Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Самое длинное слово в Оксфордском словаре — Floccinaucinihilipilification, означающее «дать низкую оценку чему-либо».

Еще   [X]

 0 

Летучий голландец (Кудрявицкий Анатолий)

Известный московский музыковед Константин Алфеев пишет книгу об операх, основанных на легенде о «Летучем голландце». Внезапный поворот событий превращает Алфеева в изгоя, и ему приходится бежать из родного города. Он находит пристанище в уединенном доме на берегу реки и продолжает работу над книгой. С домом происходят странные превращения: он все более напоминает корабль. Параллельно с действием в реальной России 70-х годов разворачивается и действие на легендарном «Летучем голландце». Тем временем милиция и органы безопасности обнаруживают укрытие беглеца… Написанный в жанре магического реализма, «Летучий голландец» отличается отточенным стилем и увлекательным сюжетом.

Год издания: 2013

Цена: 99.9 руб.



С книгой «Летучий голландец» также читают:

Предпросмотр книги «Летучий голландец»

Летучий голландец

   Известный московский музыковед Константин Алфеев пишет книгу об операх, основанных на легенде о «Летучем голландце». Внезапный поворот событий превращает Алфеева в изгоя, и ему приходится бежать из родного города. Он находит пристанище в уединенном доме на берегу реки и продолжает работу над книгой. С домом происходят странные превращения: он все более напоминает корабль. Параллельно с действием в реальной России 70-х годов разворачивается и действие на легендарном «Летучем голландце». Тем временем милиция и органы безопасности обнаруживают укрытие беглеца… Написанный в жанре магического реализма, «Летучий голландец» отличается отточенным стилем и увлекательным сюжетом.
   Поэт и прозаик Анатолий Кудрявицкий родился в Москве, живет в Дублине (Ирландия). Работал редактором в журналах «Огонек», «Иностранная литература». Опубликовал книгу прозы и несколько сборников стихов. Лауреат международных поэтических премий.


Анатолий Кудрявицкий Летучий Голландец

   Только одинокий человек может жить по основным законам, и если он видит и утро, которое всего лишь начало, и вечер, когда все уже совершилось, если осознает жизнь целиком, то происходящее теряет власть над ним, и он, хотя и находится в самой гуще событий, становится свободным, как свободен мертвец.
Райнер Мария Рильке.
Из писем

Часть I
Andante

1

   Н. сумел прорвать холст и не попасться. Но если ты не паук, паутин на тебя много. Скоро он даст проглотить себя другому дому – большому, деревянному, одиноко стоящему на берегу реки. Н. плыл неспешным корабликом по проселку, в одной руке саквояж, в другой сумка с купленными по дороге продуктами; лес постепенно вбирал его, вобрал, затем выпустил – на поляну, потом на другую поляну; орешник, сосны, потом вдруг осины и березы, опять сосны. Веяло рекой – она была царицей здешних мест, к ней летели на поклон птицы и кланялись – иначе воды не напьешься.
   Дом был ее дворцом, он был посвящен реке, жил для нее, и стрекозы-коромысла пели для нее, сидя на коньке крыши. И шел Никто с коромыслом, и нес к реке мертвую воду, а черпал из нее живую, и водой этой жил без пищи, и не становился Кем-то, потому что стыдно, потому что не нужно, потому что уже был.
   На террасе стояло пустое ведро – или ему казалось, что оно там стоит? А может быть, ему казалось, что он сам стоит на террасе? Кому что кажется, каждый – художник своего воображения. Сейчас рисовался такой пейзаж: терраса, нанизанная на дерево. Ясенетополь, как Н. сразу стал его называть, потому что никак не мог вспомнить, ясень это или тополь. А когда не помнишь, как нужно что-то называть, называешь так, как хочется тебе или как не хочется другим. Н. и поступал чаще всего не так, как поступают другие. Жизнь свою он называл нежно – нежизнью, себя он про себя называл Никто, а поскольку человеку нужна фамилия, он решил писаться Откин. В плане приватности и вообще… Интересно, догадается ли кто-нибудь прочитать в обратном порядке – Никто?
   Собственно, настоящий Никто должен жить нигде. Наверное, он не был настоящим Никто, потому что это почти титул и его еще надо заслужить. А он что же? Годами жил в городе, жил и жил, и только сейчас уехал. Город, правда, продолжал жить в нем. Он мешал городу жить в себе, но безуспешно. Пришлось взойти с городом внутри себя на ступеньки, сесть – с ним же – на лавку, говорить с хозяином, постукивая в глубине своего нутра крышами друг об друга.
   Хозяин, давно проглоченный домом, смотрел мутно. Он вспоминал свою жену, которую унесла река желтой волною – говорили, в город, говорили, в новый брак, но кто знает куда? – а у желтой волны ведь не спросишь. Жена жила в его глазах, и посетитель с интересом наблюдал за тем, как она выбивает половик, моет окна, готовит обед. Наконец хозяин закрыл глаза со спрятанной в них женой и назвал цену. Цена заняла всю террасу. Вслед за ней пришла тишина.
   Н. понял, что это как подавать милостыню нищему: нужно либо вообще этого не делать, либо дать столько, чтобы он перестал быть нищим; может быть, дать самого себя.
   Он сказал да. Цена послушно спряталась в карманы, соглашение состоялось. Дом теперь был его, до осени. Что же до самого дома, он явно не возражал на время отпустить давно проглоченного в предвкушении нового содержимого своей утробы. Собственно, Никто-Откин не думал, что его тоже можно проглотить – ну как проглотить никого? Само собой, никак.
   Хозяин ушел по тропинке. Он оставил все, даже фотографии жены. Это было бегство. Хозяин оказался легок на подъем. Просто легок. Все было выжжено изнутри.

2

   – Есть, капитан.
   Ничего не происходило, никто не шевелился, никого не было, но голоса звучали, а корабль плыл.
   – Поднять кливер!
   Скрипел штурвал, стекло компаса отражало серебряные облака.
   – Эй, Дирк, помнишь трактирщицу в Гамбурге?
   – Еще бы… Трави шкоты!
   Но парусов не было тоже. Голые мачты, какие-то обрывки на снастях, в кают-компании на столе – засохшая рыба, окаменевший хлеб, бутылка с синевой испарившегося вина…
   – Капитан-то наш, верно, доходец подсчитывает.
   – И боцман тоже. Выбросили купца за борт, думали, шито-крыто будет, да мы-то видели!
   А вот чайки говорили взаправду, каждая свое, и друг друга понимали. Плаванье было каботажным.
   – Право руля, черт возьми! Впереди рифы!
   Но не было никаких рифов, не было мели, хотя темные тучи у горизонта и в самом деле были сушей. Ничто не мешало кораблю плыть, а голосам звучать, самим по себе. Голоса были живыми, люди – мертвыми, но с живыми голосами. Мертвые молчат красноречиво, а уж если заговорят…

3

   Потешным дымом – как будто нарисованным – курилась печка. Дом тоже жил своей жизнью, дышал белыми кирпичами печной кладки, иногда кряхтел мощными крашеными дубовыми половицами.
   Кружка с «воином-освободителем», яйцо, хлеб с маслом, посыпанный стеклянными блестками сахара… Завтрак. Солнце указывает лучом на скудную еду и смеется.
   Ничего, зато после завтрака можно сесть за машинку цвета хаки и начать выстукивать: «"Летучий голландец". История сюжета». Знакомая история выстукивается сама, «Летучий голландец» плывет по машинописным волнам Рейна – не зря ведь машинку зовут «Рейнметалл».
   На чердаке – чей-то топот, чуть ли не драка. Кто там еще? Он идет посмотреть, перебирает ногами скрипучие лестничные клавиши. Чердак пуст, окна затянуты паутиной, нет, не совсем пуст – в углу сундук, старинный, пыльный и тяжелый, не открывает себя, держит свое в себе. Внизу, на террасе, есть топорик…
   Вот замок сбит. И сразу – запах табака, густой, чуть гнилостный. Кто кашляет? Никто не кашляет? Еще как кашляет!
Пятнадцать человек на сундук мертвеца,
Йо-хо-хо и бутылка рома.

   Йо-хо-хо было, бутылки не оказалось. Лежала морская подзорная труба, рядом обнаружились фланелевая тряпочка с двумя кремнями, очень длинный старинный пистолет с инкрустированной тусклым перламутром ручкой и – шкатулка, большая, лаковая. Она открылась без помощи топорика. Внутри были старинная морская фуражка и тяжелый бронзовый ключ.
   «А где же пиастры? В таких сундуках – чтобы не было золота?»
   Но беда была в том, что Н. думал о деньгах, а они вовсе о нем не думали, никогда. Деньги живут своей жизнью, у них свои симпатии и антипатии, свои любимцы. Однако – зачем ему здесь деньги? На еду хватит, а больше все равно ничего не купишь. Интересно только, что за ключ, никакой похожей замочной скважины в доме нет. Но все-таки, если есть ключ от двери, должна же быть и дверь для ключа!
   Он закрыл сундук и спустился в сад. Дорожки давно заросли травой, огород – тоже, яблони зато исправно плодоносили. Что же наверху? Солнце каталось как блин по намасленной сковородке. Под одной из яблонь обнаружилась потемневшая от дождей скамейка. Н. сел, задумался: откуда такой сундук в валдайской глуши? Откуда я сам в валдайской глуши? Время тихо звенело, просачиваясь меж деревьев куда-то в междеревье.
   Дом стоял совершенно невозмутимо, окна тихо бледнели, отражая серо-голубую матовость послеполуденного неба. В одном из окон показалась женщина, она смотрела на него. Н. вздрогнул, в той комнате он еще не был.
   Он бросился в дом, добежал до двери, постучался, вошел. Пусто. Двуспальная кровать с никелированными железными шишечками по углам, без матраса, шкаф красного дерева. Он открыл створки, как будто ожидая увидеть там, внутри, кого-то. Но в шкафу жил лишь запах лаванды, густейший. Н. отпрянул, затем вновь заглянул внутрь. На полочках – шали, в другом отделении висит старинный плащ, ничего особенного, просто плащ-накидка, грязно-оранжевый.
   Никого.
   Он раскрыл фрамугу, пропихнул в нее край занавески, чтобы отметить окно, и вышел в сад. Окно было не то, где он видел женщину! Он зашел в соседнюю комнату, совсем пустую, и тоже вывесил наружу занавеску. Это окно оказалось с другой стороны от окна с женщиной. Между этими окнами в доме комнат не было. Это окно в никуда, понял он. Или из ниоткуда.

4

   Что попало в окна памяти, что пропало, что видно со вспышкой, а что хоронится в темноте… Та женщина – видел ли он ее раньше? Присутствовала ли она в его прошлой жизни или в нынешней нежизни? Кто знает… Он попробовал представить себе ее с ребенком. Есть такие женщины, которых невозможно представить себе с ребенком. Она казалась как раз такой. Была ли она порождением этого дома – его серой пыли, неказистой кухонной утвари, речной сырости? О ней нельзя было думать как о матери – впрочем, и как о возлюбленной или о жене. Нет, просто женщина этого дома, пусть даже ее и нет. У каждого места есть своя душа, женская.
   «Что такое душа? – задумался Н., и от этого вопроса у него неприятно заныло под ложечкой, а перед закрытыми глазами зазеленели контуры огненного самолета. – Если есть душа, значит, должно быть прошлое. Если же, как у меня, прошлого нет, значит, нет души? Или она таится, ждет, чтобы теперешнее настоящее стало прошлым, накопилось?»
   Потом ему стало смешно. Где же еще думать о душе, как не в доме с привидениями? Угораздило же его сюда попасть! Сразу пришла в голову рифма – «пасть», и он подумал: что это, инфинитив глагола или же существительное? Если второе, то да, от этой самой пасти он и бежал сюда. Но может быть, это все-таки инфинитив: падение?… От этого слова зеленый огненный самолет в глазах стал нестерпимо ярким и закололо сердце – так, что он лег на диван с вытертой канцелярской кожей и постарался прекратить всякие филологические игры то ли сознания, то ли подсознания, вообще ни о чем не думать. Боль ушла, и вместо нее, заполняя оставленное ею место, пришел сон.

5

   Кое-как засунув ноги в сапоги и накинув на плечи ветровку, выбежал во двор. Там, как ни странно, было сухо. В саду горел зеленый фонарь, освещая все вокруг странным мертвенным светом.
   «Как же это, река, что ли, хлынула в дом, хочет меня обнять, утянуть на дно?»
   Воды разливались перед его глазами, бились волнами о виски.
   «Дом догоняет меня!»
   Испугался, зашагал прочь, густой подлесок держал его силками трав, ловил капканами коряг. Вдруг за деревьями мелькнуло красное платье, на миг показалось лицо… Не может быть, сказал он себе, ее же нет на свете!
   Потом стало ясно: то, чего нельзя увидеть, он и не видел, да и видел ли он вообще что-то? Н. лег на траву и закрыл глаза.
   Глаза потом открылись сами. Он снова был в постели – как добирался домой, непонятно, и спросить не у кого. В окне серело раннее бессолнечное утро, на нем была одежда, забыл ли он ее снять, что ли? Ох, даже сапоги не снял… Воды нигде не было, все вещи почему-то оказались сухими. Ему страшно хотелось спать, и он скинул сапоги. Из одного выпала на пол пуговичка, не красная, нет. Золотая.

6

   По улице, за угол, снова по улице, вниз под уклон, между бочками, через канаву, в обход телеги, по мосткам, через лужу прыжком, и потом по улице опять, и куда уже забыл, но нет, вспомнил, еще два квартала, налево, потом направо и прямо, прямо… И оказывается, что куда-то себя привел и тому рад: хорошо, что нашлась конечная точка, которая бывает у всякого пути, но не во всякой можно приятно провести время. Как, например, здесь, в этой роттердамской харчевне, в матросском чистилище, где чад, табачный дым, темнота по углам, напряженный низкий гул, все говорят одновременно. Фигура в ржавого цвета камзоле и несвежих шейных кружевах водит себя от стола к столу, с видимым усилием, где-то говорит долго, где-то перемолвится лишь словом. Сразу гонят? Но фигура перетекает к следующему столу, и опять: «Бу-бу-бу-бу…»
   – Кто это? – спросил соседа по столу пехотный офицер.
   – Дирк Слоттам, – ответил старый матрос, наклонившись над столом, как подрубленная мачта. – Плавал я с ним как-то, он боцманом был на том корабле. Сейчас набирает людей на «Хрустальный ключ»; это такая старая антверпенская посудина, то ли шхуна, то ли барк. Собирается плыть в Ост-Индию – на этой развалюхе!
   – А что, не доплывет?
   – Я бы не рискнул на ней даже выйти на рейд.
   – Зачем же он тогда команду набирает?
   – Кто его знает? Хорошо заплатили, наверное. Отчаянный малый – и таких же, себе под стать, ищет. Они все погибнут!
   Табачный дым свивался в тихоокеанские облака и серел морской пеной, фигуры в углах трактира сплетались в смерчеподобные столбики и вновь расплетались. Одна из фигур неясно вырисовывалась на другом конце стола, она казалась скорее реальной, чем привидевшейся, и матрос понял, что за столом был кто-то еще, молодой морской офицер.
   – А я наймусь, – сказал морской офицер, которого звали Кеес ван дер Вейде. – Мне предложили быть помощником капитана. Они действительно хорошо платят – кто бы они ни были, и потом, я знаю это судно. Выглядит не очень презентабельно, конечно, но может еще полвека проскрипеть, а то и больше.
   – Смелый вы человек, – покачал всклокоченной седой головой матрос и долил себе рома из кувшина. – На такой риск идти – все равно что билеты в рай покупать.
   – Ага, вы тоже знаете эту историю! – подмигнул ему ван дер Вейде.
   – Какую историю? – спросил пехотный офицер, по-аптекарски прищурившийся, поскольку отмерял в это время очередную дозу портвейна в свой стакан.
   – Сейчас расскажу. Занятная, между прочим, история, – начал ван дер Вейде. – Произошла она много лет назад, когда у нас здесь неподалеку был большой монастырь. Так вот, прибегает как-то раз молодой монах брат Амвросий к настоятелю Бонифацию и испуганно шепчет ему прямо в сморщенное, как смоква, ухо: «Отец мой, в соседней деревне один беглый монашек продает билеты в рай». Удивленный настоятель, чуть не поперхнувшись мозельским вином, говорит: «В самом деле? И почем?» – «За сумму, равную церковной подати», – отвечает брат Амвросий, нервно запустив пальцы в остатки своей русой шевелюры. «И у них находятся деньги и для него, и для нас?» – спрашивает настоятель. «Выходит, что так, отец мой». Настоятель, в свою очередь почесав тонзуру, хмыкает: «Но ведь эти деньги мимо нас идут! Нельзя ли приобщить хоть часть из них к нашим доходам?… Я хочу поговорить с этим монашком!» Кадык юного брата Амвросия начинает гулять по тонкой цыплячьей шее: «Да ведь он святотатец, отец мой!» Отец-настоятель, догрызая каплуна, нравоучительно говорит: «Церковь учит использовать ошибки неразумных сынов своих для вящего своего блага». Ну так вот, монашек был изловлен в каком-то крестьянском доме и приведен. При нем обнаружили грязные засаленные бумажки с таким текстом: «Мы, божьей милостью архиепископ Утрехтский, сим подтверждаем, что податель сего – здесь следовал пропуск в тексте – искупил все грехи бытия земного и удостоен нашего благословения. А посему мы не видим препятствий, дабы впустить его, не чиня препятствий, в Царство Божие». Подписаны бумажки были «Смиренный Фредерик, архиепископ Утрехтский».
   «Брат мой, ты не отдаешь Богу Богово», – сказал отец-настоятель, когда остался, по собственной просьбе, наедине с грешником. Добившись от собеседника полного согласия, отец-настоятель продолжал: «Брат мой, надо, чтобы и наместник Божий, всуе упомянутый, был вознагражден». Полное взаимопонимание с грешником было достигнуто и по этому вопросу. Подпись архиепископа отец Бонифаций взялся подделывать сам, поскольку у него лучше получалось. Крестьяне платили подати, покупали билеты в рай, разорялись и вымирали.
   Пришла Реформация. Недовымершие крестьяне с вилами в руках ворвались в монастырь и утопили отца Бонифация в бочке с мозельским вином. Брату Амвросию просто и с сознанием своего гуманизма раскроили череп. Во главе восставших оказался тот самый монашек, решивший, что лучше быть молнией, чем громоотводом.
   – Ну и что же, попали крестьяне в рай по своим билетам? – спросил уже потерявший счет выпитым стаканам пехотный офицер.
   – Вот этого сказать не могу, – усмехнулся вал дер Вейде. – Видите ли, я в раю не бывал, а учитывая мои планы на будущее, неизвестно, попаду ли я туда вообще.

7

   Н. сел на скамейку и закрыл глаза. Тишина. Но нет, кузнечик стрекочет, и листья шелестят, это не тишина, тишина – когда нет книг, в такой тишине хорошо думается. Ахматова говорила: можно жить и без книг, вот он теперь и живет. А в городе, в его квартире, громоздились десятки книжных полок и – тома, тома, все читано и перечитано, больше перечитывать невозможно, все принадлежит прошлой жизни. Теперь остается только смотреть на сад, задумчиво-зеленый, хмурящийся ветерком. Ворота тоже зеленые. Вот они открываются – и входит жук-древоточец. Нет, не жук, а кто-то жукоподобный, передними лапками обнимает тяжелую железную колбасу.
   – Газ привезли.
   Вроде бы никто ничего не заказывал, и Никто в том числе, но потом пришли мысли: может быть, сбежавший хозяин заказал?
   – Сюда, – показал Н. газовщику на дверь кухни.
   Баллон был установлен, но газовщик так и не распрямился, остался крабоподобным. Чернявый жук, чего-то он еще хочет.
   – Вода есть?
   Ага, пить хочет. Где чайник? Но чайник прятался, поэтому Н. показал газовщику на ведро. Тот поднял крышку – и сильно вздрогнул:
   – Ой, кто это у вас там?
   В ведре оказался всего лишь пучок водорослей.
   – Померещилось, волосы там чьи-то, – успокаивал сам себя газовщик, после чего запустил руку в ведро. – А водоросли-то морские! Разводите?
   – Н-да, вместо морской капусты, – хмуро отозвался H
   Газовщик так и ушел, забыв напиться.

8

   – Так точно, водоросли. Морские, – отозвался давешний газовщик, и пятно пота на его мутно-голубой милицейской рубашке поползло вширь.
   – Ученый, выходит, – констатировал Меринос, помогая вентилятору мелкими взмахами маленького розового, похоже, дамского платочка. – Не люблю я их…
   – Кого? – осторожно полюбопытствовал с удовольствием надевший привычную милицейскую форму младший сержант Василий Сафонов.
   – Да этих, шибко умных. Студентов, врачей, доцентов всяких… Враги они.
   – А может, он советский ученый? – вошел Василий во вкус доверительной беседы с начальством.
   – Как же… Советские ученые, чтоб ты знал, это карьеристы, а настоящие ученые… О, это умные люди. Но они не советские. Понимаешь, они даже выпить толком не умеют, драться не любят, крепкого словца сказать не могут. Потому я их не люблю. Простоты в них нет.
   Висевшие друг против друга портреты двух Ильичей, лысого и бровастого, одобрительно переглянулись.
   Почему начальник не любит врачей, Васька выяснять не стал. Он и сам недолюбливал медицинских работников – однажды так сделали ему укол, что потом у него на заднем его лице, как он любил выражаться, выскочил чирей, один из тех, на которые, как на осу, не сядешь.
   – Так что ты за ним следи, – подвел итог беседы начальник. – Правда, от водорослей большого вредительства быть не может – у нас их и так хоть отбавляй, река зарастает… Но все равно надо держать ухо востро.
   Капля, неспешно текшая по веснушчатому лбу рыжего, не в масть, Мериноса, съехала наконец ему на переносицу, и он обстоятельно и неторопливо выматерился, доказав, что если матерщина – игра, то он в нее играет на своем поле.

9

   Такое лицо было у женской резной головы, венчавшей нос барка «Хрустальный ключ», потому что то был именно барк, не шхуна и не баркентина, и стояли на том барке прямые паруса на фок– и на грот-мачте и косые – на бизань-мачте. Широкоскулый боцман Дирк Слоттам наказывал матросов не только за непочтительные отзывы об их старом корабле, но даже если они при нем называли деревянную голову на носу уродиной или, пуще того, Горгоной Медузой. Нельзя давать непристойные имена хранительнице корабля, небось на испанском судне бы не посмели, побоялись бы за свои матросские задницы, там розог не жалеют. «Хрустальный ключ» как раз шел мимо испанского берега близ мыса Финистерре.
   Капитан до сих пор никому на глаза не показывался, команды отдавал ван дер Вейде, помощник капитана. Матросы, подвыпив, не раз хлопали по плечу боцмана, подначивая его признаться, что никакого капитана, кроме ван дер Вейде, на судне не было и нет. Но Дирк Слоттам, сам матросивший десятилетиями и плававший даже на португальских и английских судах, вовсе не улыбался в ответ на такие фамильярности; он крутил и крутил свой длинный рыжий ус, со всей фрисландской обстоятельностью выслушивал говорившего до конца, а потом отвечал: у нас есть на судне капитан, и зовут его капитан Фалькенберг, просто ему сейчас неможется, и он лежит у себя в каюте.
   Один из матросов, перебравший рома и не удовлетворенный объяснениями боцмана, полез было на него с кулаками. Слоттам ударил его только раз коротким, но молниеносным движением руки, похожей на бычью ляжку. Очнувшийся к ночи матрос потом шутил, что ему, должно быть, рухнула всей тяжестью на голову сама Горгона Медуза.

10

   В-седьмых, есть все равно захочется. Сколько бы продуктов ни было в доме. Через какое-то время – скажем, на седьмой день – обнаруживается, что осталось какое-то странное сочетание – к примеру, венгерский зеленый горошек в банках и карамель «Театральная» – и есть это уже больше невозможно. И тогда человек выходит из дому, делает великие географические открытия, без телескопа замечает новую планету, попадает под троллейбус или покупает себе еду.
   Продукты – это продукт чьего-то труда, трудится либо человек над природой, либо природа – над собой. Человек еще не научился из трудов над собой извлекать что-нибудь съедобное. Может быть, и научится, определенно научится.
   А покамест Н. шел по лесной тропинке, удаляясь от дома и одновременно от реки, и приближался к человеческому жилью, а главное – к сельскому магазинчику. И продавались в том магазинчике серый белый хлеб, ржавая селедка, баночные кильки в томате, соль крупного помола, лавровый лист в пакетиках с изображением лаврового листа и проигрыватель «Аккорд» с пластинками хора имени Веревки и вокально-инструментального ансамбля «Самоцветы». И была там продавщица, простоволосая и любопытная, начавшая с вопроса:
   – Вы кто?
   – Я здесь живу, – ответил Н., чтобы не признаваться, что он Никто, хотя подобный ответ и напрашивался.
   – А, так это вы снимаете старый дом у реки… И что вы там делаете?
   – Отдыхаю, – ответил Н. и добавил: – Думаю.
   Это, конечно, было сказано необдуманно. Никогда не говорите простым людям о своей способности размышлять: это не вызовет у них ничего, кроме немого удивления. Потом же всем встречным и поперечным будет доложено, что вы – опасный чудак.
   – Интересно, о чем таком интересном здесь у нас можно думать? – пожала плечами продавщица.
   – Ну, думать можно о чем угодно, не только о том месте, где в данный момент находишься… Скажите, а почта у вас тут есть? – спросил он и тут же подумал: «А зачем мне – письма посылать опасно».
   – Есть – на соседней улице, – ответила продавщица. – Сестра моя там работает.
   – Одна?
   – Большую часть года одна, но ей сейчас студент один помогает, по фамилии Голодрыга. Придурковатый.
   – Почему придурковатый? – удивился Н.
   – Он все время все путает, письма не туда складывает, и сестре потом приходится сортировать заново. Говорят, его зимой из института чуть не выгнали. Такие вот у нас молодые кадры растут…
   Н. с трудом уложил продукты в огромную авоську и на всякий случай связал ручки бечевкой. Можно было, конечно, купить и проигрыватель, но прилагаемая к нему фонотека явно была неудовлетворительна. Вот если бы кантаты Баха или, для смеха, вагнеровский «Летучий голландец»! Впрочем, оперу эту он знал назубок, да и на всякий случай привез с собой партитуру.
   Авоська оттягивала руку, плетеные ручки врезались в ладонь, и он остановился, чтобы обернуть их носовым платком. Во время этой операции его заметил из милицейского окна сержант Васька.
   – Товарищ капитан, идите нашего ученого смотреть.
   Капитан Меринос, вытаскивавший из толстого веснушчатого указательного пальца занозу, чертыхнулся, воткнул в многострадальный палец еще и иголку, выматерился, извлек иголку, воткнул ее в лацкан милицейского кителя и затопал наконец по крашеному полу в направлении окна.
   – Этот? – удивился он. – Старый какой-то. Седой. Похоже, он не опасен. Какой-то побитый жизнью…
   Немного отдохнув, H. продолжил свой путь к дому. Тем временем в милицию прибежала запыхавшаяся продавщица.
   – Ну, спросила, чем он занимается? – осведомился о выполнении своих инструкций Меринос, снова принявшийся поддевать иголкой кончик занозы.
   – Спросила.
   – И что же он делает?
   – Думает.
   Тут Меринос подцепил-таки занозу и, скривившись от боли, вытащил ее.
   – Тттвою мать, – сказал он занозе и потом, после паузы, подвел беседе итог: – Нет, все-таки он опасен.
   Н. тем временем подходил к границе своего участка. Границей этой служила колючая проволока, тремя рядами натянутая между вбитыми в землю нестругаными деревянными столбиками. Н. мог бы поклясться, что еще несколько часов назад, когда он уходил, забор стоял заметно дальше от дома. Он прошелся вдоль забора, но никаких следов, что столбики переносили, не было. Померещилось? Или кольцо колючей проволоки сжимается само?

11

   – Если я спрошу тебя кое-что?
   – Спрашивай, – выдыхает облако.
   – Почему нет мне покоя на земле?
   – Вот так вопрос… Ты действительно хочешь знать?
   – Да.
   – Потому что тебе не повезло: ты попал не в ту страну, не в тот век, и хуже всего, что ты не тот, кем кажешься…
   – Возможно…
   – А если совсем коротко, тебе нет покоя, потому что тебе нет места.
   – Почему же мне нет места?
   – Потому что ты хочешь быть не тем, кем задуман.
   – Не тем?
   – Да. Ты хочешь быть умнее и лучше. Это не проходит безнаказанно.
   Черный пар шел у белого облака изо рта, то есть оттуда, где должен быть рот, то есть оттуда, чем оно говорило. Или смеялось?
   В следующем сне ему явился человек с зеркальным лицом. В нем отражалось собственное лицо Н., только глаза были закрыты и щеки бледны.
   – Ты не умеешь умирать, – сказал человек с зеркальным лицом. – Я буду тебя учить. Здесь нужен навык. Надо научиться смерти, обрести опыт…
   Гость стал учить его умирать, показал в бесконечном калейдоскопе картинок все виды смерти. В эту ночь Н. умирал многократно – тонул в море, падал с крыши, задыхался от дыма и ядовитых газов, погибал от рук убийц и палачей, кончал с собою и тихо угасал на старческом одре. Он понял, что смерть может быть скучной, как любое привычное занятие, и еще он понял, что никакого опыта быть не может, каждый раз умираешь заново – а утром, если повезет, просыпаешься…
   Действительно, проснулся: что-то щекотало его веки. Круглолицее настольное зеркало испытующе нацелило солнечные лучи прямо ему в глаза.

12

   Вот пройдены Канарские острова. Уже в теплых водах их подстерег шторм, ветер трепал «Хрустальный ключ», как кот недодушенную мышь. Паруса были взяты на гитовы, но корабль все так же трещал и скрипел. После очередной волны, потрясшей корпус и отломившей часть фальшдека, среди матросов началась паника; они поняли, что кого-нибудь из них вот-вот смоет за борт, и стали искать укрытия кто где. Боцман ходил по палубе, цепляясь паучьей хваткой за каждый свисавший канат или линь, и привычно раздавал зуботычины направо и налево в надежде вернуть матросов на свои места, но все напрасно.
   В этот момент на мостике показалась странная фигура в черном испанском камзоле с серебряными кружевами и черной широкополой шляпе. Фигура пару минут наблюдала за происходящим, затем – звучно, но не криком – скомандовала:
   – Все по местам! Боцман, пошлите двоих крепить шлюпки!
   Команда пришлась на паузу между двумя ударами волн, поэтому была услышана.
   – Капитан! Это капитан! – зашелестели матросы.
   Команда очень быстро была выполнена. Капитан снял шляпу, и все увидели его смуглое, скорее даже желтое лицо и длинные седые волосы, а кто стоял ближе, заметил и резкие черты этого лица, и хорошо вспаханное поле морщин на щеках.
   – Я, Микаэль Фалькенберг, ныне избавленный провидением от недуга, принимаю командование на этом судне по всем законам человеческим и небесным.
   Сказано это было спокойно, но с силой, и матросы без колебаний признали власть этого человека. Ему не надо было кричать или утверждать свое право кулаками, как Дирку Слоттаму, достаточно было слова и взгляда.
   «Ага, Микаэль, – подумал боцман, сам впервые видевший капитана: нанимали его через посредников. – Очень смахивает на испанское Мигель. Не тот ли это самый испанский ренегат, бывший капитан английского фрегата, что потом на наших военных судах плавал? Он был известен под вымышленным именем ван дер Деккен, что означает "человек с палубы". Впрочем, и Фалькенберг – вряд ли его настоящее имя. Наш капитан, безусловно, дворянин, и кто знает, как его на самом деле зовут…»
   Дирк еще раз взглянул на капитана и не увидел его глаз – настолько они были глубоко посажены. В первый раз за всю жизнь боцману стало не по себе.
   «Капитан – явно человек отчаянный, – подумал он. – Вернусь ли я из этого плавания к жене и детям?»
   Впрочем, Дирк Слоттам умел владеть собой и потому не показал виду, что поддался сомнениям. К тому же его тотчас отвлек следующий необычный эпизод: на мостике появился второй человек в черном. Этот, в отличие от капитана, был одет просто, но в его бесстрастном пергаментно-бледном горбоносом лице было нечто зловещее. Вглядевшись, Дирк понял: самое худшее в этом человеке – это его улыбка.
   – А вот и лекарь. Заботливый, на шаг от капитана не отходит, – сказал кто-то за спиной боцмана.
   Дирк оглянулся. На пороге камбуза стоял кок-малаец, человек без возраста, и ласково улыбался. Точно так же, как и лекарь.

13

   Все, что нам видно снизу, – гроза.
   А утром – за молоком, по берегу реки, между коряг, по гладкому песку, а ведь хочется и по молочному водному зеркалу, но тропинка уводит вверх, на поляну, в обход поля – и вот уже первые крыши, и куры под ноги попадаются. Деревня Протори.
   Бидон парного молока да яйца, а еще – пучок укропа и лопоухих салатных листьев. Дед слепой, бабка сама с коровой управляется, ну и дочка помогает, хотя ей скоро родить. Н. покупает – дешево, копейки! – еще и букет белых флоксов. Все-таки с цветами веселее.
   Тропинка ведет обратно, в обход поля, на поляну, к высокому берегу, вниз, к дому… И тут он остановился. Как дом похож на корабль – эти мансарды, мезонины – так ли они называются? – все прилеплено, надстроено, и боковой фасад – как корма каравеллы. Только линии бортов прямые, как у речного теплохода, не как у морского парусника. И дерево торчит, насквозь проросшее веранду. Мачта. Мечта…
   Одномачтовое мое суденышко, куда же мы плывем? Бесполезно задавать классический вопрос девятнадцатого века: «Куда ж нам плыть?» – потому что ведь уже плывем, и не по своей воле. И не знаем куда. Узнаем?

14

   Между вахтами матросы укрывались в кубрике и травили байки.
   – …он был женат шесть раз подряд, и все неудачно. Так вышло, что всех его жен звали Дортхен Петере… Да нет, это разные жены были, только вот имена у всех оказались одинаковые. На каждой из них он был женат по три месяца. Теперь, завидев издали девушку, которая ему нравится, он кричит ей: «Эй, Дортхен Петерc!» Если она откликается, он убегает.
   Матросы загоготали.
   – Эй, Япп, а ты правду говоришь? – поинтересовался кто-то.
   – А зачем тебе правда, когда смешно? – ухмыльнулся другой.
   – Магия имени, – глубокомысленно изрек старый матрос.
   На палубе Дирк Слоттам проверял такелаж. Увидев молодого помощника капитана, как раз проходившего мимо, боцман спросил его:
   – Что за человек этот лекарь?
   Ван дер Вейде пожал плечами:
   – Кто его знает… Итальянец, родом из Флоренции, но говорит почему-то с испанским акцентом.
   – Не нравится он мне, – сказал Дирк.
   – М-да, философия симпатии, – улыбнулся молодой офицер, человек образованный, в свое время учившийся в университете. – Я вот вам расскажу одну историю о человеке, который был очень популярен в народе. О нем даже песни слагали.
   Дело было в одной заморской испанской колонии, которая называлась Санта-Анна, – не буду говорить, где она расположена. Губернатор дон Альваро де Фуэнтес любил покой, однако ему приходилось колонией той управлять, то есть заниматься беспокойным делом. Более же всего дон Альваро любил играть на клавесине. Его офицеры тем временем гонялись за пиратами. Губернатор не отдавал им приказов, но офицеры были весьма деятельны. Пиратские корабли разлетались как осы из гнезда, когда по нему бьют палкой. Порою палка доставала одну-две из этих ос, но самого упорного и кровожадного из пиратов поймать никак не удавалось. Звали его Гассан, он потопил уже десяток купеческих кораблей и поубивал множество народу. Пленных он не брал.
   Офицеры ловили его восемь лет и так и не поймали. Гассан попался сам – забрел ночью в город к какой-то девке, а наутро случайно встретил на улице сержанта, что знал его в лицо. Когда пирата вязали, он без всякого оружия лишил жизни того самого сержанта, задушив его голыми руками.
   Пленника привели к губернатору, восседавшему за чаем на террасе дворца. Перед доном Альваро стоял чернобородый зверь – коварный, бесстрашный и безжалостный. Офицеры предложили так же безжалостно его вздернуть.
   Губернатор посвятил то утро менуэту Куперена. Младшая дочь уже умела играть эту пиесу, теперь предстояло продемонстрировать ей тонкости трактовки. Эта сложная задача набросила тень заботы на златокудрое губернаторское чело.
   «Казнить? – удивленно проговорил дон Альваро, и капельки пота выступили на его лбу. – Вы хотите так вот легко устранить все трудности – и его, и ваши? Нет, пусть он ощутит всю неотвратимость кары, всю насущную необходимость гармоничной жизни». – «Дон Альваро, он же убийца! – выступил вперед молодой лейтенант де Кастро, юный герой со шрамом через всю щеку. – Он убил девяносто шесть человек!» – «Но ведь не сто же, дорогой мой, – улыбнулся губернатор. – Казнить – это бездарно. Бросьте его в каменный мешок».
   Гассан смотрел на него исподлобья взглядом хищного животного, которому дали шанс уцелеть. Ухмылка появилась на его блудливых губах.
   Пирата увели. Офицеры еще долго не отступались, но губернатор страдальчески наморщил лоб: «Настаивать – это неэстетично».
   Шли дни. Гассан сидел в каменном мешке и слушал через вентиляцию звуки клавесина. Через неделю он от этих звуков настолько осатанел, что ночью пробил стену спинкой от кровати, взобрался по печной трубе в покои губернатора, удушил двух его дочерей и жену, а самого губернатора, сломав пополам, засунул в клавесин.
   Выбираясь из дворца, Гассан тяжелым подсвечником размозжил головы четверым охранникам, а затем, в виде компенсации за труд, прихватил мешок с монетами. Убедившись по дороге, что это не золото, разбойник швырнул мешок окрестным нищим.
   Утром горожан разбудили булькающие звуки валторны с пиратского брига, несколько напоминавшие извержение больного кишечника. Лейтенант де Кастро дал в сторону брига запоздалый залп из гаубиц.
   Так пират пополнил список своих жертв и даже перекрыл круглую цифру на столько же, сколько ранее не хватало. Поговаривали, что, если бы следующего губернатора выбирали, а не назначали, им бы точно стал Гассан.
   Ну вот, а теперь скажите, что вы думаете о симпатиях и антипатиях, а также о популярных в народе личностях, – завершил свое повествование молодой помощник капитана.
   Боцман не нашелся что ответить.

15

   Однако каждое исключение из сего правила однажды возьмет да и бултыхнется в воду откуда-то сверху, рождая возмущенные брызги. «Не ждали, – водянисто поет среда, – да и, в сущности, надо ли это?» Но ветер – а ему только дай возможность покуролесить – уже толкает плавучее тело куда-то к подразумевающимся берегам. И все это называется плаванием. Или может быть, судьбою.
   Как-то вечером вахтенный заметил шлюпку – она дрейфовала без паруса и без весел. Подошли поближе, подцепили шлюпку багром. На дне лежал человек, лицом вниз. Убедившись, что он дышит, его перенесли на корабль. Это был пожилой мужчина, и одежда на нем выдавала его высокое происхождение. Сейчас его бархатный камзол превратился в лохмотья, на затылке была рана, вокруг запеклась кровь. Скорее всего, он стал жертвой пиратов, каким-то образом заплывших в эти южные воды, хотя обычно южнее Канарских островов они не забирались.
   Пришел лекарь, разогнал матросов и склонился над лежащим.
   – Не жилец, – наконец сказал он.
   Дирк, только подошедший, уловил на лице лекаря еле заметную усмешку – как будто он радовался чужому несчастью.
   Подошел и капитан, как раз в тот момент, когда лекарь расстегнул пояс лежащего и из него высыпались монеты. Капитан наклонился, подобрал пару монет и стал их рассматривать,
   – Дублоны, – сказал он. – Это испанец. Бросьте его в море.
   – Может, он выживет? – неуверенно возразил боцман.
   – Это испанец, – повторил капитан. – Враг. Исполняйте приказание.
   «Боится, что этот испанец его узнает», – подумал боцман.
   Уже почти стемнело. Лекарь взял испанца за плечи, Дирк – за ноги, тело раскачали и бросили в воду. Послышался слабый стон – и испанец пошел ко дну.
   – Нехорошо мы поступили, – покачал головой боцман. – Он мог бы выжить.
   – Мы сами скоро будем умирать – от жажды, – тихо проговорил капитан. – Его жизнь стоила бы наших двух.
   – Что будем делать с деньгами? – спросил практичный Дирк.
   – Они твои, о мой честный фрисландец, – насмешливо сказал капитан.
   Боцман покраснел и покосился на лекаря.
   – Ну, этот человек – бессребреник, – улыбнулся капитан. – Как и я.
   Дирк собрал дублоны и сунул их в карман штанов. Наличие маленьких детей у человека как-то избавляет его от излишней щепетильности.

16

   Ночью сквозь вату сонных облаков пробрался человек в матросской робе и спросил: «Что ты сделал с нашим кораблем?» И еще он спросил: «Хорошо ли сидеть на мели?» Н. подумал, что это о деньгах, но оказалось, что о доме. Фигура в робе почему-то упорно называла дом кораблем.
   Ответов не требовалось. Последовал и еще один вопрос: «Сколько у тебя осталось времени?» И когда Н. отчетливо подумал, что этого никому не дано знать, фигура конкретизировала: «До отплытия». Здесь тоже не требовалось ответа. «Ты ничего не знаешь о будущем, – констатировала фигура, прежде чем исчезнуть. – Это плохо. Надо знать».
   После такого сна ничего не остается, как проснуться. Н. встал и вышел на веранду – на другую, где еще не был: как-то так получилось, что он обычно сидел на веранде, пронзенной деревом, на веранде «с мачтой», как он ее называл. Другая веранда выходила на воду. Н. поставил стул, сел. Дальний берег был низким и зарос кустарником, где-то далеко мерцали золотые огоньки – наверное, там была какая-то деревня. С реки пахнуло сыростью, илом, тайной. Почему река сделала такой извив к этому дому? Или почему дом стоит так близко к воде? Или почему он, Н., в этом доме?
   Небо начало чуть светлеть. Пролетела бабочка-совка. «Сколько осталось времени до отплытия?» А хочется ли отплывать? И куда? Так тихо все вокруг… А куда ведет вот эта лесенка с веранды? Деревянная лесенка уходила прямо в воду.
   И тут Н. сделал то, чего раньше не делал: снял с себя всю одежду и спустился прямо в воду. Вода оказалась черной и теплой. Н. решил переплыть реку, благо в этих местах она была не слишком широка, он выбрался из-под террасы и теперь плыл в одном направлении, не имея перед собой никаких ориентиров.
   «Когда плывешь, есть какая-то цель, – плескались его мысли в такт движениям рук. – Ну, хотя бы доплыть. Приятное ощущение – что есть цель».
   Через какое-то время он коснулся ногами дна. Другой берег. Перед ним был темный частокол камышей, решительно взявшихся имитировать один из окрестных заборов, что были того же цвета. Н. не стал выходить из теплой воды; он отдыхал и смотрел на громаду своего дома, видевшегося отсюда черным пятном на фиолетовом небе.
   Потом он решил все-таки выйти на берег. Камыши расступились и пропустили его в объятия мягко ласкавших ноги невысоких кустов. Чуть подальше кусты были уже повыше, за ними что-то неясно светлело, отливало золотистым блеском. Ему послышался чей-то голос, тихий треск. Туристы у костра? Вот уж к кому он не хотел бы подходить, так это к ним. Слово «турист» запускало какой-то потайной механизм его памяти, которая тут же расплескивалась звуками комсомольско-блатных песен и бульканьем водки в рюкзаках…
   Он уже собрался было вернуться к воде, когда за кустами вдруг послышался стон. «Что за чертовщина там все-таки происходит?» – спросил он себя и решил подступить поближе. Вот он уже нашел щелку между кустами акации.
   Перед ним была заросшая невысокой травой полянка. Костер был почти рядом с ним, он безропотно догорал, между костром и кустами на дальнем конце полянки было расстелено на траве верблюжье одеяло, и на нем медленно сплетались, сливались в поцелуе и снова расплетались два обнаженных тела.
   «М-да, вот и на праздник плоти попал незваным гостем, – завертелось в голове у Н., и он тут же заметил, что оба тела были женскими. – Ого, это уже интересно, – усмехнулся он про себя. – Ведь говорят, у нас нет "неуставных отношений" между полами, то бишь внутри этих самых полов!»
   Силуэты задвигались активнее, быстрее, и наконец взору Н., до сих пор видевшего лишь передвижения рук, грудей и ягодиц, явилось лицо, молодое, скуластое, симпатичное, с темной бородавкой на щеке, почти прикрытой светлыми растрепанными волосами. В лице было что-то хищное и в то же время беззащитное. Вот это лицо скрылось где-то за локтями – и вынырнуло другое лицо, почти детское, круглое, белокожее, веснушчатое, окаймленное длинными рыжими волосами. «Этой лет шестнадцать, – понял Н., – может, это у нее в первый раз, а та постарше, поопытнее, ей, наверное, лет под тридцать».
   Голова старшей девушки скрылась между бледневшими в свете костра ногами рыжеволосой. Та задвигалась, застонала, закусила губу. Н. почувствовал, как у него захолонуло сердце, может быть принимая сигнал или какую-то неясную команду от восставшего против чего-то – уж не против собственного ли неупотребления? – мужского органа. В панике не чуя собственных ног, Н. попятился, добрел до воды – и отдался реке, уютно улегшись на ее холодное лоно.
   «Эх ты, испугался зова плоти!» – отчитывал он себя, плывя обратно. Тут же пришла мысль, что все равно эти два тела не для него, что вообще не известно, есть ли тело, которое – для него, особенно после… после того, о чем не нужно вспоминать, потому что нельзя, потому что самим собой самому себе строго запрещено.
   «Вообще, нет такого понятия как тело для тела – потому что зачем-то вмешивается душа, и выдвигает свои требования, и заставляет искать идеал, и все эти поиски заканчиваются полным отчуждением от мира телесной жизни».
   Вода отвечала на его размышления тихим черным плеском. Вода всегда со всем согласна, вода принимает тела и мысли, а иногда и ищущие идеала души. Иногда даже оставляет пришедшие погостить тела на вечный постой.
   Он плыл обратно, плыл, и плыл, и наконец доплыл. Вот он уже вблизи веранды, надо найти деревянную лестницу. Но в темноте он проплыл мимо и оказался под верандой. Рука его задела что-то металлическое, это была цепь.
   Н. улыбнулся: «Вот было бы смешно, если бы оказалось, что дом стоит на якоре. Человек без якоря живет в доме на якоре!»

17

   Зеркало Венеры – не просто зеркало, это зеркало с крестом. Зеркало – чтобы отражать тело, крест – чтобы легитимизировать отражение. Меха остаются в воображении описателя, а тело высвечивается из пустоты. Кто-то видит подстилающие облака тщеславия, но ведь зеркало просто отражает то, что проступает в солнечном свете. Кому-то видятся витающие вокруг демоны, кому-то ангелочки, кто-то думает о Тициане, Тинторетто, Веласкесе, Веронезе, а кто-то о любви. Кто-то клянет себя за свои видения… Все это – торжество субъективного над объективным, победа взгляда над глазом. Конечно, временная победа, но длящаяся достаточно долго, чтобы те, что хотят ею насладиться, успели это сделать.
   Красота – лицевая сторона монеты, фертильность – оборотная. Многажды воспетая родопродолжателями обоего пола – как противоположность «неуставному» типу взаимопроникновения. «Фертильность – это хорошо, конечно, – думал Н., – я весь за, растим потенцию, естественно и искусственно, общегосударственно, но что потом делать с фаллосом, восстающим в высоту человеческого роста? Охватывающим тебя, как змея – Лаокоона? Таблетка синяя, таблетка желтая – и вот уже мясистая змея хлопает тебя собою по плечу, тычется в уши, три грации сменяются тремя фаллосами с ангельскими крылышками, пальмы стыдятся своих кокосов, и наконец строится фаллический храм. А главное, какое женское вместилище способно сей соборный фаллос приютить?»

18

   – Пристанем к берегу! Почему мы не пристаем?! – ворчали недовольные матросы.
   Но приставать нельзя: виднеющийся вдали берег – это экваториальная Африка. Там если кто-то и приветствует посетителей, то это каннибалы, а джунглями суверенно управляют обезьяны, что открывают сеанс кокосометания, чуть только приблизишься. Где-то на берегу есть поселения, но они португальские, а значит, голландскому кораблю туда лучше не подходить. Португалия и нидерландские Северные провинции – соперники в южных морях, а если называть вещи своими именами, то враги. Капитан объявил всем:
   – Пристанем в устье Оранжевой реки. До тех пор терпим.
   На юге Африки – поселения голландских беженцев, тех, что, пресытившись жизнью под испанской короной, а при ближайшем рассмотрении – под испанским сапогом или даже внутри него, решили изъять себя из реальности европейской и заново изобрести себя на новом месте. В южноафриканских поселениях можно надеяться на помощь. Там дружеский берег, если вообще хоть какой-то берег может быть для судна дружеским. Судно в море – это одинокий охотник, который в то же время и дичь, и охота эта – всех за всеми, а укрытия никакого нет и никогда не будет.
   Как же долго еще плыть, как трудно переставлять ноги на палубе этого корабля, как трудно сохранить в себе свою собственную жизнь, которой уже давно хочется в какие-то иные просторы…
   – Эй, малаец, отчего умерли те двое? Не помог ли ты им отправиться на тот свет? – весело спросил кока сухощавый матрос, лучше всех переносивший жару.
   Стоявший поблизости Дирк увидел: кок не улыбнулся, в глазах его блеснул темный огонь.
   На следующий день хоронили весельчака.
   Последний бочонок с питьевой водой стоял в капитанской каюте. На нем лежали два заряженных пистолета, а капитан, никто не сомневался, выстрелить не затруднится.

19

   Жара просочилась в его сон, и Н. увидел себя на залитой солнцем Красной площади. Посреди площади стояла статуя голого вождя, нагота его, очевидно, символизировала, что ему нечего скрывать от народа. Солнце отражалось от свежеотлитых хилых конечностей и кругленького живота: бронзовый вождь был далеко не Аполлон, как и сами горожане, которым должен был польстить неприукрашенный облик статуи. Голуби что-то искали на брусчатке площади, а порой взлетали и садились вождю на самые неожиданные места.
   Пришли голые уличные музыканты; голуби уступили им место. Из футляров музыканты извлекли других голых музыкантов, поменьше, и начали на них играть.
   – Что ж, почему нет медных инструментов, ясно, – сказал голый нищий, – мы же знаем, куда у нас делась вся бронза, кроме той, что пошла на статую. Но где струнные? Неужели тоже продали?
   Подошло подразделение милиции; все были голые, но в фуражках. Милиционеры начали делать ритмические упражнения. Собрались голые зрители.
   Тут в статуе вождя открылась дверца, кто-то голый спрыгнул на землю и пошел восвояси.
   Один из милиционеров с улыбкой спросил:
   – Ну, кто еще хочет поиграть в старину – повластвовать и побыть в одежде?
   Желающих не нашлось.
   «Не может быть, – сказал Н. своему сну. – Неужели отучили?!»

20

   Ост-винд, то есть восточный ветер, относил барк от побережья Африки.
   – Отлично! – воскликнул капитан, когда ему сообщили об этом. – Значит, не напоремся на рифы. Паруса на ночь не спускать!
   – Но так же не принято! Это опасно… – удивился Дирк.
   – А я опасности не боюсь и всегда делаю то, что не принято, – улыбнулся капитан и тряхнул седыми кудрями. – Верно, Никколо?
   Горбоносый лекарь, который стоял так далеко, что уж никак не мог слышать этих слов, тем не менее кивнул и улыбнулся своей двусмысленной улыбкой.
   Боцману стало не по себе.
   – О, Никколо, знаете ли, обладает отличным слухом, как все флорентийцы, – сказал капитан. – Он слышит даже то, что мы не говорим, а только думаем. Так ведь, Никколо?
   Флорентиец, стоя все там же, поклонился.

21

   Блазнит и чудится в этом доме. Н. зашел в одну из комнат – искал топор, чтобы подправить провалившуюся ступеньку крыльца. Зашел – и остановился: кругом зеркала и он сам – в десятках разных видов. Вот он маленький, в детской вязаной шапочке с вышитыми кошечками, вот – студент, с нотной папкой под мышкой, вот – Кто-то, кем он был до того, как принял прозвание Никто, вот он сегодняшний, а вот вообще какой-то незнакомый и страшный, с хищной гримасой, в руке топор, на лице – готовность убить кого-нибудь… Убить… Почему-то это слово отзывается в нем странной болью… что-то было раньше, ему знакома эта ноющая боль, это странное состояние. Впрочем, это, наверное, было не с ним, а с кем-то еще. С Кем-то. А он ведь Никто. Но отражение с топором ему не понравилось. И он отражению не понравился. Оно замахнулось на него и стало подступать.
   Где дверь? Куда спасаться? Кругом зеркала. В какое войти? Он попробовал войти в себя теперешнего, но тот оттолкнул его. Тогда Н. понял: надо искать пустое зеркало. И сразу нашел его, и вошел, и вышел в коридор, и стоял там долго, отерев пот со лба.
   «Как много кругом меня!» – вертелись зеркальные блики у него в голове.
   Топор он больше искать не стал, подпер ступеньку кирпичом…
   И еще в доме, как в море, не звучало эхо. Можно было как угодно громко кричать в пустых комнатах, ронять стулья, бить в старинный барабан, обнаружившийся в одном из шкафов, – все напрасно, эхо молчало. В городе эхо тоже молчит, вспомнил Н. Эхо газетное, разговорное, телевизорное. Такая вот жизнь без эха.
   Но в городе, впрочем, как и здесь, сами собой рождались звуки. Жизнь в городе шла под сурдинку – подспудная, незаметная; она тихо пузырилась и булькала. И все было молча – внутри и очень говорливо – снаружи. И у каждого было свое мнение. Где-то в собственных средостениях, в районе желчного пузыря. Особенно у дураков. У дурака всегда есть свое мнение. И он готов удавить того, кто с ним не согласен. Потому что он, дурак, не может быть не прав. Иначе наступило бы светопреставление.
   А потом в одной из соседних комнат заговорило бесполым туристским голосом невидимое радио. Н. хотел было перейти в ту комнату, но потом понял, что и так слышно.
   «Начинаем передачу для наших соотечественников за рубежом, – радостно сказало радио. – Если вы живете на островах, для сообщения с внешним миром можно воспользоваться рыбьей почтой. Почтовых рыб узнать легко: они голубые с белыми полосками – как почтовые ящики. Быстрейшая из них – рыба-самолет. Есть еще заказные рыбы и рыбы с уведомлением. Посылками же ведает кашалот. Пакуйте бережно, помните о предельном весе.
   Рыбья почта надежная и бесплатная, рыбы работают из чистого трудового энтузиазма. Сегодня мы празднуем третье тысячелетие рыбьей почты. Поздравим скромных и неутомимых тружеников глубин!»
   Радио закряхтело, замолкло, и Н. услышал свой собственный голос, донесшийся до его ушей как будто извне:
   – Вопрос, конечно, в том, что посылать и против какого течения.

22

   Но стук повторился. Настойчивый, требовательный стукостук. Так только гости стучат…
   Н. отворил дверь. На пороге стоял мужчина лет пятидесяти, с седоватым ежиком, хорошо выбритый, уверенный в себе, улыбчивый, в английском спортивном пиджаке и с рыжим кожаным портфелем в руках.
   – Не мог не зайти в гости к соседу, – заговорил посетитель. Выговор у него был очень правильный, интеллигентский. – Позвольте представиться – Порождественский. Да-да, такая вот у меня странная фамилия. Но друзья зовут меня Кешей.
   Н. даже рассмеялся – настолько не вязалось это детское имя со столь взрослым джентльменом. Впрочем, присмотревшись, Н. понял: в госте есть что-то детское – обезоруживающая наивность, что ли?
   – Нет, Кеша – не от английского «кэш», если вы поэтому смеетесь, – пояснил посетитель.
   Н. извинился и назвался:
   – Откин.
   – А-а, так вы из дворян, – протянул Порождественский. – Мне до вас далеко: я-то – явный поповский отпрыск.
   – Я не из дворян, – удивился Н. и чуть было не добавил: «Я – Никто».
   – Ну как же, Откин – это от фамилии Боткин, а Боткины были дворяне. Просто у вас в роду кто-то – незаконный сын, когда-то таким детям давали усеченные фамилии. Да-да, не удивляйтесь. Кстати, у вас в роду знаменитый доктор Боткин. Слышали, конечно, про такого? Я сам по медицинской части…
   – Вы проходите в дом, – сказал Н. – Извините, что мне почти нечем вас угостить, – я не думал, что кто-то придет.
   – Что вы, что вы, это я должен просить прощения.
   И на столе башней воздвигся коньяк «Наполеон», а из рыжего портфеля свиной кожи появился большой плоский вафельный торт.
   – Я к вам по-соседски, – еще раз сказал гость. – Я здесь поблизости на даче живу, у моего дяди. Дядя старенький, не мешает. Заходите как-нибудь – у меня много книг, пластинок.
   Выпили за книги и за музыку.
   – Вам здесь не скучно? – спросил Порождественский.
   – А мне никогда не скучно, – ответил Н. – Я умею себя занять.
   – И что же вы делаете?
   – Думаю, – ответил Н. и тут же вспомнил, что говорит это уже во второй раз за последние два дня.
   – А вы записываете свои мысли? – последовал вопрос.
   «А вот и не скажу», – подумал Н. и отшутился:
   – Разве я похож на человека, который что-то записывает?
   – Похожи, похожи, – заверил его гость. – Хотя вы ведь аскет, у вас морщины на лбу. Интеллектуалы так не живут, ни у нас, ни там.
   «Ага, значит, он бывал «там», – моментально мелькнула мысль у Н. – Значит, его пускают. Хорошо, что я не сказал ему о моих записях!»
   – У вас здесь совсем нет книг. Как вы обходитесь? – спросил Порождественский, наконец встав из-за стола.
   – Обхожусь как-то.
   – Нет, это нехорошо. Но мы что-нибудь придумаем, – сказал гость на прощание.
   Ночью Н. ворочался и не мог уснуть – он пытался вспомнить, где мог слышать эту странную фамилию – Порождественский.
   И все-таки он вспомнил, правда, не в эту ночь, а на следующую. Когда-то, в те времена, когда он еще читал газеты, в «Правде» писали о молодом враче-геронтологе, кандидате наук Порождественском, который поехал выступать на конференцию в Англию – и его там якобы похитила английская разведка, чтобы заставить его остаться на Западе. Писали об уколах, которые ему насильно делали, о героизме советского человека, выдержавшего все испытания и вернувшегося на родину несломленным.
   «Он действительно такой крупный ученый?» – спросил тогда H. y знакомого врача.
   «Да нет, типичный папенькин сынок, бездельник и плейбой. Вот отец у него – по-настоящему хороший хирург, академик. Сыну до него далеко».
   «Так вот что за человек ко мне пожаловал», – сказал себе, засыпая, Н.

23

   Рано или поздно, поздно или рано наступает день дерьма. Сразу повсюду. И тогда человеческое и собачье дерьмо, коим обильно уснащены поляны, садовые дорожки и тротуары, начинает вонять особо художественно. И запах этот пьянит дерьмовых людей, они всплывают в проруби, и тогда принимаются дерьмовые законы, насаждается дерьмовая идеология, да и в порядочных людях нет-нет да и прошлепнется что-то дерьмовое. И страну тогда зовут Авгиевыми Конюшнями, и все в ней ждут Геркулеса как большого иноземного спасителя. Геркулес приходит и устраивает на определенной части земного шара полувселенский потоп. Но и потом, после потопа, когда все смыто, сломано, унесено водой, люди с глубоко засевшей в глазах дерьмовинкой светло переглядываются: дескать, как мы порезвились!
   От дерьмового запаха бежали из Фландрии и из Голландии будущие капские колонисты. Запах исходил не только от испанцев, но и от своих не в меру истовых в вере и ретивых в доносительстве сограждан.
   В Африке дерьмо естественное и не столь вселенски воняет. Даже если нагадил носорог, запах не сравнится с тем, что исходит от деяний некоторых европейских людей. Вернее, дерьмовых людей. Не будем употреблять всуе это красивое слово – Европа. Дерьмовые люди – не европейцы, не американцы, не испанцы и не голландцы. Они просто дерьмовые люди.

24

   Там, где великая Оранжевая река, пересекающая почти весь африканский юг, впадает в Атлантику, есть небольшой залив; в нем и бросил якорь «Хрустальный ключ».
   Проглоченное судно, в свою очередь, тоже предается пищеварительной активности. Подобно проглоченной рыбе, что продолжает заталкивать в свою утробу заплывшую туда мелкую рыбешку, стоящее в бухте судно ест и пьет. Весь вечер и все утро маленькие шлюпки закладывали в левиафаново нутро корабля провиант и бочки с водой. Погрузкой руководил ван дер Вейде. Даже со стороны было видно: предстоит длительное плавание.
   Экипаж тоже загружал свои утробы пищей и залечивал незалеченное. Из всей команды испытания с виду никак не повлияли на троих: на капитана, горбоносого лекаря и кока-малайца. Двух последних матросы боялись и потому обходили стороной.
   Горбоносый лекарь… какое знакомое лицо, кого же он напоминал? Боцман долго, но безуспешно пытался понять кого. И вот вечером, выходя из хибары одного колониста, оказавшегося давним знакомым его отца, Дирк заметил в пыли монету и поднял ее. При свете факела на ладони мелькнул горбоносый профиль… кого бы вы думали? Покойного короля Испании Филиппа Второго.

25

   И придумал, да, и позвал, и заставил Н. идти с ним. Вернее, ехать – сначала на электричке, потом на трамвае.
   «На третьей от станции остановке трамвая собираются книжные люди. Вы купите книгу…»
   Так и сказал, книгу. Интересно, имел ли он в виду какую-нибудь определенную.
   Они неправильно сосчитали остановки и вышли не на третьей, а на второй. Здесь был лес, красные вековые сосны. Пошли вперед по шпалам. Никого, только белку спугнули.
   Откуда-то из-за кустов вышла баба с пустым цинковым ведром.
   – Зря идем, – сказал Н. – Ведро видели?
   – Ну, видел. Ну, хотите, обратно пойдем. Только мы до остановки до той почти дошли.
   И точно, на поляне была остановка. Табличку приколотили прямо к сосне.
   «Интересно, как живется сосне, на которой табличка? – спросил себя Н. и сам себе ответил: – Хотя ведь на каждом человеке тоже табличка – лицо…»
   На остановке людей оказалось много, и все держали сумки, а в них – где-то глубоко, прикрытые тряпкой, или батоном, или банным веником – были книги.
   – Я поищу о себе, – сказал Н.
   И нашел.
   – Дайте посмотреть, – сказал Порождественский.
   На книге было написано:
«Сэмюэль Тэйлор Кольридж. Сказание о Старом Мореходе».
   – Это о вас? – спросил Порождественский.
   Н. кивнул.
   Обратно шли молча. Трамвая не было – его только что отменили.

26

   Путем всякой волны, путем коридоров меж волнами, сквозь твердый ветер и горячий дождь, вниз по карте, дальше от экватора, ближе к полюсу… Следующая остановка в Капстаде, небольшом новом поселении с гаванью, уже известной всем морякам, плававшим в этих водах. Нынешняя непомерная агломерация голосов, шумов и запахов, известная как Кейптаун, тогда была еще в младенческом периоде своего развития, но уже и тогда там останавливались все без исключения корабли, шедшие на восток, в Индийский океан, за пряностями. Здесь оставляли – и получали с попутным кораблем – письма домой и из дома.
   В Капстадской гавани порою стояли подолгу, пережидали плохую погоду – огибать мыс Доброй Надежды в бурю не рисковал никто и никогда, вернее, никогда с тех пор, как здесь разбилось несколько судов. Вот и «Хрустальный ключ» стоял на якоре уже неделю. Ветер, правда, давно утих, но капитан отплывать не спешил – по каким-то одному ему известным причинам. Матросы в который раз бросали тоскливые взгляды на Столовую бухту, где в летаргическом сне покачивался на якоре корабль, потом смотрели на примелькавшуюся невысокую Столовую гору, потому что больше смотреть было не на что.
   «Вот опять погода испортилась. Шквалистый ветер, теперь опять не отплывешь, – ворчал себе под нос боцман. – Надо, пожалуй, зайти поглубже в бухту и укрыться там от шторма. Да, вот и капитан командует сниматься с якоря…»
   Но тут последовала очередная команда: поднять паруса. Дирк не поверил собственным ушам: неужели сейчас – в путь? Ведь будет шторм!
   С нижней палубы, где были в это время почти все матросы, послышался ропот: кому нужен напрасный риск? Капитан снова повернулся к боцману и приказал свистать всех наверх.
   – Кто боится волн – трус, – звучно проговорил капитан, и пряди седых волос метались вокруг его желтоватого лба, как будто стремясь от него отделиться. – Мы сейчас будем проходить оконечность бухты. Кто хочет, может сесть в шлюпку и убираться куда глаза глядят.
   Трое матросов спустили шлюпку, и маленькое суденышко вбуравилось в высокие волны.
   – Ставлю гульден, разобьются! – воскликнул кто-то из матросов.
   Наскоро были заключены пари, и матросы с интересом наблюдали, как волны в упор бьют по шлюпке, где с трудом работали веслами их товарищи.
   Гульден был проигран. Шлюпка доплыла.
   Дирка подмывало сесть в эту шлюпку и предоставить безумца его участи, однако боцману не пристало покидать корабль, а тем более оставлять на произвол судьбы экипаж.
   – По местам, – скомандовал он как всегда уверенно, хотя в душе ни малейшей уверенности не ощущал.
   «Хрустальный ключ» вышел из Столовой бухты и в свою очередь принял на себя удары ветра и океанских валов.
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →