Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Smellsmock (англ., букв, «вонючая ряса») – священник, позволяющий себе аморальные отношения с паствой.

Еще   [X]

 0 

Россия белая, Россия красная. 1903-1927 (Мишагин-Скрыдлов Алексей)

Сын русского адмирала, героя Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., наместника Крыма Николая Илларионовича Скрыдлова в своей книге пишет об одном из самых трагических периодов истории России. На основе рассказов родителей и своих собственных воспоминаний и наблюдений автор беспристрастно анализирует цепь драматических событий (катастрофический исход Русско-японской войны, последовавшие затем беспорядки в стране, революция 1905 г., распутинщина, Первая мировая война), приведших к крушению Российской империи и установлению власти большевиков.

Год издания: 2007

Цена: 79.99 руб.



С книгой «Россия белая, Россия красная. 1903-1927» также читают:

Предпросмотр книги «Россия белая, Россия красная. 1903-1927»

Россия белая, Россия красная. 1903-1927

   Сын русского адмирала, героя Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., наместника Крыма Николая Илларионовича Скрыдлова в своей книге пишет об одном из самых трагических периодов истории России. На основе рассказов родителей и своих собственных воспоминаний и наблюдений автор беспристрастно анализирует цепь драматических событий (катастрофический исход Русско-японской войны, последовавшие затем беспорядки в стране, революция 1905 г., распутинщина, Первая мировая война), приведших к крушению Российской империи и установлению власти большевиков.


А.Н. Мишагин-Скрыдлов Россия белая, Россия красная

Часть первая

Глава 1
ПРОШЛОЕ

   В шесть лет меня к ним допустили; скоро они открыли свои секреты, но тем не менее не потеряли в моих глазах своего престижа. Их содержимое, теперь хорошо знакомое мне на ощупь и на вид, оставалось полным магии. Я так мечтал об этих альбомах, прежде чем открыть их, что, перелистывая их страницы позднее, всегда находил между строк следы моих давних мечтаний. Даже сегодня, когда они представляют едва ли не все, что осталось от прошлого, более счастливого для меня, нежели настоящее, раскрывая их вновь, я не могу сдержать, пускай ребяческую, дрожь предвкушения.
   Меня восхищал сам их вид. Лежавшие в большой гостиной альбомы были огромны. Они казались еще толще из-за своих роскошных переплетов, сделанных из кожи, гладкой или с узорами и как-то удивительно благоухающей, а на них извивались диковинные звери и драконы в японском стиле, представлявшие собой позолоченные или бронзовые аппликации.
   Эти тома всегда лежали на столе в главной гостиной, где бы ни находилась моя семья – в губернаторском дворце или в нашей квартире в Петербурге. Даже в поездках в деревню, а позднее в наших скитаниях они устанавливали связь между нашими жилищами. Моя сестра во время бегства из советской России смогла взять их с собой.
   Содержимое этих альбомов, количество которых с годами увеличивалось, представляло собой историю моей семьи. Газетные вырезки, письма, телеграммы, фотографии, официальные документы (грамоты, указы), вплоть до меню званых ужинов. Все эти документы фиксировали наиболее памятные моменты из жизни моих родителей, в первую очередь из военной карьеры отца.
   Его имя прогремело в России в 1877 году благодаря подвигу, точный рассказ о котором я нашел в хранившейся в одном из альбомов газетной вырезке.
   Произошло это во время Русско-турецкой войны; чтобы понять значение этого эпизода, необходимо дать представление о той эпохе, когда средства ведения войны, как материальные, так и тактические, сильно отличались от тех, какими они стали пятьдесят лет спустя. Вспомним, что дальнобойных орудий не существовало, пулеметы стреляли лишь на короткую дистанцию, а подводных лодок еще не было.
   Мой отец был в то время капитан-лейтенантом. После начала военных действий его перевели на Дунай. В задачу русского флота входила установка мин на всем течении реки, чтобы не позволить противнику использовать ее как средство сообщения.
   Неожиданно он узнал, что турецкий корабль вошел в устье, а на помощь ему движутся другие корабли. Таким образом, они могли закрыть русскому флоту выход в Черное море. Какой бы простой ни показалась эта ситуация нам сегодня, она тем не менее была для русской флотилии критической, даже трагической. Среди команд начала распространяться паника. Был день, в светлое время суток атаковать турок внезапно было невозможно. Тогда мой отец с полным хладнокровием задумал дерзкий план, которым поделился со своими товарищами, офицерами Шестаковым и Дубасовым, согласившимися рискнуть вместе с ним. Отец получил разрешение командующего, и трое офицеров взяли самый быстроходный паровой катер из имеющихся, который, впрочем, не был предназначен для ведения на нем боев.
   Русские корабли сгруппировались на открытом месте, и их экипажи следили за тем, как маленький катер мчится на турецкий корабль. Под градом пуль, обрушенных на него турками, катер продолжал нестись вперед. Наконец, почти возле борта турецкого корабля, мой отец сбросил мину замедленного действия, и катер, развернувшись, возвратился к русской эскадре. Только тогда обе стороны поняли, что дерзкое предприятие увенчалось успехом. Русская эскадра разразилась криками «Ура!». Троих израненных офицеров подняли на борт.
   Турецкий корабль, словно побежденный такой безумной храбростью, после короткой заминки поспешно ушел в море, опасаясь, что мина взорвется в любой момент. Устье было освобождено. Русскому флоту осталось лишь дождаться, когда мина взорвется, а затем выйти из реки.
   Этот выход и дальнейшие боевые действия на море были в то время расценены как начало русской победы в войне. Тогдашний царь Александр II лично приехал в госпиталь, где лечили капитан-лейтенанта Скрыдлова. Прямо на больничной койке молодой офицер получил из рук самого императора орден Святого Георгия.
   С этих событий начались слава, военная репутация, авторитет и влияние человека, которого причудливые повороты судьбы водили от высоких почестей до последних степеней нищеты.
   В другом альбоме, завораживавшем меня в детстве, я нашел отчеты о свадьбе моих родителей. Статья, опубликованная в номере «Голоса» от 25 января 1891 года в разделе светской хроники, начиналась следующим абзацем:
   «20 января 1891 г. в Санкт-Петербурге, в часовне Министерства двора и уделов, состоялось бракосочетание капитана Скрыдлова, сына предводителя дворянства Скрыдлова и его супруги, урожденной княжны Мишагиной, с Ольгой Леброк, дочерью полковника Леброка, адъютанта великого князя Николая Николаевича Старшего, и его супруги, урожденной баронессы Нолькен».
   Далее следовал подробный отчет о церемонии и последовавших за нею празднествах, с перечислением присутствовавших, в первых рядах которых были его императорское высочество великий князь Алексей Александрович, генерал-адмирал Императорского флота. Их императорские высочества великий князь Павел Александрович с супругой, великой княгиней Александрой, представляли Его Величество короля Георга Греческого, их тестя и отца, который согласился быть посаженым отцом капитана Скрыдлова. Посажеными родителями невесты были его императорское высочество герцог Лейхтенбергский и г-жа Бенардаки, сестра моей матушки.
   Я появился на свет более чем через десять лет после этой свадьбы, воспоминания о которой всегда казались мне весьма далекими. Стоит ли говорить, что сейчас блеск всех этих балов и праздников потускнел еще более?
   Уже упомянутый титул князя Мишагина я должен был унаследовать через несколько лет в силу обычая, существовавшего тогда в русских аристократических семьях, от моей бабушки по отцовской линии, которая была последней княжной Мишагиной. Семья эта происходит со Смоленщины; мой дед Скрыдлов, муж княжны, был предводителем дворянства Смоленской губернии. В подобных случаях, чтобы не угасла фамилия, царь специальным указом разрешал передачу титула и фамилии по старшей мужской линии в потомстве последней в роду княжны[2].
   Понятно, что я рассказал о подвиге моего отца и дал некоторые сведения о имени, которое ношу, не из пустого тщеславия. Беды, обрушившиеся на мою семью и на меня самого после 1917 года, достаточно раскрыли мне глаза на современное положение вещей, чтобы через годы и границы я с определенной отстраненностью смотрел и на былые подвиги, и на блеск княжеского титула. Я просто хотел показать социальное положение того, кто ведет рассказ от первого лица, и заранее указать источники его информации. Не претендуя, из опасения показаться смешным, на то, что мой рассказ способен привнести нечто новое и важное в изучение истории России начала XX века, я тем не менее не желаю, чтобы эти воспоминания принимали за мои собственные измышления. С одной стороны, я сохранил в памяти многочисленные беседы и рассказы членов моей семьи, внимательным слушателем которых был с раннего детства; с другой стороны, с самого юного возраста я начал делать собственные наблюдения: эти воспоминания и направляли мое перо. Понятно, что о событиях, свидетелем коих я не был сам, я рассказываю со слов моих отца и матери, которые, один в силу своего чина адмирала и должности наместника, благодаря многочисленным служебным обязанностям, обширным знакомствам и родственным связям, а другая – благодаря своему положению в обществе и близкой дружбе с некоторыми известными личностями, донесли до меня свои точные взгляды и суждения.
   Первое наблюдение, которое я сделал подобным образом, относится ко времени, предшествовавшему началу Русско-японской войны. Я был тогда слишком мал, чтобы помнить что бы то ни было. Но обстоятельства, о которых расскажу, являлись предметом долгих бесед отца с матерью и с некоторыми его друзьями, которые хорошо отпечатались в моей памяти. Мое приобщение к делам, решавшим судьбы моей страны, мое патриотическое воспитание начались с событий, которые сами по себе достаточно четко рисуют психологические портреты императора Николая II и его супруги, императрицы Александры Федоровны.

Глава 2
ИМПЕРАТОРСКИЙ ОПТИМИЗМ

   С 1901 года в русском обществе, особенно среди военных, начали ходить тревожные слухи относительно Японии. Известно, что японцы желали заполучить Корейский полуостров. После установления над ним протектората они рассчитывали переселить туда часть своего избыточного населения, которому уже не хватало места на старых островах и которое продолжало увеличиваться. Но лесные богатства Кореи также возбуждали вожделения некоторых высокопоставленных персон русского двора. Они получили на этой японской территории многочисленные крупные концессии, а для того, чтобы обеспечить свои владения гарантиями, уговорили царя последовать их примеру. Очевидно, ослепленный выгодой предприятия, император вложил в полуостров значительные средства из личных доходов. Такая ситуация встревожила японцев. Они считали, что эта внешне коммерческая операция угрожает тому порядку вещей, который они пытались установить; они хотели расширить и защитить свою территорию, тогда как царь и его окружение защищали свои миллионы. Протесты японцев становились все чаще и все громче; все напрасно; наконец при дворе распространилась новость, что Япония начала перевооружение армии. В связи с этим для русского двора стало совершенно невозможно и далее не замечать этих угроз. Следовало хотя бы изобразить беспокойство, возбудить общественное мнение.
   В 1902 году император назначил моего отца, имевшего в то время уже чин адмирала, командующим Дальневосточной эскадрой. Отец казался тем более подходящей кандидатурой на эту должность, что хорошо разбирался в дальневосточных делах: несколькими месяцами ранее он принимал самое активное участие в войне с боксерами[3]. Теперь же, ввиду усиления напряженности в русско-японских отношениях, ему поручалось отправиться на месте понаблюдать за обстановкой.
   Завершив свою миссию, отец вернулся в Россию в начале 1903 года, оставив свой флот на Дальнем Востоке. Он был крайне встревожен. То, что он видел и слышал, сначала смутило его, а потом показалось поучительным. Он чувствовал, что война неизбежна и начнется в ближайшем будущем. Его тревога была тем сильнее, что он проникся глубоким уважением к этому маленькому народу, столь презираемому русскими. Его заинтересовали не только японские искусство и культура, но и бросающийся в глаза японский военный гений, недооцениваемый в Европе.
   Он возвращался с решимостью дать полный отчет о своей миссии, ничего не утаив ни из собранных сведений, ни из испытываемых тревог. Следовало незамедлительно попросить аудиенции у императора. Но строгий, давно установленный протокол этого мероприятия ни в коем случае не мог быть нарушен. Какими бы важными ни были обстоятельства, сколь бы настоятельной ни была необходимость, просьба об аудиенции не могла адресоваться непосредственно царю или его ближайшему окружению; точно так же и царь не мог никого вызвать напрямую, без официального посредника. Все делалось через министра, определявшего предмет аудиенции или вызова и обеспечивавшего допуск во дворец лица, с которым император хотел или соглашался встретиться. Сегодня в это трудно поверить, но в начале века монарх оказался изолированным от самых верных своих слуг и самых компетентных советников этой архаичной системой, которая, как показало будущее, – увы! – не смогла защитить царя от всякого рода авантюристов.
   Чтобы скорейшим образом добиться аудиенции, мой отец счел нужным изложить причины своего нетерпения морскому министру, к которому должен был обратиться согласно протоколу. Отец сообщил министру, что обязан немедленно раскрыть глаза его величеству на серьезность положения. Необходимо было сообщить ему, какую опасность для России представляет маленький японский народ: это был враг, морально готовый объявить нам войну и полностью готовый к этой войне в техническом плане.
   Слушая его, морской министр улыбался. Он напомнил отцу, что в силу занимаемой им должности и сам располагает свежей информацией и что эта информация позволяет ему видеть вещи совсем не так мрачно. Он добавил, что в случае войны Россия обязательно победит. «Мы, – буквально сказал министр, – победим японцев, просто закидав их шапками». Тем не менее он согласился передать его величеству просьбу отца. Министром был адмирал Тыртов.
   Прошло несколько месяцев, а вызова во дворец все не было. Нетерпение, возбуждение, волнение не давали отдохнуть ни отцу, ни домашним, которые тоже были охвачены бессильной тревогой. Сколько раз матушка вспоминала при мне беспокойную атмосферу этих недель! Отец за годы службы привык к совсем иному отношению двора. Царь Александр III приучил его к почти немедленным аудиенциям: сразу по возвращении отца из служебной поездки император принимал его с минимумом формальностей и внимательно прислушивался к малейшим замечаниям. Надо признать, что дела сильно изменились. Ни для кого не секрет, что император Николай II очень не любил выслушивать неприятные известия. Впоследствии эта черта превратилась у нашего несчастного монарха в настоящую манию оптимизма и благодушия, эксплуатируемую его окружением, ограждавшим его от любых разговоров, контактов и чтения любых бумаг, способных вызвать у него хотя бы малейшее беспокойство. Слишком любивший свой душевный покой, слишком легко поддающийся чужому влиянию, царь, надо признать, слепо следовал такой политике бездумного двора.
   Однако мой отец заставлял замолчать свое самолюбие. Его тревоги были вызваны исключительно заботами об Отечестве: он полагал, что быстрые, решительные действия, предпринятые благодаря доставленным им сведениям, могут позволить избежать конфликта; он видел, что с каждой потерянной неделей тучи над его страной все больше сгущаются.
   Болея за дело, он решил преодолеть демонстративную обструкцию адмирала Тыртова. Отец помнил всегда благожелательное к нему отношение вдовствующей императрицы Марии Федоровны, неофициальные завтраки, куда вдовствующая императрица приглашала его без этикетных церемоний. Она часто звала его к себе, чтобы расспросить о делах при дворе и на флоте, а также о политике[4].
   Отец попросилприема увдовствующей императрицы и легко его получил. Он изложил ей то, что потом стало именоваться «желтой опасностью», и привел многочисленные примеры, оправдывавшие его беспокойство. Поистине царские подарки, которые мой отец получил во время своего путешествия из рук самого микадо, не только не свидетельствовали об отсутствии угрозы со стороны Японии, но, по его мнению, даже подтверждали ее наличие. В заключение отец заверил императрицу, что японцы вовсе не скрывают своих воинственных намерений; они открыто обсуждают войну в частных разговорах.
   Вдовствующая императрица сразу поверила человеку, к советам которого всегда прислушивались и император Александр III, и она сама. С другой стороны, она еще сохраняла определенное влияние на своего сына, Николая II, который отдалился от нее позднее, после рождения цесаревича, под влиянием тех мистически настроенных лиц, которые окружали его супругу. Вдовствующая императрица пообещала отцу переговорить с царем.
   Результат этой встречи не заставил себя ждать. Отца вызвали в императорский дворец; но вызов был передан через морского министра, и отец не сомневался, что адмирал Тыртов, которому в некотором смысле выкрутили руки, постарался настроить его величество против отца. С таким настроением он и отправился к императору. Я много раз слышал, как отец с горечью рассказывал в деталях об этой аудиенции.

   Отец обещал себе держаться перед царем твердо. Однако, едва переступив порог императорского кабинета, он не смог не подпасть под обаяние государя, которое испытывал каждый, кто к нему приближался: мой отец сам не раз испытывал его на себе. Но император, человек очень застенчивый, сам не осознавал, как на людей воздействуют его серые глаза и ласковая речь. В серьезные моменты, возможно желая справиться со смущением или же скрыть его, он со всей тщательностью занимался ничего не значащими мелочами. Обладая феноменальной памятью на имена, он с удовольствием ею пользовался. Как и все члены императорской фамилии, тщательно развивавшие в себе эту способность, Николай постоянно ее демонстрировал с почти фантастической виртуозностью. Обращаясь по имени и отчеству к людям, которых он знал совсем мало, император удивлял собеседников и льстил их самолюбию. Хотя в определенных слоях общества этот способ нравиться почти не действовал и по отношению к нему употреблялось слово «фокус», он тем не менее был весьма эффективен со многими людьми, принимавшими его за проявление особого монаршего благоволения.
   Протокол аудиенций требовал, чтобы вопросы задавал император, а его собеседник строго ограничивался ответами на них. Но мой отец догадывался, что его величество плохо ориентируется в теме разговора, сам же он давно горел желанием все ему объяснить. Разумеется, император был осведомлен о том, какого рода информацию мой отец собрал во время своей поездки, и не мог забыть, что сам поручил ему совершить эту поездку.
   Однако шли минуты, а император даже не обмолвился о порученной им миссии. Верный своему пристрастию к деталям, он подробно выспрашивал у отца его мнение относительно небольшого изменения, которое планировалось внести в форму моряков: добавлять или не добавлять серебряный галун на поясной ремень парадного кителя. В той мере, в какой это дозволялось этикетом, отец постарался выразить свое желание отчитаться о поездке. Тогда царь соизволил спросить его о персоне микадо, о том, как японский монарх разговаривает и ведет себя на публике, об окружавших его церемониях; отметил ли мой отец какие-нибудь любопытные особенности японского этикета? Император слышал, что отец привез подарки, представляющие большой художественный интерес: удовлетворен ли он приемом, оказанным ему микадо?
   Затем, как будто он посылал отца на Дальний Восток лишь затем, чтобы тот собрал все эти сведения о микадо, император поднялся, давая тем самым знак, что аудиенция окончена. Она продолжалась столько же времени, сколько обычно, т. е. четверть часа, максимум двадцать минут.
   Тогда отец, уступив чувству беспокойства, переполнявшему его, попросил у его величества прощения за нарушение всех правил этикета, что объяснялось серьезностью вопроса, и заговорил первым. Он сказал императору, что во время своей поездки собрал очень важные сведения: Япония готова объявить нам войну и вести ее…
   Перебив отца и протянув ему на прощание руку, император сказал:
   – Ах, вы, как всегда, пессимистичны… – и с любезной улыбкой закончил: —…Николай Илларионович!
   Отец вышел.

   Через некоторое время после этой аудиенции отец был назначен главнокомандующим Черноморским флотом и наместником причерноморских областей. Это сложное русское название его новой должности в европейских языках, в первую очередь во французском, международном языке дипломатии, передается титулом «вице-король Крыма». Также и титул императорского наместника на Кавказе всегда переводится как «вице-король Кавказа». Назначение отца было очень почетным; он мог чувствовать только удовлетворение, получив его, и вся моя семья испытывала гордость. Вместе с тем и ближайшее окружение императора было удовлетворено – это самое меньшее, что я могу сейчас сказать, – этим назначением, удалявшим отца из столицы… Это окружение, или «клика», состояло из влиятельных людей, по большей части весьма посредственных умственных способностей, но эти люди крепко держались друг за друга и старались никого больше не подпускать к государю; они боялись влияния любых людей, не принадлежащих к их кругу, которые могли раскрыть царю глаза на грозящие опасности, не побоявшись нарушить его благодушие.
   Итак, отец отправился в Севастополь, резиденцию наместника. Там все его время и силы поглотили обязанности, связанные с новой должностью. Естественно, его внимание было отвлечено от Дальнего Востока. Тем не менее он не забыл свои недавние тревоги; но, не будучи больше в курсе событий, ибо в 1903 году пресса не пользовалась свободой и не имела современных средств связи, отец начал спрашивать себя, не поддался ли он и впрямь пессимизму, как говорил его величество. Он думал, что Япония начнет войну в самое ближайшее время, а войны все еще не было. Ему хотелось бы самому убедиться в действительном положении вещей, сделать свои выводы.
   В это время мои родители отправились на рождественские праздники в Петербург и там получили приглашение на придворный прием в Зимнем дворце. Отец поспешил принять его. Где, как не при дворе, можно узнать о русско-японских отношениях?
   Такие приемы, на которые мои родители часто приглашались, носили название «малых», но на них собиралось до трехсот человек. Они включали в себя спектакль и ужин. После прибытия приглашенные должны были выстроиться в два ряда: дамы с одной стороны, мужчины – с другой. Император и императрица проходили вдоль рядов, останавливаясь по своему усмотрению перед персонами, к которым желали обратиться, и недолго с ними беседовали.
   Протокол требовал, чтобы первыми на пути следования августейшей четы стояли члены дипломатического корпуса. Моя матушка, в своем качестве супруги наместника, должна была на этот раз стоять в начале дамского ряда[5]. Таким образом, заняв свое место среди дам, матушка оказалась напротив членов дипломатического корпуса, что позволило ей даже лучше, чем отцу, наблюдать всю сцену, а его избавило от необходимости расспрашивать кого бы то ни было о напряженности в отношениях между двумя империями.
   По окончании спектакля царь и царица вошли в Малую бальную залу, где уже выстроились приглашенные, и начали с ними разговаривать. Император уже обратился ко многим дипломатам. Он поравнялся с предпоследним из них, послом Великобритании; любезно поговорил с ним. Далее, последним в группе дипломатов, стоял посол Японии. Закончив разговор с английским послом, царь отошел от него. Японский посол уже начал его приветствовать, но царь демонстративно повернулся к нему спиной и подошел к другой группе.
   Эффект был сильным. По дипломатическим обычаям той эпохи, подобного рода афронт, усиленный официальным и протокольным характером мероприятия, был равнозначен разрыву. Поступок императора изумил всех тем сильнее, что присутствующим была хорошо известна любезность государя, порой чрезмерная; от него никогда не ждали резких и энергичных действий.
   В эту ночь поведение царя не получило объяснения. Двор с ужасом рассматривал его возможные последствия, терялся в догадках и комментариях.
   Лишь на следующий день стало известно, что японский флот без объявления войны атаковал русские корабли. Всего за несколько минут до начала прошлого вечера император получил телеграмму, извещавшую его об этом.

   Сейчас события Русско-японской войны хорошо известны, а виновные в поражении русских войск давно названы, что избавляет меня от необходимости рассказывать об этом. Но в некоторых кругах, в которых бывал мой отец, а это были умеренно-либеральные интеллигентские круги, не ждали, пока пройдут годы, чтобы вынести здравое суждение об этой войне. Скоро все убедились в непредусмотрительности правительства. Не хватало боеприпасов, угля для кораблей, перевязочных материалов для раненых. А до фронта из центральных районов страны было две недели езды по железной дороге. Эта война, еще больше, чем этикет и интриги императорского двора, кажется относящейся к далекому прошлому, а ведь ее события отделены от времени, когда я пишу эти строки, какими-то тридцатью годами.
   Поначалу публика восприняла войну довольно отвлеченно. Она шла где-то очень далеко. К тому же ни один полк из составлявших императорскую гвардию не был отправлен на Дальний Восток, так что мало людей в столице воспринимало происходящее как реальность. Следует отметить, каким бы шокирующим это ни показалось, что в Петербурге и Москве война была непопулярна. Это проявлялось в том малом интересе, которое к делам на Дальнем Востоке проявляли и правительство, и общество. Не были приняты никакие чрезвычайные меры; во главе армии и флота оставлены все те, кто, за редкими исключениями, занимали свои посты в мирное время благодаря фавору или дружеским связям. В боевых условиях они проявили свою техническую безграмотность, отсутствие опыта командования, неспособность руководить крупными соединениями. На театре военных действий, когда главнокомандующему сухопутными силами Куропаткину приносили донесения об очередном бое и с тревогой ждали от него решающего приказа, он во всех случаях отвечал одним словом: «Терпение! Терпение!» Не хватало боеприпасов и провианта, люди умирали, как мухи… «Терпение!» Это слово так и прилипло к главнокомандующему, которого теперь называли не генерал Куропаткин, а генерал Терпение.
   В правительстве и в обществе никто не сомневался в победе. В Петербурге над японцами насмехались; на Дальнем Востоке умирали от их пуль. Но приходили известия о все новых и новых поражениях, и в конце концов ситуация стала очевидной для всех. Возникло беспокойство.
   Наконец правительство обратило на события на Дальнем Востоке больше внимания. Это совпало по времени с почти полным разгромом русского флота. Среди многочисленных решений, принятых в это время, одно затрагивало нас непосредственно: адмирал Макаров, командующий Дальневосточной эскадрой, погиб при взрыве своего флагманского корабля «Петропавловск», и ему следовало найти замену. Тогда вспомнили о моем отце и назначили его командующим Дальневосточной эскадрой.
   Отъезд отца в далекий край, где шла война, является моим первым детским воспоминанием. Эти образы, особенно один, одна картина, до сих пор стоят у меня перед глазами.
   Матушка и мы с сестрой сели в специальный поезд нового главнокомандующего, чтобы проводить его из Севастополя до Харькова. Популярность моего отца была огромна. Со времени Русско-турецкой войны он был одним из главных героев страны. Рассказы моряков, наивные песни, лубочные картинки донесли до каждого крестьянина его имя и его образ. Кроме того, он был известен своими либеральными воззрениями и приверженностью новым вглядам, нередко вступавшей в конфликт с существующей системой. По пути следования поезда собирались толпы. На станциях к вагонуподходили целые делегации, и мы с сестрой, на руках гувернанток, смотрели из окон за этим народным движением. Мне было четыре года, сестре – три. Моего отца благословляли; ему подносили иконы, кресты, одни бедные и грубые, другие – усыпанные драгоценными камнями. Матушка насчитала их триста семьдесят.
   Наконец, в Харькове мы расстались. Отец простился с нами по старому славянскому обычаю, соблюдаемому при отправлении в дальнюю дорогу, особенно на войну. Мы с сестрой были слишком малы, чтобы слышать об этом обычае, поэтому непривычные действия и слова отца потрясли нас и навсегда отпечатались в наших головках.
   Итак, в Харькове, прямо на перроне вокзала, отец собрал нас перед собой. Гувернантки передали нас с сестрой на руки матери, которая поставила нас перед собой. Мы держались за ее юбку и смотрели на отца-адмирала. Ряды встречающих расступились. Отец подошел, опустился на колени, прямо на плиты платформы, и в этом положении попрощался с нами и попросил у нас прощения. Этот шестидесятилетний мужчина в полной парадной форме, посреди пришедшей встретить его толпы, стоял на коленях перед женщиной и двумя маленькими детьми. В полной тишине он произнес такие слова:
   – Ты, жена, и вы, дети, простите меня за все то зло, что я вам причинил.
   Ошеломленные и напуганные, мы с сестрой сами чуть не упали на колени.

   Как известно, запоздалые усилия правительства уже не могли переломить ход событий на Дальнем Востоке.
   Прибыв на театр военных действий, отец увидел, что численность эскадры катастрофически сократилась, те немногие корабли, что еще остались в строю, находятся в плачевном состоянии, большинство артиллерийских орудий непригодно к использованию. Вдобавок ко всему ощущалась нехватка снарядов. Матушка до сих пор хранит письмо отца, в котором он приоткрывает ей подлинное положение вещей, не решаясь обрисовать его полностью, и сетует на то, что до сих пор не получил необходимых для санитарных пунктов медикаментов, хотя отправил запрос уже пятьдесят дней назад.
   Войска были деморализованы. Некоторые командиры тоже. Умножались случаи измены или халатности, которая в тех условиях была равнозначна измене. В последующие годы много говорили о героической обороне Порт-Артура: однако адмирал Небогатов, командовавший флотом, и генерал Стессель, начальник гарнизона, были сурово наказаны правительством. После капитуляции они были обвинены в ряде ошибок. Но виновны ли они были, или им просто не повезло? Как бы то ни было, и тот и другой были на десять лет посажены в Петропавловскую крепость.

   И как не признаться, что меня сильно поразило такое совпадение: первые мои воспоминания связаны с Русско-японской войной. Случаю было угодно, чтобы эти записки, основную часть которых составляет рассказ о большевистской революции, начинались конфликтом на Дальнем Востоке. Таким образом, мои первые личные воспоминания относятся к тем самым событиям, последствия которых привели к беспорядкам, хоть и подавленным, но явившимся провозвестниками революции. Русско-японская война и ее катастрофический исход безжалостно высветили главных виновных: определенную категорию военных и государственных деятелей, влиятельных, но опытных лишь в светских делах, необразованных и руководствующихся устаревшими принципами; отдельных членов императорского окружения, ослепленных интригами и эгоизмом; наконец, самого царя, окруженного плохими советниками, поддающегося чужому влиянию, слишком неуверенного в себе, слишком благодушного и оптимистичного. Никто не пытался исправить недостатки существующего государственного здания, и тринадцать лет спустя они, еще более усугубившиеся, послужили причиной его обрушения. Кровопролитная Русско-японская война нанесла первый удар по этому зданию с облупившимся фасадом; народные возмущения, последовавшие за ней, поколебали его до самого фундамента, обнажив глубокие трещины. Но никто не пытался его починить, модернизировать. И при третьем ударе простоявшее века строение рухнуло.
   Так русские люди моего поколения открывали глаза, чтобы увидеть затянутое тучами небо, прорезаемое первыми молниями той бури, в которой многим из них суждено было погибнуть. И сам я видел, как в смутах 1905 года эти угрозы конкретизируются.

Глава 3
ПЕРВЫЕ БЕСПОРЯДКИ

   После того как мы провеселились целый день, нас усадили в карету, чтобы везти домой. Наш кучер поехал обычной дорогой, но на одном перекрестке по жесту городового остановил лошадей. Этот полицейский был другом нашего кучера; он узнал его и, видя, что в карете сидят женщины и дети, посоветовал нам сменить маршрут; главное, сказал он кучеру, не ездить по Невскому проспекту, так будет разумнее.
   Помню, наши гувернантки переглянулись и побледнели. А сестра и я очень обрадовались этому неожиданному инциденту. Кучер повез нас кварталами, где мы никогда раньше не бывали. Но новизна площадей и улиц, которыми ехали, удивила нас меньше, чем вид заполнявших их толп. Казалось, все люди высыпали из своих домов; они занимали проезжую часть и часто останавливали нашу карету. Но никто не оставался возле домов. Толпа двигалась именно по проезжей части, текла по ней ручьями, сливавшимися на площадях, и, казалось, грозила затопить весь город. Эта толпа, двигающаяся и шумная, так сильно отличалась от обычных русских толп – вялых и пассивных, что я спросил мою гувернантку: «В этих кварталах люди так развлекаются каждый день?» и «Почему они не ходят по тротуарам?».
   Долго пропетляв, мы наконец приехали домой. И совершенно не поняли поведения нашей матушки, которая, увидев нас, словно избавилась от страшной тревоги.
   Позднее я узнал, что в это воскресенье, во второй половине дня, нигилисты останавливали все прилично выглядевшие кареты, высаживали ехавших в них и отправляли кареты пустыми, к великой радости толпы, насмехавшейся над невольными пешеходами. Более серьезных инцидентов в тот день не случилось, но неловкое сопротивление со стороны подвергшихся издевательствам буржуа при общем возбуждении толпы способно было стать той искрой, от которой мог вспыхнуть большой пожар.
   Для меня еще долго слова «революция», «народное возмущение», «нигилизм» напоминали безобидную поездку через празднично одетую толпу. Будущее готовило мне менее мирные, но более яркие картины.
   Перед этим будущим данные происшествия выглядят совершенно безобидными. Однако мы принимали их всерьез. Тревога в имущих классах была не пустой, если подумать, что Россия давно уже не видела серьезных беспорядков. То, что в стране с республиканской формой правления, где привыкли к демонстрациям и забастовкам, покажется пустяком, в России 1905 года, напротив, выглядело признаком приближения смертельной опасности.

   О возникновении этого бунта, его причинах и вызревании уже все сказано. Я буду рассказывать лишь о том, свидетелями чему были я сам или мои близкие.
   Дома любой инцидент, происшедший в городе, становился известным почти немедленно. Серьезные события следовали одно за другим в убыстрявшемся с каждой неделей ритме. Недовольство и раздражение народа возрастали. Из провинции также поступали драматические известия. У наших друзей мужики сожгли усадьбу. Наши знакомые приносили новости из официальных кругов. Так мы узнали, что правительство, ошибшееся во всех своих прогнозах, планирует принять радикальные меры. Мы были готовы ко всему.
   Помню, однажды ночью матушка сама пришла в наши детские разбудить нас. Она велела нас быстро одеть, как для выхода в город, и держала рядом с собой. Было за полночь. Сначала недовольные, мы скоро увлеклись новым приключением.
   – Мы пойдем гулять? – спрашивали мы.
   – Возможно, – отвечала матушка.
   – А куда?
   – В министерство. В Морское министерство.
   – А когда?
   – Когда я вам скажу. Молчите.
   Я и сейчас вижу матушку, неподвижно стоящую, опираясь одной рукой на стол, а другой показывающую нам, что надо молчать, внимательно прислушивающуюся к малейшему звуку снаружи, к любому свистку или звонку. Казалось, она слушает город, слушает ночь.
   Но и в тот день тревога оказалась ложной. Рабочие и революционеры были особенно многочисленны и агрессивны в ту ночь, возникли опасения, что к восставшим присоединятся войска гарнизона. Как это часто бывало, положение спасла императорская гвардия, расквартированная в Петербурге. Не принимавшие, как я уже говорил, участия в Русско-японской войне, гвардейские полки были особенно привязаны к императору; пользовавшиеся большим уважением среди других частей и среди населения, они являлись для правительства и военной, и моральной защитой.

   10 января 1905 года матушке нанес визит князь Шервашидзе, обер-гофмейстер двора императрицы Марии Федоровны. Князь, большой друг нашей семьи, имел с матушкой беседу, которая ее совершенно потрясла. Он рассказал ей о кровавых событиях предыдущего дня, при которых присутствовал.
   Когда отец вернулся с Японской войны, то от своего окружения, заслуживающих доверия непосредственных свидетелей событий, он услышал рассказы, подтвердившие рассказ князя. Я считаю, что приводимый мной здесь рассказ о событиях 9 января 1905 года и их психологическое объяснение максимально близки к истине.
   Толпа начала собираться, чтобы сформулировать свои требования установления более либерального правления. Решив выразить свое мнение, она задумала предпринять мирную демонстрацию, что по тем временам было большой дерзостью. Люди решили пойти в Зимний дворец и подать государю петицию.
   В качестве лидера в данной ситуации, как и во многих других, революционеры избрали священника Гапона. Этот странный человек, страстный революционер, был свободным священником, не имевшим прихода. Он давно уже возбуждал народ против монархии. Он был умен, образован, а ряса добавляла ему уважения. Тогдашний министр внутренних дел граф Витте, главный начальник всей полиции, считал Гапона серьезным противником. Выплатой крупных сумм он сумел убедить Гапона работать на правительство. В тот момент, когда толпа, возглавляемая Гапоном, направилась к Зимнему дворцу, этот агент вел очень опасную двойную игру. Гапон испугался и попытался улизнуть, но революционеры его не отпустили и заставили и дальше идти впереди толпы. У Гапона оставалось единственное средство – предупредить тайную полицию, что он и сделал.
   Это предательство Гапоном его сторонников спасло бы им жизни, если бы события пошли так, как было предусмотрено. Извещенная полиция организовала манифестацию так, чтобы избежать какого бы то ни было кровопролития: император должен был принять избранную от толпы депутацию во главе с Гапоном, которая представила бы ему петицию. Затем император должен был выйти на балкон дворца, чтобы уговорить толпу разойтись. Предполагались, что на это манифестанты ответят радостными криками.
   Но тут вновь вмешалось ближайшее окружение императора. Охваченное страхом, я бы даже сказал, ужасом, после первого же донесения полиции относительно планировавшегося шествия народа к дворцу, императорское окружение сразу начало оказывать на государя сильное и настойчивое давление: следовало немедленно поднять по тревоге ближайшую часть – стрелковый его величества полк. Царь сдался и отдал приказ. Тут же дворец был окружен плотным кордоном из вооруженных солдат.
   Выйдя на Дворцовую площадь, толпа на мгновение замерла. Вид занявших оборону солдат и блеск примкнутых к винтовкам штыков показывал, что ее предали, что царь, еще не выслушав народных просьб, отказывался принимать делегацию иначе, как под защитой войск. Как уверял меня отец, почти наверняка петиция была бы вручена мирно, как просьба о милости, о более либеральном правлении.
   Охваченная разочарованием, проявившимся в смятении, толпа все же не расходилась, несмотря на призывы и приказы полиции и войск. Тогда царь, прекрасно отдавая себе отчет в том, что ситуация крайне напряжена, хотел вмешаться лично. При всех своих недостатках он не был лишен достоинств; будучи робким и нерешительным, он всегда предпочитал решать дела мирно: компромиссами, уговорами. Сама доброта царя подсказывала ему сделать примирительный жест, который, вне всякого сомнения, достиг бы цели. Итак, император уже собирался выйти на балкон, когда на сцену выступил его дядя, великий князь Владимир Александрович.
   Великий князь был человеком крайне властным, слепым приверженцем абсолютной монархии. Он был совершенно убежден, что в любых обстоятельствах народ способен понимать лишь один аргумент: силу. Этот день был отмечен столкновениями между различными группировками, которые давно уже боролись за влияние при дворе. В этот день кроваво восторжествовало то влияние, которое упорно ограждало императора от любых контактов с толпой. Скоро это течение, усиленное императрицей, приведет к гибели императора, его семью и империю.
   Дядюшка сурово отчитал императора, объяснив, что выход на балкон будет равнозначен унижению императорской власти: такие поступки недостойны царствующего монарха, к тому же бесполезны. Нет, только сила! Толпу нужно рассеять силой!
   Царь, возможно втайне почувствовавший облегчение оттого, что кто-то принимает решение за него, отдал приказ, продиктованный великим князем Владимиром Александровичем. Приказ был немедленно доведен до офицеров, которые с этого момента были готовы открыть огонь по толпе. В возможность того, что солдаты откажутся подчиниться, а тем более примкнут к революционерам, никто не верил: помимо того, что эта часть отличалась особо высокой дисциплиной, солдаты не слишком разбирались в побудительных мотивах толпы. Они видели, как она надвигается на дворец, и полагали, что она намерена покуситься на жизнь императора.
   Толпа надвигалась, возможно, что и против своей воли, так как сзади подходили все новые и новые группы, подталкивавшие стоявших впереди, заполняла прилегающие к площади улицы. Чтобы напугать эту движущуюся массу, приближавшуюся к построенным цепью войскам, офицеры приказали стрелять в воздух. Толпа не испугалась и, то ли из бравады, то ли убежденная, что в нее стрелять не станут, не приняла предупредительный залп всерьез. Она «упорствовала». Солдатам, разрядившим винтовки в воздух, она кричала, что у них те же цели, что и у народа. Мало-помалу толпа разогревалась; она продолжала надвигаться. Тогда офицеры решили, что существует опасность сговора солдат с народом, и отдали приказ стрелять на поражение.
   Толпа, испуганная и изумленная одновременно, толпа, которая даже не успела ни стать по-настоящему угрожающей, ни тем более устроить реальные беспорядки, моментально рассеялась, оставив на площади убитых и раненых.
   Из окон Зимнего дворца за картиной бойни могли наблюдать два человека: царь, не желавший ее, но разрешивший, и великий князь Владимир Александрович, желавший ее и развязавший.
   Что же касается Гапона, то пули миновали его, но он недолго прожил после этого. Через некоторое время его нашли повешенным на одной даче в Териоки. Революционеры разоблачили его предательство, заманили в ловушку, убили, а затем повесили, имитируя самоубийство.

   Общественность испытала еще одно сильное потрясение, когда 18 февраля 1905 года был убит великий князь Сергей Александрович, брат Александра III и губернатор Москвы. Вся Россия, за исключением революционеров конечно, была шокирована этим убийством. Было ясно, что покушение направлялось не только против великого князя, непопулярного из-за своей высокомерной и холодной манеры держаться, сухого и отстраненного, малолюбезного с людьми. Все чувствовали, что убийца целил в монархический строй в целом. Происхождение великого князя и занимаемая им должность делали его желанной жертвой больше даже, нежели его характер. Москва была древней столицей России, и император оказал ей честь, назначив ее губернатором великого князя. Убийство это имело важные последствия; оно оказало большое влияние на дальнейшее поведение императора, когда он принял решение признать права народа, учредив Думу.
   Это убийство, отвратительное само по себе, было отмечено ужасными деталями. Бомба, брошенная в ехавшую карету, разорвала тело великого князя на куски, которые разметало в разные стороны: там нашли руку, здесь ногу, в другом месте сердце… Великая княгиня Елизавета Федоровна была немедленно извещена об убийстве; вид тела мужа, фрагменты которого перемешались с покрасневшим от крови снегом и обломками кареты, наверное, до самой смерти сохранялся в памяти великой княгини.

   Личность и судьба великой княгини Елизаветы Федоровны, о которой мало писали, заслуживают отдельного рассказа. Необычная фигура, странная судьба, даже для времени больших потрясений.
   Дочь великого герцога Гессенского и, следовательно, сестра императрицы, великая княгиня Елизавета Федоровна, как и ее сестра, выросла в Лондоне, у своей бабушки, королевы Виктории. Трудно найти больший контраст, чем тот, что существовал между частной жизнью этой государыни и ее жизнью как главы государства. Как мать и бабушка, королева Виктория воспитывала свое многочисленное потомство в величайшей простоте, особенно упирая на обучение девочек ведению домашнего хозяйства и умению обращаться с иголкой и ниткой; как королева и императрица она увеличивала внешние проявления своего могущества и имела наклонность к деспотизму. Две бедные гессенские принцессы: Алиса, будущая царица, и Елизавета, будущая великая княгиня, – испытали влияние этого контраста; и, конечно, пышность британского двора привлекала их больше. Мой отец, вернувшись из Англии, где он представлял Россию на пятидесятилетнем юбилее царствования Виктории, говорил, что этот двор – единственный, который по роскоши равен российскому императорскому, если не превосходит его.
   Живя в устроенном по-буржуазному доме своей бабушки, принцесса Елизавета привыкла вместе с тем к радостям и пышности, связанным с могуществом этой женщины, державшей под своей рукой Англию и Индию. Ежедневно имея перед глазами этот опьяняющий пример, она тоже мечтала о могуществе.
   Казалось, мечты сбываются. В это время фамилии, правившие в мелких германских княжествах, поставляли жен европейским и в первую очередь русским монархам, которые не могли жениться на католических принцессах, чья вера мешала переходу в православие. Елизавета Гессенская, выйдя замуж за великого князя Сергея Александровича, стала великой княгиней, родственницей царя, супругой губернатора Москвы: она была могущественна. Очень красивая и образованная, жена красивого мужчины, завидного жениха, которого она, впрочем, плохо знала до свадьбы, но от которого могла ждать всего самого лучшего, в первую очередь любви, она имела все основания надеяться на счастье.
   Но счастья у нее не было. Несчастье великой княгини началось в тот же день, что и ее удача. Великий князь был любезен и предупредителен с женой, осыпал ее прекрасными драгоценностями, но держался отстраненно. Между ними не было близости; они встречались лишь на официальных церемониях; в Кремле их апартаменты находились в противоположных крыльях дворца, разделенных бесконечными залами и ледяными коридорами, в которые супруг никогда не углублялся. Правда, следует признать, великой княгине не приходилось опасаться соперничества со стороны других женщин. Никому и в голову бы не пришла мысль, что у великого князя Сергея Александровича может быть любовница. Если он пренебрегал женой, то лишь ради административных и военных забот; а досуг предпочитал проводить в компании своих любимцев-офицеров.
   Получив от судьбы все, кроме любви, великая княгиня нашла спасение в радостях дружбы. Она сблизилась с великим князем Павлом Александровичем, братом своего мужа. В императорской фамилии и близких к ней кругах по поводу этой дружбы возникли определенного рода слухи. Утверждали даже, будто жена великого князя Павла великая княгиня Александра, принцесса Греческая, обожавшая мужа, стала жертвой этой дружбы, которую некоторые считали любовной связью: будто бы, узнав о том, что муж разлюбил ее, принцесса от сильного волнения разрешилась от бремени шестимесячным мальчиком[6] и умерла от последствий родов. Доказательство данной истории находили в том, что великая княгиня Елизавета взяла двоих детей умершей на воспитание. Однако ее сторонники давали тому вполне правдоподобное объяснение: став опекуншей малышей, эта вдова, не имея собственных детей, перенесла свою любовь на детей невестки.
   Необходимо сказать, что у великой княгини Елизаветы Федоровны, имевшей очень замкнутый характер, не было друзей; и вообще ее плохо понимали. Всех поразило ее поведение после убийства великого князя Сергея Александровича. Великая княгиня в траурном одеянии отправилась в тюрьму, где находился убийца ее мужа, чтобы, как она сказала, узнать истинные мотивы покушения и простить его во имя Бога. Убийцей был студент по фамилии Каляев, пылкий и романтичный молодой человек, член революционного комитета, который и поручил ему убить великого князя. Что произошло между этим юношей и великой княгиней? Выйдя за ворота тюрьмы, она рассказала, что при виде нее убийца разрыдался, бросился на колени и попросил у нее прощения. Но через несколько дней великая княгиня получила письмо от Каляева, в котором тот, узнав о ее рассказе про их встречу, выражал свое возмущение, объявлял, что не нуждается в прощении великой княгини и что он действовал ради спасения России. Великая княжна Мария Павловна, племянница и, как я говорил, воспитанница великой княгини, вскрывшая то письмо, сочла его настолько жестоким по отношению к несчастной тетушке, что так и не передала его ей[7].
   Новым ударом для великой княгини стало то, что великий князь Павел, к которому она была так привязана, женился морганатическим браком на г-же Пистолькорс, будущей княгине Палей. Этот брак был не сразу признан императорской фамилией; но даже если он не оскорбил женских чувств великой княгини, ей все же пришлось прервать отношения с великим князем Павлом, и она таким образом потеряла своего ближайшего друга.
   Характер великой княгини, перенесшей столько бед, стал еще сложнее. Наконец она ударилась в мистицизм. Но мечты о могуществе продолжали ее преследовать; она не пошла в монахини со смирением, а создала собственный орден, руководителем которого стала. Она даже туда привнесла любимые ею роскошь и комфорт. Император утвердил этот орден; и, по свидетельству присутствовавших, церемония эта более походила на театрализованное представление из времен Средневековья, чем на посещение монастыря.
   Финалом столь тяжелой и столь необычной жизни великой княгини стала ужасная смерть. Вместе с несколькими другими членами династии она была живой сброшена большевиками в шахту. Но даже здесь судьба уготовала ей необычную встречу. Среди великих князей, с которыми она приняла мучительную смерть от ран, голода и удушья, был юный князь Палей, сын великого князя Павла Александровича и его морганатической супруги. Даже самый приземленный ум, самое недоверчивое сердце не могут оставаться безучастными к этой картине соединения двух человек в смерти.
   Представим себе эти три пары: царь и царица, великий князь Сергей Александрович и великая княгиня Елизавета Федоровна, великий князь Павел Александрович и великая княгиня Александра Георгиевна – все шестеро занимали высокое положение, все шестеро были тесно связаны между собой узами родства, брака и дружбы, и в течение тринадцати лет всем им было суждено умереть страшной смертью.

Глава 4
ИНТРИГИ И НОВЫЕ БЕСПОРЯДКИ

   Разочарование наступило очень быстро. Новое учреждение ничего не изменило, так как вся полнота власти осталась в руках императора. Кроме того, если Русско-японская война завершилась для нас не совсем позорно благодаря графу Витте, которому император поручил заключить мир, если внешне вернулась нормальная жизнь, то спокойствие в империи отнюдь не наступило.
   На берегах Черного моря началась революция, шли беспорядки. Крым еще не оправился от потрясения, вызванного мятежом на броненосце «Потемкин». В это время, как рассказывал отец, везде в обществе, а не только в революционных кругах, почти невозможно было услышать голоса, осуждающие лейтенанта Шмидта, в основном его поведение если не оправдывали, то высказывали понимание устроенного им бунта.
   Как известно, этот офицер поднял на мятеж моряков «Потемкина» из-за злоупотреблений, от которых они страдали[8]. Но сегодня есть люди, оспаривающие данную мотивацию его поведения. Отец, который ни разу, до последних дней его жизни, не проявлял, насколько мне известно, несправедливость, свидетельствовал передо мной, что злоупотребления, излишне суровая дисциплина и плохая еда действительно имели место. У него были все основания полагать, что именно они и спровоцировали мятеж. Именно от отца я узнал о событиях восстания. От него я узнал, что экипаж поднял красный флаг, попытался уговорить команды других кораблей последовать их примеру, на что никто не согласился, наконец, прошел через строй боевых кораблей, ни один из которых не выстрелил по «Потемкину», и ушел в Румынию.
   После ухода из российских вод «Потемкина» спокойствие не наступило ни в регионе, ни на флоте. Ежедневно происходили убийства. По сути, шла гражданская война. Перепуганные жители Севастополя боялись выходить из дома. Какой-то матрос застрелил наместника, каковым тогда был адмирал Чухнин.
   Для правительства ситуация становилась критической. Требовался энергичный и популярный лидер. Но и в данной ситуации казались необходимыми другие качества. Либерализм, независимость характера, современные взгляды и готовность откровенно высказывать свое мнение, нередко вредившие моему отцу, пока вперед и вверх продвигались ретрограды, лучше умевшие приспособиться к вкусам двора, сейчас сослужили ему хорошую службу. Царь назначил его.
   Время и положение были тяжелыми; в любую минуту новое покушение, бунт и тому подобное могли поставить наместника перед необходимостью принять экстренные чрезвычайные меры. Отец указал на это и заявил, что примет пост лишь в том случае, если получит неограниченные полномочия. При этом отец просил императора отменить смертную казнь для Крыма и черноморских портов. Надо подчеркнуть, что в той ситуации и в той стране подобные просьбы, вне зависимости от причин, породивших их, казались экстравагантными. Не только потому, что сохранение смертной казни составляло одно из главных звеньев абсолютистского режима, но и потому, что верноподданный императора, высокопоставленный чиновник в больших чинах не должен был ставить условия для принятия назначения.
   Уступил ли царь под давлением обстоятельств или был убежден аргументами собеседника? Признал ли справедливыми выдвигаемые отцом мотивы? Как бы то ни было, он согласился.
   Близкие к монарху круги язвительно критиковали нового наместника. В двойной уступке царя (предоставлении наместнику неограниченных полномочий и частичной отмене смертной казни) они видели начало ослабления монархии. Однако будущее показало, что эти уступки не были ни авантюрой, ни неразумным шагом того, кто их просил[9].
   Когда мы приехали в Севастополь, нам показалось, что мы попали в мертвый город. Улицы были пустынны, лавки закрыты. Дворец наместника находился на склоне холма. Очень большой, но простой по архитектуре, построенный в стиле, вдохновленном французским ампиром, окруженный обширными садами, этот дворец господствовал над городом и портом. Из его окон мы могли оценить то состояние разрухи, в которое пришел Севастополь.
   Едва вступив в должность и рассмотрев первоочередные дела, отец постарался поднять настроение населения. В частности, он организовал олимпийские игры, что было отнюдь не пустым развлечением, ибо, помимо того что население, всегда жадное до зрелищ, наконец-то вышло из домов, чтобы присутствовать при этих развлечениях, войска нашли в них физическую нагрузку, развлечение для ума и благотворную почву для пробуждения честолюбия.
   Разумеется, умы оставались возбужденными; но, подобно тому как одного покушения в то время было достаточно, чтобы посеять в городе панику, точно так же один подобный жест, внешне пустой, оказывался достаточным, чтобы заставить людей задуматься и успокоить их. Поэтому матушка очень светским образом подала пример, принесший плоды: она стала кататься в карете по пустынным улицам, приказывала кучеру останавливаться перед все еще закрытыми магазинами, показывая тем самым, что можно без особого риска выходить из дому. Особенно важно при этом было, что она жена наместника, то есть, в глазах революционеров, одно из олицетворений монархической власти. Она устраивала также частые приемы, на которые общество не решалось не являться. Она основывала детские ясли, организовывала благотворительные праздники, на которых сама пела, а среди лотов выставляла подарки, присланные из Петербурга обеими императрицами; наконец, организацией развлечений она отвлекала от страха тех, кого не мог отвлечь их разум.
   Помню один случай, который показывает, что эта деятельность достигала цели, но при этом была сопряжена с некоторой опасностью. Однажды вечером матушка должна была петь на концерте, организованном ею в зале Морского собрания. Днем мы с сестрой слышали из наших детских комнат, что во дворце царит оживление, превосходящее обычные подготовительные хлопоты. В тот момент нам не объяснили, что означают эти бесконечные визиты, эти обеспокоенные лица, торопливый шепот, тревожное ощущение, распространявшееся по комнатам. Концерт состоялся. Наша матушка спела. И лишь много позже мы узнали, в чем было дело.
   Севастопольская полиция, прислушивавшаяся к малейшим тревожным слухам, пришла предупредить отца. От своих осведомителей в рядах революционеров она узнала, что готовится взрыв зала, если намеченное на этот вечер собрание состоится и если отец будет на нем присутствовать. Отец запретил распространять этот слух; однако он быстро разошелся по всему городу. Отсюда демарши стольких персон, которые, обеспокоенные и напуганные, приезжали уговаривать наместника отменить праздник.
   Легко понять, какие чувства боролись в душе моего отца: с одной стороны, страх подвергнуть опасностям возможного покушения многочисленных гостей, пришедших по приглашению его самого и его жены, с другой – опасение показать революционерам, что их угрозы достигают цели… Тайно договориться с ними? Но как далеко может завести этот путь от компромисса к компромиссу?
   Отец решил не отступать. В назначенный час, перед тем как отправиться вместе с матушкой в зал собрания, он надел полную парадную форму, не из провокации, а чтобы его проезд был хорошо виден всем жителям и стал бы предметом для обсуждения. Этот расчет принес желаемый результат; ибо то ли из убеждения, что наместник получил другие сведения, успокаивающие, то ли не желая показаться менее храбрыми, нежели наместник и его супруга, но приглашенные прибыли на концерт, и зал был полон.
   Представление началось. Возможно, многие из присутствовавших все еще испытывали тревогу. Мои родители в глубине души, конечно, тоже волновались; ведь их не успокоил ничей пример, а к волнению у них примешивалось чувство ответственности. Когда матушка вышла на сцену, то услышала, что ее приветствуют аплодисментами, слишком настойчивыми, чтобы за ними не скрывалось некоего тайного смысла. Она запела, стараясь, чтобы голос не выдал волнения; и после каждого романса получала овацию, которая определенно была вызвана не ее артистическими талантами.
   Должен сказать, что вечер завершился без происшествий. Никто никогда так и не оценил достоверность тревожных известий, сообщенных полицией.
   Что же касается моего отца, то, ознакомившись с состоянием дел, он изменил меры, принятые его предшественником, адмиралом Чухниным. Он сделал это из чувства справедливости, потому что, по его мнению, пересмотр этих мер был необходим, но не в демагогических целях. Он обнаружил, что покойный был очень непопулярен, особенно среди матросов; тогда отец решил, что отмена ряда принятых Чухниным мер произведет благоприятное впечатление и на население, и на моряков. В таком крупном городе, как Севастополь, те и другие находились в постоянном контакте; их умонастроения оказывали взаимное влияние и постепенно сливались в одно единое.
   Отец вернулся в Севастополь уже окруженным ореолом популярности: ведь он был человеком, добившимся от императора отмены смертной казни; это стало его первым успехом в глазах недовольной массы. Популярность отца возросла, когда он посетил военные тюрьмы и, обращаясь к содержавшимся там матросам-мятежникам, назвал их «братцами», а не «заключенными». Первые публичные действия отца давали понять, что в случае дисциплинарных нарушений он не станет считать нижних чинов виновными а приори. В спорных делах он не становился заранее на сторону офицеров, допуская, что они могут быть признаны юридически ответственными, даже виновными.
   Понятно, что подобное поведение со стороны высокого военного чина могло тогда показаться новым, особенно нижним чинам, привыкшим к совсем другому отношению. Но сегодня трудно себе вообразить, какая волна осуждения, даже ненависти, поднялась в монархических кругах. После отмены смертной казни еще такое добродушие к бунтующей массе, такое «братание»?.. Отца клеймили тем же словом, с которым он обращался к солдатам: «братец». Один очень известный в то время журналист-монархист Меньшиков вызвал настоящий скандал своей статьей, опубликованной в «Новом времени» и имевшей успех в консервативных салонах; в ней он назвал моего отца «красным адмиралом», ни больше ни меньше.
   Высшей точки возмущение крайних достигло после получения отцом письма от матроса, убившего адмирала Чухнина. Убийца сумел бежать и укрылся во Франции. Там он узнал о возвращении моего отца на пост наместника Крыма и о мерах, сопровождавших это возвращение. Экзальтированный и склонный к шараханью из одной крайности в другую, что вообще свойственно славянской душе, он заверял в письме отца, что никогда не пошел бы на преступление, если бы царь оставил в Крыму доброго начальника, который сейчас вернулся к черноморским морякам.
   В кругах, где идеи моего отца не нравились, страсти накалились до того, что там желали начала мятежа в Севастополе и в его гарнизоне. Что было причиной и следствием в интригах ультрамонархистов и предупреждениях полиции, постоянных и по большей части необоснованных? Трудно сказать. В разладившемся политическом организме противоположные тенденции доходили до крайностей, а крайности смыкаются. Некоторые люди готовы были тратить силы, чтобы показать неспособность, дерзость и вину наместника со столь нетрадиционными взглядами; они были бы рады, если бы его реформы не улучшили положения. Как бы их устроило удачное покушение!
   На отца действительно совершили покушение, но, к сожалению для ультра, покушавшиеся были не матросами, а революционерами, к которым отец, само собой разумеется, не обращался «братцы». Предотвратить покушение оказалось невозможно.
   Я отлично помню обстоятельства этого преступного посягательства.
   В тот вечер мои родители устраивали большой прием в честь генерала Неплюева, покидавшего Севастополь. Генерал был комендантом крепости; в 1905 году он приказал открыть огонь по мятежникам.
   Было восемь часов вечера. Гости прибывали. Прежде чем лечь спать, мы с сестрой стояли на пороге наших детских комнат и оттуда выглядывали в вестибюль и на лестницу, отделявшие нас от залов, где должен был состояться прием, стараясь разглядеть приезжающих. Генерал Неплюев еще не подъехал, но собралось уже довольно много людей. Мы восхищались мундирами мужчин и туалетами дам.
   И вдруг – взрыв! Он показался нам ужасно громким и сильным, из-за него вылетели почти все стекла и распахнулись все двери. Потом повисла тишина, зловещая тишина.
   В те времена так много говорили о покушениях, что мы сразу же поняли, что произошло. Испуганные, но еще более любопытствующие, воспользовавшись возникшей во дворце суматохой, из-за которой нас никто не остановил, мы побежали на лестницу. Все – гости, прислуга и сорок матросов личной охраны отца – беспорядочно бегали, сталкивались и, казалось, гонялись друг за другом из комнаты в комнату. Мы увидели родителей; они остались невредимы. Мы догадались, что взрыв произошел снаружи. Группа людей отхлынула к дверям, но им навстречу вбежали несколько человек, крича, что карета генерала Неплюева взорвана в двадцати метрах от дворца.
   Карета разлетелась на мелкие куски, но сам генерал, подброшенный в воздух, совершенно не пострадал. На нем не было ни единой раны, во всяком случае, их не было заметно, только сильная множественная контузия.
   Когда я увидел генерала, бледного и неподвижного, на импровизированных носилках, он показался мне мертвым. Но его отнесли в помещения для гостей, и он там пришел в себя.
   Это событие сильно поразило мое воображение. Революция, покушения для меня уже не были разгуливающей по улицам толпой. Они ассоциировались у меня с громкими хлопками, после которых люди походили на трупы; и непонятно, в чем была их вина.
   Это было единственным революционным событием за время нашего второго пребывания в Крыму. Постепенно жизнь стабилизировалась. Порой мои родители принимали визиты августейших особ: императрица Мария Федоровна, направляясь на свою дачу в Ялте, останавливалась у отца. Во дворце наместника часто бывала Ольга Константиновна, королева Греческая. В нашей летней резиденции, называвшейся «Голландия», по многу дней жили великий князь Александр Михайлович и великая княгиня Ксения Александровна, сестра императора, привозившие с собой своих детей, которые играли вместе с нами.
   Наша с сестрой жизнь была блестящей и разнообразной, тем более что отец, отчасти по личной склонности, отчасти по должности наместника, приобщал нас, детей, к общественной жизни. На бывшей императорской яхте, предоставленной в его распоряжение для основных передвижений, отец обычно плавал с матушкой и с нами, детьми. Роскошное судно возило нашу семью по Черному морю, иногда доходя даже до Босфора.
   Отца любили за его отношение к людям, которое довольно сильно отличалось от поведения его предшественников и казалось по-настоящему демократичным. Кроме того, если обычно высокие начальники, приезжавшие с проверкой в воинские части и на боевые корабли, заранее извещали о своем прибытии и им на кухне готовили специальный обед, то отец объявлял о своей поездке в самый последний момент, по телефону. Так он заставал проверяемых врасплох и пробовал настоящую солдатскую и матросскую еду, а также видел истинное положение дел с гигиеной и дисциплиной.
   Таким образом, недовольство младших офицеров усилило оппозицию методам управления моего отца. Малейшие события, имевшие отношение к наместнику или даже к его семье, старались использовать против него. Усилия направлялись главным образом на поиски недовольства в войсках и в населении, которое очень старались обнаружить. Приходилось ежеминутно, в любых жизненных ситуациях следить за своими поступками и словами, думая, как их могут истолковать недоброжелатели. Мы чувствовали, что за нами постоянно шпионят.
   Примером того неприятного положения, в котором мы оказались, и мер предосторожности, которые нам приходилось принимать, может послужить один случай, едва не ставший трагедией, но завершившийся благополучно, даже комично, и надолго сохранившийся в моей памяти.
   Был конец года, и, по обычаю, отец должен был присутствовать на новогодних елках. В частности, на елке, организованной на его яхте для детей членов экипажа. В последний момент его задержали служебные обязанности, и ему пришлось поручить проведение елки матушке. Она уже собиралась отправиться на борт вместе с нами и нашей тетушкой. Погода стояла ненастная, дул шквалистый ветер; хотя яхта была на якоре, ее сильно качали волны. Добраться до яхты можно было только на катере; адъютант, которому было поручено доставить нас на судно, желая сократить до минимума нашу небольшую поездку, выбрал для посадки причал, который располагался ближе всего к яхте, однако бывший менее удобным, чем тот причал с лестницей, что обычно предназначался для отца и его семьи.
   Ждавший нас катер сильно качало волнами. Сначала на борт передают на руках сестру и меня. Тетушка, напуганная сильными волнами, решается подняться на борт, только опираясь на сестру. Таким образом, матушка, стоя на берегу, держит ее за руку, пока она проходит. Перейдя на катер, тетушка не отпускает матушкину руку, когда та в свою очередь ступает на трап. Тут волна подбрасывает катер, и он отодвигается от берега; матушка, не успевшая вовремя освободить руку, теряет равновесие и падает в воду.
   Наглотавшись ледяной воды, матушка сначала едва держится на плаву. Волна отбрасывает ее к берегу, и, могу сказать, это большое везение, потому что возвращающийся на место катер мог раздавить ее своим корпусом. В этой ситуации ей никто не может помочь. Взяв себя в руки, она хочет плыть, но сапожки, заполнившиеся водой, тянут ее ко дну. Она не может их сбросить и начинает тонуть. Неожиданно сапожки, очевидно расширившиеся из-за попавшей в них воды, слетают с ее ног сами, и матушка, освободившись, выплывает на поверхность. Адъютант, бросившийся на помощь, хватает ее за руку, но с руки матушки соскальзывает перчатка, и она вновь уходит под воду. Волна несет ее к винту катера. Другая волна относит обратно. Наконец ей удается ухватиться за борт, и ее втягивают на катер.
   Ее окружают, успокаивают, она целует нас. Ее собираются везти обратно во дворец. Тепло, нагретые простыни, растирания предотвратят простуду. Но матушка задумывается. Что скажет муж? Что скажет публика? Несостоявшийся праздник станет заметным происшествием: об этом будут говорить. Жена наместника едва не утонула, воспользовавшись неприспособленной для посадки, в некотором смысле неправильной пристанью, указанной ей офицером. Этот выбор, продиктованный добрыми намерениями, будет приписан злому умыслу. Событие раздуют, превратят в покушение, в заговор… Следовало опасаться чего-то в этом смысле: прецеденты уже бывали.
   – Едем на яхту, – решает матушка. – Праздник состоится.
   Катер отходит от берега. Мы швартуемся к яхте, на которой начинает играть оркестр: мы слышим его, поднимаясь по трапу. Матушка ступает на палубу первой и видит выстроившийся перед ней по стойке «смирно» экипаж в полном составе, оркестр на своем месте. Капитан с цветами в руке направляется к ней, но тут же замирает; на лице его отражается сильнейшее удивление. По рядам пробегает волнение. Капитан поворачивается к оркестру и делает ему знак замолчать.
   Офицер и матросы оделись для встречи супруги наместника в парадную форму, и вдруг перед ними появляется бесформенное существо, с которого ручьями стекает вода, лишенное величественности настолько, насколько это возможно, и вдобавок ко всему прочему так запыхавшееся, что стоит с открытым ртом, не в силах выдавить из себя ни слова.
   Все замирают на своих местах, окаменев от изумления и неловкости. Наконец, инцидент получает объяснение, и матушка, только что потерявшая свой престиж, моментально не только возвращает утраченное, но и приобретает дополнительное уважение.
   Праздник состоялся. Был отдан приказ хранить молчание о происшествии, и приказ этот будет исполнен. О случившемся никто не расскажет, по крайней мере немедленно. Лишь через много месяцев о нем пронюхает иностранная пресса и изобразит преступным умыслом, покушением на убийство. И монархические издания только тогда подхватят эти слухи.

   Напряжение в отношениях между отцом и его противниками продолжало возрастать. Терпеть его дольше для наместника означало не только испытывать постоянные помехи в своей деятельности, но также и демонстрировать свою слабость. Действия противников стали более явными.
   Отец раскрыл одну за другой две интриги, незначительные по результатам, но показательные. Первая была связана с якобы готовившимся во время концерта покушением, которое, как установил отец благодаря собственной разведке, было полностью вымышлено. Затем было якобы предпринято покушение лично на наместника: будто бы ночью на подоконник кабинета отца положили бомбу. Так уверяла полиция, но, к сожалению, ни бомбы, ни покушавшегося не нашли и даже не видели. Здесь отец тоже получил сведения из своих источников.
   Ввиду этих случаев отец дал понять севастопольскому полицмейстеру, что желает, чтобы этот чиновник подал в отставку. Такой выход позволил бы избежать служебного расследования и скандала. Но начальник полиции не только не последовал совету отца, но и поспешил послать министру внутренних дел доклад, в котором изображал Крым находящимся в результате деятельности наместника во власти анархии, сотрясаемым заговорами и покушениями – словом, стоящим на краю гибели. Министр написал отцу, требуя прислать точные сведения о положении в провинции; также он направил в Крым чиновников для проведения расследования на месте. Получив письмо министра, отец перешел в наступление и еще до приезда проверяющего направил императору прошение об отставке.
   Не вызывает сомнений, что это решение было принято после долгого обдумывания человеком, оскорбленным недоверием и подозрительностью после всего того, что он сделал. Возможно, отец рассчитывал, что император не примет его отставку.
   Но император ее принял. Незнание государем положения дел в Крыму свидетельствует в пользу предположения, что и в этом случае он последовал совету своего окружения. Это окружение видело в моем отце опасного человека, мешающего их планам. И тогда отец навсегда порвал отношения с императорским двором. Он испросил и получил продолжительный отпуск и решил отвезти нас во Францию, где и остаться жить. Мы начали готовиться к отъезду из Крыма, с которым каждого из нас связывало столько воспоминаний; с которым память детства связывает меня до сих пор.
   Наш отъезд показал всю силу популярности отца. Можно догадаться, с каким волнением он простился со своим флотом. Наше волнение при прощании тоже было велико. У меня до сих пор перед глазами образ матушки, стоящей перед открытым окном дворца. Плачущая, прижимающая к лицу платок, она слушала крики «Ура!» флотских экипажей, несшиеся над портом. Потом к ней подошел отец, и они вдвоем, молча и неподвижно, слушали эти крики.
   Вследствие этих событий у отца появилось желание путешествовать. Он решил отправиться во Францию, где бывал прежде. Кроме того, в Париже у моих родителей были многочисленные родственники и друзья.
   Отца неплохо знали в политических и дипломатических кругах. Он сыграл важную роль в заключении франко-русского союза, о чем было хорошо известно французам. Адмирал Жерве, приехав в Россию после подписания союзного договора, привез моему отцу ленту ордена Почетного легиона.
   Наше пребывание в Париже продлилось полгода. Затем отца отозвали в Россию, где назначили членом Высшего морского совета. Проехав через ряд европейских столиц, мы несколько месяцев спустя присоединились к нему в Петербурге.
   Во внутренней политике сохранялось прежнее положение. Революционные беспорядки не прекращались: когда я отдыхал в Териоки в Финляндии, чуть ли не у меня на глазах полиция убила на пляже революционера Герценштейна. Народ быстро забыл иллюзорные радости, вызванные созданием Думы; император оставался неограниченным монархом.
   Главной его опорой стал Столыпин. Этот министр, остававшийся у власти до 1911 года, являлся сторонником сохранения неограниченной императорской власти; но он был умным человеком. Хотя мой отец не разделял безграничной преданности Столыпина идее абсолютной монархии, а Столыпин считал моего отца слишком либеральным, у двух этих людей было нечто общее – любовь к Родине. Столыпин обожал императора, но и империю он обожал тоже. Он был монархистом и патриотом одновременно; далеко не у всех лиц из императорского окружения два этих качества сочетались. Очень умный, прекрасно образованный, этот искусный политик мог успешно управлять такой большой, такой сложной и такой неспокойной страной, как Россия. Он имел прямой доступ к царю, которому, казалось, передал часть своей энергии. Истина требует сказать, что, удалив из императорского окружения тех советников, чье влияние он считал вредным, невзирая на высоту занимаемого ими положения, Столыпин нажил себе при дворе множество врагов. Его смерть стала первым ударом, нанесенным по зданию империи.
   Революционеры очень старались его уничтожить. Для них убить этого человека было важнее, чем даже самого императора, казавшегося им бледной фигурой, просто символом режима.
   В Киеве в 1911 году проходили торжества по случаю юбилея города. На них приехал царь. На спектакле, где присутствовал государь, революционер Богров стрелял в Столыпина и смертельно ранил его. Это убийство, имевшее важные последствия, не вызвало большого горя при дворе; но прямым его результатом стало немедленное падение популярности императора, так как многие видели, что при звуке выстрелов он, по совету своего окружения, торопливо покинул театр, не заботясь о судьбе министра. Народ сравнил это поведение с поведением Александра II; всем известно, что в 1881 году он подошел к казакам, смертельно раненным при взрыве первой бомбы, от которой сам он не пострадал; этот поступок стал причиной его гибели, потому что террористы бросили в него вторую бомбу, и на этот раз не промахнулись.
   После гибели Столыпина Дума собиралась и распускалась по желанию царя. Оппозиция теперь не ограничивалась только левыми партиями. Ораторы правых тоже стали поднимать голос против некоторых действий правительства. Члены Думы были защищены депутатской неприкосновенностью; поэтому фракции старались превзойти друг друга в силе критики и резкости выражений.
   Сохранив об этом времени, как и о нашем пребывании в Париже лишь отрывочные воспоминания, относящиеся ко мне самому и к моей семье, я считаю своим долгом избавить от них читателя.
   Перехожу сразу к годам моего обучения. Я прошел через ту же школу моральной и интеллектуальной подготовки, что и подавляющее большинство молодых людей моего круга. Полагаю нелишним остановиться на этом вопросе, поскольку результаты этого воспитания можно найти в поведении офицеров и монархистов 1910–1920 годов, а его последствия – в самом развитии России.

Глава 5
МОЛОДЫЕ ЛЮДИ В ВОЕННОЙ ФОРМЕ

   До того как поступить в Пажеский корпус[10], о котором я хочу рассказать, я прошел подготовительное обучение в Николаевском юнкерском училище. Так поступали многие юноши, поскольку это учебное заведение помогало им привыкнуть к военной жизни и позволяло после его окончания поступить в Пажеский корпус.
   Теоретически в Пажеском корпусе было семь классов, с первого по седьмой. Но в действительности первый и второй не существовали. Будущие пажи поступали сразу в третий, пройдя перед поступлением подготовительные курсы, о чем им выдавался диплом. Затем пажи пять лет учились в корпусе. Все прочие кадетские училища, где учились те, кому был закрыт доступ в Пажеский корпус, имели по семь классов. Над этими училищами располагались высшие военные школы – юнкерские училища. В Пажеском корпусе, помимо пяти его обычных классов, имелось два высших, окончание которых открывало пажу двери одного из полков императорской гвардии. Полк выбирался или родителями будущего офицера, и в этом случае определяющей обычно являлась семейная традиция, или императорской фамилией.
   На момент поступления в третий класс новый паж должен был иметь возраст не менее двенадцати лет. Большинству было по тринадцать. Таким образом, после двух лет подготовительного обучения и семи лет в корпусе, включая два старших класса, то есть после девяти лет учебы, в возрасте девятнадцати – двадцати лет, максимум двадцати одного года, выпускники корпуса поступали на службу в гвардию в чине подпоручика.
   В Пажеский корпус принимались, безо всяких исключений, только юноши из старинных аристократических фамилий. Требовалось, чтобы не только родители, но и бабки и деды по обеим линиям принадлежали к дворянству. В соответствии с распространенным обычаем я был записан в Пажеский корпус с момента рождения моим крестным отцом – великим князем Алексеем Александровичем, что избавило семью от необходимости обращаться с прошением о моем зачислении. Точно так же я заранее был определен к выпуску из корпуса в конную гвардию.
   Итак, окончив подготовительные классы, я надел пажескую форму, красивую и почетную. В старших классах и на парадах форма пажа состояла из черного с красным мундира с золотыми бранденбурами и золотыми галунами на рукавах; на голове носили каску с белыми перьями. В младших классах форма была чуть менее роскошной и включала остроконечную каску.
   Большинство из нас были экстернами, или, говоря точнее, находились на полупансионе; свободного экстерната не существовало. Интернов в корпусе было мало: обычно это были мальчики, чьи родители жили не в Петербурге. Порой в эту категорию входили иностранные принцы. Репутация Пажеского корпуса была столь высока, что многие императорские и королевские семьи Европы и Азии направляли на учебу в него своих принцев, в том числе и престолонаследников. В частности, так поступали правящие династии балканских стран. Среди моих соучеников я помню наследного принца Персии Каджара и его братьев, многих принцев китайского императорского и сиамского королевского домов.
   До седьмого класса обучение было наполовину военным, наполовину общеобразовательным. Первая половина была чисто практической и ограничивалась строевой подготовкой, верховой ездой, фехтованием и гимнастикой. Общее образование включало в себя русский язык и литературу, историю, географию, математику, физику, химию, естественную историю; из живых языков обязательным было изучение французского, английского и немецкого. Программа обучения языку была весьма углубленной, но большинству учеников она давалась легко, поскольку у русской знати было в обычае учить детей иностранным языкам, в первую очередь французскому, с самого раннего детства. Как известно, этот язык был официальным языком двора, а следовательно, и светских салонов. Немецкий был более распространен в интеллектуальных и научных кругах.
   Также общее образование включало курс религиозного обучения. Он был обязательным и очень строгим; в него включались священная история и катехизис, которые следовало знать наизусть, равно как и общеупотребительные молитвы. Священники, наши учителя по данным предметам, были, к сожалению, очень плохо образованны, как и огромное большинство священников в России; исключения встречались редко. Так что они давали нам традиционное религиозное обучение, довольно узко понятое, более привязанное к букве священных текстов, нежели к духу религии. Теологии и истории религий не было. Нам не объясняли различий между догматами; никто из нас не мог бы сказать, чем русская православная вера отличается от католической. Да и сами наши учителя этого не знали, поскольку их этому тоже в свое время не научили.
   Помимо военного и общего образования существовал курс, который я не решаюсь отнести ни в первую категорию, ни во вторую: это были танцы, час в неделю, обязательный для всех.
   Уроки (или экзерсисы) начинались в девять часов утра. Каждый урок продолжался пятьдесят минут, за ним следовала десятиминутная перемена. Так продолжалось до полудня. С полудня до двух часов – отдых и обед. Экстерны и интерны предпочитали обедать в корпусе. Кухня была хорошей, порции достаточными; на обед мы получали суп, мясное или рыбное блюдо с гарниром и десерт (чаще всего компот). Пили только воду.
   В два часа занятия возобновлялись и шли до четырех часов дня. Затем экстерны свободно разъезжались по домам. Интерны же отправлялись в классы для выполнения домашних заданий. Спали они в дортуарах.
   Большинство наших преподавателей были офицерами. Учителя живых языков были гражданскими лицами, и все иностранцы, в противоположность тому, что принято во Франции в государственных школах. Учитель танцев являлся артистом Императорского балета.
   Обучение, проживание и питание в Пажеском корпусе были бесплатными. Также корпусом выделялись каждому учащемуся два комплекта формы: повседневный и парадный; семья могла пошить один или несколько комплектов дополнительно, но в соответствии с установленным образцом.

   Каждый, кто хочет понять дух, царивший в Пажеском корпусе, должен вспомнить происхождение этого учебного заведения.
   Изгнанные в 1798 году с острова Мальта рыцари Мальтийского ордена нашли приют у Павла I, который тогда и создал Пажеский корпус. В комплекс зданий корпуса была включена и осталась часовня мальтийских рыцарей. Установился и несколько лет сохранялся обычай записывать мальчиков из аристократических семей одновременно в Пажеский корпус и в Мальтийский орден. Царь Павел I самолично составил в духе присяги ордена текст присяги, которую должны были приносить пажи: в числе прочего они клялись всегда оставаться верными «брату по оружию» и скорее предать жену или брата, чем его. В дальнейшем связь между корпусом и орденом, официально существовавшая при Павле I, ослабла, и присяга была забыта. Но эмблемой Пажеского корпуса остался мальтийский крест, а дух присяги, в которой пажи клялись в верности, мужестве и презрении к женщинам, продолжал руководить корпусом, переходя от одного поколения учеников и учителей к другому.
   Следствием этого было возникновение совершенно особого кастового духа. У сложившихся взрослых людей из числа русской аристократии кастовость тоже существовала, но у них она уравновешивалась личным опытом, знанием жизни, свободной игрой индивидуальных тенденций. Но можно себе представить, во что такой кастовый дух выливался у подростков. В том возрасте, когда у молодого человека пробуждаются чувства, сердце и разум, складываются жизненные ориентиры, наши головы забивала разная чушь. Из нас как будто стремились сделать не просто идеального строевого офицера, но полную противоположность интеллектуалу.
   В свободное время все эти мальчики от тринадцати до двадцати лет ничего не читали. Они разговаривали между собой. Но самое меньшее, что можно сказать про их разговоры, что в них не заходила речь об идеалах. Предмет бесед составляли три темы: вино, лошади и женщины.
   Вино. Знание тонких вин было в большой чести в старинных русских семьях, где порой доходило до невероятных утонченности и расточительности. Так что мальчики с самого детства считали умение разбираться в винах одним из главных достоинств человека их происхождения. Невежественность в данном вопросе вызывала насмешки; легкая ошибка вызывала презрение. Помню случай, приключившийся с одним из моих соучеников. Происходя из хорошей провинциальной семьи, этот юный князь хотел встать вровень с нами. Однажды наши товарищи начали рассуждать в его присутствии о достоинствах различных сортов шампанского. Один расхваливал такое-то шампанское такого-то года, другой возражал, в разговор вступил третий: спор становился все более оживленным и серьезным. И тут в него вмешался юный князь; вдохновляясь опытом нескольких поездок своей семьи за границу, он уверил нас, что ни одно из шампанских вин Франции не сравнится с «Асти спуманте». Не могу даже описать, какие сарказм и презрение навлекло на него это заявление. После этого случая в Пажеском корпусе все называли его только «князь Спуманте». И уверяю вас, это была обидная кличка.
   Споры о лошадях были не менее жаркими. В этой теме юный дворянин тоже начинал разбираться очень рано. В Пажеском корпусе вы могли услышать, как мальчики тринадцати – четырнадцати лет с жаром обсуждают достоинства той или иной породы. Самыми лучшими эти знатоки признавали английских лошадей. Конные состязания офицеров, имевшие место в Манеже, были предметом страсти пажей, как и всей аристократии. Обладание чистокровной английской лошадью было в России большой и завидной роскошью; все знали знаменитых коней, принадлежавших короне, великому князю Дмитрию Константиновичу, графине Браницкой, князю Куракину или обер-камергеру двора Балашову.

   Что же касается мечтаний пажей, как и всей аристократической молодежи, о женщинах, то в них было еще меньше поэзии. В мечтах учащихся Пажеского корпуса не было ничего нежного, рыцарственного, искреннего, что, по крайней мере в довоенный период, наполняло сердца школьников во всех странах. Никогда не останавливая внимания на женщине из общества, а выбирая объектом танцовщицу, актрису или даму полусвета, при условии, что она известна, пажи обсуждали достоинства лица, фигуры, а также цену дам своих грез практически так же, как обсуждали лошадей. Русская аристократическая молодежь никогда не рассматривала женщину в качестве равного участника в наслаждениях, но видела в ней лишь инструмент для наслаждения.
   Тому существовало две причины. На первую влияло то общество, в котором вращались пажи; в нем они могли видеть женщин двух сортов: дворянок и доступных женщин. Первые были для них недосягаемы, поскольку в ту эпоху, за редкими исключениями, русские аристократки не пускались в подобные авантюры. Можно сказать, что встретить светскую даму, имеющую связь на стороне, было так же трудно, как и найти светского мужчину, у которого такой связи не было.
   Другая причина низкого мнения пажей о женщинах была физиологической, и таково было мнение всего русского народа; но в других общественных классах некоторые тенденции позволяли бороться с таким мнением и поднимать его. Здесь причиной была сама природа русского чувственного темперамента. Щедрый и бурный, он в то же время является малоутонченным, враждебным эротическим изыскам. Всем известно, что француз, смотрящий на эти вещи иначе, считался в России (так же как в Германии и некоторых других странах) циничным развратником. Кроме того, общая для русских консервативность в любви у пажей усугублялась их неопытностью, из-за чего они требовали от партнерш ласк без фантазии и утонченности.
   Женщины, являвшиеся главным предметом разговоров и фантазий пажей, были дамами полусвета. В то время в России, как, впрочем, и во Франции, их было много. Они были известны своей красотой, экстравагантными выходками, роскошью, драгоценностями и богатством. Рассказывая о русском довоенном обществе, я не могу не упомянуть о них; при этом уместно вставить этот рассказ в рассказ о пажах, чьи мысли они занимали.
   Большинство дам полусвета имели звучные, легко и надолго запоминающиеся «псевдонимы». Приведем некоторые из них.
   Шурка Зверек, известная достойной упоминания оригинальностью: она никогда не пользовалась косметикой. Настя Натурщица – благодаря необыкновенно красивому телу и лицу она часто служила моделью известным художникам и скульпторам. Отсюда прозвище. Сонька Комод принадлежала к категории более низкой, но все равно блестящей: своих поклонников она находила среди крупных коммерсантов и промышленников; аристократы, пожалуй, восторгались ею меньше, нежели двумя ее коллегами, упомянутыми выше. Она была красива, но довольно полна, что соответствовало тогдашнему канону красоты. Своим французским прозвищем она была обязана не легкости характера[11], а изгибам фигуры, напоминающим одноименный предмет мебели.
   Большинство этих женщин завершали свою карьеру удачным браком. Например, Манька Балалайка вышла замуж за нефтяного магната. Происходившая из мелкого дворянства Катька Решетникова, очень красивая и более изысканная, чем прочие, единственная, кто был известен под своей настоящей фамилией, вышла замуж за графа Салтыкова, генерала свиты его императорского величества. После заключения брака тот по своей инициативе перестал бывать при дворе; но этого показалось мало, и его хотели лишить чина[12]. Граф-генерал запротестовал и не побоялся попросить аудиенции у императора, на которой заявил, что не допустил мезальянса, и сумел доказать дворянское происхождение своей жены. Благодаря этому чин за ним сохранился.
   Любые поступки, любые жесты этих женщин, танцовщиц или актрис, завораживали Пажеский корпус. Там рассказывали связанные с ними истории, повторяли их слова. Пажи, равнодушные к остроумным и метким высказываниям великих, превращали любое слово, брошенное этими женщинами, в историческое высказывание. Сколько раз я слышал различные истории об артистке Пуаре! На сцене это была талантливая актриса, но в жизни – ловкая, хитрая и очень злая женщина, известная своими судебными процессами, в частности начатым ею против ее сожителя, графа Орлова-Давыдова. Она утверждала, что родила от графа ребенка, что дало бы ей огромные выгоды, однако расследование установило, что не только Орлов не является отцом ребенка, предъявленного Пуаре, но и сама она не мать ему, а младенец взят ею «напрокат» у настоящей матери. Она проиграла процесс.
   Пуаре получала от своих поклонников очень дорогие подарки, в числе которых был огромный бриллиант. Если дамы носили камни подобной величины, то только фальшивые; подобные имитации назывались «бриллиантами от Тета» по фамилии производившего их ювелира. Один старый актер, навестив Пуаре, восхитился камнем.
   – Ой! – наивно произнес он. – Какой красивый! Это бриллиант от Тета?
   – Нет, – ответила Пуаре по-французски. – От свидания наедине[13].
   Не уставали вспоминать о способе, которым преуспела другая известная дама полусвета. Эта женщина, желая подняться по социальной лестнице и унизить своих соперниц, задумала приобрести титул и имя: она вышла замуж за некоего графа Ротермунда, совершенно разорившегося, о котором к тому же до этой свадьбы никто и не слышал. Ирония судьбы: эта женщина мечтала сменить «творческий псевдоним» на благородное имя, а получила типичное для полусветской дамы прозвище, поскольку в переводе с немецкого Ротермунд буквально означает алый рот.
   Итак, графиня Ротермунд придумала нечестный, но вполне в ее духе способ получать деньги за свои милости. Способ не совсем полусветский, но… Комнаты ее апартаментов были заставлены сервантами и этажерками, загромождавшими проход. Она заставляла эту неустойчивую мебель легкими хрупкими безделушками: венецианское стекло, саксонский и китайский фарфор. Принимая гостя, она в определенный, выбранный ею момент устраивала так, чтобы мужчина натолкнулся на буфет и свалил минимум одну безделушку. Тут же крики, обморок. Прибегала горничная, заранее проинструктированная хозяйкой.
   – Посмотри на полу! – стонала Ротермунд. – Что разбилось? Что-то ценное?
   – Ой, госпожа графиня! Беда! Самые лучшие вещи госпожи графини! Не меньше чем на две тысячи рублей!
   При необходимости графиня вновь падала в обморок. На следующий день неловкий присылал ей безделушки на замену разбитых или компенсировал цену разбитых наличными. А графиня к тому времени уже успевала склеить и поставить на место безделушку из саксонского или китайского фарфора, которая была фальшивой.
   Также мне рассказывали историю, связанную с одной актрисой, чье имя я, к сожалению, забыл. За этой особой ухаживал крупный промышленник, которому никак не удавалось завоевать ее благосклонность.
   – Поедемте, – умолял он, – проведем несколько дней в моем имении.
   Он рассчитывал, что вид его богатств, деревенская атмосфера, прелесть весны помогут ему завоевать актрису. Но та отклоняла предложения, а однажды решила отделаться капризом.
   – Я поеду в ваше имение только на санях, – заявила она.
   Это давало ей отсрочку до зимы. По крайней мере, она так думала. Но промышленник, поймав ее на слове, приказал засыпать солью сорок километров, отделявших его имение от железной дороги. Верная данному слову и покоренная столь галантно продемонстрированной готовностью исполнять ее капризы, актриса поехала. Можно себе представить это зрелище: мужчина и женщина едут на санях сорок километров по соли, а им молча кланяются мужики, которых заставили сделать этот санный путь.
   Считалось проявлением хорошего тона исполнять самому и заставлять других исполнять капризы этих дамочек. Знаменитая балерина К., любовница великого князя Сергея Михайловича, однажды должна была ехать в Париж на «Северном экспрессе». Она вошла в свое купе, расположилась там. Поезд должен был вот-вот тронуться.
   – О господи! – воскликнула она. – Где мои драгоценности? Где чемодан, куда я их положила?
   Великий князь, сопровождавший любовницу, приказал задержать отправление поезда. В особняк К. послали человека, чтобы тот привез чемодан, забытый ею. Но он вернулся без чемодана. Тогда К. сама выскочила из поезда и отправилась домой искать чемодан. Ей также пришлось вернуться ни с чем. И вот в течение трех четвертей часа «Северный экспресс» стоял у перрона, а его пассажиры терпеливо ждали.
   Наконец великий князь Сергей отдал распоряжение отправлять поезд, поскольку чемодан К. нашелся под ее меховой накидкой.

   В глазах всех молодых людей, и, следовательно, пажей тоже, танцовщицы Императорского балета пользовались престижем, затмевавшим блеск всех прочих содержанок. Не то чтобы балерины были красивее: зачастую наоборот. Но великие князья выбирали себе любовниц преимущественно среди них. А великие князья задавали молодежи тон во всем.
   Излишне говорить, что эти танцовщицы не пользовались никаким политическим влиянием, поскольку его не имели и сами великие князья. К тому же в большинстве своем они не отличались большим умом. Про них говорили, что хореографические упражнения поглощали не только все их время, но и все их способности и что все их мозги – в ногах. Менее красивые бывали поумнее, как будто повышенные интеллектуальные способности давались в качестве компенсации за недостатки внешности. Среди тех, кто был известен своим умом, следует назвать Павлову и Кшесинскую. Последняя, полька, была совсем не красива, но ее лицо светилось умом. Не имея гениальности Павловой, она собирала залы благодаря своему энергичному темпераменту и безукоризненной технике. Я видел, как она выходила на бис семь раз. Она была любовницей Николая II еще до его брака, потом великого князя Сергея Михайловича, потом великого князя Андрея Владимировича, за которого вышла замуж во Франции, уже после революции. С этого времени великая актриса носит титул княгини Красинской.

   К восемнадцати годам пажи обзаводились любовницами. Выбирали они их, тоже стараясь найти персону позаметнее: деньги, которых у каждого было в избытке, позволяли роскошно содержать их. Эти любовные связи, несмотря на молодость любовников, не вызывали никакого соперничества и трагедий; чувства, которые пажи испытывали к своим любовницам, как мы уже сказали, были очень далеки от пылкой идеальной любви. Кроме того, женщины, способные внушить подобную привязанность и удовлетворить ее, имелись в избытке, их количество и доступность очень упрощали дело.
   Обычно пажи поддерживали подобные связи до заключения брака. Каждый из них искал у любовницы лишь смены обстановки за пределами обычного круга и связи, которой мог бы открыто похваляться.
   Что касается пороков другого рода, в Пажеском корпусе, что бы о нем ни говорили, подобных случаев было не больше и не меньше, чем в любом закрытом учебном заведении для мальчиков.
   Чаще всего пажи искренне и по-настоящему влюблялись в барышень, на которых потом женились. В их кругу браки по расчету, равно как и мезальянсы, были редкостью. Нет, они вступали в брак по любви, но все равно готовые года через четыре-пять завести любовницу.
   Бывало, хотя и редко, что брошенная любовница устраивала оставившему ее любовнику проблемы при его вступлении в брак. Приведу типичный пример. Некий Владимир М., офицер лейб-гвардии Уланского ее императорского величества полка, имел любовницу – известную танцовщицу Елену С. Потом он решил жениться на девушке из приличной буржуазной семьи (отметим в скобках – потрясающей красавице), Ариадне К. Узнав об этом, танцовщица поклялась устроить в день его свадьбы громкий скандал. Испуганный такой перспективой и желая избежать скандала в церкви, М. обвенчался тайно, ночью. Тогда, поставленная перед свершившимся фактом, Елена С. полностью потеряла интерес и к бросившему ее любовнику, и к проекту мести. Эта закончившаяся, не успев начаться, драма могла бы служить типичным примером русских нравов.

   Интересуясь только тремя вещами: вином, лошадьми и женщинами определенного сорта, пажи оставались людьми поверхностными, что было заметно по их разговорам. Они могли продемонстрировать лишь очень ограниченные познания в литературе; в искусстве они не разбирались вовсе. Из театров бывали исключительно в Императорском балете и в Михайловском театре, где играла французская труппа. Да и туда они ходили не потому, что им это нравилось, а из снобизма, зародившегося в раннем детстве, и следуя примеру императорской семьи, ходившей в эти театры по традиции.
   Обучение и дух, царивший в Пажеском корпусе, приводили лишь к приобретению внешней культуры. Многочисленные путешествия, предпринимавшиеся с раннего детства, и знание иностранных языков нисколько не повышали культурного уровня пажей, а только придавали им светский блеск, чисто поверхностный лоск и естественность в ухаживании за женщинами.
   Главным событием года, предоставлявшим пажам великолепную возможность продемонстрировать все свои достоинства, был бал Пажеского корпуса. Каждый готовился к нему с воодушевлением, ведь на нем присутствовали великие князья и офицеры гвардии, сами в прошлом выпускники Пажеского корпуса. Бал становился выставкой роскоши мундиров, туалетов и украшений, которую трудно себе вообразить, если сам не был тому очевидцем.
   

notes

Примечания

1

2

   Этот обычай так укоренился, что только специалисты-историки могут различать природных князей и тех, кто унаследовал титул описанным мной образом. Многие представители русского высшего общества, известные под княжескими титулами, в действительности получили его не при рождении. Приведу для примера князя Феликса Юсупова, который при рождении был всего лишь графом Сумароковым-Эльстоном. При вступлении его в брак с княжной Ириной Александровной, племянницей царя, император своим указом дозволил ему принять титул матери, княгини Юсуповой. Это разрешение было дано в качестве особого рода исключения, так как отец нового князя был еще жив и сам носил княжеский титул, опять же в силу императорского указа.

3

4

   Эти встречи происходили либо в Гатчинском дворце, бывшей резиденции несчастного императора Павла, сосланного туда своей матерью, императрицей Екатериной II, или в Аничковом дворце, зимней петербургской резиденции вдовствующей императрицы. Этот дворец был полон воспоминаний. Он был построен в XVIII в. императрицей Елизаветой для ее фаворита и морганатического супруга графа Разумовского. После смерти графа дворец вернулся во владение короны. Император Александр III предпочитал его холодно-торжественному Зимнему дворцу и постоянно жил там. После его смерти в 1894 г. его вдова, императрица Мария Федоровна, верная памяти мужа, осталась жить в Аничковом.

5

   После дам, принадлежащих к императорской фамилии, обер-гофмейстерины двора императрицы и фрейлин, стоявших первыми, этикет расставлял дам не в порядке их происхождения, а в порядке должностей и чинов их мужей. Таким образом, жена наместника стояла впереди даже более знатных княгинь. При равенстве должности и чина, например между двумя наместниками, первой становилась не та, что старше по возрасту, а та, чей муж получил чин или должность раньше.
   Все это рассказано мной не просто для того, чтобы обратить внимание на деталь, которая может показаться пустой, а для того, чтобы показать, что при русском дворе должность мужа была одним из редких неаристократических признаков и являлась свидетельством современного духа. Правда, справедливо будет отметить и то, что мужчина редко достигал сколько-нибудь высокой должности, не принадлежа к более или менее знатному дворянскому роду.

6

7

8

9

   Мой отец был известен своим умением распутывать сложные ситуации и усмирять бунты не кровопролитием, а указами и новыми законами, подсказанными ему сложившимися обстоятельствами. Эту репутацию укрепило Критское восстание 1898 года. Сначала он был назначен командующим эскадрой, направленной Россией на место событий (так же поступили Франция и Великобритания). Потом Георг I, король Греции, назначил его главнокомандующим всеми иностранными эскадрами. Отцу удалось восстановить порядок на острове, не пролив ни капли крови. Каждая держава по-своему засвидетельствовала ему свою признательность. С этого времени началась дружба короля Георга с моим отцом, продолжавшаяся до самой их смерти. На ставшем независимым Крите в честь отца назвали проспект. Страны, эскадрами которых он командовал, наградили его титулами и орденами. Признательность же России выразилась весьма странным образом: помимо благодарственного императорского рескрипта правительство подарило ему большой кусок критской земли. К сожалению, как оказалось, на ней стояла русская православная церковь, религиозная собственность, трогать которую было нельзя. Удивленному и сильно смущенному подобным престижным, но непригодным к использованию подарком отцу ничего не оставалось, как в свою очередь подарить землю царю.

10

11

12

13

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →