Земле… И ничего, держимся. А тут – один день. Зато я с Ольгой хоть по-человечески попрощаюсь».
   Счастливый месяц, полный любви и неги, который вполне справедливо можно было бы назвать медовым, пролетел как один день. Печальная необходимость расставания с возлюбленной вновь возникла перед Сашкой. «Какого черта! – разозлился он сам на себя. – С чего это я решил, что Лобов зашлет меня в другое время? Да у нас и привязки материальной нет нигде больше, кроме как здесь. Да и… Даже если Лобов придумает что-нибудь новенькое, все равно буду настаивать, чтобы вернуться именно сюда. С тем же успехом я этого Рыбаса-Некомата могу и здесь искать…» Решение было принято, и оставалось только подготовить Ольгу к предстоящему расставанию. Сашка надеялся, что оно будет недолгим, но все же…
   – Оленька… – начал он в одно прекрасное осеннее утро, когда они, проснувшись, едва успели поприветствовать друг друга легким утренним поцелуем.
   – Да, милый…
   – Оленька, мне нужно на некоторое время тебя покинуть.
   – Ты хочешь вернуться на службу? Поехать к матери? Отправиться на охоту? Иль еще куда-нибудь? – забросала она его вопросами. – Не беспокойся, милый, я готова следовать за тобой всюду. Быть рядом с тобой иль в отдалении, как скажешь, но лишь бы видеть тебя каждый день, каждый час, каждую минуту.
   – Нет, Оль, это не совсем то… – Сашка наморщил нос и почесал пятерней затылок, мучительно соображая, как преподнести женщине, живущей в четырнадцатом веке, информацию о путешествиях во времени и трансформациях в духовно-нематериальном мире. Скажешь правду – получишь, вполне возможно, весьма неожиданную реакцию. Что-нибудь наврешь… Нет, врать любимой женщине Сашке совсем не хотелось. Поэтому, слегка поразмыслив, он выбрал единственно верный (как ему показалось) путь – путь недомолвок и полуправды. – Ты, наверное, знаешь, еще пять лет назад я был… дурачком. Слышала?
   Ольге говорить на эту тему, похоже, было не очень приятно, поэтому она всего лишь утвердительно кивнула, не сказав ни слова.
   – Ну я так и думал, что найдутся доброжелатели – просветят, – непонятно чему обрадовался Сашка. – Так вот… И не дурачок я вовсе. Это болезнь у меня такая. Просто я начинаю плохо говорить, слюни иногда пускаю и… соображаю туговато. Но я все понимаю! Надо мне только тщательно все растолковывать. Понимаешь?
   Ольга вновь утвердительно кивнула, внимательно глядя на Сашку.
   – Ну вот… – Он сделал небольшую паузу и судорожно сглотнул слюну, от волнения скопившуюся во рту. – Я чувствую, что болезнь ко мне возвращается. Нет, нет, ты не подумай, – испугался он, – это не навсегда, я знаю. Может быть, несколько дней, месяц, ну, год, в конце концов… Но я обязательно вновь стану тем человеком, которого ты любишь. – Ольга молчала, словно завороженная, сосредоточенно глядя Сашке прямо в глаза. – Нет, конечно… Если ты против, я сегодня же уеду к матери…
   Все так же молча Ольга стремительно кинулась на Сашку и, обхватив его руками за шею, стиснула в своих объятиях.
   – Тимоша, любимый, – зашептала она ему на ухо, – никуда не уезжай, оставайся со мной. Я от тебя не откажусь, несмотря ни на какие болезни. Дурачок ты иль разумный – ты мой. Я останусь с тобой, даже если придется ждать сто лет, пока к тебе вернется разум.
   – Ну ладно, ладно, Оль… – уже несколько успокоившись, принялся отпихивать ее от себя Сашка. – Совсем задушила… – Ольга отпустила Сашкину шею, но с него так и не слезла. – Так вот, – продолжил он, – завтра болезнь у меня опять начнется. Сегодня я весь день еще буду обычным, лягу спать, а проснусь завтра… больным. Понимаешь?
   Не произнеся ни словечка, Ольга вновь заключила его в объятия и впилась в губы долгим, хищным поцелуем.
   Уже ближе к вечеру Сашка в конце концов взмолился:
   – Слушай, Оль, может, перекусим чего-нибудь, а? Жрать хочется невыносимо.
   – А любовь? Разве ты не сыт ею? – довольно промурлыкала Ольга, потягиваясь в кровати всем телом, как большая сильная кошка.
   – Сыт, конечно… – смущенно промямлил он. – Но щец мясных с мозговой косточкой я сейчас, наверное, целый котел навернул бы. И вообще… С чего это ты сегодня завелась? Я ж тебе сказал, что у меня завтра с головой плохо будет. А с этим делом… Очень даже и ничего. Может, даже лучше, чем обычно.
   Ольга рассмеялась, чмокнула его (на этот раз по-матерински – в лоб) и наконец-то выбралась из постели.
   Распрощался Сашка со своей любимой в принципе так, как и хотел, – спокойно, не торопясь, разъяснив ей (по возможности) суть происходящего. Заснул глубокой ночью, приобняв свою любушку, Тимофеем Воронцовым-Вельяминовым, а проснулся поутру в лобовской лаборатории Александром Ремизовым-Ракитиным.
   – С возвращением вас, Александр Вячеславович, – улыбаясь, приветствовал его Лобов. – Поздравляю с завершением сорокадвухсуточного слиперского полета и установлением абсолютного рекорда в этой области человеческой деятельности. Если не считать возвращения на пару часов на девятые сутки, то полет можно считать непрерывным. Что я и приказываю делать!
   – Служу Отечеству, – ухмыляясь, ответствовал Сашка.
   – Да будет вам ерничать… Как дети, ей-богу, – одернула их Вера, просматривая показания приборов. – Потрясающе! – воскликнула она. – Впечатление такое, как будто молодой здоровый человек проснулся после обычного восьмичасового сна! А как самоощущение, Саша?
   Сашка поднялся и сел на кушетке, опустив на пол ноги.
   – Кушать вообще-то хочется, – тоном капризного ребенка пожаловался он.
   Все трое рассмеялись. То, что начиналось как эксперимент и продолжилось как боевое задание, наконец-то завершилось. И завершилось, судя по всему, успешно. По крайней мере, без ущерба для здоровья главного действующего лица.
   – Ну-ну, полегче, – оборвав смех, предупредила его Вера. – Тебе, герой, сейчас даже ходить придется заново учиться. – И добавила, обращаясь уже к Лобову: – Роман Михайлович, я все-таки считаю, что реабилитацию лучше проводить на загородной базе. Тем более что там и бассейн небольшой есть. Да и… Сами говорили, что продолжать работу на «Микродвигателе» становится опасным.
   Сашка с удивлением поглядел сначала на Веру, потом на Лобова.
   – Да… был тут у нас… Один не очень приятный момент, – объяснил Сашке Лобов, поймав его взгляд. – Поподробнее я тебе потом об этом расскажу.
   – Теперь, когда Саша вернулся, нам незачем держаться за эту церковь, – продолжала Вера, видимо, имея в виду храм, в котором находилась могила Осляби и Пересвета.
   – А я уже ее и не использую, – поддержал Веру Сашка. – Я теперь как выхожу из портала, так уже и сам чувствую, куда мне двигаться.
   – Что ж, – согласился Лобов, – тем лучше. Будем перебираться на загородную базу, а с Ниной Федоровной решим вопрос потом. А пока и она пусть отдохнет.
   В конце девяностых один из благодарных клиентов рассчитался с Лобовым бартером. Сделка была выгодна для обеих сторон. Счастливый директор одного из калужских заводов, которому Роман Михайлович помог сохранить завод в собственности, рад был избавиться от надоевшей ему «социалки», а Лобов приобрел, таким образом, отдельно стоящий корпус санатория-профилактория одного из калужских заводов. Земельный участок вокруг здания был не очень велик, но для прогулок под сенью кленов и лип его вполне хватало. Оставшуюся территорию санатория владелец впоследствии распродал под строительство коттеджей, впрочем, как продал он и сам завод, перебравшись на ПМЖ то ли в Лондон, то ли в Ниццу, а то ли и еще куда-нибудь подальше.
   Лобов же за прошедшие годы обнес участок высоким забором (как же в России без забора-то?), подремонтировал здание и завез туда кое-какое оборудование, превратив, таким образом, бывший заводской профилакторий в весьма приличный реабилитационный центр, пригодный и для работы со слиперами, и для их реабилитации, и для проживания полутора десятков человек. Одна беда – находилась вся эта прелесть далековато от Москвы. Каждый день туда не наездишься, вот и приходилось использовать для работы лабораторию на «Микродвигателе». Но случай с Ракитиным был исключительным: сорок два дня – это вам не шутки. Здесь восстановлением работоспособности организма необходимо заниматься со всей серьезностью. Собственно, именно для таких случаев Лобов и готовил свою загородную базу.
   К восстановительным процедурам Сашка приступил охотно, не отлынивая и не сачкуя. В бассейн бултыхнулся сразу же после переезда, на второй день начал передвигаться без посторонней помощи, на третий – стал работать с утяжелениями, на четвертый – уже ходил как ни в чем не бывало на пятый – пробежал первый кросс, а ровно через неделю доложил Лобову, что готов к новому заданию.
   Вера, страхуясь, требовала продолжить восстановление еще хотя бы недельку, но в глубине души была согласна с Сашкой – он уже был в форме, которая позволит ему выдержать еще не один десяток суток в слиперском полете. Каждый человек, говорят, обязательно талантлив, но только каждый по-своему. Надо лишь обнаружить этот талант и дать ему раскрыться. Талант же Саши Ракитина заключался в его здоровье. Он был талантливо здоров. Был ли этот талант врожденным либо благоприобретенным, Вера не знала, но в том, что более здоровых людей ей еще встречать не приходилось, она была уверена. Да и с интеллектом после задания у него все было в полном порядке. Контрольные тесты он выполнил даже лучше, чем до погружения в слиперский полет. Создавалось такое впечатление, что за прошедшие сорок два дня полета он получил такой опыт, благодаря которому мыслить стал быстрее, четче и, если можно так выразиться, эффективнее. Так что на работе мозга полет сказался самым положительным образом.
   И конечно же прошедшая неделя была заполнена не только физическими упражнениями и восстановительными процедурами, но и регулярными беседами с Лобовым. Сашка самым подробнейшим образом рассказал ему о своем пребывании в четырнадцатом веке и контактах с Некоматом-Рыбасом и его людьми. Особенно тщательно они разбирали Сашкину беседу с Кихтенко, а также сведения, полученные в ходе этой беседы. Учитывая, что закончилась эта беседа бегством Кихтенко, Лобов взвешивал и многократно оценивал каждую крупицу информации, полученную от него. Что здесь правда, а что наглая и бессовестная ложь?
   – В конце концов, – заключил Лобов, – мы теперь знаем главное: они смертны. Ты это убедительно доказал. Биджамов, который умер у вас под пытками…
   – Гм, – смущенно хмыкнул Сашка.
   – Давай без сантиментов, – спокойно предложил Лобов. – И без ложной стыдливости. Они с нами не цацкаются. Еще десять – двадцать лет, и мы навсегда потеряем свою страну. Так вот… Биджамов умер и здесь, в двадцать первом веке. Больше ни в какой новой роли, ни с какой новой легендой он не появлялся. Я это дело специально отслеживал. К сожалению, тех двоих, загримированных под Некомата, которых ты не сумел идентифицировать, и я не отследил. Кстати, возвращаясь к показаниям Кихтенко… Он тебе сообщил, что выбросило их к нам в количестве одиннадцати душ, вернее, «рыбасоидов».
   – «Рыбасоидов»? – удивился Сашка.
   – Да, мы их так теперь называем. Ну не называть же их людьми! Да… Здесь он однозначно соврал. Одиннадцать, включая Рыбаса-Некомата – это руководство. Теперь, исключая Биджамова, их десять. Рядовых же «рыбасоидов» на сегодняшний день – четыреста двадцать восемь. Кстати, за последний месяц их количество увеличилось на семьдесят восемь… единиц. Похоже, на нашу активность в прошлом они решили ответить интенсификацией своей подрывной деятельности в настоящем. Во всяком случае, в последнее время их количество катастрофически быстро стало расти. Информация на них собрана у меня в отдельном файле. С их фотографиями, кстати. Потом ознакомишься, чтобы запомнить их физиономии. Тогда у нас уже не будет проколов с «неопознанными».
   – Столько лиц мне не запомнить, – испугался Сашка.
   – Ерунда, запомнишь, – успокоил его Лобов. – Мы тут с Верой разработали методику расширения памяти… Как раз на тебе и опробуем. Так вот…По поводу единовременного попадания к нам «рыбасоидов», а также их количества Кихтенко, конечно, соврал. Более того, они его наращивают.
   – Блин! – вскричал Сашка. – Ясен пень… Извините, Роман Михайлович. Понятно, что соврал. Да у них портал в Сходненском ковше, вот они через него и шныряют. А все эти темные материи, темные энергии, взрыв экспериментальной установки и прочее… Ерунда это все, Роман Михайлович. Лапшу он мне на уши развесил, как лоху последнему.
   – Ну не скажи, – не согласился с ним Лобов. – В том, что они существуют одновременно в нескольких временных измерениях, мы с тобой убедились. Не уверен, что в шести, но в двух точно. А портал? – Лобов улыбнулся. – Ты говоришь об этом так легко, как будто это калитка на задний двор. Эх, – вздохнул он. – Нам бы со всей этой тарабарщиной к физикам серьезным обратиться…
   – А что, – поддержал Сашка, – это идея.
   Лобов вновь тяжело вздохнул.
   – К сожалению, должен констатировать, что среди наших врагов не только «рыбасоиды», но и наши с тобой, Саша, сограждане и соотечественники. И я совсем не уверен, что они, узнав, кому на самом деле служат, тут же встанут на нашу сторону. Уж больно сладко им при «рыбасоидах».
   – Предатели, сволочи, – злобно прошипел Сашка. – Вот кого мочить надо без всякого сожаления!
   – Боюсь, что таких не один десяток тысяч наберется. Так что идея обратиться к физикам хороша, но неосуществима по соображениям безопасности. Тут и так не знаешь, из-за какого угла пулю схлопочешь, а любое расширение круга доверенных лиц чревато самыми печальными последствиями. Я уже упоминал, что они вышли на нашу лабораторию на «Микродвигателе». Как потом выяснила Нина Федоровна, конкретной информации о нас у них не было. Так… Прочесывали густым гребнем. Но мы не стали дожидаться, пока за нас возьмутся основательно и решили вопрос с этими прихвостнями «рыбасоидов».
   – Вот это правильно! – поддержал Сашка.
   – Сейчас прямой угрозы лаборатории на «Микродвигателе» вроде бы нет, но… Если они пришли туда один раз, то обязательно придут еще. Мы лишь дожидались твоего возвращения из прошлого, чтобы ликвидировать там свою лабораторию.
   – Так с этими Нина Федоровна… постаралась? – поинтересовался Сашка.
   Лобов утвердительно кивнул.
   – Здорово! Послушайте, Роман Михайлович, а что, если их всех вот таким вот макаром… А?
   – Не получится, Саша. Их руководство защищено самым надежным образом. Их сознание для нас заблокировано. Проникнуть туда не удается никаким образом. А Рыбас помимо этого еще обладает способностью видеть духовно-нематериальную сущность нашего слипера. Более того. Он командует некими сущностями, стерегущими его, как цепные псы. Он их извлекает из воздуха, как из собственного кармана. – Лобов покачал головой. – Думаешь, не пробовали? Пробовали. Валентин едва жив остался. А рядовых «рыбасоидов» устранять… Они лишь всполошатся и примут меры. Ну, уберем десяток «рыбасоидов», пожертвовав нашими слиперами. Нет, Саша, это не выход. В настоящем мы можем им лишь вредить по мелочи, стараясь затормозить их ползучую экспансию. Вся надежда на прошлое. Ведь ты там не обнаружил у Рыбаса тех качеств, о которых я говорил. Если бы он ими тогда обладал, ты бы обязательно это почувствовал.
   Сашка пожал плечами.
   – Вроде бы нет. Хотя… Вещая Гота говорила, что он способен повелевать духами, но увидеть что-то подобное мне не довелось.
   – Вещая Гота – это та самая ведьма, что помогла тебе вернуться в прошлый раз? – уточнил Лобов.
   – Ну да… Хотя она не то что ведьма… Типа экстрасенс-целитель. Короче говоря, в той части Норвегии, где она живет, она в большом авторитете.
   – А в Норвегию-то тебя как занесло, Саша?
   – Так за чертовым Рыбасом-Некоматом гнался, вот и оказался там. Понимаете, Роман Михайлович, так сложилось, что либо я сижу под следствием по делу о государственной измене, либо ловлю Некомата. Я конечно же выбрал второе. Некомат мотанул в Англию. Я, естественно, за ним. Ну а в море наш корабль потерпел крушение. Как раз у берегов Норвегии, недалеко от Тронхейма. Подобрал нас местный барон. Тот еще разбойник, я вам скажу. Но это к делу не относится… хотя… Месяц пришлось там у него потерять.
   – А что Рыбас?
   – Так Вещая же Гота и помогла. Она подсказала, где найти мужичка, имеющего серьезную компру на Рыбаса. Звать его Осип Жидовин.
   – Нашел?
   – Нашел. Пришлось пол-Европы объездить. Но показания мы серьезные на Рыбаса нарыли. Так что фигурантом в деле о государственной измене вместо меня стал Некомат в тот самый момент, когда я в столицу вернулся и с Дмитрием встретился. Некомата тут же в международный розыск, говоря по-современному, объявили, имущество все его было велено конфисковать в казну, а всех сотрудников арестовать и доставить в столицу для следствия.
   – Крутенько…
   – Да, – согласился с Лобовым Сашка. – Толку только не было. Вот сейчас бы так…
   – Хм… – усмехнулся Роман Михайлович. – А что тот мужичок, обладатель компры? Нельзя ли было его еще использовать?
   – Осипа? Так думаете, кто мне Кихтенку с Биджамовым сдал? Он. Считайте, мой человек.
   – Неплохо. Но… – Лобов сделал небольшую паузу. – Скажи, Саша, а ты уверен, что тот же Дмитрий и его соперник Иван Вельяминов не ведут с тобой двойную игру? Ведь и тот и другой активно сотрудничали с Рыбасом.
   – Уверен. Однозначно, Роман Михайлович. Он и того и другого использовал втемную. Цель – устроить междоусобную войну. Чем грандиознее, тем лучше. Вот, правда, зачем ему это нужно, каков его выигрыш в этом случае, я, честно говоря, так и не понял.
   – Что ж… Вот тебе и первое задание для нового полета.
   – Кстати, о задании, Роман Михайлович. Вы уже придумали, куда именно будете меня засылать? – не давая Лобову ответить, Сашка взял инициативу на себя. – Предлагаю вернуться в ту же эпоху. Там у меня вроде как все схвачено. Правда, пока неизвестно, где их искать, этих «рыбасоидов». Ну а в любом другом времени? Все то же самое. Только… Неизвестно, кем удастся устроиться. Окажусь вдруг каким-нибудь… смердом. А здесь я все-таки великий воевода как-никак. Вам, конечно, решать, но я уверен, что это самый перспективный вариант.
   Лобов слегка задумался, перед тем как ответить. Похоже, он так и не заметил Сашкиной личной заинтересованности, выразившейся в излишней настойчивости и горячности в отстаивании своей позиции.
   – Меня смущает лишь одно, – начал он. – То, что ты мне рассказал о князе Дмитрии, о Мамае, Куликовской битве, как-то не очень вяжется с тем, чему нас учили. Вроде бы события все те же, но повернуты они под таким углом, что превращаются в свою противоположность. Может быть, это параллельная ветвь истории? Знаешь, есть такая теория, что в точках бифуркации, в момент принятия ответственного исторического решения, история раздваивается, растраивается и т. д. То есть сколько вариантов принятия решений, столько и вариантов последующего развития ситуации. И все эти варианты потом сосуществуют параллельно и одновременно.
   – Слышал, – утвердительно кивнул Сашка.
   – Так, может быть, мы находимся сейчас на одной ветви развития, а ты, вернувшись в прошлое, попал на параллельную?
   – Нет, Роман Михайлович, – уверенно возразил ему Сашка. – «Рыбасоиды» и здесь, и там. А они ребята практичные. На всякие там параллельные ветви разбрасываться не будут. Даже если эта ваша теория и верна, то «рыбасоиды» выбрали именно нашу ветвь. Так что то, о чем я вам рассказал, – это наше с вами прошлое.
   – Но тогда… Не было никакого двухсотпятидесятилетнего ига, русские не были ничьими рабами, а, наоборот, были хозяевами мира! – чуть ли не вскричал Лобов. – Ведь это все меняет! Это меняет в первую очередь нашу самооценку! Но… как вкралась эта ошибка в историю? И вообще – ошибка ли это? А может…
   Сашка почувствовал, что Лобов сейчас углубится в философствования на тему смысла истории и совершенно позабудет о том, что уже почти согласился с Сашкой в выборе объекта для нового задания. А вот этого он никак не мог допустить. О том, что Ольга ждет не дождется своего возлюбленного, он не забывал ни на минуту.
   – Роман Михайлович, – оборвал он его, – так вы согласны со мной, что в том самом времени, в котором я уже побывал, у меня наивысшие шансы добиться успеха?
   – А?.. Да, в принципе согласен. Нам надо только с тобой подумать и наметить конкретные мероприятия по розыску «рыбасоидов». Начинать, я думаю, надо с портала. Так или иначе, все вертится вокруг него. В настоящем я тоже попробую организовать за ним наблюдение, но у тебя в прошлом возможности-то гораздо шире. Давай-ка посидим, подумаем и набросаем тебе план первоочередных мероприятий.
   – У меня, Роман Михайлович, по графику через пять минут бассейн.
   – Ну и ладно. Иди в свой бассейн, а я пока подготовлю свои предложения, – согласился Лобов. – Вернешься, обсудим.
   Восстановление и подготовка к новому полету заняли девять дней. Еще два дня ушли у Сашки на поездку в Питер, к матери. Ей пришлось соврать, что в Москве он случайно нашел очень перспективную, но совершенно секретную работу и что, благодаря этой работе, ему, очень даже может быть, удастся восстановиться в институте без потери курса, несмотря на другую фамилию. Условия его новой работы таковы, что звонить ему не следует, а связываться он с ней будет сам, когда обстоятельства позволят. Мать, конечно, была расстроена столь краткой встречей с сыном, но ничего не поделаешь. Как говорится, птенцы вырастают и покидают родное гнездо.
   Сашке, безусловно, было жаль ее, но выбор между матерью и любимой женщиной, он, как и большинство мужчин, сделал в пользу любимой. У него сердце кровью обливалось, когда он представлял, как страдает Ольга, видя каждый день, в какое убожество превратился ее возлюбленный Тимоша. А каждый день в этом времени – это почти месяц в прошлом. По крайней мере, так было за первые восемь суток. Сашку еще больше пугал окончательный расклад времени там и тут, полученный в результате его первого полета. В прошлом он провел шестьдесят три месяца, потратив на это сорок два дня в настоящем. А это уже почти полтора месяца за сутки. Но он себя пытался утешить доводом типа: «Время штука сложная, никем не познанная. Даже физики, как говорит Лобов, слабо представляют, что такое время. Похоже, что штука эта очень даже нелинейная, и как и каким боком она к тебе обернется, абсолютно неизвестно. Может быть, в этот раз на одни сутки здесь придется всего лишь неделя там, а то и того меньше. Тогда Ольге не так уж и долго ждать придется».
   Как бы то ни было, но в новый полет старший сержант запаса Ремизов-Ракитин рвался с такой энергией, что удержать его не было никакой возможности. Да и зачем, собственно, удерживать, если человек здоров и готов во всех смыслах к выполнению задания?
   Сразу же после возвращения Сашки из Питера Лобов погрузил его в новый сон. Эмоции, которые при этом испытывал нетерпеливый влюбленный, наверное, можно было сравнить с ощущениями первого человека, отправившегося в космос. Переполняемый радостными предощущениями Саша Ремизов-Ракитин заснул в лобовской лаборатории, а Тимофей Воронцов-Вельяминов проснулся… непонятно где. Нет, это явно было то самое, нужное ему время, но комнаты, в которой он проснулся, он не узнавал. А рядом с ним, присев на край его кровати, была не Ольга Тютчева, а Фленушка-Гертруда.
   Сашка не виделся с ней что-то около пяти лет, с того самого момента, когда он, покинув вельяминовское гнездо, отправился в Кострому. С тех пор жизнь его несла как бурлящий горный поток, швыряя от одного опасного препятствия к другому. И Фленушка не то чтобы забылась, нет, скорее провалилась куда-то на периферию сознания. Теперь же она сидела на его кровати, как будто и не было пяти лет разлуки и забвения. За эти пять лет она заматерела и слегка располнела, превратившись из смазливой девчонки в настоящую красавицу.
   – С добрым утром, Тимоша, мил-дружок! – Ее мягкая белая ручка нырнула под одеяло и легла Сашке на голую грудь, осторожно заскользила вниз по животу и, наконец наткнувшись на то, что, видимо, и искала, остановилась. – Ах, какой ты неугомонный, Тимоша! Ты опять хочешь меня? – Она лукаво рассмеялась и прилегла на кровать, пристроив голову на Сашкин живот. – Нет, уже утро, малыш, нельзя. Пора вставать, завтрак скоро.
   Теперь, когда она прилегла, Сашка рассмотрел, что ее полнота – это не просто полнота, а самая что ни на есть беременность. От дикости и неожиданности происходящего он, казалось, потерял дар речи. Попробовал было возмутиться бесцеремонностью бесстыжей бабы и сказать ей, что их отношения пятилетней давности никак не дают ей повода для подобного поведения в настоящем, но у него изо рта вырвалось лишь нечленораздельное:
   – Э-э-э…
   Сашка заерзал на простыне, пытаясь вырваться из ее цепких пальчиков, что вызвало новый смешок этой прекрасной хищницы. Наконец-то ему удалось откашляться и, напрягая занемевшие голосовые связки, хрипло выдавить:
   – Фленушка, что ты здесь делаешь? Оставь меня в покое и убирайся отсюда поскорее, пока сюда не зашла Ольга!
   – Заговорил! Заговорил! – Она наконец-то вытащила руку из-под одеяла, вскочила с кровати и громко захлопала в ладоши, едва не подпрыгивая от радости.
   – Тс! – зашипел Сашка. – Не ори! Ольга услышит! Быстрей уходи отсюда!
   – Ну что ты, Тимоша. – Она перестала улыбаться и хлопать в ладоши. – Какая еще Ольга? Нет никакой Ольги. Теперь ты со мной.

II

   Во всем немалом хозяйстве Вельяминовых с самого утра царила суета, обычно присущая приготовлениям к большому празднику. Хотя, если судить по календарю, время для этого выбрано не самое обычное. Пасху уже отгуляли, до Троицы еще далеко, но Манефа-ключница, всем своим видом утверждая истину, что порой врут и календари, появляется тут и там, гремит ключами, грозным голосом раздает указания и рассылает посыльных. На скотном дворе в смертельном ужасе визжат отобранные для забоя поросята, птичницы среди гогота, кряканья и хлопанья крыльев отлавливают обреченных на заклание курочек, уток и гусочек. Ватага дворовых мужиков с двумя бреднями отправлена Манефой на пруды за свежими карпами, а дед Брунок распечатывает уже третий кувшин с многолетним медом и снимает с него пробу. Дворня носится туда и сюда по делу и не по делу, и по всему обширному поместью Воронцовых-Вельяминовых ползет шепоток: «Великий воевода вернулся».
   Всем конечно же известно, что великий воевода никуда не уезжал, а жил все это время в родительском доме, на женской половине, чтобы не попасться ненароком на глаза случайным людям да болтливой дворне. Порой он даже выезжал покататься на бричке в сопровождении Манефиной помощницы Фленушки. Покататься, посмотреть на растущий, как грибы после дождя, град Москву, себя показать. На козлах обычно восседал дед Брунок – правил лошадьми, а сопровождали бричку шестеро конных казаков. Ох и люты казаченьки! И на десять шагов не давали никому к бричке приблизиться – попросить чего-нибудь у великого воеводы либо поглазеть на него за просто так.
   Но все-то свои все равно знают, что великий воевода не в себе – слова разумного толком сказать не может. Только зря боярыня Марья развела такую опаску и осторожность. На Москву возить – показывать люду живого и здорового великого воеводу – это понятно, это правильно. Но из своих, из дворовых нешто кто когда кому чужому скажет, что великий воевода умом ослабел? Да ни в жисть!
   И вот настал неурочный день, и боярыня Марья объявила великий праздник, и пошла Манефа-ключница по всему хозяйству, раздавая указания, и захлопотала то тут, то там Манефина помощница Фленушка. И пополз по двору шепоток: «Великий воевода вернулся». А великий воевода в это самое время сидел в комнате своей матушки и безуспешно пытался с ней поссориться.
   Сашка, раздраженный и злой, добрался до комнаты боярыни Марьи Ивановны первым, но она каким-то непостижимым образом уже знала главную новость сегодняшнего утра.
   – Матушка, зачем же вы… – начал было Сашка, но боярыня Воронцова, не давая ему договорить, подошла, расцеловала, притянула к себе, прижала голову сына к своему плечу, заставив того согнуться в полупоклоне.
   – Здравствуй, сыночек. А я ведь знала, я чувствовала, что скоро… Ну спасибо Пресвятой Деве да Николе Угоднику. – Одной рукой она прижимала Тимофееву голову к себе, а второй размашисто крестилась на образа.
   – Матушка… – издал полузадушенный всхлип Сашка.
   – Фу-ты, чуть не задушила на радостях сыночка своего ненаглядного, – спохватилась Марья Ивановна. – Садись, Тимоша, садись, побеседуем.
   – Матушка, – вновь начал он, усевшись на стул, – зачем вы меня…
   – Ах, Тимоша, – прервала она его, – ты, наверное, расстроен тем, что я тебя домой забрала? А как мне было не забрать? Ты же знаешь, я сынов без своего пригляда стараюсь не оставлять. А тут из Тушина известие получаю, что Тимоша мой опять… заболел. Ну, понятное дело, отправилась я в гости к боярыне Тютчевой – сыночка своего проведать. А ты и в самом деле плох. Очень плох. А Ольга твоя и не знает, что с тобой делать. А я знаю! – Здесь Марья Ивановна возвысила голос и пристукнула кулаком по столу: – Вот я тебя домой и забрала!
   – Но, матушка…
   – Кто лучше матери знает, что сыну ее нужно? – Этот вопрос даже не успел повиснуть в воздухе. Сашка едва лишь открыл рот, как Марья Ивановна уже ответила сама себе: – Никто. Ты прошлый раз как с Фленушкой закрутил, так сразу и в разум вошел. Вот я и сообразила, что тебе нужно, каким лекарством болезнь твою лечить. Поэтому домой тебя и забрала. А уж Фленушка расстаралась. Пузо видел?
   Сашка растерянно кивнул.
   – А…
   – Надеюсь, еще одного сыночка тебе родит.
   – К-как еще одного? – Наконец-то Сашке удалось вымолвить законченную фразу.
   Марья Ивановна поднялась, прошла к двери в другую комнату, приоткрыла ее и что-то кому-то там сказала. Из-за двери появился мальчишечка лет четырех и, испуганно уставившись на Сашку, ухватился за бабкину юбку.
   – Поди, поздоровайся с тятенькой, – сказала Марья Ивановна, склонившись к нему.
   Мальчишка, отпустив бабкин подол, подошел к Сашке и смело забрался к нему на колени:
   – Тятя, тятя, а на лошади научишь?
   Глядя на это белобрысое, васильковоглазое, хлопающее пушистыми ресницами существо, Сашка буквально потерял дар речи, совершенно не зная, что ему ответить на столь простой вопрос.
   – Научит, конечно, научит, Василек, – ответила за растерявшегося Сашку Марья Ивановна. Она подошла к сыну, ловко подхватила на руки внука и отнесла его к двери. Опустив на пол, ласково хлопнула по попе, напутствовав словами: – Поиграйся пока с няньками, пусть они тебя на деревянной лошадке покатают, а тятенька после с тобой поиграет.
   – Не хочу с няньками, не хочу на деревянной, – захныкал малыш, но Марья Ивановна уже прикрыла дверь и, вернувшись к Сашке, вновь расположилась в своем кресле.
   Встреча с маленьким незнакомцем, назвавшим его тятей, буквально потрясла Сашку. Нет, естественно, он представлял, что шутки шутками, но могут быть и дети. Однако представлял, можно сказать, чисто теоретически. Вдруг ни с того ни с сего оказаться отцом некоего чудесного создания, которое надо кормить, растить, заботиться, воспитывать – нет, к такому повороту он был не готов. Мало ему сегодня Фленушкиной беременности, которой она обязана, как говорят, именно ему, так оказывается, что у него уже имеется сын Василек четырех лет от роду. «Нет, это не я, – воспротивился происходящему Сашка. – Я ни при чем. Это все дурачок Тимофей. А я… А мне… Мне не нужны никакие дети! Я не планировал никаких детей! Я ни за что не отвечаю! Я и не контролировал этого безумного Тимошу, когда он тут направо и налево…» Но тут вдруг у него прорезался внутренний голос и этак гаденько проскрипел: «Сейчас не контролировал, согласен. А пять лет назад кто Фленушку соблазнил? А она ведь еще совсем девчонкой была, несовершеннолетней еще. По законам твоего времени знаешь, что за это полагается? Здесь же законы не так строги, нравы зато гораздо строже, чем у нас». «Да ты что, статью мне шьешь? – возмутился Сашка. – Да она сама, если хочешь знать…»
   Он настолько увлекся этим диалогом с собственным внутренним голосом, что принялся даже жестикулировать. Марья Ивановна, с испугом глядя на сына, воскликнула:
   – Тимоша! Что с тобой? Уж не вернулась ли опять болезнь?
   – А?.. Нет, нет, матушка, это я так…
   Она внимательно взглянула на сына и, заметив, что его взгляд вновь стал осмысленным, продолжила:
   – А Микулин сыночек помер этой зимой. А ведь большенький уже был, десятый годок ему шел. Простыл, видимо, с мальчишками играючи. Недосмотрела я. – Боярыня Вельяминова, похоже, чувствовала ответственность за все, что происходит в этом доме. То, что у мальчика была еще и мать, дела нисколько не меняло. – Две недели в жару ребенок метался. Уж чего только наш лекарь не делал! Все без толку. И по окрестным селам всех лекарей да бабок-знахарок собрали. Ничего не помогло. Сгорел мальчишечка. Фленушка твоя…
   – Она не моя, матушка! – с истеричной ноткой в голосе перебил ее Сашка.
   – Фленушка твоя даже умудрилась в Москве немчина-лекаря отыскать. Все одно – не помогло. – Она тяжело вздохнула. – Один ты остался, Тимофей, мужчина в нашем роду. Мамай да Микула ушли – сыновей после себя не оставили. Ты – все никак жениться не хочешь. А ведь все под Богом ходим. Ты же, Тимофей, – человек военный. Сколько раз на волосок от смерти был, сам знаешь. А как в следующий раз будет? То нам знать не дано. Смотри, пресечется наш великий род, засохнет старшая ветвь воронцовского дерева. – Она перевела дух, сурово взглянув на Сашку. – И в том не моя вина и не отца твоего. Мы трех сынов родили и выпестовали, а вы… – От огорчения она даже махнула рукой. – Нет, ты как хочешь, Тимофей, а я признаю Василька своим внуком и наследником. Пусть он и незаконнорожденный и от крестьянки рожден. И второго, если Фленушка сына родит, тоже признаю. (Сашка на эти слова лишь пожал плечами. Да пусть делает, что хочет, ему-то что?) Она, Фленушка, вообще-то неплохая бабенка. Была б она благородных кровей, пусть хоть из самого захудалого рода – женила б тебя на ней. – Сашка лишь протестующее всплеснул руками, но Марья Ивановна ничего не дала ему сказать. – Ты уехал тогда в Кострому, к князю Димитрию, а она тяжела от тебя осталась. Ну, мы с Манефой и выдали ее замуж. Муж неплохой, работящий. Крестьянин из нашего Воронцова. Я же ей вольную дала. А как родила она, так я опять ее к себе забрала, помощницей к Манефе определила. А мужика ее ты в прошлом году в ополчение забрал. Так он и остался там, на Кулишках.
   – Значит, и Фленушка, и ребенок все эти годы жили здесь, в доме? Почему же я раньше их не видел? – удивился Сашка.
   – А ты дома-то бывал толком? Ведь все в делах, все в делах, а потом, как времени свободного стало больше, так ты его все с Ольгой Тютчевой проводил.
   – Матушка, я насчет Ольги хотел…
   – А что Ольга? – вновь перебила его суровым тоном Марья Ивановна. – Я ей отдала здорового сына, умника, великого воеводу, окольничего, а кого получила? Тимошу-убогого!
   – Матушка! Да при чем тут Ольга?! – взорвался Сашка.
   – Не знаю я, кто здесь при чем. Знаю лишь, что Фленушка, благодаря любви своей беззаветной, уже второй раз твой разум из темноты беспросветной на свет Божий выводит. И ведь простая дворовая девка, из смердов самых что ни на есть, а такое большое, высокое чувство ей Пречистая Дева подарила… Если б эта Ольга тебя так любила, ничего плохого с тобой бы не приключилось.
   Не выдержав, Сашка вскочил на ноги.
   – Я…
   – Сядь! – рявкнула боярыня так устрашающе, что Сашка на мгновение вновь почувствовал себя зеленым новобранцем, стоящим в строю перед грозным комбатом подполковником Кубасовым. – Я все понимаю, Тимоша, – сменила она гнев на милость. – Поедешь к ней завтра. А сегодня у меня праздник. Да и… Ты уж не серчай на меня, сынок, но дела-то, с которыми только тебе и разбираться, поднакопились. Ох поднакопились… Восьмой месяц уже идет, как я тебя от Ольги забрала да от людей прячу. Так что нет у тебя особо времени-то в Тушине прохлаждаться. Князь Димитрий в Орду собирался – за тобой прислал. Я сказала, что ты сильно болен, уже одной ногой на том свете, считай, стоишь. Посланный боярин Федор Кошка уж как добивался на тебя посмотреть, но я его к тебе не допустила. Одно дело, когда человек выздоровел после тяжкой телесной болезни, а другое – когда он впал в убожество, а потом вдруг вновь в разум вошел. Нет такому человеку полного доверия. Но я-то знала, была уверена, что Фленушка тебе разум вернет. Зачем же буду я тебя позорить перед каким-то боярином Кошкой? А он все великому князю доложит да присным его. Да приврет еще, да приукрасит… Кто ж после этого великого воеводу всерьез воспринимать будет? Так и не показала ему тебя. Князь Димитрий небось зол и обижен. Боюсь, видит он с нашей стороны большую каверзу. А тут еще Москва растет как на дрожжах. Улица за улицей, слобода за слободой. Сбегаются отовсюду людишки, строятся, ремесло свое заводят, торговлишку какую-нибудь. И ведь это все беглецы от податей государственных. А среди них, не дай бог, и смерды беглые небось есть. И все у нас в захребетниках[1] числят себя. Землица-то наша. А как с нас князь Димитрий спросит? А он точно спросит, как увидит, какой город здесь вырос? – Она сделала небольшую паузу, размышляя. На этот раз Сашка даже и не подумал воспользоваться возникшей паузой, чтобы попробовать в очередной раз выкрикнуть о своей любви к Ольге Тютчевой. – Самое простое, конечно, было – запретить вновь селиться, и тех, кто уже поселился, гнать поганой метлой. Но так поступить я не могла. Ведь сын мой основал сей город не с бухты-барахты. О чем-то он думал в тот час, о чем-то мечтал, чего-то хотел… – «Слишком хорошего мнения вы обо мне, Марья Ивановна», – отметил про себя Сашка. – Да и город этот, Москва, растет сам собою не просто так. Ведь никто в него людей не зазывал, никто никого пряником не заманивал. А люди все селятся и селятся. Значит, на то есть причины особые и Божья воля. Как же я против Божьей воли-то пойду? – «Большого государственного ума женщина. Не нам, сопливым обормотам, чета. Вот бы кому быть великим князем Владимирским», – подумалось Сашке. – Надо с Москвой что-то делать, сынок. Как-то в законное русло направить. Я уж не говорю про то, чтоб в наших владениях суд рядить, да хозяйство вести, да оброк да подати собирать – с этим сама справлюсь. – Она хитро улыбнулась. – Ну что? Нагрузила я тебя? Ничего. Глаза боятся, а руки делают. Вот отгуляем сегодня, а завтра начнем дела делать. – И без всякого перехода вдруг сообщила: – А у нас Остей гостит.
   – Какой еще Остей? – удивился Сашка.
   – Ну как же, ты ж с ним знаком. Сын дядьки Федора Воронца.
   – Иван?
   – Ну да. Крестное имя у него Иван, а я все по старой привычке семейным именем его зову Остей да Остей, чтоб со своим Иваном не путать. Он из своего черниговского имения ехал в Кострому, ко двору великого князя. Заехал к нам погостить, а я его чуток подзадержала.
   – Здорово! Надо будет с ним потолковать. – У Сашки моментально родилась идея. Ему самому с Москвой возиться неохота да и недосуг. А что, если попробовать, говоря современным языком, повесить этот вопрос на ближайшего родственника, на Ивана Воронца? Идея Сашке понравилась, и он тут же поспешил поделиться ею с Марьей Ивановной. – Матушка, а может быть, предложить ему стать московским головой? Все ж таки свой человек.
   – Что ж, поговори с ним, сынок, – соглашаясь, кивнула она и вновь улыбнулась. – Но Остей не единственный, кто тебя дожидается.
   – Кто ж еще?
   – Адаш. Неделя уже как приехал. – Вот это новость так новость! Уж никак Сашка не ожидал встретить старого друга и наставника, покинувшего московские места вроде бы навсегда. Обрадовавшись, он уже вскочил на ноги, готовый бежать, но Марья Ивановна остановила его жестом. – Погоди, сынок. Адаш с женой приехал.
   – Ну?! Все-таки разыскал свою Куницу старый черт!
   – И дочь-невеста с ними. Хороша девка, но… Одно плохо.
   – Что?
   – То, что замуж-то ее никто не возьмет.
   – Почему?
   – Потому что, похоже, у ее отца и гроша ломаного за душой нет. – Марья Ивановна неодобрительно покачала головой. Оставалось только догадываться, что именно она не одобряет: то ли то, что Адаш нищ, то ли то, что, будучи нищим, он посмел приехать к своим бывшим сюзеренам. – Адаш мне поклонился, тебя спросил. Но я к тебе никого не допускала, вот и Адаша не допустила. Он расстроился, уезжать хотел. Но я чувствовала, что ты вот-вот выздоровеешь, материнское-то сердце – вещун, и говорю ему: «Ты подожди, Адаш, несколько дней, я чую, знаю, что сынок мой со дня на день поправиться должен». Вот он и гостит пока у нас. – Она заметила, что сын вновь собрался сорваться с места, и остановила его. – Погоди, погоди… Не знаю я, о чем он хотел говорить с тобой, но я тебе свое мнение скажу. Нехорошо это, когда наш старый слуга, не один десяток лет за наш род пот свой и кровь проливавший, на пороге старости нищим остается. Еще тогда, когда он в Орду возвращаться надумал, я тебе говорила, что не дело это. Нехорошо.
   – Так и я то же самое ему говорил, – поддержал ее Сашка.
   – Поэтому хочу с тобой сейчас это дело решить. А то потом закрутимся в праздничных хлопотах, а завтра ты к Ольге своей улепетнешь… Я тут приготовила список деревень… Деревни все недалеко. Я так полагаю, что ты не хотел бы его далеко от себя отпускать. – Она открыла ящик своего рабочего стола, вытащила из него бумагу и протянула ее Сашке. – Выбирай. Вот и будет жалованье нашему Адашу.
   На листе значились четыре названия. Под каждым из них находилась информация о количестве пахотной земли, количестве дворов и наличии тягла и прочей скотины в каждом дворе. Хозяева дворов были записаны поименно, а рядом – приписка о количестве детей и их возрасте. После этой информации данные об урожаях за последние три года смотрелись совсем уж обыденно. Сашке оставалось только в очередной раз удивиться организационным способностям этой женщины и восхититься ею. Он выбрал деревню, где сумма всех трех урожаев была наивысшей, и спросил:
   – Путилки… Где это?
   – Самую дальнюю выбрал, верст двадцать от нас, – прокомментировала Марья Ивановна. – Есть и поближе.
   – Зато урожаи самые богатые, – объяснил свой выбор Сашка. – Так как туда ехать?
   – Сейчас, чертеж достану. – Марья Ивановна вновь полезла в свой стол, покопалась там и извлекла сложенную в несколько раз карту. Развернула, расстелила ее на столе. Отстранясь назад и подслеповато щурясь, принялась водить пальцем по карте. – Подойди погляди сам, я что-то не разберу – мелковато написано. – (Сашка подошел и стал сбоку от стола, следя за ее пальцем.) – Надо ехать по Волоколамскому тракту. Тушино проезжаешь и… – Тут она оторвала взгляд от карты и, поворотившись к сыну, подняла голову вверх: – Так ты знал, негодник, да? Потому и выбрал? Опять, значит, собираешься у Тютчевых в имении пропадать?
   – Как Бог свят! – Сашка перекрестился. – Ничего я не знал, матушка. Так где эти самые Путилки?
   – Вот! – Она ткнула пальцем в карту. – А я, дура, все-таки надеялась, что ты в родном доме жить будешь.
   Деревня Путилки находилась на берегу Сходни, примерно на том же расстоянии от Сходненского ковша, где река делала сотни петель и зигзагов, что и Ольгино Тушино, но выше по течению. То есть эти места находились довольно-таки недалеко друг от друга. То, что Адаш будет с ним теперь, когда самым наиплотнейшим образом надо браться за портал, через который шныряют «рыбасоиды», обрадовало Сашку до чрезвычайности. Адаш и плечо подставит, и прикроет, когда нужно, да и совет толковый дать может.
   В связи с пресловутым порталом пожалеть оставалось лишь об одном – о том, что рядом нет дьяка Безуглого с его сыскарями. Больше его о Сходненском ковше и портале, в нем открывающемся, не знал, пожалуй, никто. Но где теперь искать старого мастера интриг и тайных дел? Наверняка великий князь не обошел своим вниманием столь полезного человека. Такими кадрами не бросаются. Руководит, наверное, у Дмитрия разведкой или иностранными делами. А может, и еще чем-нибудь.
   Сашка склонился к Марье Ивановне, обнял за плечи и поцеловал в висок.
   – Матушка, я и дома буду бывать. Понимаете, дело не только в Ольге, хотя и в Ольге, конечно, тоже… – Он несколько замялся, соображая, как ей сказать о портале и своем интересе к нему. – Вот здесь… – Сашка показал пальцем на карте, – находится такая штука…
   – «Чертово окно», – уверенно сказала Марья Ивановна, разрешив тем самым Сашкины сомнения. – Через него и Некомат от вас сбежал.
   – О-откуда вы знаете? – Сашкиному изумлению не было предела.
   – Гаврила Иванович мне по секрету рассказал.
   – Какой еще Гаврила Иваныч? Безуглый, что ли?
   – Он самый. Прошедшей зимой князь Димитрий своим указом воинский приказ в Кострому перевел, а приказ Гаврилы Ивановича ликвидировал. Вот он и остался без службы. Похоже, не смог великий князь ему простить, что слишком близок он был с тобой. А я подумала, что негоже такого человека, как Гаврила Иванович, на произвол судьбы бросать. Вот и пристроила его у себя.
   – Матушка…
   – Я ему говорю: «Отдыхай, Гаврила Иванович, жди, пока сынок мой выздоровеет». А он, такой неугомонный, отвечает: «Не могу без работы сидеть». Вот… – Она указала на карту. – Чертеж, думаешь, кто делал? Он. Учет по всем хозяйственным делам в порядок привел. А эта вот бумага? – Она придвинула к Сашке список. – Его рук дело. Не узнаешь почерк?
   «Точно, его рука, – наконец-то сообразил Сашка. – Ай да матушка, ай да Марья Ивановна! Клад, а не женщина!» Сашка снова нагнулся и чмокнул ее.
   – Вы, оказывается, и без моих объяснений все знаете. Мне, кровь из носу, Некомата найти надо и вместе со всей его компанией изничтожить.
   – А может, ну его, этого Некомата… А, сынок?
   – Нет, матушка, не получится. У нас с ним так: либо он меня, либо я его.
   – Так ведь опасно же, Тимоша, – взмолилась Марья Ивановна. – С нечистой силой-то связываться! – Она с испугом перекрестилась.
   – Не опаснее, чем на войне. Да и заговоренный я. Меня молитва ваша хранит и от булата, и от нечистой силы. – Он вновь поцеловал ее. – Так я побежал к Адашу? – Уже в дверях он спохватился: – Где ж его искать?
   – В гостевом доме он…
   Тимофей убежал, а Марья Ивановна вслед ему еще долго крестила воздух мелкими быстрыми крестиками.
   Взлетев на крыльцо гостевого дома, Сашка вознамерился возвестить о своем приходе солидным стуком в дверь, но она открылась от первого же легкого касания. Пригнувшись, он прошел в сени. Дверь в горницу была распахнута, открывая вошедшему довольно-таки грустную картинку. У окна за пустым обеденным столом сидел Адаш, низко понурив голову, а перед ним стояла на столе его знаменитая походная фляга. Даже случайному человеку, незнакомому с бывшим ордынским мурзой, командовавшим личной царской сотней, и бывшим главным воинским проверщиком в великокняжеском войске, и тому хватило бы одного взгляда, чтобы понять, что пьет этот усатый здоровяк из бывших явно не от радости.
   – Смир-рна-а! – что есть мочи рявкнул Сашка, заставив зазвенеть тоненьким, уходящим в ультразвук звоном, все стекла в доме.
   Армейский инстинкт повиновения, вбиваемый в каждого солдата буквально с первого дня службы, взметнул старого вояку на ноги, заставив подтянуть живот и выпятить вперед грудь. Пару мгновений он, ошарашенный грозной командой, внезапно пробудившей в нем дремавшие инстинкты, выпучив глаза, таращился на Сашку, после чего, расслабившись, протянул к нему руки, улыбнувшись во всю ширь своей богатырской улыбки.
   – Тимофе-е-ей Васильевич… Г-гы, ну ты и шутник!
   Оценить подобную шутку мог только настоящий воин. Порой всяким штатским штафиркам кажется, что армейский юмор, мягко говоря, несколько своеобразен, и что проистекает это от того, что люди военные, некоторым образом, гм-м, гм-м… недостаточно интеллектуально развиты. Заверяю вас, что это полная чушь! Просто жизнь у них такая… своеобразная. Ведь недаром гласит армейская народная мудрость: «Кто в армии служил, тот в цирке не смеется».
   Сашка подошел к Адашу, и они крепко, по-мужски, обнялись так, как могут обниматься только однополчане, съевшие вместе не один пуд соли и не единожды вместе ходившие по узенькой полоске, отделяющей жизнь от смерти.
   Со стороны это было похоже на схватку двух крупных медведей, то наваливающихся один на другого в надежде переломить хребет, то отвешивающих друг другу тумаки и оплеухи такой силы, что обычный человек от них давно бы уже лежал в нокауте.
   – Уф, уморил, старый черт, – запыхавшись, наконец вымолвил Сашка, отпихиваясь от своего наставника. – Сразу видно, что на перинах не вылеживался, форму поддерживал. Не то что я.
   – Ах дьявол, я и забыл о твоей болезни на радостях-то, – забеспокоился Адаш. – Не повредил ли тебе чего?
   – Да нет, все нормально, – успокоил его Сашка. – Болезнь моя была не телесная, а…
   – Все понял, – остановил его Адаш, – можешь не продолжать. Но сейчас-то как себя чувствуешь?
   – Я-то сейчас в полном порядке, а вот ты, гляжу, не очень… – Сашка кивнул на флягу, стоявшую на столе.
   Адаш сразу помрачнел и потупил голову.
   – Да уж, – только и сказал он, махнув рукой.
   Не единожды Сашке доводилось бывать рядом с Адашем в минуты самых тяжелых испытаний, и никогда раньше старый воин не терял духа, а уж тем более не пытался утешиться горячительной влагой.
   – Что, непросто с бабами? – предположил Сашка.
   – Ох непросто… – Адаш покрутил головой. – Да мне тысячу самых отъявленных лодырей, пьяниц, слабаков, неумех давай, я из них за месяц лучшую тысячу во всем войске сделаю. А тут… Непросто.
   Несмотря на свою молодость и относительно небогатый жизненный опыт, Сашка примерно представлял себе тот ворох житейских проблем и неурядиц, с которыми столкнулись Адаш и его семья, сменив воинское поприще на обычную жизнь гражданского человека. В отличие от многих сверстников Сашка никогда не замыкался только на интересах своего поколения, глядя на бурлившую вокруг него жизнь широко открытыми глазами. Как говорится, кто-то учится на своих ошибках, ну а умный – на чужих. Таких мрачных мужиков, пытающихся утопить свои житейские проблемы в вине, он видел и в двадцать первом веке. Все очень просто. Сегодня он бравый офицер, защитник Родины, а завтра – никому не нужный отставник без жилья и работы.
   – А где они, твои женщины? – скромно поинтересовался Сашка.
   – Поехали по окрестностям покататься.
   – Понятно… Слушай, Адаш, я тут уже восьмой месяц в невменяемом состоянии пребываю. И, скажу тебе честно, в этом было мое спасение. Сразу после твоего отъезда и до моего… моей болезни мать мне плешь проедала: «Как ты посмел отпустить Адаша без жалованья?!» Да он сам, говорю.
   – Я сам. Точно, – подтвердил Адаш.
   – А тут я в беспамятство впал. Не прошло и восьми месяцев, как и ты пред светлые очи матушки моей предстал, и я только сегодня очухался. Так что давай сейчас завершим то, что надо было сделать девять месяцев назад, не то, если я этого не сделаю сейчас, она меня со свету сживет. Короче говоря, жалует тебя боярыня Воронцова-Вельяминова деревней Путилки, что в двадцати верстах отсюда. А службой ты ей за ту деревню боле не обязан. Все, хватит, отслужил уже. Вольный казак.
   – Эк… – У Адаша перехватило дыхание от избытка эмоций. Он даже потер кулаком глаза, видимо, для того, чтобы таким образом вытащить из них попавшие туда соринки. – Пойду поклонюсь ей в ножки.
   – Постой, – остановил его Сашка, – недосуг ей. Пир большой на сегодня готовит. Вот на пиру и поклонишься.
   – Какой еще пир? – удивился Адаш. – По какому такому поводу?
   – Великий воевода домой вернулся! – расхохотался Сашка и хлопнул Адаша по плечу. – Чем тебе не повод?!
   – Вот я дурень. Не догадался. А ведь верно! – вскричал Адаш и тоже хлопнул по плечу Сашку. – Великий воевода вернулся! – Он взял со стола флягу, заткнул ее пробкой и повесил на пояс. – Поедем-ка и мы, государь, по окрестностям покатаемся. Посмотришь на Москву. Она за эти месяцы расстроилась во как! – Адаш раскинул свои лапищи, демонстрируя, как выросла Москва. – Небось не видел еще?
   – Видеть-то видел, только ничего не помню. – Сашка улыбнулся. – Поехали взглянем.
   Поехали шагом, не торопясь. Погода благоприятствовала, уже чувствовалось дыхание близкого лета. Бушующая разноцветьем сирень пьянила своим колдовским ароматом, а свежая зелень, прущая в рост со всех сторон, радовала взгляд.
   По берегу Яузы доехали почти до самой Москвы-реки. На Гусином броде, где переправлялось в свое время войско Мамая, был устроен наплавной мост. Недалеко отсюда такой же наплавной мост был перекинут и через Москву.
   – Бабий городок, – указывая на избы на том берегу, сказал Адаш. – Выше по реке на Девичьем поле монастырь теперь женский. Это там, где мы последний смотр войску устраивали. Помнишь? – Сашка кивнул. – Там и тогда уже что-то такое было, а теперь они развернулись ого-го как. Монастырище! Вот к ним бабы и девки поперли со всей Руси. И амазонки отслужившие, которые уже в летах, тоже к ним направились. Не знаю, много ли их было, да это и неважно. Важно другое. Не приняли их в монастыре. То ли стары уж слишком – работать будут плохо, то ли воинственны чересчур… Не знаю. Не приняли, одним словом. А они никуда больше и не пошли. Осели здесь, на берегу Москвы, да огородничеством занялись. Стали к ним и другие бабы-одиночки прибиваться. Так и образовался Бабий городок. – Тут лицо Адаша вновь исказила гримаса печали и отчаяния. – Моя-то Куница… Мы как приехали сюда, прознала она про этот городок и говорит мне: «Ну, если не удастся на службу устроиться, пойду к своим амазонкам капусту сажать. Дочь обратно в Орду вернется. Ей там место. А ты уж как-нибудь устроишься…»
   – Что-то я не пойму, – искренне признался Сашка, – что у вас не сладилось? Землю, что ль, не удалось в Орде получить?
   – Ох, – тяжело вздохнул Адаш. – Сначала все шло как по писаному. Приехал в Орду, нашел Куницу, дочь. Обвенчались мы. И землю за службу свою мы получили. Клин огроменный! Правда, весь лесом покрыт. На Брянщине нам его отвели. Только мужиков там, желающих землю в найм взять, днем с огнем не сыщешь. Всю зиму мы валили лес и жгли его. Куница меня все пилила: «Говорили тебе, что надо было рабов еще в Орде купить…» И верно, говорила. Мы даже там пару ромейских семей приглядели на невольничьем рынке. И деньги тогда еще были. Но ты же знаешь, государь, как я к этому делу отношусь. Чтоб у меня рабы были! Да меня с души воротит от одной этой мысли! Да… Весной принялись пеньки корчевать, под пашню готовить. Начал я пахать, а тут, понимаешь, и деньги как-то незаметно закончились. Сосед предлагал зерно взаймы дать под будущий урожай, но… Понимаешь, государь, если хорошо уродит и даст четыре к одному, то ладно. Хватит и с соседом расплатиться, и на семена оставить, и самим с хлебушком до следующего урожая быть. А если не уродит? Если даст два к одному? Только соседу долг отдать да на семена оставить. В общем, решил я пару коней из наших трех продать. Вот тут Куница и взвилась: «Да чтоб я без своей кобылы осталась?!» И дочь за ней вслед. Э-эх! – Адаш махнул рукой. – Нахозяйствовали, одним словом. Надумали мои амазонки в Кострому ехать и к кому-нибудь из бояр в службу вступить. А я уж за ними как нитка за иголкой. По дороге уговорил к вам заехать. Надеялся, что тебе, Тимофей Васильевич, пригожусь я на новой войне. Ведь того и гляди великий князь сбор объявит. А как приехал, узнал, что ты болен, так меня тоска и охватила. Куда теперь податься? К кому проситься?
   – Гляжу, самый подходящий момент я выбрал для выздоровления. – Сашка рассмеялся. – Слушай, Адаш, а теперь, когда стал ты владельцем собственной деревни, от службы откажешься, если я предложу?
   – Господь с тобой, государь, конечно, не откажусь. Куница с дочерью пусть хозяйствуют, а я за тобой в огонь и в воду.
   – А что там за новая война? И что вообще на белом свете делается? Как там князь Дмитрий?
   – Князь Дмитрий прошлой осенью спустился по Волге в Орду. Уже морозы ударили, шуга по реке шла. Я тогда в Сарае был и все своими глазами видел. Явился, надо признать, как муж доблестный, как хозяин земли своей, с малой свитой, а не с большим войском, как завоеватель. А после московской битвы и смерти Мамая нашего в Орде – разброд и шатание. Вся старши́на[2] с перепугу по становищам разбежалась и затаилась. Ждут – что будет? Явился Дмитрий в Сарай и две недели старшину собирал. Наконец объявили большой круг, а на нем Дмитрия царем провозгласили. Зовется он теперь царь Тохтамыш.
   После этого велел он старшине готовить войско к лету, Еросалим воевать, чтоб наказать Михаила Тверского за помощь его Мамаю и желание стать великим князем Владимирским. А сам Дмитрий по Волге же, но уже на санях двинулся обратно, в Кострому.
   Они ехали вдоль берега Москвы-реки, по краю Куликова поля, где менее девяти месяцев назад состоялось кровопролитнейшее сражение, в результате которого князь Дмитрий смог стать царем Тохтамышем. Обширнейшее поле теперь было плотно застроено, и лишь Ивановская горка вздымалась зеленым куполом посреди этой «нахаловки». Для интереса Сашка сунулся в один из переулков, выходящих к реке, но по нему не поехал, вернулся обратно на берег.
   – Плохо строят, – констатировал он. – Тесно, криво, грязно… Один пожар, и сгорит тут все к чертям собачьим.
   – Да уж, – согласился Адаш. – Некому ни порядок задать, ни кварталы разбить. Ставят избы как бог на душу положит, вот и получаются улицы кривые, а вместо переулков – тупики.
   Они доехали до кремля и вдоль его стены начали подниматься вверх. Въехали на широкую площадь, уставленную торговыми рядами.
   – Красная площадь, – улыбаясь, провозгласил Сашка.
   Адаш лишь пожал плечами.
   – Может, и красная[3]. Это кому как. Мне – так не очень.
   – А ты не знаешь, что сейчас в кремле? – поинтересовался Сашка. – Смотрю, ворота все закрыты, нигде ни души.
   – Кметы сказывали, что князь Дмитрий там все приказы позакрывал, имущество и снаряжение все вывез. Матушка твоя пяток кметов туда отправляет, чтоб присматривали за порядком. А то народ такой кругом, что и ворота на дрова разобьет, и стены с башнями на строительство разберет. Народец в сем новом граде, скажу я тебе, ухари. На ходу подметки норовят с сапог срезать.
   – В том, что оттуда все вывезли… сомневаюсь, – возразил Сашка. – Мы когда строительство в кремле начали, так там пещеры природные вскрылись. Мы с Гаврилой Ивановичем решили их использовать – секретные склады сделать. Люди Гаврилы Ивановича еще ходы подземные там нарыли, пещеры эти соединили, выходы наружу сделали. Никто, кроме Гаврилы Ивановича, этих подземных ходов и сооружений толком не знает.
   – Может быть. – Адаш не стал возражать. – За что купил, за то и продаю.
   Адаш и Сашка проехали вдоль кремля, переправились через Неглинку по неказистому деревянному мостку и свернули направо. Миновали несколько кварталов, еще пару раз повернули налево и направо, проехались каким-то узким и грязным переулком, пока не оказались на какой-то более-менее прямой и просторной улице. Куда дальше держать путь ни Адаш, ни Сашка не имели ни малейшего представления. Почти в самом начале улицы лежал громадный валун, вросший наполовину в землю. Около него стоял кудлатый, зверского вида мужик в длинном кожаном фартуке и точил о валун здоровенный тесак. Рядом на камне лежали рядком ножи различной величины и огромный топор.
   – Ну и вонь здесь! – Сашка закрутил носом.
   – Эй, мужик, – крикнул Адаш, – почему здесь вонища такая стоит? Это что за улица такая пахучая?
   Мужик закончил точить тесак, сложил ножи в карман фартука, взял в руку топор и смачно плюнул на валун, после чего, прищурившись, взглянул на Адаша и громко, отчетливо произнес:
   – Да пошел ты…
   Адаш аж задохнулся от возмущения. Мужик спокойно развернулся и скрылся в ближайшем дворе. Адаш было схватился за меч, но Сашка, смеясь, подхватил его лошадь под уздцы и потянул за собой:
   – Успокойся, дружище. Поехали отсюда быстрей, не то задохнемся.
   Заняв едва ли не всю ширину улицы, они, сопровождаемые проклятиями испуганных жителей, понеслись вскачь, стараясь как можно быстрее выбраться на природу из этого вонючего, грязного, тесного города.
   – Я знаю, что это была за улица, – сказал Сашка, когда они, покинув город, остановились в чистенькой, прозрачной, как будто только что выстиранной, березовой роще. – Это была улица мясников. Мясницкая, значит.
   – Ну и народец тут собрался, – неодобрительно покачал головой Адаш. – Никакого тебе уважения.
   Сашка расхохотался:
   – Москвичи.

III

   – Тимоша…
   На крыльце стояла Марья Ивановна, за ней, на несколько ступенек выше – Микулина вдова Елена, еще выше – Фленушка. Сашка подъехал к крыльцу, спрыгнул с коня и, оправдываясь, произнес виноватым голосом:
   – Вы извините, не хотел будить вас. Легли-то поздно…
   – Мы уже давно встали, тебя ждем, – ответила за всех Марья Ивановна.
   Они стояли друг за дружкой с такими печальными лицами, как будто его отъезд делал их самыми несчастными людьми на свете.
   – Я вернусь… завтра… дня через два-три, – сбивчиво пообещал Сашка, чувствуя себя последним мерзавцем.
   Они молчали и смотрели на него. Он вдруг подумал, что на этом вдовьем параде не хватает только его родной матери, которой он тоже вынужден был наврать. А ведь ей-то и надо было, чтобы сынок после долгой разлуки побыл с ней всего лишь недельку. Но не мог он! Не мог! Ведь его любимая ждет! Ну почему так получается, что он может сделать счастливой лишь одну женщину, делая при этом сразу нескольких несчастными?
   Он поднялся на крыльцо и, припав на колено перед Марьей Ивановной, взял в ладони ее руку. Он коснулся руки губами и прошептал:
   – Простите меня, матушка, простите меня все, но я люблю ее. Я должен к ней ехать.
   Она положила руку ему на голову, погладила, перебирая пальцами пряди его длинных, отросших за время болезни волос, и так же тихо, но внятно ответила:
   – Ты женись на ней, Тимоша. Сделай хоть ее счастливой.
   Если бы все было так просто! Ну женится он на Ольге, а через год, два, три ему все равно придется возвращаться в свое время. И с кем останется Ольга? С умалишенным Тимофеем? Разве это сделает ее счастливой? Может быть, вообще не ездить к ней, не дразнить обещанием вечной любви и семейного счастья? Может, остаться здесь, с Марьей Ивановной и Фленушкой? Ведь им нужно так немного. Всего лишь чуточку внимания. О черт! Как же больно. Он всех делает только несчастными. «Не раскисай, солдат! – забил в литавры внутренний голос. – Ты здесь не для этого, опомнись. Для того, чтобы сделать всех счастливыми, тебе надо выполнить боевое задание!»
   – Но она же вдова, матушка, – мягко возразил Сашка.
   – Это пустяк, Тимоша.
   – Но она старше меня на десять лет.
   – Ерунда. Если любишь, женись. Я тебя на то благословляю. – Она перекрестила его. – Роду нужен наследник.
   – Хорошо, матушка.
   – А теперь иди. Скорей. Долгие проводы – лишние слезы.
   Сашка сбежал с крыльца, вскочил в седло и рванул с места в галоп. У гостевого дома остановился, постучал, как договаривались ранее, несколько раз нагайкой в окно. Когда в окне появилась усатая физиономия Адаша, махнул рукой – поехал, мол. Адаш открыл окошко и высунулся наружу.
   – Выезжайте часа через три. Нет… Четыре. И Гаврилу Ивановича прихвати, не забудь.
   Адаш сально ухмыльнулся.
   – К вечеру приедем. Ты не торопись, государь. Что я, не понимаю, что ли?
   Объехав Москву стороной (на вчерашнем пиру Сашка предложил Ивану Воронцу стать московским головой, на что тот с величайшей радостью согласился. Тут же, за столом, Сашка и грамоту соответствующую подписал), он выехал на Волоколамский тракт и пустил лошадь резвой рысью. Через час с небольшим впереди замаячило Тушино. От ожидания скорой встречи с возлюбленной сердце его забилось так, как будто он расстался с ней действительно семь месяцев, а не одиннадцать дней назад. Всю дорогу он думал над предложением Марьи Ивановны и так и не смог принять окончательного решения. С одной стороны, ему страстно хотелось жениться на Ольге, а с другой, он прекрасно понимал, что это ненадолго. Рано или поздно он должен будет вернуться в свое время, а Ольге придется мучиться до конца жизни с умственно неполноценным человеком.
   Всадника в усадьбе, судя по всему, заметили еще издали, и то ли опознали, то ли Ольга выбегала встречать каждого всадника в надежде встретить своего Тимошу, но, когда Сашка въехал во двор усадьбы, Ольга уже со всех ног бежала ему навстречу. Он спрыгнул с коня, успел сделать пару шагов ей навстречу и протянуть вперед руки, но лишь только для того, чтобы успеть подхватить лишившуюся чувств возлюбленную. Он поднял ее на руки и бегом бросился в дом, крича что есть сил: «Лекаря! Пошлите за лекарем!» Он осыпал ее лицо быстрыми поцелуями, но глаза ее так и остались закрытыми, а лицо – неподвижным и бесчувственным. Сашка взбежал на второй этаж, прошел в спальню и положил Ольгу на кровать. В дверях комнаты столпилась прислуга.
   – За лекарем послали? – спросил он, не оборачиваясь.
   – Так точно, ваше сия… ваше высо… За знахаркой. Лекаря нет тут в округе, – ответил ему мужской голос.
   Сашка удивленно обернулся. В доме у Ольги раньше мужчин не было.
   – Епифаний? Ты?
   – Я, ваше высочество. Боярыня меня сюда перевела. Ту-то костромскую деревню она монастырю отписала.
   – Монастырю? – удивился Сашка. – Зачем?
   – Старшенькую-то она замуж выдала, а четырех младших девочек в монастырь отдала в ученичество.
   – А-а… Ну что там знахарка, Епифаний?
   – Идет уже.
   За дверью послышался шум шагов, и в комнату, подвинув плечом Епифания, вошла, нет, вкатилась невысокая, толстая, разряженная, как на праздник, баба средних лет.
   – Ты знахарка? – осведомился Сашка.
   – Я, – с вызовом ответила баба. – Она подошла к постели больной, и Сашка, поднявшись, уступил ей место. Она склонилась к Ольгиному лицу, прислушиваясь, видимо, к дыханию больной, прикоснулась губами к ее лбу, а потом приложилась ухом к груди. – Что с ней случилось?
   – Она ждала меня семь месяцев, – начал объяснять Сашка, – сегодня я приехал. Она бежала мне навстречу и… Вот.
   – Та-ак. – Знахарка достала откуда-то из складок юбки какой-то сухой корешок, отломила от него небольшой кусочек и потерла обломки друг о друга. Комната сразу стала наполняться резким, противным запахом. Она быстро провела несколько раз кусочком корешка под самым носом больной. На Ольгином лице не дрогнул ни один мускул. – Жаловалась ли сегодня боярыня на что-нибудь? Недомогание какое было?
   Сашка пожал плечами, вопросительно глянув на Епифания. Тот, тоже пожав плечами, ответил:
   – Вроде нет… Барыня жаловалась сегодня, нет ли?! – крикнул он девкам, толпившимся у входа.
   – Жалилась, что Осьмушка больно ленива, птицу поздно кормит.
   – А-а, дура… – махнул рукой Епифаний в сторону входа.
   – Ясно, – коротко сказала знахарка. – Пойду я. Снадобье надо приготовить. А ты не боись, соколик, – попыталась успокоить она Сашку, выходя из спальни. – Поднимется твоя боярыня.
   Ольга так и лежала ни жива ни мертва, без кровиночки в лице. Просто сидеть рядом с ней и ждать, казалось Сашке преступлением.
   – Епифаний, запряги лошадей, отвези знахарку.
   – Да она туточки живет, в селе, – постарался успокоить испуганного и встревоженного влюбленного дворецкий. – Дольше запрягать будем, а она уж успеет туда и обратно обернуться. Да вы не сомневайтесь, ваше высочество, знахарка она дельная…
   Сашке так не показалось. Знахарка ему решительно не понравилась. Более того, она напомнила ему врачиху из районной поликлиники. Та же весовая категория, так же надеты кольца чуть ли не на все пальцы, в ушах увесистые серьги, качающиеся при каждом движении… «Кольца в нос ей только не хватает», – зло подумал Сашка. Но это там, в районной поликлинике, он никто, а здесь он – великий воевода. Не дай бог, что не так… Он эту бабу самолично на вертеле изжарит.
   Вновь явилась знахарка, прервав Сашкины садистские видения. В руках у нее была небольшая корчажка с темной жидкостью.
   – Открой боярыне рот, – скомандовала она Сашке.
   Он слегка приподнял одной рукой Ольгину голову, второй же попытался легонечко надавить ей на подбородок. Безрезультатно.
   – Неумеха, – буркнула знахарка. – Вон кинжал у тебя на поясе. Разожми ей зубы.
   – Да что ж она тебе, лошадь, что ли? – взвился Сашка. – Епифаний, ложку пусть принесут!
   – Ложку несите барыне, – эхом откликнулся Епифаний.
   Но толстуха-знахарка и не думала дожидаться никакой ложки. Она ловко выдернула из ножен Сашкин кинжал и столь же ловко раздвинула им сахарные зубки Сашкиной возлюбленной. Не успел он прошипеть «Осторожнее…», как она уже закончила процедуру, влив больной в рот свое снадобье.
   – Держи. – Она протянула кинжал хозяину. – Скоро очнется твоя боярыня. Вставать ей сегодня не дозволяй, а завтра она уже будет здоровей здорового.
   – Так что за болезнь у боярыни, знахарка? – грозно спросил Сашка.
   – Лихорадка любовная, – спокойно ответила она. – От нее у человека жар начинается и в голове воспаление делается.
   – Любовная лихорадка?! Что-то я не знаю такой болезни.
   – Ф-ф, – совсем уж непочтительно фыркнула знахарка. – Ты еще многого не знаешь, великий воевода.
   – Ты знаешь, кто я? – Сашкин голос от вопроса к вопросу делался все грознее.
   – На то я и знахарка, боярин.
   Сашка достал кошель и бросил его Епифанию.
   – Расплатись с ней, Епифаний. Но смотри, знахарка, если что…
   Она вновь фыркнула и пошла к выходу. Уже у дверей обернулась и громко сказала:
   – Не нужно мне твоих денег, у меня с боярыней Ольгой свои счеты. А ты, окольничий Тимофей Вельяминов, ежели захочешь что спросить у меня, приходи сам. Будешь посылать кого, не пойду.
   Знахарка ушла. Следом за ней, погнав вон прислугу, бочком двинулся Епифаний.
   – Я пойду, ваше высочество? Зовите, коли будет нужда…
   Сашка остался с Ольгой один. Он присел на край кровати и взял ее за руку. Нащупал пульс. Теперь он явно стал полнее и ровнее. На щеках у нее появился легкий румянец. Наконец она глубоко, но судорожно вздохнула и открыла глаза.
   – Тимоша… – еле слышно прошептали ее губы.
   – Здравствуй, любовь моя. – Он поднес ее ладонь к своим губам и покрыл ее поцелуями.
   – Я так ждала тебя… Что со мной случилось? Помню, бежала тебе навстречу и… Все, темнота!
   – Знахарка говорит, что у тебя приступ любовной лихорадки.
   Ольга еле слышно рассмеялась.
   – Она такая смешная. Сейчас встану… – Она сделала было попытку приподняться, но Сашка удержал ее.
   – Лежи, лежи… Она велела тебе лежать до завтрашнего утра.
   Им так много надо было рассказать друг другу. Он сидел на краю кровати и держал, не отпуская, ее руку, и они говорили друг с другом, говорили, говорили… Тени, следуя за солнышком, медленно переползали от одной стены к другой, пока наконец все предметы в комнате не слились воедино с воздухом в одно серо-голубое сумеречное нечто. Первой спохватилась Ольга.
   – Ой, вечер уже, а я все болтаю. Ведь ты же голодный, Тимоша. – Она попыталась подняться, но Сашка удержал ее, запечатлев на ее устах легкий, как крылья бабочки, но долгий поцелуй. Ольга уже начала отвечать ему, руки их сплелись в тесных объятиях, когда по всему дому разнесся громкий стук, сопровождаемый ревом молодецкой глотки:
   – Эй, хозяева! Гостей не ждете?!
   – Ах, черт… – Сашку как пружиной подбросило на ноги. – Это же Адаш! Я совсем забыл о нем!
   – Он один?
   – Нет, с женой и дочерью. И Безуглый с ними. Прости, что я по-хозяйски, без спросу пригласил их к тебе домой…
   – И как тебе не совестно говорить такое? Мой дом – это твой дом. – Хозяйка, сначала слегка осторожничая, села на кровати, потом, уже смелее, встала на ноги. Робкие попытки великого воеводы заставить Ольгу соблюдать постельный режим потерпели полный провал. Ведь недаром же говорится, что приезд дорогих гостей действует на хозяйку лучше любого лекарства. – Пойдем, Тимофей, – позвала она. – Ты встретишь гостей, а я пойду похлопочу насчет ужина.
   Через непродолжительное время вся честная компания оказалась за накрытым столом, воздавая должное стараниям и талантам тютчевской кухарки. В четырнадцатом веке люди были более основательны, менее суетливы, чем ныне, поэтому ели спокойно, не торопясь и по возможности помногу. Трапеза могла затянуться на несколько часов, и никого это обычно не тяготило.
   Куница в женском одеянии выглядела поистине благородной матроной, хотя Сашке порой казалось, что необходимость носить женское платье ее слегка раздражает. Ее же дочь в свои семнадцать лет казалась абсолютно невинным, чистым, воздушным созданием. Даже в самый извращенный ум не могла прийти мысль о том, что это непорочное дитя еще совсем недавно ходило в мужских штанах, носило серебристые доспехи и недрогнувшей рукой рубило мечом и пускало в цель стрелу. Причем цель могла запросто оказаться живым человеком.
   Разговоров о предстоящем им деле мужчины меж собой не вели, чтоб не пугать почем зря женщин. (Хотя Куницу трудно было чем-либо испугать. Ей за свою военную жизнь в разных переплетах довелось побывать.) Говорили о погоде, о видах на урожай и тому подобных вещах. Гаврила Иванович балагурил, рассказывая забавные истории из жизни чернильного люда, Адаш вновь поведал о приезде великого князя Дмитрия в Сарай и избрании его там царем Тохтамышем. Женщины же находили темы для разговора буквально из ничего, обсуждая, с мужской точки зрения, сущую ерунду.
   И тут Сашка вспомнил, что не сообщил еще Ольге главную новость.
   – Оль, ты деревню такую, Путилки, знаешь? – спросил он у боярыни Тютчевой.
   – Слышала. Версты три от меня. Кажется, это ваша, вельяминовская деревня.
   – Так вот, уже не вельяминовская. Вот новый хозяин. – Сашка указал на Адаша. – Сей благородный рыцарь теперь твой сосед. Завтра с утра поедем деревню смотреть.
   – Здорово, – обрадовалась Ольга. – Это хорошо, что у меня будут такие соседи. Оставайтесь, живите у меня, пока дом не построите.
   Адаш был тронут таким предложением и искренне поблагодарил хозяйку, его же супруге подобная перспектива, похоже, пришлась не по сердцу, поскольку, недовольно поджав губы, она строго взглянула на своего супруга.
   – Спасибо за столь щедрое предложение, – поблагодарила Куница, – но мы люди военные, ко всяким условиям привычные. Мы и в походном шатре, и в землянке с удовольствием поживем. Тем более лето на пороге. А уж за лето мы точно построимся. Правда, милый? – И она вновь строго взглянула на Адаша.
   – Да-а, конечно… – поспешно заверил он.
   «Да, непросто с бабами, – мысленно согласился с Адашем Сашка. – И что ей в Ольгином предложении не понравилось? Не хочет чувствовать себя бедной родственницей? Так ведь должна понимать, что это предложение не только от Ольги, но и от меня. А у меня с Адашем свои счеты. Или ей сама Ольга не нравится? Так вроде улыбаются друг другу, мило щебечут… Черт их разберет, этих баб, с их лицемерием и двоедушием! Вот и женись после этого! До свадьбы – сущий ангел, но каким лицом она обернется к тебе потом?»
   После окончания трапезы хозяева разместили гостей на ночлег и сами отправились в спальню. Утро следующего дня началось с легкого завтрака, хотя Куница и порывалась ехать смотреть свою деревню, не позавтракав. Безуглого Сашка оставил у Ольги, а сам с Адашем и его семьей отправился в Путилки.
   Путилки оказались большой деревней из пяти жилых изб с сараями и амбарами, стоящей на высоком холме над Сходней. Найти старосту и познакомить его с новыми хозяевами оказалось делом недолгим. Так же быстро решился и вопрос с временным жильем для новых хозяев. На отшибе, в полуверсте от деревни, стояла брошенная изба. Три года назад новый поселенец, взяв внаймы землю у Вельяминовых, поставил избу – починок[4], да что-то, видимо, у него не сложилось – ушел. Сам ушел, а изба осталась. За три года солома на крыше серьезно подгнила (а может, и соседи постарались). Как бы то ни было, но и зимой и летом избу изрядно заливало.
   Однако Куница безмерно радовалась и такому дому. Какой ни есть, а свой. Все недостатки и погрешности исправимы, были бы только деньги. А деньги у Адаша имелись (Сашка выдал авансом в счет будущей службы), плотников обещала дать Ольга Тютчева, а леса кругом – хоть завались. Увидев такие «хоромы», Куница тут же принялась распаковывать свой немудреный багаж, вознамерившись начать вить родовое гнездо прямо сию же минуту. Адаш оставил ей туго набитый кошель, а Сашка пообещал направить плотников сразу же по возвращении в Тушино. То, что она остается наедине с целой кучей бытовых и хозяйственных проблем, а супруг отправляется за своим государем – службу править, нисколько ее не смущало. Хотя, наверное, предпочла бы иметь мужа под боком, будь у нее свободный выбор. Но тут уж так – либо деньги и муж на службе, либо муж под боком, но без денег. Как бы то ни было, Куница совершенно не комплексовала, отпуская Адаша с Тимофеем. Дочь, правда, попробовала улизнуть вместе с отцом, предчувствуя, что с ним будет интереснее, чем с матерью, но Куница жесткой командирской рукой тут же пресекла эту попытку.
   После возвращения в Тушино Сашке, Адашу и Безуглому удалось наконец-то собраться вместе и спокойно, без посторонних ушей обсудить план дальнейших действий. Сашке предстоящая операция виделась в весьма общих чертах – устроить патрулирование в Сходненском ковше и ждать момента открытия портала. А дальше – уж как получится. Примерно такую версию плана он и изложил собравшимся, ожидая от них предложений и поправок.
   – Что ж, – согласился с ним Адаш, – расклад вполне годный. Только овраг-то огроменный, а нас всего трое. Можем блуждать до посинения и до скончания времен, а чертова окна так и не увидеть. Это будет чудо, если окно откроется, а один из нас окажется рядом. Надо бы послать в Воронцово да пяток десятков казаков вызвать сюда. Все одно делать им там нечего, только задницы отращивают. И потом… Ну, открылось окно, кто-то его заметил. Что дальше?
   – Случай первый, – начал великий воевода. – Из окна кто-то лезет. Этого чело… Черт знает, как их называть. Короче, того, кто пролез, надо схватить, связать и не забывать при этом, что они очень чувствительны к боли. Случай второй – из окна никто не лезет. Тогда наблюдающий скликает ближних, и мы лезем в окно. Берем «языка» и выбираемся обратно.
   – А будет он там, «язык»-то? – засомневался Адаш.
   – Будет, – заверил его Сашка.
   – Окно обязательно кто-нибудь стережет, – поддержал великого воеводу Безуглый. – Тимофей Васильевич прошлый раз ринулся за этим Кихтенкой, а там его кто-то и встретил. Чудом жив остался.
   – Что ж, отлично, если стережет, – согласился с ними Адаш. – Не придется долго бегать в поисках «языка» по этому… Слушай, государь. А как называть то, куда мы лезем? Если там обитают слуги дьявола, то место, где они живут, называется… ад? Так, что ли?
   – Не знаю, – ответил Сашка. – Мне, как ни назови, все равно, лишь бы дело сделать.
   – Нет, не говори, – продолжал упорствовать Адаш, – совсем не все равно. Ты представь, если это ад, то какая же славная смерть получится! – Он мечтательно улыбнулся. – В довершение ко всей моей воинской службе, как венец – пробраться к чертям в ад, задать им жару и там погибнуть в неравной битве, порешив перед этим сотни две чертенят.
   – Отставить смерть, – вполне серьезно скомандовал Сашка. – Ты мне живой нужен.
   – О-хо-хо… – тяжело вздохнул Безуглый. – Ты уж позволь, Тимофей Васильевич, я вам про Сходненский овраг и «чертово окно» расскажу все, что мне удалось узнать, а уж потом будем планы строить. – Сашка согласно кивнул, Адаш, вроде, тоже не возражал. – Так вот, – начал Безуглый, – Сходненский овраг местные жители считают, как вы знаете, местом, где обитает нечистая сила. И, будь их воля, они бы и носа своего туда не совали. Но… Видели, какая там трава? Вот и приходится в том овраге и скотину пасти, и сено мужикам заготавливать. Так что народ кое-что видел. Кое-что видели и сыскари мои, и кметы, что в оцеплении стояли. Летают там разные шары. Есть такие… – Он показал руками объем размером с большое яблоко. – А есть с локоть величиной и поболе. А в прошлом году, уже после битвы на Кулишках… Ты, Тимофей Васильевич, как раз болеть начал, а то, может быть, и своими глазами увидел бы. Над оврагом повис преогромный, с пол-оврага величиной, красно-желтый шар. Как солнце блестел и переливался, а из него молнии били в овраг. Повисел какое-то время, а потом упал в овраг и исчез, как не было его. Ну вот… Летают эти шары по оврагу, а потом в воде обычно скрываются. Местные их чертенышами называют. Если встретился тебе такой чертеныш, замри и не шевелись. Побежишь либо прыгнешь, чертеныш за тобой ринется. А догонит – сожжет, лишь горстка пепла от человека остается. Бывают эти чертеныши разного цвета. Бывают красные либо ярко-белые, блестящие. А бывают еще черные, мохнатые такие, и серые. Красные и белые людей сжигают. Только дым да пепел остаются. А от черных и пепла не остается. Забирает человека, как проглатывает, и все тут. А еще бывает, ветер поднимется. Снаружи, за оврагом – тихо, спокойно, а внутри ветер шумит, деревья гнет. Вот в такие дни чаще всего «чертово окно» и открывается. Иногда открывается в воде, как воронка-водоворот, и тогда туда чертеныши так и прыгают. И откуда только берутся… До десятка чертенышей за раз бывает. А иногда открывается в воздухе среди бела дня, чаще всего на закате. Вот то самое «чертово окно», которое мы с тобой, Тимофей Васильевич, однажды имели возможность зреть.
   Никто опять же, кроме нас, не видел, чтобы в то окно кто-нибудь лез или наоборот. Да и окном его назвал я. Местные жители, увидев такое дрожание воздуха, бегут от него со всех ног, опасаясь его пуще смерти. Никто из них так и не смог мне объяснить, чего же он боится, но… Раз боятся, значит, что-то когда-то было. Но больше всего они боятся, когда в овраге вдруг опускается туман. Он берется из ниоткуда. Раз – и накрыл тебя. А в тумане пропа́сть – как нечего делать. Разговаривал я с семьями таких вот пропавших. Да, говорят, пошел и не вернулся. Ни следов, ни тела мертвого. Как не было человека. А еще…
   – Слушай, Гаврила Иваныч, – перебил его Адаш, видимо, уже слегка утомленный длинным рассказом Безуглого. – И зачем ты нам байки местных старух пересказываешь? Что это нам дает? «Языка» надо брать! И лучше не одного. Вот тогда всю правду и про этот ад, и про «чертово окно», и про Некомата вызнаем.
   Безуглый в ответ на эти слова Адаша мгновенно надулся, как обиженный ребенок. Открытую сшибку лицом к лицу, сила на силу, Адаш всегда предпочитал неспешному наблюдению, сбору информации и аналитической работе. Но Сашка слишком ценил способности и особый, сыскной, нюх Безуглого, чтобы дать его кому-нибудь обидеть. Даже Адашу. Он дружески похлопал Адаша по плечу и сказал:
   – Не торопись, дружище. Продолжай, Гаврила Иванович.
   Безуглый откашлялся, покачал головой, демонстрируя, что он не одобряет поведения одного из собеседников, но, ничего не сказав по этому поводу, продолжил:
   – А еще в Сходненском овраге появляются голые люди.
   – Что за люди? – быстро переспросил Сашка, живо заинтересовавшись этой информацией.
   – Никто их не знает. Незнакомые люди; мужики и бабы.
   – И бабы тоже? – удивился Сашка. До сих пор ни сам он не встречался с «рыбасоидами» женского пола, ни Лобов ему не говорил ни о чем подобном. – Интере-е-сно.
   – Вернее, с виду люди. Местные-то уверены, что это нечисть какая-то. Типа русалок, навок, леших и тому подобных. Говорят, что те, в смысле голые, зазывают их, чтобы вступить с ними, гм-гм… в близкие отношения.
   – И что, были такие случаи? – поинтересовался Сашка.
   – Говорят, что был такой кузнец Железяко, так вот с ним якобы такое приключилось. Так пропал бесследно, бедняга. Но я сильно подозреваю, что эту сплетню пустил его младший брат, унаследовавший после Железяки кузню. Думаю, он Железяку порешил, а труп закопал в том же овраге.
   – Ох, – Адаш махнул рукой. – Да все они брешут…
   На этот выпад Безуглый не обратил никакого внимания.
   – А кроме голых людей видели, говорят, голых чертей.
   Адаш хохотнул:
   – А что, черти бывают и одетые?
   – Чертей? – удивленно переспросил Сашка. – Ты-то сам как к этому относишься? Может, это им с пьяных глаз померещилось?
   Безуглый пожал плечами.
   – Не один человек говорит. Точно черти, прямо как на картине Страшного суда. Только великоваты. Больше человека раза в полтора.
   – И тоже мужики и бабы? – уже откровенно издевательским тоном поинтересовался Адаш.
   – Вот не знаю, – совершенно серьезно ответил ему Безуглый. – То, что я вам рассказал, – это, собственно, все, что мы знаем о Сходненском овраге. А уж куда это пригодится, будет зависеть от того, чего мы хотим.
   – Мы хотим поймать Некомата, – уверенно заявил Сашка.
   – Ну, за шарами гоняться точно смысла нет, раз они людей сжигают, – резюмировал услышанное Адаш. – На голяков охотиться? А ты вот нам скажи, Гаврила Иваныч, твои люди видели голяков и чертей этих самых?
   – Нет, не видели.
   – О! – Адаш поднял кверху указательный палец. – А они в этом овраге не одну неделю провели. Может, кто-то когда-то увидел баб купающихся и вообразил, что его русалки завлекали. На таких знаниях мы планов своих строить не можем. А окно вы своими глазами видели. Вот его и надо искать!
   – Д-да, – почесывая в раздумьях лоб, произнес великий воевода. – Пожалуй, я с Адашем соглашусь.
   – Но и окно можно искать бесконечно долго, – осторожно заметил Безуглый, – даже если подключить к поискам полсотни казаков, как предлагает Адаш Арцыбашевич. У нас и поболе людей его искали. И все без толку.
   – Что же делать?
   – Помнишь, Тимофей Васильевич, ты в свое время приказывал колдунов к поискам подключить? – спросил Безуглый. Сашка кивнул. – Я их тогда собрал душ тридцать. Проверил, не без того, кто из них что может. И осталось их у меня после проверки всего двое. Остальные – больше по лекарской части, а кто-то – вообще пустышки. Так вот… Эти двое, они чувствовали, где окно находится в каждое заданное время. Перемещается оно по оврагу. Понимаете? – Адаш и Сашка согласно кивнули. – И попробовали эти двое окно это самое открыть. Но… Сил у них не хватило. Тогда я подыскал им третьего. Вернее, третью. Знахарка это местная, тушинская. Попробовали втроем, и почти это у них получилось. Не хватило самой малости, каких-то там колдовских причиндалов. Я уж в эти колдовские тонкости не вникал, извини. Решили подготовиться и попробовать вновь. Но тогда дела с войной вдруг так закрутились, что до этого дела у меня руки не дошли. – Гаврила Иванович сделал небольшую паузу. – Может, попробуем, а?
   Адаш с досады стукнул себя кулаком по колену.
   – Ну, что я говорил, государь?! Он нам тут, чернильная душа, полдня сказки сказывал, а у самого, оказывается, уже давно решение имеется!
   – Пока вы в Путилки ездили, зашел я к здешней знахарке, – спокойно сообщил собеседникам Безуглый, никак не реагируя на выпад Адаша. – Так она, Тимофей Васильевич, со мной и говорить не хочет. Ждет, пока ты сам к ней придешь, попросишь. А за теми двумя колдунами я съезжу. Хоть сейчас готов выехать.
   На том и порешили. Безуглый уехал за колдунами, Адаш отправился в Воронцово за казаками, а Сашка – к местной знахарке. В знак примирения решил сделать ей подарок – нэцке – миниатюрную фигурку японской девушки в кимоно, смущенной, видимо, нескромным взглядом и потому отвернувшейся в сторону и спрятавшейся за веером. Фигурку эту Сашка позаимствовал в доме Вельяминовых, где нэцке этих самых было что-то около сотни – отец Тимофея Василий Васильевич Вельяминов привез эти симпатичные вещицы наряду с другими трофеями из японского похода. Вообще-то подарок этот предназначался Ольге, но вчера Сашка, испуганный Ольгиным недомоганием, совсем забыл о нем, сегодня же случай не подвернулся подарить его любимой. А тут и приспела необходимость мириться со знахаркой.
   Застал ее Сашка на огороде, копающуюся на грядках.
   – Здравствуй… – он мучительно перебирал в уме варианты обращения и не нашел ничего лучше, как ляпнуть: – добрая женщина.
   Толстуха оторвалась от грядки и, упершись руками в поясницу, с легким стоном разогнулась, а увидев, кто к ней пришел, громко расхохоталась. Одета она была теперь в простую крестьянскую одежду, и на пальцах ее уже не было колец, но выглядела она все равно нагло и вызывающе.
   – А я, оказывается, уже успела стать доброй женщиной. – Она громко презрительно фыркнула: – С чем пожаловал, окольничий Тимофей Вельяминов?
   – Ты уж прости меня, – начал он, – не знаю имени твоего…
   – Веда, – подсказала знахарка.
   – Ты уж прости меня, Веда. Обидеть тебя вчера не хотел. Просто я очень люблю боярыню Ольгу и здорово за нее вчера испугался. А в знак примирения прошу тебя принять этот подарок.
   Сашка извлек из кармана нэцке и на открытой ладони протянул его знахарке. Та тщательно вытерла руки о передник и осторожно, двумя пальцами, взяла фигурку с Сашкиной ладони.
   – Лепота! – восхищенно промолвила она, глядя на миниатюрную костяную девушку. Она спрятала ее меж своих ладоней и некоторое время молчала, закрыв глаза. – Ух, а силища в ней какая, аж ладони жжет! – воскликнула Веда. – Мастер, что резал ее, много страдал, – пояснила она. – Он резал, и плакал, и мочил ее своими горючими слезами. Это была его жена. Чужеземный рыцарь по имени Самараи отобрал у него жену.
   – Самурай, наверное, – поправил знахарку Сашка.
   – Нет. – Она покачала головой. – Он говорит Самараи. И когда этот Самараи забрал у него красавицу-жену и увел ее в свой дом, мастер стал резать по памяти фигурку жены. А когда закончил ее, он тайком прокрался в дом Самараи, увиделся со своей женой и подарил ей эту фигурку. Но Самараи подстерег мастера и зарубил его своим мечом. Вот что он мне рассказывает. – Она внимательно посмотрела на Сашку. – Подарок этот ты вез не мне. Возьми. – Знахарка вернула фигурку Сашке. – Отдай той, кому вез. А мне потом привезешь что-нибудь. Знаю я, зачем пришел. Помогу. Пришлешь за мной потом, как будете готовы. Найду я это «чертово окно». И открою его. Уверена. Только…
   – Что только? – поспешно переспросил великий воевода, испугавшись, что знахарка сейчас примется отказываться.
   – Только ты, окольничий Тимофей Вельяминов, в то окно сам не лезь. Чувствую, плохо это для тебя закончится.
   От такого предсказания Сашку аж прошибло холодным потом.
   – Ты это чувствуешь… Как колдунья?
   Знахарка вновь расхохоталась.
   – Я это тебе говорю просто как баба. Один раз полез – чудом жив остался. Во второй раз незачем судьбу испытывать. А если ты погибнешь, то и боярыня Ольга долго не протянет. Исчахнет от горя, а мне ее жаль.
   – Мне тоже, – улыбнулся Сашка в ответ на ее объяснение.
   – Вот и постарайся не делать ее несчастной.
   – Я бы рад… А думаешь, людей посылать на верную смерть легко?
   – Так не посылай.
   – А если самому не лезть и людей не посылать, то как же дело сделать?
   – Думай. На то ты и великий воевода.

IV

   – А я все ищу, кого бы мне покормить. Недавно еще был гостей полный дом, а уже никого и нет, – лукаво улыбаясь, заявила Ольга. – Говорят, что ты всех разогнал да сам пропал.
   Склонившись к ней, Сашка поцеловал ее в румяную щечку и, взяв под руку, повел к дому.
   – У знахарки твоей был. Сумасшедшая баба. Хотел ей подарок сделать, но она не взяла. Слава богу, смилостивилась, обещала помощь оказать. Но подарок не взяла. Отдай, говорит, той, которой вез.
   Сашка полез в карман и, вытащив нэцке, вложил фигурку Ольге в руку.
   – Что это? Ах какая прелесть! – воскликнула она и тут же, притворно насупившись, заявила: – Но нет, забери обратно. Ты же вез ее не мне.
   Поняв, что она начинает какую-то игру, он решил поддержать ее и сделал это по-мужски прямолинейно.
   – Хорошо, – сказал он, взял фигурку и положил ее вновь в свой карман.
   Тут уж боярыня Тютчева разобиделась самым натуральным образом, насупившись подобно грозовой туче. Она отвернулась в сторону, хотя руки своей не отдернула и продолжала идти рядом. Сообразив, что в предложенной ему игре он сделал явно неверный ход, Сашка взмолился:
   – Оля, прости меня, дурака. Я вез ее тебе, но знахарка твоя почему-то окрысилась на меня, а мне она скоро будет нужна для дела. Вот я и решил ее задобрить. А она говорит: отдай, мол, кому вез, а я вез ее тебе. Возьми ее, пожалуйста.
   Ольга молчала, по-прежнему отвернувшись. «Ох, и непросто с бабами», – уже который раз за последние двое суток подумал Сашка. Они шли по цветущему саду, обходя сзади дом, и стоило им завернуть за угол перед фасадом, как Сашка сразу заметил спешившегося всадника. Был он, как и его лошадь, запылен, грязен, что свидетельствовало о том, что ехал он не из ближней деревни, а откуда-то издалека. Лошадь держал под уздцы сам Епифаний, в то время как всадник жадно пил из ковша, поданного ему дворовой девкой. У Сашки от увиденного сразу екнуло сердце, почувствовавшее скорую разлуку.
   Он взял Ольгину руку, сжатую в кулак, насильно разжал ее пальцы, вложил ей в ладонь нэцке и, шепнув на ухо:
   – Кажется, это ко мне, – поспешил к всаднику.
   Тот, завидев подходившего боярина, вернул девке ковш, отер кулаком усы и склонил голову в поклоне.
   – Доброго здоровья тебе, окольничий Тимофей Васильевич.
   – Здравствуй и ты, – ответил Сашка. То, что посыльный назвал его окольничим, а не великим воеводой, почему-то резануло ему ухо. – Кто таков и с чем пожаловал?
   – Гонец я от великого князя и царя Золотой Орды Тохтамыша. Письмо тебе от него привез. – Он достал из-за пазухи свиток и протянул его великому воеводе.
   – Ответа будешь дожидаться? – спросил Сашка.
   Гонец покачал головой.
   – Ответа ждать не велено.
   – Хорошо. Епифаний, покорми гонца да в дорогу с собой дай.
   – Благодарствую, – поклонился гонец.
   – Пойдем, служивый. – Епифаний потянул гонца за рукав.
   Сашка так и стоял у крыльца, держа в руках нераспечатанный свиток и глядя в спину удаляющемуся гонцу, ведущему в поводу свою лошадь, когда к нему подошла Ольга и, обняв за плечи, со страхом в глазах спросила:
   – Что это, Тимоша?
   – Письмо от Дмитрия.
   Сашка сломал печать, с одной стороны которой было выдавлено «Вел. кн. Дмитрий», а с другой – «Царь Тохтамыш», распустил шнур, опутывавший свиток, развернул его и принялся за чтение. Читать-то там было всего ничего – несколько строк. Но вот подумать о том, что значили эти строки, надо было крепко.
   «Моему окольничему Тимофею Вельяминову. Надлежит тебе прибыть в город Кафу со своим отрядом к 20 июня. Готовым быть к дальнему походу и войне. Царь Тохтамыш», – значилось в этом письме. Письмо короткое, деловое, а тон его попросту вызывающ и груб. Похоже, забыты те времена, когда Дмитрий именовал Тимофея братом. Но это не самое неприятное. Куда подевался сан великого воеводы? Что это значит? Что царю Тохтамышу великий воевода теперь без надобности? У него теперь этих военачальников в Орде под рукой как собак нерезаных… А что значит «со своим отрядом»? Он что, равняет Тимофея Вельяминова с каким-нибудь мелким феодалишкой, который должен выступать в поход с толпой своих вассалов? А как же тогда главнокомандование над всеми вооруженными силами Руси? Ох, нехорошее письмо. И сроки… Сроки такие, что надо бросать все дела и галопом мчаться в Крым, в Кафу. И на Сходненский ковш, на «чертово окно» времени совсем не остается. Не говоря уже о личной жизни… Сашке даже пришла в голову шальная мыслишка: «А может, ну его, этого Дмитрия?.. Проигнорирую его. Месяца три у меня будет как минимум, пока он там воюет. За это время я решу вопрос с порталом и «рыбасоидами», и поминай меня как звали».
   А если не удастся решить за три месяца? И даже за шесть… И Ольга… Как же Ольга? Ведь Сашка так рвался к ней. И вовсе не для того, чтобы расстаться через три месяца. Вопросов письмо вызывало много, и ответов на них у Сашки пока не было. Надо было подумать, может быть, посоветоваться с Марьей Ивановной и Адашем.
   – Тимоша, Тимоша, что с тобой? – Это Ольга тормошит его за рукав, безуспешно пытаясь заглянуть в пустые глаза.
   – На, прочитай. – Сашка протянул ей письмо.
   Ей хватило одного взгляда, чтобы объять столь короткий текст.
   – Он зовет тебя на войну? – В ее глазах уже появились слезы.
   Ну как ей объяснить, что дело здесь совсем не в войне? Да и надо ли объяснять? Сашка поцеловал ее в глаза, собирая губами соленую влагу.
   – Не плачь, милая, это ненадолго. К концу лета я снова буду с тобой. Сейчас я уеду в Воронцово – нужно отдать необходимые распоряжения, завтра вернусь. Утром, наверное, приедет Безуглый с колдунами. Ты уж устрой их, пожалуйста. Народ они капризный. Не дай бог, обидятся на что-то, как твоя знахарка. Хорошо?
   – Хорошо, Тимоша. Все сделаю. И ждать тебя буду, как не ждет даже самая преданная и верная жена.
   Сашка уехал. Уже на подъезде к Воронцову встретил Адаша с пятьюдесятью воинами.
   – Ты, государь? – удивился он. – Наши планы поменялись?
   – Ты разве не встретился с гонцом по дороге?
   – Как-то мы с ним разминулись… Но здесь, в Воронцове, мне сказали, что к тебе был гонец из Орды. Его и направили к тебе, в Тушино. От Дмитрия небось письмо? – поинтересовался Адаш.
   – Читай, – протянул ему свиток Сашка.
   – Нехорошее письмо, – прочитав, покачал головой Адаш. – Ой нехорошее. Как бы не было у нас неприятностей при встрече с новым ордынским царем.
   – Поэтому и еду в Воронцово, – пояснил Сашка. – С матушкой посоветоваться да предпринять кое-что. А как тебе слова «со своим отрядом»?
   К этому времени вся колонна всадников уже развернулась и двигалась в сторону Воронцова. Адаш лишь покрутил головой из стороны в сторону:
   Марья Ивановна, ознакомившись с письмом, тоже покачала головой, констатировав:
   – Недоброе письмо.
   – Матушка, а как бы повел себя мой отец, получи он такое письмо? – спросил Сашка.
   – Он был бы обижен и… взбешен. Так ведь и Мамай наш был обижен на князя Дмитрия. Сам знаешь, чем это закончилось.
   – А может, ну его, этого Дмитрия, а, матушка? – забросил удочку Сашка.
   – Это как? – не поняла она.
   – Ну… Напишете ему, что я опять болен, что болезнь у меня душевная. Дурак я, одним словом. Пусть поймет наконец, что я ему не соперник и оставит наш род в покое.
   Это был позор, и Сашка отдавал себе в этом отчет. Но ему дело надо делать, а тут этот Дмитрий со своими феодальными разборками. Черт бы его побрал! А вдруг ему опять шлея под хвост попадет и захочется устранить последнего отпрыска Василия Васильевича Вельяминова, чтобы никто и помыслить не мог оспаривать его царское достоинство?
   Еще год назад, предложи ей кто-нибудь нечто подобное, Марья Ивановна возмутилась бы. Но теперь, потеряв двух сыновей, она уже была почти согласна с Сашкиным предложением.
   – Ох, сынок… Я бы согласилась с тобой, но… Ведь донесут. Найдется кто-нибудь, сообщит, что ты в здравом уме. И еще хуже получится. Вообразит себе Димитрий такое, что в нашем уме и родиться не может. Ты уж лучше смири гордыню, Тимоша, покорись ему. – В ее голосе зазвучали слезы. – А я буду молиться, чтобы Господь отвел от тебя опалу и нелюбовь Димитрия.
   – Ладно, – согласился Сашка. – Тогда мне нужно два-три дня, чтобы кое-какие дела в Тушине закончить, а после этого – забираю домашнюю сотню и отправляюсь к Дмитрию.
   – Ох, – тяжело вздохнула Марья Ивановна, – боюсь, мало сотни-то. Он же пишет – «отряд».
   – С отрядом пусть приходят те, кто на жалованной земле сидит. Мы же – на своей собственной, – не сдержался Сашка.
   – Смирись, Тимоша, смирись. Бог, он все видит и разберет, в конце концов, за кем правда. А сейчас, пока ты в Тушине будешь свои дела делать, жалованников[6] наших соберем, кого успеем. Глядишь, и образуется у тебя отряд сотен в пять.
   В конце концов, Сашка уже неоднократно имел возможность убедиться в мудрости и действенности советов боярыни Вельяминовой. Раз говорит «смирись и подчинись», значит, надо смириться и подчиниться. Всех воинов домашней сотни разослали собирать вельяминовских вассалов-жалованников. Собирать решили не всех, а лишь тех, кого успевали известить. Исходили из соображения: день – дорога туда, день – на сборы, день – обратно.
   В Тушино Сашка с Адашем вынуждены были отправиться вдвоем, без ожидаемой подмоги. По дороге заехали в кремль, к Ивану Воронцу. Тот после пары дней общения с московским народонаселением и ознакомления с проблемами молодого, растущего города пребывал в состоянии восторга и эйфории.
   – Ты бы знал, брат, какие толковые, хваткие, деловые люди здесь поселились! – воскликнул он. Адаш же лишь головой покрутил, тихо бормоча что-то себе под нос. По поводу деловитости новых московских жителей у него было свое собственное, особое мнение. – Город растет каждый день! А препоны… Будем преодолевать. Сейчас вот договорились со старостами кварталов и концов общегородской чертеж сделать. И дальше застраивать город только в соответствии с этим чертежом. Чудо что за люди! И налогов они не отказываются платить. Раньше не платили, потому как никто не спрашивал. И беглых смердов обещали всех сыскать и выдать. А сколько задумок по строительству церквей каменных… На Кулишках, на месте битвы, ставить церковь надумали во имя Всех Святых! Ты что, брат, через три года Москва больше Ярославля будет! Торжище Ярославское к себе перетащим!
   – Так уж и будет, – с недоверием вновь пробурчал Адаш.
   – Будет, будет, вот увидите, – заверил Иван Остей. – У этого города – великая судьба.
   Его оптимизм, казалось, был безграничен, но после того, как Сашка рассказал ему о письме Дмитрия, настроение у него заметно испортилось.
   – Вот тебе благодарность Дмитрия, брат, – сказал он. – Когда была необходимость защититься от Орды, он сделал тебя и окольничим, и великим воеводой. Теперь же, когда ты сделал его ордынским царем, он и отчество твое позабыл. Боюсь, что замыслил Дмитрий весь наш род под корень извести, – резюмировал он.
   Оставив новоиспеченного московского голову размышлять над превратностями жизни вообще и политической жизни в частности, Сашка и Адаш продолжили свое путешествие в Тушино. А перед этим они наскоро пробежались по опустевшим кремлевским складам и службам. Как Сашка и ожидал, до подземелья и тайных камер люди Дмитрия не добрались. Большая часть пороховых запасов так и осталась нетронутой.
   Обрадованный этим обстоятельством, Сашка вытащил затычку из ближнего ко входу бочонка и насыпал из него полную сумку пороха. Адаш даже и не спрашивал, зачем он это делает. Порох – вещь нужная, в хозяйстве всегда сгодится.
   Поиски «чертова окна» начали вшестером. Вернее, искали два колдуна, привезенных Безуглым, и знахарка Веда, а Сашка, Адаш и Безуглый сопровождали их. Разбились на три пары и, стараясь не расходиться далеко друг от друга, начали прочесывать овраг. Стоило лишь начать эту работу, как Сашка отчетливо представил себе всю грандиозность поставленной им задачи – в течение трех дней разыскать портал. После часа поисков стало ясно, что за три дня им, дай бог, просто обойти весь овраг со всеми его уголками и закоулками. О том, чтобы рейдировать по оврагу, как представлялось, повторяя по нескольку раз одни и те же маршруты изо дня в день, и речи не могло быть. Кому-то из колдунов вдруг показалось, что идти нужно совсем в другую сторону, что именно в той стороне он что-то чувствует. И все меняли маршрут и шли в ту сторону, но минут через пятнадцать-двадцать колдун заявлял, что перестал чувствовать, и все возвращались к исходной точке. Через три часа после начала поисков самый старший из них, дед Ириной, сел, запросив передыху. Сашке окончательно стало ясно, что никакой системы в поисках быть не может. Если им и удастся обнаружить портал за эти трое суток, то это будет чистой воды случайность.
   Первые два дня так и прошли в бесплодных блужданиях по оврагу. На третий день Сашка отправлялся на поиски без всякой надежды, руководимый лишь чувством долга: если какая-то работа запланирована для пользы дела, она обязательно должна быть сделана. Примерно такие же чувства, видимо, владели всеми участниками предприятия. Всеми, но не Ведой.
   – Знаю я, что нужно делать, – твердо заявила она, когда все шестеро собрались вместе.
   – И что? – лишь для проформы поинтересовался Сашка, уже не веря в успех.
   – Нам нужны три челна! – торжествуя, объявила она.
   Сашка хлопнул себя по лбу. Река Сходня входит в Сходненский ковш, петляет по нему и выходит из него рядом со входом. Расстояние между руслами в этом месте – несколько десятков метров. Можно же, плывя по течению, пройти через весь овраг, а выйдя из него, вновь перетащить лодки посуху ко входу. Долго искать лодки не пришлось. Сама же Веда и организовала и челны-плоскодонки, и гребцов к ним с длинными веслами-шестами.
   С этого момента поиски стали, по крайней мере, не такими утомительными, но остались столь же безрезультатными. Пару раз Веде что-то чудилось, лодки приставали к берегу, и колдуны вместе с Ведой удалялись от реки в поисках «чертова окна». Но, в конце концов, эти попытки так и не дали результата. Закончили поиски, когда уже начало темнеть. Сказать, что Сашка был разочарован, значит, ничего не сказать. За три дня блужданий по Сходненскому ковшу им не только не удалось найти портал, но и не довелось столкнуться ни с одним из тех загадочных явлений, о которых рассказывал Безуглый. Ни тебе летающих шаров, ни чертей, ни загадочного тумана с ветром в придачу, ни русалок с навками. Ни-че-го.
   Последняя ночь с Ольгой перед расставанием прошла без сна. Но не потому, что влюбленные беззаботно и страстно миловались всю ночь напролет. Нет, вовсе не потому. Ольга куксилась, кисла, то принимаясь что-то шептать о своих дурных предчувствиях, то прося у Сашки прощения неизвестно за что, а уже перед рассветом разрыдалась в голос, припав к его широкой груди. Сашка пытался утешить ее, гладя могучей рукой по головке как маленькую девочку, старался развлечь смешными историями из армейской жизни, но, в конце концов, бросил это бессмысленное дело и затосковал вместе с Ольгой. Ему тоже стало казаться, что это – их последняя ночь.
   Провожать Сашку она не вышла – не было сил. Уже занеся ногу в стремя, Сашка давал последние распоряжения Епифанию, держащему его коня под уздцы.
   – Колдунам заплатишь из тех денег, что я тебе оставил. Да не жмись. И отправляй их сегодня по домам. За боярыней приглядывай. Вызови к ней Веду, пусть побудет сегодня с боярыней. Плохо ей сегодня, Епифаний. Боюсь, как бы опять горячка не сделалась.
   На каждое Сашкино пожелание Епифаний кивал головой, приговаривая:
   – Сделаю, ваше высочество, как не сделать…
   Рядом уже сидел в седле Безуглый, ожидая Сашку. А тут показался и Адаш, едущий из своих Путилок. Еще издали он почувствовал траурную тоску, затопившую этот дом.
   – Э-гей! – гаркнул он. – Здорово ночевали! Что носы повесили?! На войну едем! А на войну надо ехать с радостью! С музыкой… Не то… Примета дурная. Эй, Епифаний, организуй-ка нам музыку!
   – Дак… – Епифаний пожал плечами, беспомощно разведя руки в стороны.
   Адаш махнул рукой, что, наверное, должно было означать: «Ну что с тебя взять…»
   – Хоть рожок пастуший да пару ложечников, – уже спокойно пояснил он Епифанию.
   – Счас… – Епифания как ветром сдуло.
   – А ты, Гаврила Иваныч, старая ты чернильница, что ж не подсказал молодому человеку, как надо… – Безуглый ничего не ответил, а лишь неодобрительно покачал головой и ласково потрепал по шее лошадь, нервно бьющую землю копытом. – Хотя, откуда тебе знать старинные казачьи обычаи… – Постепенно радостное возбуждение Адаша проходило, а замещала его та самая тоска, что проникла уже в сердце его спутников.
   – Ладно, поехали, – распорядился Сашка, вскочив в седло.
   А тут и дворня, согнанная Епифанием, повалила на двор, и запели рожки, и раскатисто ударили, затрещали ложки. На втором этаже распахнулось окошко, и выглянула из него боярыня Ольга. Лицо ее было бледно, под глазами залегли черные круги, но она улыбалась и вовсю махала платочком отъезжающим.
   – Вот это другое дело, – констатировал Адаш. – Вот теперь можно ехать.
   Но выехать со двора они не успели. Откуда-то скатилась толстуха Веда, мокрая чуть ли не по самую шею, и преградила путь всадникам.
   – Знаю я, где это самое окно! – заявила она, торжествующе улыбаясь. – Нашла! Зовите ваших колдунов, сейчас же и откроем его.
   Всадники переглянулись. Мокрая одежда Веды свидетельствовала о том, что она переходила реку вброд. Похоже, она действительно уже успела с утра побывать в Сходненском овраге.
   – Епифаний! – скомандовал Сашка. – Давай сюда колдунов!
   В результате Сашка, Адаш и Безуглый выехали из Тушина не в Воронцово, как планировали, а в обратную сторону – к Сходненскому ковшу.
   – Здесь, – почти шепотом промолвила Веда, подняв вверх руку и останавливая своих спутников.
   Всадники спешились и, отведя коней в сторону, привязали их.
   – Ну-ка, ну-ка… – Дед Ириной встал как вкопанный и закрыл глаза. – Хм-м, может, и есть что-то.
   – Может… – с презрением фыркнула Веда. – Смотри лучше!
   Тут подключился и второй колдун, по имени Бормотун. Он принялся ходить кругами, выставив перед собой руки. Наконец он остановился и сказал:
   – Точно, здесь.
   – Ладно. – Видя, что колдуны пришли к единому мнению, Сашка почувствовал легкое волнение. Чем черт не шутит – может быть, именно сейчас и получится добыть информацию о Некомате-Рыбасе. – Давай, Веда, начинайте. И мы пока подготовимся.
   У колдунов, похоже, все уж было обговорено заранее, потому что действовать они начали быстро и слаженно. Пока дед Ириной доставал треногу, складывал под нее хворост и разводил огонь, Бормотун одну за другой обезглавил семь черных куриц и сцедил из них кровь в приготовленную Ведой чашу. Адаш снял притороченные к седлу арканы, а Сашка принялся доставать из переметной сумы небольшие глиняные кувшинчики, передавая их Безуглому.
   Костер под треногой уже разгорелся, и куриная кровь в чаше уже закипела, паря едким вонючим дымком в небеса. Колдуны взялись за руки, встав вокруг чаши и как бы создав вокруг нее круг. Следующий круг, очерченный на земле, был задан пятью человеческими черепами, каждый из которых являлся вершиной вписанной в круг пентаграммы. Заклинания, бубнимые колдунами, сначала звучали невпопад, но со временем становились все более ритмичными и согласованными, постепенно сливаясь в единый низкий гудящий звук.
   Адаш, Сашка и Безуглый смотрели на это со стороны, стоя рядом с разложенными рядком на траве кувшинчиками. Все старания колдунов к результату не приводили. Сашка уже было подумал, что все впустую и, наверное, пора сворачиваться и отправляться в Воронцово, как вдруг услышал выкрик Веды:
   – Крови, крови человеческой не хватает! На куриную оно не открывается.
   Недолго думая Сашка выхватил кинжал и, подскочив к колдунам, полоснул себя по ладони. Из глубокого пореза струйкой побежала кровь, стекая в чашу. Тут уж и Адаш, глядя на происходящее, тоже решил внести свою лепту в колдовской ритуал. Струйка его крови также побежала в чашу. Бормотун подбросил в чашу какого-то зелья, и колдовское варево, замешенное на человеческой крови, забулькало еще яростнее.
   – Появляется, появляется, – зашептала Веда так громко, что ее услышали все присутствующие.
   Сашка повернул голову туда, куда были устремлены взгляды Веды и обоих колдунов. За спиной у Безуглого воздух сгустился и медленно поплыл, тягуче переливаясь в форму прямоугольника.
   – Гаврила Иванович! – крикнул Сашка. – За спиной!
   Тот обернулся и, увидев за своей спиной образующееся «чертово окно», метнулся к треноге, выхватил из костра горящую головешку и тут же занял позицию рядом с лежащими на траве кувшинчиками. Сашка же и Адаш, схватив арканы, встали по обе стороны от открывающегося «окна». Роли всех участников захвата «языка» были расписаны и отрепетированы еще перед началом поисков портала, так что действовали все четко, без суеты и спешки.
   Дрожащий воздух внутри «окна» начал оплывать, растекаясь от центра к периферии, и сквозь окно стала проступать какая-то картинка. Выглядело это так, как будто кто-то дышит на покрытое изморозью окно. Сначала на стекле появляется маленькая проталинка, потом она становится все больше и больше. Теперь уже совершенно отчетливо в окно была видна голая, иссушенная красновато-коричневая земля, щедро усыпанная камнями. На фоне буйно зеленеющей растительности этот кусок каменистой пустыни смотрелся, как пятно на выгоревших обоях, оставшееся от снятой картины.
   – Точно преддверие ада, – пробормотал Адаш, глядя на «чертово окно». – Каким же ему быть, если не таким?
   – Все готовы? – спросил Сашка и, услышав утвердительный ответ, скомандовал: – Давай, Гаврила Иванович!
   Безуглый подпалил от тлеющей головешки запал одного из кувшинчиков, подождал, пока тот разгорится, и метнул кувшинчик в окно. Окно кувшинчик проглотило, и – никакой реакции. Ни хлопка от взорвавшегося пороха, ни какого-либо иного звука.
   – Давай еще пару! – махнул рукой Сашка.
   Безуглый зажег запал, на этот раз дождался, пока он не догорел почти до самого конца, и забросил кувшинчик в окно. И тут же повторил эту операцию еще раз. И снова – гробовая тишина. Сашка и Адаш даже отошли чуть назад, чтобы сменить угол обзора.
   – Давай еще один – и полезем!
   Безуглый вновь подпалил фитиль и тут, глянув в окно, закричал:
   – Есть, смотрите!
   Теперь уже все увидели сквозь проем «окна» стоящего на каменистой земле человека. Человека ли? Он или оно, явно торопясь, зачем-то яростно сдирало с себя одежду. «Раз есть одежда, значит, человек», – отметил про себя Сашка.
   – Гаврила Иваныч! Запал! – это кричал Адаш. Сашка повернул голову к Безуглому. Тот так и держал в руках кувшинчик, фитиль которого догорел почти до конца. Засмотревшись в окно, он, видимо, позабыл, что так и не бросил приведенную в действие бомбу. Предупреждение Адаша пришлось как раз вовремя. Не раздумывая, Безуглый швырнул бомбу в окно. Звуков никаких они опять не услышали, но действие разорвавшегося кувшинчика смогли наблюдать воочию. Несколько осколков керамики, судя по всему, попали в раздевавшегося человека, от чего тот буквально подскочил на месте. Он сорвал с себя остатки одежды и голышом бросился к окну. Его намерения не оставляли никаких сомнений. Он явно собирался поквитаться с теми, кто обстреливал его с этой стороны. Бежать ему, видимо, пришлось не близко, потому что прошло несколько секунд, прежде чем по эту сторону «чертова окна» показалась крупная голова и могучие плечи.
   Почти одновременно в воздух взмыли два аркана, брошенных умелой рукой. Аркан Адаша охватил руки (или лапы?) этого человека (или существа?), плотной петлей притянув их к торсу пониже локтевых суставов, а Сашкин стянул его плечи.
   – Тяни! – весело заорал Адаш, и они с Сашкой дружно дернули за веревки.
   Поначалу, когда направление их действия совпало с направлением движения этого человека или существа, стремящегося пролезть на эту сторону «окна», удача им сопутствовала, и они уже вытащили пленника на свою сторону больше чем по пояс. Но почти сразу же намертво схваченный арканами пленник сообразил, что попал в ловушку. И теперь он уже не стремился вылезти из «окна», а, наоборот, старался скрыться на своей стороне. Сила его была такова, что Адаш с Сашкой не могли пересилить его. Но и он не мог сдвинуть с места Адаша и Сашку. На какое-то время установилось зыбкое равновесие. Адаш и Сашка, налившись кровью, пыхтели от натуги, но и заарканенный ими «язык», утробно рыча, явно сопротивлялся из последних сил.
   Безуглый, до того как зачарованный, наблюдавший за этим противостоянием, наконец-то опомнился и кинулся помогать Адашу. И хоть сила у отставного дьяка была далеко не богатырской, но и эта малая добавка помогла нарушить сложившееся равновесие.
   – Пошел, пошел, – тяжело отдуваясь, констатировал Адаш, обливающийся потом и покрасневший как вареный рак.
   Но в этот самый момент, когда, казалось, ситуация уже пошла на лад, сзади, от костра, вокруг которого стояли, взявшись за руки, колдуны, раздался истошный вопль:
   – Ой, не могу, горячо! Ой, ладони горят!
   Сашка обернулся. Это орал, извиваясь, как в корчах, Бормотун. Он пытался выдернуть свои руки, но дед Ириной и Веда держали его крепко.
   – Терпи! – в ответ ему проорал дед Ириной. – Еще немного!
   Но тут Сашка увидел, что меж ладоней колдунов вспыхнуло пламя и голосящему от боли, упавшему на колени Бормотуну удалось вырвать свои ладони из рук Веды и Ириноя. И тут же он услышал жесткий металлический шелест, как будто опускается защитная шторка, со стороны портала. Сашка вновь повернул голову и только и успел заметить, как схлопывается в точку «чертово окно». Верхнюю половину тела их пленника отрезало как гильотиной.
   Дед Ириной отвесил стоящему на коленях Бормотуну увесистую затрещину:
   – Ишь горячо ему…
   – Дык… – Бормотун продемонстрировал поджарившиеся ладони. – До углей ведь… Гляди…
   – А сколько раз тебе говорено: не водись с нечистым? Знать, опять нарушил? – И Ириной вновь огрел его по загривку.
   Теперь только и оставалось, что осмотреть останки поверженного врага, которого так и не удалось сделать «языком». Судя по его торсу, он поистине был настоящим гигантом. Сашка со своими «метр девяносто» вряд ли дотягивал до его плеча. Кожа его имела землисто-серый оттенок и была покрыта черными волосками, росшими особенно густо на могучей груди. Карикатурно курносый широкий крупный нос и узкая, подтянутая к основанию носа верхняя губа создавали впечатление самого настоящего свиного рыла. Подбородка же у него не было совсем, и голова как-то сразу переходила в толстую короткую шею, а та, в свою очередь, столь же незаметно – в плечи. Но, несмотря на всю свою несимпатичность, это, несомненно, был человек. Хотя, точнее сказать, – существо, обладающее интеллектом.
   Веда присела на корточки рядом с большущей башкой и, как бы лаская, принялась гладить по пышной, кучерявой шевелюре. Она отвела в стороны прядки на макушке, и все увидели маленькие, острые рожки.
   – Ч-черт… – одновременно, разом выдохнули люди, собравшиеся вокруг трупа.
   Но это было еще не все. Труп вдруг начал усыхать, прямо на глазах превращаясь в мумию. Мумия же осыпалась серым песком, тут же растекшимся черной жидкостью. Но и жидкость не была последней стадией этого молниеносного распада. Над черной лужей появился дымок, устремившийся ввысь, и она стала быстро уменьшаться в размерах.
   – Ч-чур меня, ч-чур, н-нечистая… – заикаясь, произнес Бормотун и принялся быстро креститься обгоревшей рукой.
   – Вот видишь, что ты наделал, пог-га-нец! – Дед Ириной смачно плюнул в черную лужу и от всей души закатил своему младшему коллеге еще одну оплеуху.

V

   Вельяминовский отряд пришел в Кафу на день раньше назначенного срока. К Сашкиному удивлению, ни ордынских войск, ни дружин подвластных Дмитрию князей ни в городе, ни за городом не было. Не было даже встречающих, высылаемых обычно заранее к назначенному месту сбора войск. Сашка даже подумал – уж не стал ли он жертвой чьего-то то ли злоумышления, то ли неумного розыгрыша. Тем более что в пути им не попалось ни одной дружины, идущей к месту сбора, в Кафу. Ни они никого не нагнали, ни их никто не опередил.
   Хотя вся городская гавань была забита грузовыми кораблями, ожидающими погрузки ордынского войска, отправляющегося на штурм Еросалима[7]. О грядущем походе царя Тохтамыша в городе знали, кажется, все, даже бродячие псы, во множестве отирающиеся у мясных лавок. Этим событием, можно сказать, жил весь город, только о нем и судачили в каждой таверне и на каждом углу. Крупные воротилы уже получили аванс за фрахт своих судов и рассчитывали также нажиться и на посредничестве при найме генуэзских галеасов и коггов, пригнанных сюда, в Кафу, в надежде заработать на перевозке войска. А на воротил завязаны сотни и тысячи семей, кормящихся от их большого дела. И они, естественно, тоже надеялись разжиться на грядущей войне. Дельцы помельче наполнили город товарами со всего света, так что Кафа стала напоминать какой-нибудь World Expo из двадцатого века. Особенно постарались торговцы оружием. Их лавки и магазины так были набиты всевозможным вооружением, что оно, не вмещаясь, уже выпирало наружу, на улицу, загромождая собою узкие тротуары. Теперь и перед лавками оружейников, как перед лавками зеленщиков и торговцев фруктами, стояли на тротуарах выносные прилавки, заваленные всевозможными видами наступательного и оборонительного вооружения. Расчет делался на то, что ни один мужчина, а тем более профессиональный воин, не способен равнодушно пройти мимо таких роскошных развалов. А уж среди ста тысяч военных наверняка найдется немалое количество состоятельных людей, возжелающих, глядя на такое богатство выбора, приобрести себе что-нибудь нужное (или ненужное, но милое глазу и сердцу). С нетерпением ждали войско и владельцы всевозможных таверн, тратторий, кабаков и прочих забегаловок и питейных заведений. Даже простые рыбаки солили и вялили рыбу впрок в надежде на сто тысяч прожорливых глоток. А уж о профессиональных жрицах любви и говорить нечего. Сашке с Адашем во время недолгой прогулки по городу пришлось отбиваться от назойливых представительниц всех человеческих рас, пожалуй, даже чаще, чем от оружейников, сразу же опознавших в двух вооруженных всадниках своих потенциальных клиентов.
   Как бы то ни было, но Сашка убедился лично, что царское войско должно прибыть в Кафу со дня на день, о чем столь ярко свидетельствовала ситуация в городе. Отсутствие же квартирьеров[8] он смог объяснить себе только одним – всеобщим бардаком и неразберихой, царившими, по-видимому, в ордынском войске. Об этом же свидетельствовало и отсутствие элементарной осторожности и предусмотрительности. Войско не выступило еще в поход, а о предстоящей войне знают уже все, даже самые ленивые. Что уж там говорить о противнике… Когда Сашка рассказал Безуглому о ситуации в городе, тот лишь неодобрительно головой покачал. При такой постановке дела противнику и разведка не понадобится. Всю необходимую информацию сороки-сплетницы на хвосте принесут.
   После короткого обмена мнениями в город было решено не входить, а встать лагерем верстах в двух от него, у ближайшего колодца. Первые два дня ожидания прошли впустую – никаких признаков приближающегося войска. Безуглый каждый день надолго уезжал в город, чтобы, как он выразился, понюхать, чем дышит Кафа. Сашка же дисциплинированно ждал прибытия великого князя, безуспешно пытаясь спрятаться от жары под пологом походного шатра. На третьи сутки его терпение лопнуло.
   – Да пошел он!.. – ни с того ни с сего злобно выпалил Сашка, глядя вверх.
   Он лежал в шатре, на циновке, заложив руки за голову и закинув ногу на ногу.
   – Кто, государь? – сонно пробормотал Адаш, дремавший у противоположной стены шатра.
   – Да Дмитрий этот самый, – раздраженно пояснил Сашка.
   – А-а…
   – Нет, ты понимаешь… Матушка сказала: «Смири гордыню и покорись». Хорошо. Я согласился. Даже с тем, что мне как задрипанному княжонку пришлось отряд свой собирать… Будто я не великий воевода…
   – Ну отряд-то неплохой получился, – лениво откликнулся Адаш. – Пятьсот душ насобирали-таки.
   – Ага. Только в Воронцове теперь ни одного вооруженного мужчины не осталось. А еще надо было бы с десяток казаков в Тушино для охраны отправить. «Чертово окно»-то мы потревожили. А Ольга там совсем рядышком живет. Боюсь я за нее, Адаш, – заключил Сашка.
   Адаш окончательно проснулся и теперь, повернув голову, внимательно глядел на своего господина.
   – Да, с «окном» этим самым промашка у нас вышла, – согласился он. – И узнать ничего не узнали, и чертей почем зря всполошили. Не надо было нам перед самым походом это дело затевать.
   – Это точно, – поддержал его Сашка. – И теперь она там одна, беззащитная…
   – Ну… Посмотри на это дело с другой стороны, государь. Всем тушинским известно, что в Сходненском овраге нечистая сила водится. Но ведь никто никогда не говорил, что нечистая сила его за пределами оврага потревожила. Испокон веков они там живут – и ничего. Было б то место нехорошим, не выросло б там такое огромное село. Так что, государь, не беспокойся. Уверен, что все у боярыни Ольги хорошо будет. Так же, впрочем, как и в Воронцове, – попытался успокоить Сашку Адаш. – Мои тоже там рядом. И одни… А я не беспокоюсь.
   – Ну да… – Сашка усмехнулся. – Хотел бы я поглядеть на того несчастного, кто рискнет с Куницей связаться. Да и дочурка у тебя не промах. – Недолго они помолчали, и за это время Сашкина мысль сделала полный оборот, вернувшись к исходной точке. – Нет, все-таки это ни в какие ворота не лезет!
   – Что, государь?
   – Да я опять о Дмитрии.
   – А-а…
   – Все, в конце концов, можно понять и объяснить. Но то, что к месту сбора не высланы встречающие, это ни в какие ворота не лезет. Ведь это…
   – Стой, государь! – перебил его Адаш, хлопнув себя ладонью по лбу. – Как я не сообразил раньше! – Он приподнялся и сел на своей циновке. – То, что нет встречающих, означает, что у нас есть не менее двух свободных дней. Чувствую, закис ты здесь от скуки. Поехали проветримся.
   – Куда? – Сашка тоже сел. – На охоту? Ребята говорят, что видели на окрестных горушках то ли козлов, то ли баранов.
   – Да что там охота… – Адаш пренебрежительно махнул рукой. – У меня предложение получше. Здесь, в Крыму есть одно святое место…
   – О-о! – разочарованно протянул Сашка. – Да мало ли святых мест на белом свете… – Лень опять придавила своего хозяина к походной циновке. – Все святые места обходить – ног не хватит.
   – Ну, как хочешь, государь. – Адаш, хитро улыбаясь, постарался сделать вид, что согласился с Сашкиными доводами. – Не хочешь ехать – не поедем. Тогда я тебе просто свою историю расскажу.
   – Валяй.
   – Было мне тогда столько лет, как тебе сейчас, государь. Может, чуть поболе или помене. Отправили меня в составе отборного отряда в очередной раз с амазонками встречаться.
   – В очередной раз? – Сашка хохотнул. – Ты, гляжу, был спецом по амазонкам. И частенько тебя так… направляли?
   Вздохнув, Адаш ответил с легкой грустью в голосе:
   – Было дело. Сейчас уж и не вспомню – сколько раз… Я ведь был на хорошем счету. Добрый воин, чего уж там таиться.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →