Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Нелсону Манделе (р. 1918) до 2008 года был запрещен въезд в США.

Еще   [X]

 0 

Сотник и басурманский царь (Белянин Андрей)

Задумал как-то басурманский царь себе гарем обновить. И отправил он своих лучших воинов на Русь. Ну, те сразу-то с задачей не справились и позвали на подмогу злющую ведьму с чертями и разбойников лесных. Кстати, Баба-яга тоже в сторонке не осталась. Вот тут-то всё и завертелось, тут-то всё и началось… Казаки прыгнули на коней – и в погоню за разбойниками! А хитрые басурмане тем временем наворовали русских красавиц, да и домой повернули, только вот, на свою беду, позарились на жену и дочерей казачьего сотника. Он, ясное дело, им этого не простил! Заручился советом Бабы-яги, да и встал поперёд дороги с шашкой самого Степана Разина – один против всех!

Год издания: 2013

Цена: 119 руб.



С книгой «Сотник и басурманский царь» также читают:

Предпросмотр книги «Сотник и басурманский царь»

Сотник и басурманский царь

   Задумал как-то басурманский царь себе гарем обновить. И отправил он своих лучших воинов на Русь. Ну, те сразу-то с задачей не справились и позвали на подмогу злющую ведьму с чертями и разбойников лесных. Кстати, Баба-яга тоже в сторонке не осталась. Вот тут-то всё и завертелось, тут-то всё и началось… Казаки прыгнули на коней – и в погоню за разбойниками! А хитрые басурмане тем временем наворовали русских красавиц, да и домой повернули, только вот, на свою беду, позарились на жену и дочерей казачьего сотника. Он, ясное дело, им этого не простил! Заручился советом Бабы-яги, да и встал поперёд дороги с шашкой самого Степана Разина – один против всех!
   Но ить недаром люди говорят: казаков много не бывает – но и мало не покажется!


Андрей Белянин Сотник и басурманский царь

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

   Было то или не было, честно говоря, я уже и сам толком не помню. Вроде как мой дед мне про это рассказывал, а ему его дед, стало быть, дело давнее. Однако ж навроде как и по сей день актуальное! А потому расскажу-ка я вам, братцы, сказку старую, казачью, астраханскую, где смешную, где грустную, а отдельными местами и совсем неполиткорректную, но…
   Не будем раньше времени с извинениями кланяться, нехай на нас потом в Страсбургский суд подают, а нам полно языком зазря молоть, пора сказку сказывать…

   На земле нашей, астраханской, на границе с лютым Кавказом, коварной Персией да хищной Хивой, уже почти три столетия живут казаки. Приказом царским с Дона да Терека переселённые, здесь обженились, хозяйством обзавелись, станицы поставили, церкви построили, ну и службу государеву несли, как положено.
   Астрахань-то наша, белый город, Кремлём златоглавым украшенная, на самой окраине России-матушки стоит. Добрым людям завсегда ворота открыты, а злые об её башни неприступные не раз зубы волчьи ломали. Сами астраханцы – народ работящий, осетра да белугу добывали, икру чёрную к столу императорскому ставили, арбузы огромадные выращивали, а меж собой со всяким народом дружбу водили. Калмыки овец да коней пасли, татары лавки с тканями открывали, караваны водили, армяне широкую торговлю вели, греки кофейни строили, и никому обид и урону не было. Покуда лихой набег не случался…
   Налетали из широкой степи бешеные всадники с пустынь да с гор, хватали людей без спросу, без разбору и навеки в полон уводили, на невольничий рынок. Не только русских, а и своих единоверцев грабили. Тут только одна надежда, что услышат казаки слово грозное: «сполох!», прыгнут на верных коней, догонят врага, да и отметелят так, чтоб впредь неповадно было! Вот про то и сказка наша будет…
   Про толстого султана басурманского и войско его чёрное, про ведьму злую да чертей-прислужников, про Бабу-ягу хитрую, про разбойников, про простого казачьего сотника да дочку его малую, про войну и любовь да про землю нашу русскую…

   …Высоко в небе синем горит-палит яркое степное солнышко. От края до края чист горизонт, только окоём маревом золотым колеблется. Август месяц, жара смертельная, а по выжженной земле идёт-бредёт невольничий караван. Верблюды, поклажей гружённые, кони в мыле, всадники на них, словно хищные коршуны, сидят, русских пленниц перед собой бичами гонят…
   – Абдулла, пить хочешь, э?
   – Пить хочу, вина хочу, зарезать кого-нибудь тоже хочу, очень! – С этими словами один из всадников, чернобородый, с кривой ухмылкой и редкими зубами, принял из рук товарища кожаную флягу.
   Измученные девушки смотрели, как жадно он пьёт, а вода льётся ему по шее на грудь…
   – Что встали, ослицы?! – взмахнул бичом второй всадник. – Пошли давай, быстро!
   – Эй, Мамбек, – со вздохом подозвал начальника охраны пожилой басурманин, хозяин каравана. – Уйми своих воинов, они опять портят мой товар!
   Плечистый батыр, в богатых доспехах, с лицом загорелым до черноты, только громко рассмеялся в ответ:
   – Ничего, Бекул-ага, смирнее будут…
   – Но кто купит избитую до крови красавицу? Говорю тебе, урезонь своих людей. Наш господин берёт себе в гарем только самое свежее и лучшее!
   – Так мы и добыли ему десять лучших девушек! Посмотри, как они хороши, как горят их глаза, а то, что их немножко побили… Сами виноваты! Зачем сопротивлялись, да?
   – Пусть твои джигиты лучше смотрят по сторонам!
   – И кого же нам бояться, разбойников?! Никто не смеет противиться нашим клинкам!
   Бекул-ага промолчал. Будучи опытным работорговцем, перенявшим семейную традицию от отца и деда, он прекрасно знал, когда надо уступить, а когда проявить власть. Сейчас им не стоило ссориться, а вот когда караван покинет проклятые волжские степи, тогда, в родной пустыне, он разберётся с этим молодым наглецом…
   – Что ты всё время озираешься, старик?
   – Мы идём по казачьей земле.
   – Казаков мало, они побоятся напасть на нас. Мой отец всегда смеялся над ними!
   – Да, он был весёлый человек. Поэтому и остался лежать в этих степях навечно…
   – Не будь ты седым, Бекул-ага, я бы наказал тебя за такие слова о моём отце, – с раздражением прошипел начальник охраны и вдруг замер.
   Прямо перед ними из-за невысокого холма выехал всадник на рыжем коне. Белая гимнастёрка, синяя фуражка, штаны с жёлтыми лампасами, на поясе шашка, погоны серебряные, усы рыжие, а глаза строгие…
   – Казак? Ка-за-аки-и!!! – не своим голосом взвыл мудрый работорговец, нахлёстывая своего коня плетью.
   – Куда, старый трус?! – презрительно фыркнул Мамбек, хватаясь за рукоять дамасской сабли. – Где ты видишь казаков? Он всего лишь один!
   – Вот вы и разберитесь с ним, – не оборачиваясь, прокричал Бекул-ага. – А я пока подожду. Где-нибудь в тени. Подальше отсюда, да…
   – Убьём его! – Шесть кривых клинков взлетело в воздух.
   А казачий сотник только коня каблуками пнул, нагайку в правую руку взял да и поскакал на врага. Один на всех! Да ему-то что – врагов бьют, а не считают. Смысл заранее париться? У нас говорят: сначала побьём, потом разберёмся!
   Казачья нагайка не коня хлестать, она для боя предназначена. Из двенадцати ремней плетённая, а на конце пуля свинцовая – раз по башке прилетит, так и не копошись, пыль степную нюхай и не высовывайся, коли добавки не хочешь…
   Первого – свалил в висок, второму – по чалме, третьему – все зубы выбил, четвёртого за ногу поймал да из седла на пятого кинул, а у шибко храброго Мамбека его же саблю отобрал, на коне развернул, да и по заднице от души отшлёпал!
   На колени пали басурмане, пощады просят, кто над девицами да детьми изгаляться привык, того в настоящем бою не ищи, такие всегда друг за дружку прячутся.
   – Ушёл, зараза, – глянув из-под руки, решил сотник, видя, как тает на горизонте облачко пыли вслед за лошадью сбежавшего работорговца. – Ничего, в другой раз всё одно поймаю!
   Спрыгнул с седла, разрубил шашкой верёвки пленниц да этими же верёвками басурман в один букет увязал. А девки ему уж и в ноги кланяются, плачут от счастья, благодарят казака за спасение…
   – Спасибо, дяденька-а!
   – Сами-то откуда будете?
   – С Волги, станичник! Кто с Астрахани, кто с села, кто с хутора…
   – До дома-то доберётесь?
   – Доберёмся, дяденька!
   – Вот и ладушки, – улыбнулся сотник. – Разбирайте лошадок басурманских, да и двигайте на закат. У меня ещё служба не закончена…
   – А с этими что делать? – Девушки грозно топнули ногой на связанных басурман.
   – Да что хотите, не убивать же…
   Прыгнул сотник в седло и поехал своей дорогой.
   А пленницы на врагов своих посмотрели, посовещались да всей толпой дружно и накинулись! И пяти минут не прошло, как возвращался в родные края отбитый караван, смеялись астраханские девчата, подгоняя верблюдов, осликов да боевых коней. А в широкой степи по раскалённому песочку, ругаясь, прыгали связанные цепочкой басурмане – все как есть в одних исподних штанах! И руки не развяжешь, и не почешешься, и солнце палит нещадно, и до родных аулов им в такой связке как раз только к Рамадану и допрыгать. Если суслики не съедят да тушканчики не защекочут…
   – Какого шайтана мы вообще попёрлись в русские земли?! Вай дод, какие они негостеприимные!
   – Это нас Мамбек сманил! Грабили бы себе спокойно на больших дорогах…
   – Молчите, дети шакалов! Я хотел, чтоб вы стали на стезю праведности! Не разбойничать, подобно волкам, а честно охранять караваны…
   – Ну вот и наохранялись! Надо было бежать, как мудрый Бекул-ага…
   – Он старый трус! Мой отец всегда говорил, что…
   – Вай мэ! Заткнись уже со своим папой!
   – Я заткнись?!
   – Бейте его, мусульмане-э!!!
   Уж чем там у них мордобойное дело закончилось, достоверно неведомо. Знаю лишь, что больше ни о банде Мамбека, ни об одноимённом «охранном агентстве» никто в наших краях не слышал. Да и кому они, по сути, интересны, так, проходящие персонажи…

   А хитрый старый работорговец гнал и гнал коня до самого Басурманского султаната. Там уже отдышался, опомнился, в ближайшей чайхане запрещенным вином отпоился, нервозность притупил и твёрдо решил, что с беспределом казачьим надо что-то делать. Сколько можно на его караваны нападать, пленников отбивать, так и вообще скоро вся работорговля на корню завянет, и как дальше жить прикажете, э?!
   Ну, выпил он, видать, лишнего и притупил неслабо, потому что за справедливостью пошёл во дворец самого султана! А басурманский султан, Халил его звали, был человеком суровым, большим да толстым и по-своему даже общительным. Принимал ласково, персиками угощал, халвой делился, но чуть что не по нему, сразу голову с плеч рубить! Да и чего похуже мог отчекрыжить, не постеснявшись. Восточный деспот, сами понимаете, они там все такие…

   И вот идёт премудрый Бекул-ага, бородёнкой трясёт возмущённо, глазки от пыли да алкоголю соловенькие уже, но себя кулаком в грудь стучит несильно, чтоб не ушибиться, и всё громче на проклятых казаков управы требует. Подошёл он к султанскому дворцу – высоченное здание, этажей в пять будет, ей-богу! Дал стражникам по монетке, чтоб в предбаннике не томили, да и шасть внутрь. Благо в тот день у государя особых дел не было, и как ему визири доложили про визит с последствиями, он сразу ножками засучил:
   – Рабаторговец, гаваришь, да? Жён мне хател новых привезти, а ему не дали? Очень интересная история. Паучительная история, прямо записать нада. Ну зови, зови его, всё сам хачу паслушать. Э-э!
   Стражники копья раздвинули, и пал к ногам владыки на пёстрый восточный ковёр горько обиженный в России честный работорговец. Без стыда крокодильими слезами обливается, на груди рубашку рвёт, по чалме кулаками стучит, сам себе щёки осторожно царапает и стенает дюже жалостливо, на персидский манер:
   – Вай мэ, вай мэ! Совсем меня, сироту, ограбили, товар отняли, чести лишили-и…
   – Слушай, пагади, а? – султан поморщился. – Давай ещё раз, медленна. Ты сирота?
   – Мне шестьдесят два года, о владыка неба и земли! Конечно, сирота уже…
   – А как тебя чести лишили?!
   – Э-э… это образное выражение, фигура речи. Ограбили меня!
   – А, эта я понял уже… Что у тибя отобрали, сирота шестидесятидвухлетняя?
   – О, опора праведных и бич всяких меньшинств, – продолжая кланяться, старый хитрец потихоньку-потихоньку подползал поближе к трону, – я укра… купил! Купил тебе в гарем целых деся… двенадца… двадцать и восемь, двадцать девять роскошных русских красавиц! С телом белым, как снег, с волосами золотыми, как солнце, с ресницами длинными, как… как не знаю что, но ты представил да? То есть очень все такие симпатичные! И добрые, главное, да, сами умоляли меня их купить, так хотели лицезреть тебя, о мой повелитель! Веришь, нет?!
   – Верю, верю, да, – с интересом поёрзал на подушках султан Халил. – Придставил уже себе всё такое в объёмах и красках. А пачему ты их мне не привёз?
   – А потому что – казаки!
   – Зачем так кричишь, э? Где казаки?
   – Там. – Бекул-ага неопрёделённо показал рукой сначала на север, потом на юг и на всякий случай, до кучи, на запад. Показал бы и на восток, но там сидел султан, и махать руками в его сторону было чревато…
   – Везде казаки! Их было целых оди… одиннадцать!
   – Всего одиннадцать? – поморщился владыка мира, и его стражи презрительно фыркнули.
   – Одиннадцать сотен! – мигом выкрутился опытный торгаш. – И у них у всех были пушки! Мои воины дрались, как снежные барсы с гор Гиндукуша, каждый из них убил по сто казаков, но силы были слишком не равны…
   – А ты?
   – А я убил целых двести!
   – Не, я не про эта. – Султан Халил приподнял зад, давая возможность визирю быстренько взбить пуховые подушки на троне. – Пачему ты геройски не погиб в бою за мой гарем?
   – О, сотрясатель основ и феникс милосердия, а кто бы тогда принёс тебе эту печальную весть? – Бекул-ага вновь пустил фальшивую слезу, избегая смотреть властителю в глаза. – О мои бедные девушки, как они рыдали, как рыдали, понимая, что злая судьба отнимает у них единственный шанс лицезреть великого из величайших! Неужели за мой скромный подвиг мне не будет никакой, даже самой ничтожной, награды, э?
   Тиран задумчиво переглянулся с визирем и поманил его пальцем.
   – А ты рассказывай, рассказывай… Слушай, эта кто такой?
   – Работорговец и поставщик невольниц в султанский гарем, – шёпотом напомнил визирь.
   – Уважаемый человек?
   – Не очень…
   – Отлично! – даже захлопал в ладоши султан. – Тащи сюда шкатулку. Щас на нём пробовать будем. Э-э, пачтеннейший, ты всё мне рассказал, да? Ничего не утаил, не абманул меня?
   – Как можно, о столб света и венец многобрачия?!! Я верный раб моего господина!
   – Тагда гатовься, мы тебя мала-мала награждать будем.
   – О Всевышний, сегодня праздничный день! Великий султан хочет осенить меня своей щедростью? – обомлел Бекул-ага, поскольку, честно говоря, не очень-то верил, что ему хоть что-то обломится. – Как кладезь мудрости узнал, что завтра я уже совсем умру с голоду, и кто же тогда возложит на себя почётное бремя поставлять новых рабынь в твой гарем…
   – Слушай, я сам дагадался, да, – утомлённо зевнул владыка. – Мы всё панимаем, плахие казаки, подлое нападение, нет, какие они все мерзавцы, э… Нехарошие люди, зачем так паступили? А ты хароший! Ты ради маих новых наложниц и жён прошёл через все лишения?
   – Да, да…
   – Через эти жуткие испытания?
   – Вай мэ…
   – Всё это ради того, чтобы твой гаспадин узнал, что покусились на его рабынь? Именно паэтому ты ещё жив, да? – уныло спрашивал султан, меж тем как подоспевший визирь с поклоном доставил ему серебряный ларец. – Пачему так долго? Видишь, человек ждёт, абижается, наверна?!
   – Не, не, не, заступник справедливости, я не в обиде!
   – Честно?
   Бекул-ага чуть не перекрестился в воодушевлении, но вовремя вспомнил, что он в султанате, здесь такое не катит. Поэтому просто покивал…
   – Скромный какой, да? Не, ну тут обязательно нада наградить! Нада, и всё! – Владыка Халил самолично открыл серебряный ларец. – Иди сюда!
   – Да, мой господин…
   – Я тебе окажу величайшую честь. Я тебе такое сделаю, что ещё никому из придворных не делал, мамой клянусь! – Султан достал из ларца странного вида перчатку, больше похожую на человеческую руку, испещрённую шрамами и татуировками. – Но после стольких лишений гатов ли ты принять эту честь? Ты харашо себя чувствуешь? Может, отложим?
   – Ни за что! Любой дар наищедрейшего будет для меня великим благом!
   – Сам просит! – Султан Халил обернулся к подданным, и все согласно закивали. – Харошо, дарагой! Так ты готов, да?
   – Готов, владыка мира!
   – Точно готов?
   – Да!
   – Маладец, э?
   – Да-а-а!!!
   – Тагда лови! – Коварный Халил выбросил вперёд правую руку с перчаткой, и с его ладони сорвалась зелёная молния!
   Один миг – и от хитрого работорговца осталась только кучка пепла, осыпавшаяся в упавшую одежду. Исчез бедолага в зелёной вспышке, даже вякнуть на прощанье не успел. Ну да туда ему и дорога, никчёмный был человечишка, непорядочный, без него лучше…

   Едкий смрад заволок всю залу, а многоопытная челядь изобразила радостный восторг, на деле кривясь и стараясь хоть как-то спрятать нос под мышку. Кто-то чихал, кто-то склонялся в нижайшем поклоне, кто-то громче всех хвалил великую милость султана, главное, чтоб самому не попало…
   – Слушай, а какая харошая вещь, а? – восхищённо рассматривая волшебную перчатку, вскрикнул султан Халил. – Не зря мы купили кожу с руки абиссинского колдуна, работает же, э?! А теперь быстро пазовите ко мне воеводу! Пажалуйста, да?
   Визирь, видевший, что произошло с Бекул-агой, рысью сорвался с места и сломя голову кинулся исполнить приказ владыки. А тот поманил пальцем кальянщика и прилёг парить в стране ароматов. Это только кажется, что кальянное курение безобидное, но подсаживаются на такое дело быстро и курят каждый раз что повкуснее, а вкуснее даров Чуйской долины ещё нигде на Востоке не придумали. Так что оставим, братцы, эту заразу тягучую для эмиратов да султанатов, а нам свежий воздух дороже и пользительнее…

   В то время воевода, бог знает, как его там по батюшке звали, во внутреннем дворе охрану тренировал. Внешне он был мужчина видный, высокий, с бородой, лысый как коленка, мускульно силён до жути и глаза такие даже страшные…
   Стоит воевода посреди двора, ятаганом иранским импортным поигрывает. Вызывает себе супротивников, да что-то мнутся стражники, под тумаки лезть кому охота?
   – Так, ты, ты и вот ты! Нападайте!
   – Смилуйся над нами аллах, – пробормотали бедные стражники, взялись за копья и кинулись на воеводу.
   А он над ними словно измывается, на одном месте пританцовывая. Тут ускользнёт, там пригнётся, да и ятаганом так небрежно полоснёт по руке, по ноге, вот уж и лежат все трое с копьями переломанными, кровью обливаются.
   – Глупцы! Трусы! Бездельники! – В последний момент взлетел ятаган в грозной руке и…
   – Великий султан Халил призывает своего верного воеводу!
   Только это и спасло зажмурившихся воинов от верной смерти. На приказ султана бегут со всех ног, медлить нельзя, будь ты хоть трижды герой Арабских Эмиратов и самый страшный воин во всей Персии. Сплюнул наземь воевода, огорчился искренне, что не успел три души загубить, и пошёл быстрым шагом к владыке. Надо ж узнать, чего ему понадобилось? Может, в поход военный пошлёт, а может, и просто прямо сейчас прирезать кого-нибудь, благо как раз настроение подходящее…
   Пробежался он по мраморным ступеням, растолкал челядь дворцовую лизоблюдствующую, развеял перед собой дым вонючий кальяновый и на одно колено перед султанским троном упал:
   – Повелитель звал меня?
   – А? Что? Кто эта, я не понял, э…
   – Твой верный воевода, о владыка! Я прибыл по твоему первому слову! Прикажи мне убить всех врагов, и я залью их кровью все города, на которые падёт тень твоего гнева!
   – А-а… это ты. – Султан выплюнул мундштук кальяна, зевнул и с трудом сосредоточился на деле. – Слушай, такое дело… Абидели меня.
   – Кто посмел?!! – вскочил воевода, как бы в порыве праведной ярости хватаясь за рукоять ятагана. Тоже, видать, театральщиной не брезговал, перед вышестоящим себя показать всегда умел ненавязчиво…
   – Значит, так. Бери своих лучших воинов и сабирайся в поход. Казаки савсем стыд потеряли, напали на мой караван! Новых рабынь отобрали, представляешь?
   – Они пожалеют об этом, повелитель!
   – Э, канечно, пожалеют, мы же им отомстим страшной местью! Ты меня знаешь, я такие вещи не спускаю. Но! Как только закончишь там всех убивать, не забудь набрать мне их женщин. Много не нада, штук десять – двадцать. Ну там пасимпатичнее посмотри, на свой вкус. Гаварят, в казачьих станицах очень красивые девушки…
   – Приведу всех до единой, – гнусно усмехнулся воевода, но султан его поправил:
   – Не-э, всех не нада. Ты пасматри, чтоб не было там толстый-молстый, кривой-мривой и чтоб бюст не нулевого размера, да? Всё понял? Иди давай, не томи, у меня и так гарем пустой…
   Пока владыке подносили новый кальян, воевода тихо, с поклонами, начал сваливать, пятясь к дверям. Восточная традиция, если у тебя неуправляемое начальство с психическим креном на всю чалму, задом к нему не оборачивайся, мало ли…
   – Я исполню приказ величайшего!
   – Маладец, маладец, – пробормотал султан Халил и вдруг, вспомнив что-то важное, хлопнул себя по лбу: – Эй, визирь! Напомни точно, когда мы изволили казнить свой гарем?
   – Ровно неделю назад владыка дня и ночи раскрыл заговор недостойных женщин, помышлявших о смене очерёдности и недозволительном женском оргаз…
   – Да, да, харашо, дальше я сам! Вот слышал, дарагой мой воевода, неделю назад! А две недели уже будет савсем-савсем вредно для маего организма. Так что у тебя есть шесть дней. Нет, лучше пять. Ну ты всё панимаешь, да? Если не успеешь, или девушек не найдёшь, или что-то там не так пойдёт, не знаю, э-э… Ты тагда лучше сам себя где-нибудь тихо зарежь.
   – Да, владыка. Я всё понял, – покорно кивнул опытный воин, и впрямь прекрасно понимая, что за этим толстым волюнтаристом не заржавеет…
   А султан басурманский поудобнее на широком троне улёгся, всех разогнал, вроде придремнуть собрался, да как-то всё не убаюкивался. Поэтому решил он позвать своего верного убаюкивателя, главного придворного льстеца и восхвалителя, ибо сладкие слова великой силой обладают. Хоть хвала и не халва, но действует безотказно: и настроение поднимает, и самооценка не падает…
   – Бирминдулла! Бир-мин-дулла!!!
   В одну минуту из-за ковров да занавесей выбежал ловкий старичок в дорогом халате и чалме – сам с седой бородой до пояса, глаза хитрые, и хоть прихрамывает этак на левую ногу, но двигается быстро.
   – Я здесь, о властитель Вселенной и всех межгалактических планетарных систем!
   – Вай, какие мудрые слова… Давай скажи уже про меня что-нибудь, никак уснуть не могу.
   – Все знают, что даже солнце на небе, рыбы в воде, звери в лесу, люди и животные – все они существуют в этом мире лишь благодаря неизмеримой милости нашего повелителя! – звонким и торжественным голосом начал старичок, а недовольные морщинки на лбу султана Халила быстро разгладились. – Им любуются луна и звёзды, ибо они от рождения лишены такой неземной красоты! Да и есть ли кто, могущий сравниться с величайшим и уникальнейшим в уме, в силе, в храбрости, в богатстве и красноречии, спрашиваю я? И не нахожу ответа! Ибо как же можно объять необъятное, постичь непостижимое, оценить неоценимое и осознать неосознаваемое…
   В общем, и пяти минут не прошло, как под водопадом лести тиран Халил положил подушку на подлокотник трона, устроился поудобнее, скинул тапки с загнутыми носами и задремал, сладко посапывая, как избалованный ребенок.
   Тут мы его и оставим, а усталый Бирминдулла, убедившись, что султан спит, так же тихо прихрамывая, исчез в потайной двери за пакистанским ковром. Боясь потревожить венценосный сон, все вели себя тихо, как положено. Не вовремя разбуженный повелитель страшен в гневе, так что дураков нет…

   Наверное, поэтому никто и не обратил внимания на то, как из одного маленького оконца вылетел белый голубь. Да и что его замечать, мало ли голубей кружит над дворцом в синем небе? Но этот кружить не стал, полетел стрелой в сторону далёкого севера…
   Много ли времени прошло, мало ли, мы в голубиной скорости несведущи. А только в свой срок и час сел голубь на знакомую голубятню не где-нибудь, а аж в самом стольном Санкт-Петербурге. И подошёл к нему специально отряженный чиновный служащий, на руки взял, нитку на лапке распутал да секретное донесение на записочке малой добыл. В тот же день побежал он с докладом к начальству, те к своему, и вот уже идёт шагами быстрыми молодой да стройный царский адъютант к нашему государю императору, важнейшую информацию с голубиной почтой под мышкой, в папочке, держит…
   А русский царь в это время в своём кабинете скучал. Не то чтоб ему там одиноко было, с генералом да послом, совсем даже наоборот, просто дело уж больно неприятное – о своих же подданных гадости выслушивать. Но куда денешься, скандал-то международный! Вот и стоит перед государем французский консул, нотой протеста машет, без акцента ругается, без совести врёт:
   – Вследствие вышеизложенного инцидента посольство великой Франции выражает свою крайнюю озабоченность произошедшим. Мы вынуждены убедительно просить ваше величество незамедлительно вмешаться, дабы остановить эскалацию прямого насилия в отношении свободных граждан Франции и сопредельных европейских государств!
   Адъютант в двери тихонько проскользнул и к генералу седому рядышком пристроился. Сам на царя косит, а генералу на ушко шепчет:
   – Из-за чего сыр-бор? Чего лягушатник так разоряется?
   – Жаловаться пришёл, – так же шёпотом ответил генерал в усы.
   – На кого сегодня?
   – Да всё на того же… Ох, боюсь, в этот раз дело каторгой закончится!
   – А-а, понятно, снова на атамана астраханского шишки сыплются.
   – Так ведь он сам виноват по совести-то. Угораздило ж подраться с якобинцами…
   А консул французский всё не успокаивается, свою линию гнёт, на гильотину парижскую намекает, чуть ли не военным вторжением в ответ грозит, хамло провансальское…
   – Мы нижайше просим участия вашего величества в законном разрешении сложившейся ситуации и самого сурового наказания виновных! То есть, пардон, виновного!
   – Хорошо, барон дю Валон, мы разберёмся, – устало выдохнул царь, краем глаза посматривая на часы.
   – Не смею больше отнимать времени у вашего величества, – подчёркнуто официально поклонился француз и откланялся. – Всего наилучшего!
   Вышел консул гордо, ни на кого не глядя, а государь генерала и адъютанта пальчиком поманил.
   – Ну что, всё слышали?
   – Ток точно, ваше величество.
   – Тогда как это понимать? – начал постепенно заводиться наш царь-батюшка, ибо нервы его были на пределе. – Выходит, наш казачий атаман совсем распоясался, что послам иноземным вместо «здрасте» морды бьёт? Может, ему жить тут вольготно стало? Так я ему мозги-то быстро вправлю!
   – Воля ваша, государь.
   – Где этот бузотёр?
   – На гауптвахте, – вытянулся в струнку адъютант. – Как и всегда…
   Царь аж пятнами красными пошёл от гнева праведного, но тут двери в кабинет распахнулись, и вошла матушка царица. Адъютант с генералом сразу кланяться, она им кивает эдак приветливо. Государыня у нас в сказке происхождения австрийского, поэтому говорит чуток акцентированно, но всё понятно, чай, не первый год в России, выучилась, что к чему…
   – Александер, свет мой, ты не забыть о приёме в честь годовщины моей-твоей-нашей внучка?
   – Помню, душечка, помню, – нежно улыбнулся ей царь.
   – И ещё, милый, ко мне на аудиенц-приём весьма настойчиво просится супруга французского посла. Право, я не знать, что там за беда? Принимать или нет, удобно ли?
   – А вот это мы сейчас у генерала нашего и спросим, – опять помрачнел царь.
   Надулся и смотрит скептически, дескать, давай выкручивайся, попривык на войне от международной политики прятаться, так на тебе прямо тут азы подковёрной дипломатии! А царица не отступает, хоть и смотрит ласково:
   – Будьте так добры, мой друг, пролейте свет на сие пришествие. Что угодно госпоже баронессе от личный визит к нам?
   Генерал и краснеет, и мнётся, а отвечать-то по-любому надо, не абы какая тётка с улицы спрашивает – сама матушка императрица!
   – Право, смущаюсь и ответить, государыня…
   – Ах, найн, не смущайтесь. Нам всем интересно!
   – Слушаюсь. Итак, не далее как вчера с послом Франции произошёл досаднейший случай. Собрался он с соплеменниками что-то национальное у нас в кабаке отпраздновать. То ли день взятия Бастилии, то ли коронацию Наполеона, то ли победу при Аустерлице – им, французам, лишь бы выпить, а повод найдётся…
   – Можно подумать, у нас не так, – с пониманием вставил царь, но государыня покосилась на него с упрёком. – Всё, всё, молчу, не перебиваю…
   – Так вот, – постепенно воодушевляясь, продолжил генерал. – Сидят они в кабаке и, видать, приняли уже крепко. Песни свои поют французские: «Постель из ландышей пуста, лети в мой сад, голубка-а…» и это, заводное: «Зай, зай, зай, зай-й!» Мужики их не трогают, отдельно сидят. Кабатчик тоже, тока свою выгоду блюдёт, а вот девка, что им поднос с колоннадой бутылок несла, чем-то вдруг послу понравилось. Ну и щипанул он её за задн… за мягкое место! Все французы в хохот! А девка-дура взвизгнула, да и поднос не удержала, одна бутылка опрокинулась, и послу на штаны коллекционное шато-бордо-совиньон хрен их разберёт какого года…
   – Но-но! – Царь пальчиком пригрозил. – Повыражайся у меня тут, не в казарме же!
   – Виноват, – отмахнулся генерал, а у самого уже и лицо горит, и щёки красные, и воодушевление ораторское так и прёт. – Посол от ярости вскочил, грязным французским матом выругался, официантку нашу за косу хвать, а другой рукой как замахнулся и…
   – И? – дружно спросили царь, царица и даже адъютант.
   – И чует, держит кто-то его руку. Крепко так, словно клешнёй железною. А это атаман казачий, что в том же кабаке мирно холодец кушал, в драку влез. «Ты бы это, – говорит, – лягушатник, без фанатизма, а? Всё ж не у себя в Париже бардачном мамзелей под лифчиком щупаешь…» Посол от боли окривел да на пол приседать начал в страшных муках совести. Атаман же кивнул остальным вежливо, дескать, гулять гуляйте, но не балуйте, и к своему столику развернулся. А тут его сзади кто-то ка-а-ак табуреткой по голове – хрясь! И вдребезги!
   – Голова?!! – чуть не упала в обморок впечатлительная императрица.
   – Табуретка! Вдребезги, в щепки, в пыль! Ну, сами понимаете, у казаков кровь горячая, так что атаман тоже слегка погорячился. Его можно понять, допустимо ли, чтоб в наших кабаках какие-то шесть французов позволяли себе…
   – Значит, французов шестеро было, – отметил государь. – Ты лучше скажи, трупов сколько насчитали?
   – Не было трупов! Было четыре выбитых зуба, пара сломанных рёбер, вывихнутая рука у писаря посольства, порванный кафтан, три разбитых носа, один весьма сильно, до сих пор как у бульдога. Ну и немецкий посол лишился двух телохранителей и хромает на обе ноги в те редкие минуты, когда вообще встаёт с постели…
   – Молодец, а?! Каков орёл! – восторженно подпрыгнул царь, в порыве гордости за отчизну кружа по кабинету смущённую царицу. – Э-э… стоп. А немцы-то, немцы чем ему не угодили?
   – Ваше величество, посланник канцлера тоже был приглашён в числе гостей французского посла, но прибыл с опозданием. И, к всеобщему огорчению, не разобравшись в ситуации, решил сделать атаману тактичное замечание. Но почему-то шпагой… И его телохранители тоже. А у атамана под рукой был стол, ну и…
   – И? – ещё раз спросили все, хотя ответ в целом уже знали.
   – В общем, после короткой баталии, завершившейся полной победой русского оружия, он приказал им всем раздеться до исподнего и, игнорируя интимные надежды французов, вытолкал всех участников посиделок на улицу. Последнее послужило причиной серьёзного расстройства здоровья у немецкого посланника, который, перед тем как выйти, упирался и почему-то два раза бился лбом о дверной косяк. Вышел через стену спиной вперёд, но кто ж ему виноват?
   – Какой конфуз, Александер! Что же теперь делать?
   – А ничего, милая! В Сибирь его отправлю, смутьяна, будет мне каторжан строевой подготовке учить! Подготовьте немедля все необходимые бумаги, я сей же час подпишу.
   – Слушаюсь, – грустно вздохнул генерал.
   Адъютант голову опустил, да и у матушки царицы тоже сердце не каменное…
   – Александер, свет мой, не есть ли это очень сурово? В конце концов, атаман лишь вступился за честь дамы. А это очень благородный поступок!
   – Прошу тебя, Натали! Этот рыцарь из Ламанчи мне по дипломатии дел навертел на два года вперёд. Так вот пусть в Сибири голову поостудит…
   – Разрешите обратиться? – подал голос адъютант, щёлкнув шпорами.
   – Да говори, что там у тебя?
   – Государь, получено тайное донесение: к нашим границам движется отборный отряд войск басурманского султана Халила.
   Переглянулись царь с царицей. Это известие поважнее какой-то там кабацкой драки будет.
   – Вот те раз! А этому-то что неймётся?
   – По нашим разведданным султан Халил решил набрать себе новый гарем из наших русских девушек. Под угрозой находятся несколько приграничных казачьих станиц и город Астрахань, южный форпост Российской империи.
   – Так в чём, собственно, дело? Срочно мобилизуйте казаков, разработайте план манёвров, а их атаман пусть… хм…
   – Всё правильно, солнце моё, – нежно прильнула к груди мужа государыня. – Раз атаман уже постоял за девичью честь, то пусть он и продолжать стоять в том же духе!
   – Истинно так, матушка! – воспрянул генерал. – Какая, к лешему, Сибирь? Он же вам любую каторгу своим поведением испортит. Пущай уж, как говорится, искупит вину на поле боя!
   – Ваше величество, – продолжил дожимать адъютант, – до басурманской границы нашим регулярным частям не менее двух недель ходу. Атаман же верхом доскачет меньше чем за сутки! Да и местность он знает прекрасно, сам родом оттуда. Позвольте ему отличиться!
   – Александер, ну же…
   – Да что вы на меня все накинулись? Можно подумать, я один против?! – махнул рукой царь. – И что за беда, потом на гауптвахте досидит! А сейчас пусть прямыми служебными обязанностями займётся. А послам скажите, что если я за каждого француза с немцем по атаману сажать начну, так завтра границу охранять некому будет. Исполняйте! Все свободны!
   – Рады стараться, ваше величество! – радостно гаркнули генерал с адъютантом, пожимая друг другу руки.
   Государыня, поцеловав супруга в щёку, тоже собралась к выходу:
   – Я пора идти, дорогой. Не задерживайся долго…
   – Хорошо, хорошо, родная… Я скоро.
   Когда все вышли, оставшийся в одиночестве император походил взад-вперёд по кабинету, паркетным полом похрустел, в окошко глянул задумчиво, бумаги на столе поворошил, а потом и говорит вслух:
   – Девять иноземцев и один казак… Вот тебе и под дых дышлом! Хм, а ведь это… Один против девятерых! Один – девятерых! Адъютант! Ко мне!
   – Да, ваше величество. – В дверях мгновенно возник адъютант, словно бы и не уходил никуда.
   – А глянь-ка, любезнейший, не завалялась ли где у нас подарочная шашка?
   – Разумеется, государь!
   – И чтоб как следует, в золоте, Златоустовского заводу, с печатями, со всеми прибамбасами!
   – Будет исполнено! – Адъютант заторопился исполнять приказ, а царь неспешно налил себе стопочку вишнёвой, для лучшего пищеварения, гордо посмотрел на большущую карту мира на стене кабинета и улыбнулся:
   – Один – девятерых, и всех в полный драбадан! Вот ведь не хвост собачий, а сын казачий!

   Ну, покуда он наливочкой балуется, нас сказка другой дорогой ведёт, через весь дворец, мимо Сенатской площади, на старую гауптвахту…
   Скромное такое зданьице, одноэтажное, коричневого цвету. Рядышком будка часовая стоит, а в ней солдатик ружьишко со штыком обнимает, спит на посту, скотина! Хотя, по совести говоря, чего ж не спать-то? Кого тут охранять особенно, офицериков пьяненьких? Так они отоспятся, рубль серебряный охране за уют заплатят и на свободу с чистой совестью!
   Вот разве атаман казачий в который раз залетает, но и он себя ведёт прилично. Денег на откуп не имеет, честно улицу пятнадцать суток метёт, никакой работой не гнушается, сидит себе до окончания судебного приговора, в ус не дует. Оно понятно, что в военное время его только на театре боевых действий и видно, но ить и война не на каждый день. Приходится порой в стольном Санкт-Петербурге, при царской свите, орденами погреметь, положение обязывает…
   А в этот раз и положенного срока отсидеть не получилось. Пришёл приказ с Дворцовой площади, подарок императорский и высочайшее повеление выдвигаться на границу южных рубежей отчизны для защиты города Астрахани от диких орд бесчинного басурманского султана.
   Ну кто ж с прямыми служебными обязанностями спорить станет? Тем паче что подзадержался атаман в столице, пора и до дому до хаты…
   – Ты что ж, Василь Дмитрич, покидаешь нас?
   – Пора, долг зовёт, – вздохнул бывший узник, садясь на подведённого молодым денщиком коня.
   – Храни тебя Господь, – отдал поклон солдатик у будки. – Ты заходи, ежели что…
   – Нет уж, – прокашлялся атаман, головой качая, – уж лучше вы к нам. Казаку от столицы подальше и дышится вольнее…
   – Ух ты шашка какая, – удивился денщик, когда он и атаман тронули поводья. – Золотая, поди? А дали-то за что?
   – За вклад в международную политику.
   Дал атаман коню шпоры под бока и вперёд помчался.
   – Милейшей души человек, – пустил скупую слезу солдат в будке. – Скучно без него будет.
   – Ничего, вернётся, – улыбнулся казачок. – Атаман сюда завсегда возвращается…
   И следом за начальством во весь опор дунул. Так и полетели они вдвоём верхами через Сенатскую площадь да по набережной, а там и Невским проспектом отметились – давай Бог коням крылья по пути на астраханскую землю!
   Красив Санкт-Петербург, величественны его храмы, роскошны дворцы, прекрасны улицы, а только нет и не будет в нём жаркого южного солнца, открытых сердец казачьих, задушевных песен, широкой степи да возвеличенной у простого люда матушки-Волги. Кто к вольному ветру привык, того в коробке каменной не запрёшь. Кто родину грудью защищает, тот по императорским залам паркет не трёт. Кому честь дороже жизни, не будет за сто вёрст под троном прятаться, когда враг жестокий на пороге…

   Помогай им Господь вовремя успеть, а мы взором мысленным расстояния преодолеем да сами вперёд их в станицу Атаманскую пожалуем. Хорошо в конце августа в Астрахани. Жары уж нет, но теплынь душевнейшая, повсюду азиаты арбузами пудовыми торгуют, девки красные у ворот семечки грызут, с парнями молодыми языки чешут, старики на завалинках сидят, детям малым сказки рассказывают. Один работой занят, другой торговлей, третий в поле, четвёртый на низах осетров добывает, а пятый гармошкой народ веселит. Мы же к сотниковой хате подойдём, помните такого? Ну, он ещё в начале нашей сказки басурманских работорговцев побил, а девушек-пленниц от страшной судьбы избавил. Вот в основном о нём-то и дальше вся история будет…
   А во дворе сотника страшная картина – пыль да гром: стоит крепкий казак в гимнастерке неподпоясанной, шаровары закатаны, ноги босы, да хлопцев молодых, от шестнадцати годков, кулаками потчует! Один супротив двадцати! И все с вилами, дубьём, палками на него с разных сторон, аки волки на медведя, кидаются.
   – Не робей, братцы! Вместе и тятьку бить веселей!
   Ну уж и сотник их тоже катает от всего сердца – кому по шеям, кому в дышло, кому коленом под зад, вот она казачья школа. С малолетства должны ребята уметь и сами драться, и оплеухи получать. А в такой драчке привыкают казачата до последнего стоять, за друга биться, своих не сдавать да перед сильнейшим противником не трусить.
   Раскидал их казачина по разным углам – кого в крапиву, кого в плетень, кого через забор, к хате подошёл, от порога две шашки из ножен вытянул.
   – Ну, что разлеглись-то, словно студенты после демонстрации? Чуток размялись, теперь давай всерьёз. Нападай со всех сторон!
   – Да ну тя, дядька, ещё отрубишь чего…
   – Не боись, до свадьбы заживёт!
   – Дак энто смотря чё отрубишь, а то в свадьбе и смыслу нет, – гогочут хлопцы, но за колья берутся.
   Завертел сотник двумя шашками так, словно вокруг него сплошной щит из сверкающей стали – ни пикой проткнуть, ни стрелой пробиться, подступиться-то и то страшно…
   – Давай, давай, не робей – кого не убью, того выучу!
   А тут сзади голосок женский нежный, но медью позванивающий:
   – Ага, попался, мил-дружок! Я весь день у печи, к столу его жду, а он с хлопцами дурью мается?!
   Всё, кончен бал, погасли свечи, пришла жена казачья, строгая, «кирдык ханум», ежели по-татарскому выразиться. Обернулись все, хлопцы дубины побросали, сотник шашки в землю уткнул.
   – Никакой такой дурью мы не маялись. Так, пошутковали чуток…
   А жена казачья меж хлопцев прошлась взглядом внимательным и руки в боки упёрла:
   – Вот я те дома пошуткую! Опять у казачков фонари под глазом светятся! Иллюминация, как в самом Санкт-Петербурге, а ко мне вечером их мамки жаловаться набегут…
   – Да мы не выдадим! – хором откликнулись казачата. – Скажем, сами подрались! Обычное дело, чё сразу к мамке-то?!
   – Да чтоб они вам ещё и от себя добавили! А ты марш домой, девки без тебя за стол не садятся… – рявкнула грозная супруга, цапнула мужа за рукав и до хаты потащила.
   А парни уж и вслед им хохочут, один громче всех:
   – Не робей, дядь Андрей, не убьёт, так выучит!
   Сотник только зубом скрипнул. А вот жена его с полузавода обернулась…
   – Ой, Митька! А я думаю, чё я ещё сказать-то хотела? Ты вчера вечером за мельницей был?
   – Да что вы, тёть Насть! Не был я нигде! И это… пойду-ка я…
   – А вот моя малая говорит, что ты вчерась за мельницей с моей Ксюшей целовался! Это как?
   – Кто? Я?! Не-э-э… – поспешил спрятаться за товарищей голубоглазый Митька. – Не я это!
   – Не ты, говоришь? Значит, я дура, да? Так, а ну, хлопчики, дайте-ка мне вон ту палочку…
   – Дак то оглобля…
   – А мне без разницы. – Жена сотника улыбается, дубьё тяжёлое одной левой поднимает. – Иди-ка сюда, Митенька…
   – Насть, да брось, – всерьёз встревожился сотник. – Чё ты завелась-то?
   – А я его сейчас пристукну да сердцем и отойду! А ты марш домой, не видишь, чё ли, что я вся в нервах…
   Старый казак только руками за её спиной и машет, дескать, разбегайся, братва, без оглядки, покуда всем не досталось. Хлопцы так и сыпанули горохом во все стороны!
   – Митька, стой! Не доводи меня… Стой, говорю, зять будущий, догоню, хуже будет!
   Подняла жена сотникова над головой оглоблю двухпудовую, с места раскручивает и с размаху в сине небушко запускает. Со свистом пушечным полетела оглобля вверх, в облаках кучевых теряясь…
   А Митька со товарищи в кустах бузинных спрятался. Сидят, как мыши под веником, тихо, и глаза круглые. Митькин-то друган меньше страху терпит, он первым и подначивает:
   – Ух и грозна ж тётка Настя!
   – Да я с ейной дочкой всего-то пару раз и чмокнулся, чё сразу-то…
   А тут сверху свист протяжный. Парни прислушались, над кустом приподнялися и… хрясь обоим оглоблей по башке! Митька, тот сразу без чувств рухнул носом землю рыть, а товарищ его простонать успел, держась за голову:
   – Да мне-то за что?!
   – А до кучи! – раздалось издалёка, и пал второй хлопчик рылом в лопухи.
   Вот такая жена была у нашего сотника. С мужем нежная да любящая, но, случись что, за драгоценных дочек и сама с любого три шкуры спустит! Казачка, мать её, волшебницу…

   Ну да мы их на том и оставим покуда. Нас фантазия своевольная вновь через леса, поля, реки и горы на сопредельную территорию завлекает. И вот уж глазу верь не верь, а стоят перед нами горы Кавказские, высокие, в шапках белых, в туманах синих, и звуки зурны слышатся, и посвист черкесский, звон клинков лихих абреков и распевные мелодии в ритме стука копыт по горным тропам. Однако в этот раз картина иная вырисовывается…
   Горный аул на взгорье. Близ аула маленькое кладбище, где скупыми плитами каменными память об умерших чтят. Вот у могилы свежей шестеро человек стоят, мулла старенький по памяти Коран читает, люди лицо в ладони склоняют, мужчины молчат, женщины плачут, стоя поодаль, – традиция такая. И ближе всех к могиле молоденький юноша стоит, лет семнадцати от силы. Сам в черкеске синей, материнской рукой аккуратно залатанной, на поясе кинжал старый, на ногах чувяки разбитые, а глаза карие большущих слёз полны…
   Закончил чтение мулла, Коран священный захлопнул, вздохнул сострадательно, да и в аул пошёл. За ним и другие потянулись. Остался только юноша у могилы да дядя его родной с женой стоят, не уходят. Смотрят на юношу, переговариваются тихо:
   – Керим, поговори с ним…
   – Не сейчас, Фатима.
   – Нет, сейчас! Я всё понимала, когда он ухаживал за больной матерью, но теперь…
   – Теперь он исполнит волю умершего отца и отправится на поиски своего безумного дяди. Он с детства об этом мечтает.
   – Вот этого я и боюсь, Керим. Он же пропадёт! Он совсем ещё ребёнок! Как можно ему идти в отряд дяди-абрека?! Умоляю тебя, Керим, ради аллаха, запрети ему!
   – Хорошо, Фатима… Я попробую.
   Подошёл дядя сзади, обнял племянника за узкие плечи, прижал к сердцу по-мужски. Попросил в сторону отойти, разговор есть. Встали они у засохшего дерева один на один. Два кавказца с разной судьбой и родной кровью…
   – Юсуф, – со вздохом начал дядя, – ты последний из нашего рода. И поэтому всё, что есть у нас, останется тебе. Сакля – твоя, конь – твой, пашня – твоя, все шесть баранов – твои. Живи у нас, прошу тебя. Продли нашу старость.
   – Спасибо, дядя Керим. Вы с тётей Фатимой всегда были добры ко мне, и я с благодарностью приму вашу помощь, но сначала мне надо уйти из аула. Ненадолго… Но я должен…
   – Я знаю, что ты хочешь найти его. Не надо, Юсуф. Твой дядя избрал свой путь, и теперь он сам в ответе за свои грехи перед Всевышним.
   – Какие грехи?! – вспыхнул юноша.
   – Аллах запрещает отнимать жизнь. Даже у иноверца. А у Сарама руки по локоть в крови…
   – Мой дядя сделал это ради всех нас!
   – Юсуф, он сделал это только ради себя. Он ни с кем не делился награбленным золотом…
   – Ради себя?! Он там, в землях гяуров, бьётся один за всех нас! Он сражается с врагами! И только благодаря ему мы столько лет живём без войны…
   – Юсуф, – терпеливо продолжал мирный кавказец, – ты был мал, мы многое тебе не говорили. На самом деле он выбрал не стезю защиты, а путь нападения… Послушай меня…
   – Нет, дядя Керим, – яростно перебил его молодой Юсуф, – я не хочу это слушать! Как вы можете такое говорить?! Ведь он ваш брат! И я всё равно к нему уйду! Отпустите меня – уйду с миром. Запретите – сбегу!
   – Я не могу тебя отпустить, мой мальчик, – повесил голову мудрый Керим. – Ты же знаешь. После смерти твоей матери мы с женой несём за тебя ответственность…
   – Да знаю я! Знаю, что вы его никогда не любили! И я ещё ребёнком не понимал почему? Как можно не любить человека, сражающего за свой род? Рассуждать, какой путь достоин, а какой нет, – удел слабых женщин. А дядя Сарам настоящий мужчина!
   Помолчал добрый родственник, понял, что ни силой, ни уговорами не удержишь орла в курятнике. У каждого в этом мире своя дорога. Если молодости свойственно упрямо набивать себе шишки, то старость не всегда может подать руку помощи, чтобы спасти безумца от самого себя. Да и всегда ли оно нужно? Хоть и говорят, что умные люди учатся на чужих ошибках и лишь дураки на своих собственных, вот только свои лучше запоминаются.
   Так что уж пусть Юсуф идёт своим путём, как и предписано Небом, как задолго до его рождения предрешил Всевышний в Книге судеб.
   Отступил в сторону дядя Керим, поклонился ему в ноги горячий юноша, попросил обнять тётю Фатиму и бросился бегом по горной дороге от родного аула. Ничего больше не держало его, в сердце горела жажда подвигов, а в быстро темнеющем небе уже пробивалось серебро молодого месяца…

   А далеко-далеко от гор Кавказских звучит над притихшей станицей грозной медью колокольный звон. Спешат казаки на площадь перед храмом Божьим, созывает всех на круг старый колокол, от простых станичников до седых георгиевских кавалеров, кто конным, кто пешим – со всех ног бегут, никто опаздывать не хочет, опоздунов в казаках не держат!
   На площади у храма уже атаман с денщиком верхами, на конях взмыленных. Видать, сразу, как скакали, так в станицу и влетели, с седла не спрыгивая, чтоб ни минуточки не терять. Дело-то серьёзное, не каждый день сам султан басурманский на Русь идёт…
   – Здорово дневали, братцы казаки!
   – Слава богу, батька атаман! – хором отозвалась площадь.
   Атаман папаху белую снял, на купола золочёные перекрестился и денщику подмигнул.
   – Приказ государя императора! – громко проорал атаманский казачок, разворачивая лист бумаги. – Всем нашим верным казакам Астраханского казачьего войска, а также квартирующим полкам войска Донского и Кубанского повелеваем! Выслать усиленные дозоры к границе Российской империи и воспрепятствовать проникновению вражеских отрядов на земли наши!
   Станичники слушают да в затылке чешут. У каждого своя правда, свои планы на неделю…
   – Опять, что ль, с басурманами драться?
   – Вот же неймётся людям… Мало мы им навтыкали в прошлый раз?
   – От бесовщина, а я к куме завтра собрался…
   – А я в баню!
   – Присмотр за исполнением приказа возложить на войсковых атаманов! – заканчивает денщик, а сам атаман на станичников строго посматривает:
   – Ну что, братцы, вопросы у кого есть?
   – Не-э… Никак нет! Да всё ясно…
   – Может, всё ж таки кому ещё раз объяснить? – заботливо улыбнулся атаман. – А то в прошлый раз весь полк походным маршем на Берлин пошёл и только один приказный Семёнов – галопом на Стамбул!
   От казачьего хохота аж голуби с крыш станичных взлетели. Красный как свёкла Семёнов, теребя короткие усики, поспешил скрыться в задних рядах. Ну обознался парень, с кем не бывает, а ведь так и будут помнить до самой старости, хоть пять раз георгиевским кавалером стань! Народная традиция: станичники без шуток не могут и детишек воспитывают так же, до старости внуки будут «стамбульским галопом» дедушку попрекать…
   – Отпуска и праздники отменить. На завтра назначаю смотр всего личного состава.
   – Добро, Митрич! – за всех сотник ответил. – Как в столицу-то съездил?
   – Потом расскажу: и как съездил, и кому съездил… А покуда всё! Командуй отбой!
   Сотник кивнул казакам, рукой отмашку дал, чтоб разошёлся круг, да вдруг откуда ни возьмись девичий голосок. Подпрыгивает из-за широких казачьих спин махонькая девчушка да ручонкой решительно машет:
   – Ваше благородие, дяденька атаман! А ежели у меня вопрос есть?
   Улыбнулся атаман, в седле приподнялся.
   – Ну, говори, красавица, коли накипело…
   Протолкалась вперёд девица кареокая и этак сурово спрашивает:
   – Ваше благородие, а можно моего Ваську не брать на войну?
   – А это ещё почему?
   – Да он из-за этих басурман уже третий раз свадьбу откладывает…
   Казаки так и впали в гогот! Голуби, что уже было успокоились, ещё выше воспарили: птицу легко испугать, а тут столько весёлого шуму, не до высиживания яиц…
   – От такой отчаянной только на войне и прятаться!
   – Ох и влип Васька, по самые астраханские помидоры!
   – Да это Катька боится, что от неё жених сбежит!
   – Ничего я не боюсь! – с вызовом обернулась девчушка, и глаза грозные так и пылают. – А только мне что ж, из-за вашей дурацкой войны до старости лет в девках ходить?!
   Атаман, в усы улыбку пряча, пальцем казакам погрозил, порядок навёл:
   – А ну цыц, жеребцы! Скажи, милая, жених-то твой здесь?
   – Так где ж ему быть… Тут!
   – Ну и где тот молодец, кому такая краса решительная достанется?
   Из толпы казаков нехотя выдвинулся жених, здоровенный такой детина, стыдливо глазки опустил и, вздохнув, стал перед атаманом. Катька его за руку берёт и держит крепко, чтоб не вырвался.
   – Так это ты жених будешь?
   Молча кивнул Василий. Куда деваться-то?
   – Ну что, орёл! Богатырь! А разговаривать умеет?
   – Да он, дяденька атаман, завсегда молчит, – девица поясняет радостно. – Застенчивый дюже…
   – Как же он, застенчивый, такую храбрую девку сосватал?
   Васька только плечами и пожал беспомощно, а за него Катя ответила:
   – Дак я сама его за рукав взяла, к его батьке привела, да и сосваталась!
   Вновь заржали казаки, кто верхами сидели, едва с коней не попадали. А сам атаман, губы кусая, слёзы выступившие вытер и порешил:
   – Станичники, слушай мой приказ! Раз уж тут такое дело, то велю сегодня же обвенчать молодых, а свадьбу сыграем, как вернёмся! Любо?
   – Любо! – откликнулся казачий круг. – Вот это дело, атаман! Гуляй, Васька, последний денёк холостой! Любо-о!

   Стали расходиться по хатам казаки. Разлетелась по станице весть о войне, загоревали бабы, запечалились старики, а ребятишки малые к отцам да братьям пристают, деревянные сабли в руках держат, с собой взять просят. Война – не мать родна, стерва она и с человечьей душой страшные вещи делает. Кто ж по доброй воле живую душу губить захочет? Разве маньяк какой да злодей безбожный. Не любит хороший человек войны, вот и казаки раз уж надо, то так воюют, чтоб как можно быстрей врага погнать да самой войне в грудь осиновый кол вбить!
   Потому сейчас не водку пить, не гулять время, а в храм Божий сходить, с детьми поиграться, близких обнять. Кто знает, все ли вернутся? Эх, об этом только песни петь, как предки завещали…
Верный мой товарищ, конь горячий вороной,
С песней разудалой мы пойдём на смертный бой!
Вот та наша служба, чужедальня сторона,
Буйная головушка, казацкая судьба-а…

   А близко ли, далёко ли идёт-бредёт где шагом, где бегом, где подпрыгивая, стройный кавказский юноша. Долгая дорога вела Юсуфа на поиски дяди. Многие и слыхом не слыхивали о каком-то там пожилом джигите-герое, который бьётся за родную землю с ненавистными гяурами. Зато в одной из маленьких деревень на бедного юношу с палками бросились, когда он спросил, где Сарама искать.
   – Пошёл вон, разбойник! Чтоб он шею свернул, твой Сарам! Последнюю курицу украл, шакал паршивый!
   – Мой дядя не паршивый! – праведно возмущался Юсуф.
   – Ну хорошо хоть «шакал» не отрицаешь… Всё равно иди отсюда, пока не прибили!
   Пошёл он дальше, быстро пошёл, а как не пойдёшь, когда так просят. Кирпичом вслед не запустили, и уже спасибо от всего сердца…
   Повела его тропинка узкая лесная в чащобу малопроходимую, кто его так «лесом» направил, бедный Юсуф уже и вспомнить не мог: то ли собаки дворовые, то ли дворник с метлой, то ли собственная фантазия да топографический кретинизм. Места-то незнакомые, гор нет, кругом сосны да ели – мудрено ли без карты с пути сбиться…
   Однако шёл он и шёл, песенки всякие героические сочинения собственного под нос мурлыкал, как вдруг видит, лежит поперёк дороги упавшее сухое дерево. Обошёл он его, подумал, за комель приподнял, да и сдвинул в сторону, чтоб другим путникам не мешало. Дальше развернулся и слышит вдруг дребезжащий голос за спиной…
   – Внучек! Ты не поможешь старенькой бабушке дорогу перейти?
   Обернулся Юсуф и видит горбатую старушку, с клюкой, закутанную в чёрный плащ с капюшоном. Как можно отказать пожилому человеку, на Кавказе такое не принято.
   – Конечно, почтеннейшая! Я сейчас…
   Подал он руку старушке, впилась она в его локоть словно клещами железными, и пошли они вместе через тропинку. Ни на миг бедному юноше в голову не стукнуло: а с чего это бабулька в чёрном лицо прячет, по глухому лесу шастает, не по тропинке идёт, а поперёк, да ещё и перевести её просит? Уж, поди, не столичная улица без светофора с оживлённым движением? Эх, Юсуф, Юсуф…
   – Вай мэ, какой учтивый молодой человек! Наверное, издалека, да? У нас давно таких воспитанных нет.
   – Издалека, бабушка. Я иду уже шесть дней.
   – Сколько? Шесть?! Какой молодец! И совсем не боишься один идти?
   – Кого мне бояться, ведь я джигит!
   – Это точно, такого джигита ещё поискать надо, – удовлетворённо покивала старушка, остановившись у ракитовых кустов. – Ну спасибо тебе, мой хороший! А в благодарность за твою помощь я дам тебе один мудрый совет…
   – Какой, бабушка?
   – Подойди поближе, внучек…
   Подошёл юноша, а «старушка» капюшон скинула, и глянула на побледневшего Юсуфа небритая мужская рожа, с кривыми зубами и сросшимися бровями.
   – Никогда не помогай в лесу незнакомым бабушкам!
   И тут, словно в подтверждение этих слов, кто-то страшно ударил нашего героя по затылку сзади. Юноша и охнуть не успел, рухнув, словно срубленное дерево, гордым носом мох и хвою вспахивая…
   Ухмыльнулись два разбойника, ладонями грязными хлопнулись, мешок на голову жертве надели и потащили добычу в тёмный лес. Волокли они его безо всякой жалости, без стыда и совести, на пригорок вдвоём тащили, с пригорка кувырком спускали, столько шишек да колючек наловил бедолага, что и в страшном сне не приснится. Хорошо хоть без сознания был, в полной отключке, ничего не чуял, не так обидно…
   А в самой глухой чаще самого тёмного леса, на круглой поляне, в окружении могучих дубов костёр горит огромный, да у костра того злодейские разбойники греются, добычу делят, мясо на огне жарят. Небось ту самую курицу-гриль, о которой так хозяйка в деревеньке сокрушалась. А главарь их, невысокий кавказец в чёрной черкеске, красной тюбетейке, синих штанах, голубых сапогах краденых (на два размера больше, чем надо бы), вкруг поляны расхаживает, кривым носом водит, барыши гипотетические подсчитывает…
   – Глянь, кого мы взяли, Сарам! – Двое разбойников, тощий и толстый, несчастного Юсуфа перед костром на колени бросили.
   – Э-э, зачем сюда притащили? На дороге ограбить не могли?
   – Хотели, да у него в карманах только луковица и мешочек с песком…
   – Ну дали бы подзатыльник, чтоб не искушал честных разбойников, а в наше тайное убежище кого попало водить не надо!
   – Сарам, – тощий злодей сорвал с головы юноши мешок, – ты сам посмотри! Он молодой, здоровый, давай продадим басурманам? Хороший евнух получится! Эй, ты фальцетом петь умеешь? Ничего, сейчас запоёшь, дайте ножик, пожалуйста…
   А Юсуф глазам своим не верит, вот же он, герой его снов, великий джигит, заступник всего Кавказа – благородный абрек Сарам-джан! Как кинется он к нему в ноги с душевным криком:
   – Дядя Сарам! Хвала аллаху, я нашёл тебя-а-а!!!
   – Да, это я… – невольно отшатнулся главарь. – А ты…?
   – Юсуф!
   – Юсуф! Да, конечно, Юсуф, сын Лейлы! Как она?
   – Мама в лучшем мире, – вздохнул юноша, опуская голову.
   – Это большая утрата… Но как ты здесь оказался, племянник?
   – Я искал тебя и нашёл! Никто не верил, все смеялись, а я нашёл!
   – Э-э… – смутился старый разбойник, приобнимая новоявленного родственничка. – А зачем ты меня искал? Я не крал у твоей мамы её серебряные серьги, это грязная ложь, клянусь бородой пророка, я просто позаимствовал на время и не успел отдать, но, понимаешь ли…
   – Какие серьги? Я пришёл к тебе в отряд бить гяуров!
   – Чего-чего?! – испуганно переглянулись разбойники. – Храни нас Аллах от таких фанатиков и энтузиастов…
   – А ещё я привёз тебе мешочек родной земли. Только, наверное, потерял его, когда упал…
   Главарь ещё крепче прижал к себе племянника, а соучастникам своим кулак показал. Дескать, молчать, шайтановы дети, не сметь портить романтическую картину…
   – Давай я тебя ещё раз при всех обниму, мой мальчик… Ты так похож на мать, у тебя её глаза и нежные щёки. Вай-вай-вай, как я рад! Ты ведь ненадолго приехал, правда?
   – Навсегда!!!
   Сарам отстранился и, держа Юсуфа за плечи, слегка взболтал, чтобы унять нездоровый потенциал:
   – Нет, мой мальчик! Я не могу рисковать твоей жизнью…
   – Но как же…
   – Тут очень опасно! Так что сегодня ночью ты погостишь у нас, посмотришь все достопримечательности и… Бабур!
   – Э? – зевнул толстый разбойник с голым брюхом.
   – Бабур, покажешь ему всё, да?
   – Что показать?
   – Что, что… Лес, деревья, пеньки, всё такое, достопримечательности всякие! – раздражённо пояснил Сарам. – А завтра утром он отправится домой.
   – Но, дядя!!! Я не хочу достопримечательности, я хочу воевать вместе с тобой!
   – Здесь очень опасно! Ты можешь погибнуть, а моё больное сердце этого не перенесёт…
   – Я не боюсь смерти! – гордо выгнул грудь храбрый Юсуф.
   – Хорошо-хорошо, ты не боишься смерти… Но… Понимаешь, война с неверными – это такое неблагодарное дело. Ни выходных, ни санатория, ни пенсии, ни обещанных гурий… Знаешь, сколько лет я не был в отпуске? Э-э, не знаешь…
   Сарам уже сам почти верил в ту чушь, что нёс. Нет, он, разумеется, где-то как-то был даже рад увидеть повзрослевшего племянника, но сажать его себе на шею и соответствовать романтическим представлениям горячего юноши о «геройской судьбе настоящего джигита» не собирался абсолютно! Одно дело – ни шатко ни валко грабить беззащитных прохожих на большой дороге, приворовывать кур по деревням и сёлам, вовремя сбегая от урядников и баб с вилами, а другое – корчить из себя кавказского Робин Гуда, избегая косых взглядов ржущих в кулачок товарищей по уголовному настоящему…
   – Вот, смотри сюда! Гляди на этих храбрых воинов! Они пришли на войну молодыми, здоровыми, красивыми! А во что превратились сейчас? Саид!
   Тощий разбойник, недовольно морщась, шагнул к главарю.
   – Открой рот! Видишь? У него нет половины зубов, одни пеньки… Не дыши на меня! Спасибо, Саид, садись… Бабур!
   – Да?
   – Иди сюда. – Сарам поманил толстого разбойника, печально вздохнул и похлопал его по огромному животу. Волнообразно заколыхались складки жира… – Видишь, мой благородный Юсуф, как он смертельно болен? У него… э-э… мигрениус скурпулатес ветеринарус блохус в тяжёлой форме с отрицательным резусом. Так один врач сказал, я запомнил.
   – Сарам, чё ты врё… – начал было толстый Бабур, – Слушай, я обижусь, э?!
   – Но он выживет! Иди, Бабур, иди… Он выживет, мой мальчик, потому что он – великий воин! А вот выживешь ли ты?
   – Я ничего не боюсь!
   – Вай мэ, как меня всё это достало… – шёпотом пробормотал утомлённый главарь, уже и не зная, как отвязаться от представителя активной горской молодёжи. – Хорошо. Хочешь воевать? Воюй! Но сначала мы должны испытать тебя…
   – Я готов, дядя! Что надо делать?
   «Снимать штаны и бегать!» – чуть было не сорвалось с языка дяди Сарама, но он овладел собой и, сделав таинственное лицо, наклонился к уху племянника:
   – Завтра утром я передам тебе важное письмо. Очень тайное и очень секретное.
   – Понял, дядя…
   – Даже не спрашивай, о чём оно!
   – Не буду, дядя…
   – Я тебе сам скажу! По секрету. И только тебе, потому что остальные могут оказаться не готовы нести такой груз ответственности. Они воины, но это… такая тайна… Ты должен доставить письмо старейшине вашего аула! Там будет написано…
   – Я никому не скажу, дядя…
   – Э-э, а ты читать-то умеешь? – на всякий случай уточнил Сарам, который сам отродясь грамоте обучен не был, совершенно искренне считая, что все «науки от шайтана»…
   – Умею! – обрадовался Юсуф.
   – Это плохо… – пробормотал дядюшка. – Я дам тебе запечатанное письмо. Там будут секретные планы подлых гяуров по завоеванию всего Кавказа! Особенно твоего аула! Передашь его старейшине и…
   – Я всё исполню! А потом мне можно будет вернуться?
   – Конечно, можно, дорогой! – обнял племянника Сарам, прекрасно зная, что к этому времени они уже десять раз сменят место своего привала. – Мы тебя обязательно тут подождём!
   Главное сейчас – побыстрее сплавить не вовремя свалившегося на голову ретивого родственника, а потом ищи-свищи ветра в поле: шайка разбойников на одном месте долго не сидит, и дядя Сарам преспокойно избавится от всех проблем с юным джигитом…
   – Правда, дядя? Спасибо большое! Я знал, я в тебя верил!
   В порыве чувств бросился Юсуф на шею пройдохи Сарама, обнял его, прижал к груди и чуть не заплакал. Кривая улыбка набежала на лицо главаря. Вроде и не оттолкнёшь, родня же, но кому тут нужны эти телячьи нежности? Хотя…
   – Слушай, а хорошо, что мы его не убили, да? – вздохнув, обнялись в свою очередь тощий Саид и толстый Бабур. По-братски обнялись, не подумайте ничего такого.
   Ночь опустилась на лес, догорали угли костра, а утром…

   Утром отряд басурманских воинов под предводительством воеводы, никого не боясь и не скрываясь, перешёл русскую границу. Все в чёрном, на головах шлемы с чалмой, на плечах плащи короткие, на руках поручи кованые, на ногах сапоги узорные, а в ладонях кривые сабли заточенные! Сам воевода ятаганом турецким поигрывает, разведчиков к себе вызывает…
   – Докладывай, Карашир!
   – До станицы не больше трёх часов пути, мой господин! – зачастил бородатый воин. – Они не выставили кордоны, нас никто не ждёт.
   – Глупцы, – презрительно сплюнул воевода. – Их беспечность их же и погубит…
   – Да, мой господин!
   – Дождёмся темноты и войдём в станицу. Думаю, это будет легко… Что скажешь?
   – Служить под вашей рукой – великая честь для любого воина, – поклонился разведчик.
   – Не превращайся в Бирминдуллу, Карашир, – скривил губы воевода. – И вот ещё что, мы заберём только красивых девушек, другие пленные мне не нужны.
   – Понял, господин. Пленных не будет.
   Махнул рукой грозный воитель, и дальше его отряд пошёл уже крадучись, не спеша, с оглядкой. Опытные оккупанты знают, что по чужой земле идут, зря рисковать никто не хочет. Однако же, как только последний басурманин с тропы сошёл, раздвинулись кусты, и открылось свету божьему лицо скрывавшегося в лесу дозорного казака. Посмотрел он вслед врагу, кулаком погрозил бесшумно, потом ладони ко рту приложил да как крикнет громко филином:
   – У-у-ух! У-у-ух! Угу-гу-ух!!!
   Осторожно идут басурмане, да только весь их путь крик филина отмечает. Не спят дозоры казачьи, скоро, скоро зазвонит станичный колокол: «Сполох!»…

   А в станице тем временем жизнь своим чередом идёт, привычным манером, из мирной в предвоенную переходит. Казаки к походу готовятся, сегодняшний день родным посвящают, делам срочным, а завтра махом в седло – и айда громить агрессоров! Что попишешь, такая жизнь – спокон веку казаки границы государства от врагов охраняют, потому им и хозяйством толком заняться некогда. Вот за эту охрану да за ежедневный риск головой присылает царь-батюшка верным казакам и хлеб, и порох, и оружие. Денег не платит, но и податей не берёт. Жалованья нет, но в походе заграничном где как, а прокормиться всегда можно. Отчего ж не жить казаку? Вот и живут, как могут…

   Давайте-ка мы между делом заглянем в хату отца Серафима. Добрый старик, седенький уж, настоятель храма Петра и Павла, именно к нему атаман после круга коня верного завернул. Тут уж дочка попова и стол накрыла, самовар поставила, варенья всякие, плюшки да бублики, дорогого гостя потчевать. Вот покуда она густой чай по расписным чашкам Дулёвского заводу мужчинам разливает, атаману тайком стыдливо глазки строит, он её батюшке новости столичные пересказывает…
   – Да, и был там один посол французский. Редкостной интеллигентности человек! Вот я его эдак за шиворот приподнял, от пола оторвал и говорю: «Что ж это вы, эскузи муа, так досадно невежливы, сударь? В приличном, пардон, обществе!»
   – Ай-ай-ай, – батюшка Серафим поддакивает, – совсем заграница стыд потеряла, прости её господи…
   – Ну и, мон дьё, пришлось прочитать шевалье некоторые моральные наставления…
   Поповская дочь в кулачок прыскает, весело ей на жениха завидного глядеть. Да батюшка прикрикнул строго и пальцем погрозил в воспитательных целях:
   – Ну и чего лыбишься-то, орясина? Вона какая башня Иерихонская вымахала, все одёжки малы, грудь ни в одно платье не вмещается, а туда же… Смешно ей! Ещё варенья гостю подай али спроси чего умного со всей скромностью. Может, Василий Дмитревич и поведает какую-нибудь поучительную историю для благородных девиц?
   Поповна послушно на стол варенье ставит, а сама на атамана так откровенно смотрит, что тот уже краснеет стремительно. Бровь изгибает, подмигивает нешуточно, но, приличия ради, речь только с отцом Серафимом ведёт.
   – Что ж, извольте! Вот как-то раз пошли мы с хорунжим Евстигнеевым в публ… библиотеку. Заходим в роскошный дом, полы паркетные, картины рубенсовские, девицы сплошь благородные, и цены весьма приемлем… Так почитать господина Загоскина захотели! Уже и вина заказали, и комнаты выбрали, где с книжкой сесть, а тут обломись – приказ от государя императора… Как мы матерились в культурном месте, кто бы знал! Так к чему это я? А-а, мораль в том, что…
   Ну, чем сей рассказ закончился, нам доподлинно неведомо, хотя и интересно бы дослушать. Оставим-ка мы атамана с красавицей-поповной да отца Серафима, светлую душу, наивную, и свежим взглядом по станице пробежимся. Вот хатка аккуратная, дворик маленький, чистенький, а за забором стол стоит, закусками нехитрыми уставленный. Два казака сидят, вопреки уставу уже дюже «хорошие» оба…
Чёрный ворон, что ты вьёшься,
Да над моею голово-о-ой?
Ты добычи-и не добьёшься-а,
Чёрный ворон, я не тво-о-ой…

   И казачка рослая, дебелая, вторую бутыль самогона мутного перед ними ставит, сама слезу сентиментальную утирает, жалко ж хлопцев-то, вдруг и впрямь до дому не вернутся?
   На другом конце станицы – иная картина. Богатый дом, высокий, на пороге счастливые родители, тоже слёзы льют, да по другому поводу. Ваську с Катериною на долгий брак иконою родовой благословляют. Молодые на коленях стоят, очи долу опустив, аки агнцы небесные…
   – Ну уж коли сам атаман добро дал, так и мы супротив не будем, – отец прокашлялся.
   – А когда свадьбу-то назначать? – мать, всхлипывая, спрашивает.
   – Да я так думаю, что лучше поскорее, – с улыбкой Катя отвечает и будущего мужа эдак тихохонько, но чувствительно локтем в бок, подтверди, мол!
   Богатырь Васька плечами жмёт, но кивает с готовностью. Вот и ладушки, дай им Бог счастья, коли вот такая пара удачная сообразовалась…
   А через три двора на завалинке старенький дед Касилов сидит. Сам с клюкой, фуражка без кокарды, застиранная гимнастёрка навыпуск, штаны с лампасами штопаные в носки вязаные заправлены и чувяки стоптанные на ногах. Уж сам-то на ладан дышит, а на груди аж четыре Георгиевских креста горят серебром заслуженным! Рядышком внуки играются, к деду на коленки лезут…
   – Дак ить вот оно как было: мы их с флангу обошли, да и вдарили всей лавой в пики! Турки сабли побросали – и бежать! А я ж тогда исчё совсем молоденький казачок был, но собой хорош и храбрости неумеренной! – припоминает дедок с виртуозностью. – Апосля того бою сам Суворов вместях с Кутузовым ко мне подошли, обняли эдак с двух сторон и всплакнули… Герой ты наш, говорят. Орёл! Коршун! Не страшно, мол, теперь и помирать им, есть на кого матушку-Россию оставить! Не то что сейчас, сейчас казаки не те… Ныне и у меня то спина болит, то ноги не ходют, то память сдаёть…
   Не успел договорить, как на всю станицу звон тревожный колокольный и крик понёсся вдоль улиц грозовою волной:
   – Сполох! Спо-ло-о-ох!!!
   В один миг протрезвели казаки, с места сорвались, шашки схватили, только пыль столбом! Вздохнула казачка философски, сама себе стакан гранёный налила да залпом и выпила, не поморщившись. Привычное дело…
   А в комнате старого священника атаман лишь извиниться и успел, в окошко выпрыгивая:
   – Я за казаками, отец Серафим! В другой раз дорасскажу-у…
   Поповна вздохнула вслед сентиментальнейше, ручки полные на груди сложила да губку нижнюю куснула в лёгком раздражении. Ничего, потерпим, никуда Василий Дмитревич с крючка не сорвётся. Надо будет в следующий раз ещё более облегающее платье надеть…
   Дед, герой не одной войны, как слово тревожное услышал, так и взыграло в нём ретивое! Клюку бросил, с места сорвался, галопом по улице побежал, только чувяки и мелькают! Так рванул, хрена лысого и на лошади догонишь!
   – А ничё, бодрый исчё наш дедушка, – завистливо вздохнули внуки.
   …Родители почтенные тихого Василия и сами только-только с задачей определились, как новобрачная решительно поводья в свои руки взяла:
   – Свадьбу тоже хоть сегодня сыграем! Ежели только…
   Да тут крик «сполох!» эхом донесло. Ваську в единый момент ровно корова языком слизнула, вот был, а вот уж и нет его. Скрипнула зубом Катя страшно, вздрогнули родители.
   – …ежели только не опять, блин, война-а!!!
   Война… И вот уже летят с площади, с общего сбора, казаки на верных конях за своим атаманом. Лица суровые, брови сдвинуты, на боку шашки позвякивают, все, как один, за отчизну любимую головы сложить готовы! Да только каждый знает: кровь казачья не водица, задаром не расплескаешь, просто так не прольёшь. Уж коли доведётся сойтись в сабельной рубке с врагом, то ещё не раз посмотрим, чья возьмёт.

   Ну а в тех же краях, как раз на границе меж Россией и Басурманией, стоял себе невысокий, но очень богатый шатёр. И жила в том шатре натуральнейшая ведьма. В обоих смыслах ведьма – и по профессии, и характер стервозный до икоты. Бывают такие женщины, и ведь не сказать даже, чтоб редко…
   Нашу звали Агата Саломейская. То ли от библейской героини фамилия пошла, то ли от корней её западенских, типа «сало имеющая», кто ж сейчас разберёт-то? Но собой, чисто внешне, дамочка была весьма соблазнительная – годков двадцати трёх – двадцати четырёх на вид, брюнетка жгучая, кудрявая, профиль орлиный, грудью обильна и очи огромные, карие, с ресницами длиннющими, так и пламенеют!
   Вот стоит она в чёрном платье модельном, в сапогах на шпильках, пальцы с ногтями загнутыми все в перстнях магических, на груди в ложбинке интригующей зелёный медальон магическим светом переливается. Перед ней в шатре котёл медный объёма впечатляющего, и чегой-то в нём подозрительное булькает. Ведьма себе что-то под нос напевает грустное и поварёшкой в котле помешивает…
Не уходи, побудь со мною,
Здесь так отрадно, так светло.
Я поцелуями покрою
Уста и очи и чело.

   В сторонку отошла, руками эдакий жест разгребающий сделала, и в тот же миг показалась в котле картинка дивная – воочию видно лицо атаманское, за ним сотник, другие казаки, все куда-то скачут, шашками над головой крутят, коней нахлёстывают.
   Усмехнулась Агата таинственно, видать, и ей интересно, что это за волшебная история закручивается и можно ли ей будет с того свою выгоду поиметь? Как вдруг принюхалась она, брови грозно сдвинула, рявкнула сурово:
   – Так?! Отошли оба от котла! Оба, я сказала! И ты, толстый, и ты, тощий, тоже!
   Щёлкнула она пальцами, озарился в единый миг шатёр синим светом, и оказались с другой стороны котла два чёрта. Один толстый и кудрявый, в руке вилку держит, в котёл ею целит. Другой тощий, с чернявой бородкою, у него миска деревянная. А морды у обоих счастливые, как у котов блудливых, что вот-вот хозяйскую сметану сопрут и ничего им за это не будет. Да только после заклинания ведьминого замерли без движения оба, как суслики замороженные…
   – Вот ведь говорила тысячу раз: поймаю на кухне – утоплю в том же супе! И никакая невидимость вас не спасет! А это у тебя что?
   На морде толстого чёрта замерла нервная улыбка, а в руке вилка серебряная, двузубая.
   – Хряк! Ах ты, скотина кучерявая, я эту вилку уже неделю ищу! А он её спёр, оказывается… Отомри!
   Толстый чёрт с испугу великого и шока аж на коленки брякнулся, двигательность обрёл, верещит, как кабан недорезанный, да что теперь, не отмажешься…
   – А я всё думаю, откуда у меня взялась эта вилочка? Так она ваша?! Мадам, если б я знал! Это нелепая ошибка… Ну неужели вы могли подумать, что я… Я?!…мог у вас… украсть…
   – Молчи, свинота! Всё, вон из моего шатра в своё вонючее болото!
   – Смилуйтесь, мадам! – взмолился Хряк. – Только не в болото! У меня же юношеская травма, вы знаете… Там эти жуткие создания…
   Ведьма Агата глаза от него отвернула, в зеркале своё отражение нашла, решила прядку растрепавшуюся на место зачесать. Хряк бедный и так и сяк рядом вертится, всеми силами надеется хоть как-то положение исправить…
   – Взрослый обалдуй! До сих пор боится лягушек! И самому не смешно?
   – Нет… это была детская травма, они на меня прыгали-и…
   – Да знаю я, – раздражённо отмахнулась ведьма. – Уже миллион раз слышала, как твоя чёртова бабушка младенцем уронила тебя в болото и тебя там чуть не съели лягушки. Надоело! Пора взрослеть, беби. Развернулся и строевым шагом марш в трясину!
   – Мадам!!!
   – Всё, я сказала!
   – Да я не про это… я… – В глазах хитрого чёрта появилось обожание, а в голосе придыхание восхищённое. – Я просто сражён вашей красотой! Какая причёска, какой стиль… Вы сменили имидж?
   – Ну-у так, немного… А что?
   – Ослепительно, просто ослепительно! Как вам идёт! И это восхитительное платье, так подчёркивающее благородство обтекающих линий!
   – Чего обтекающих?!
   – Я имел в виду, как оно оттеняет глубину ваших глаз!
   – Ты находишь? – Агата задумчиво поправила корсет, взбивая груди повыше.
   – Ну конечно, мадам! – продолжал извиваться Хряк. – Вы только посмотрите, какие у вас глаза! Это же просто чёрт его знает какие глаза! Две геенны огненные!
   На последней фразе ведьма затормозила чуток, подумала, представила, но, видать, решила, что сравнение имеет место быть, а поэтическую вольность тоже ещё никто не отменял.
   – Льстец!
   – Ах, мадам. – Облегчённо выдохнув, чёрт поцелуйно припал мокрым пятачком к ручке своей хозяйки. Стало быть, сегодня не убьёт, а до завтра ещё простить может…
   – Ладно, мерзавец. Приберись тут и можешь пока жить. – Агата нежно коснулась зелёного медальона на шее и потянулась к чёрному плащу. – Так, я в лес. У казаков с басурманами какая-то заварушка, посмотрю, чем всё дело закончится.
   – Э… но, мадам, а как же… – Хряк смущённо указал на нерасколдованного Наума.
   – Ах да. – И, не оборачиваясь, ведьма щёлкнула пальцами…
   Вспыхнул голубой свет, и второй чёрт от неожиданности рухнул на пол. Лежит, болезный, затылком об котёл мазанулся, руки-ноги затекли, бородёнка дыбом встала, глаза, и без того косые, в кучку сошлись. А Хряк дождался, пока ведьма за порог, да как пнёт боевого товарища ногой в бок:
   – Вставай, тунеядец бракованный!
   – Ты чего?! Я чуть было не задохнулся… – слабо простонал тихий Наум. – Что это было, Хряк? Как она нас нашла? Ведь ты говорил, что порошок невидимости должен нас…
   – Ну, бывает, должен, да не сработал. – Толстый чёрт уныло, скрестив ноги, присел рядышком, а мешочек с порошком за спину выбросил. – Видать, просроченный. Но не о нём речь. Ты даже не представляешь, чего мне стоило сейчас тебя спасти…
   – Меня?! А почему меня?
   – Да потому что она рвала и метала, когда узнала, что ты собирался съесть её суп!
   – Я?! – поразился тощий чёрт. – Но, Хряк, это же ты хотел съесть суп!
   – А кто стоял с миской в руках? Вилкой много супа не зачерпнёшь…
   – Это ты меня попросил! А я отговаривал, помнишь, помнишь?..
   – Какая ж ты всё-таки неблагодарная, Наум, скотина! Ему говорят, что его спасли, причём рискуя собственной жизнью, – она меня чуть в болото не закинула! А этот знай себе гнёт: «Это ты хотел съесть суп, это ты хотел съесть суп…» Да какая теперь разница, кто чего хотел?! Главное, что ты жив, дружище!
   – Но ведь это правда, Хряк, это же ты хотел… – слабо отбивался Наум от могучих объятий толстого друга, который упорно гнул свою версию. С наивной туповатостью тощего чёрта это было не так уж трудно…
   – Да ладно, братан, не извиняйся! – Толстяк беззастенчиво, до хруста смял узкие плечи своего тощего приятеля. – Разве ж я не понимаю… У тебя стресс, нервы, шоковая заторможенность реакций и всё такое… В общем, я на тебя не обижаюсь.
   – Спасибо, – неуверенно кивнул Наум, но Хряк продолжил:
   – Однако дружба дружбой, но есть проблема.
   – Какая?
   – Теперь тебе неделю придётся убираться в хозяйкином шатре.
   – Мне? Одному?! За что?!!
   – Да, да, – обречённо развёл руками брехливый толстяк. – А мне велено тебя контролировать. И тут уж… прости! Мы, конечно, друзья, корефаны, приятели, но не могу же я постоянно спасать тебя, рискуя собственной жизнью.
   – Понимаю… – повесил пятачок Наум и кончиком хвоста слезинку вытер.
   – Это хорошо. Так, а чего тогда сидим? Давай работай! Веник в зубы и арбайтен!
   – Ну ладно, ладно, в ухо не ори… Сейчас дух переведу и…
   – Как, ты ещё здесь?! – сделав страшное лицо, закричал Хряк, да так громко, что его слабовольного товарища отнесло в другой угол шатра. – Иди трудись, не сачкуй! Я всё вижу!
   Вздохнул Наумка жалостливо, да и поплёлся за веником. А куда денешься, с кем спорить будешь? Хряк хоть и друг, но на подзатыльники не скупится. А ведьме Агате только заикнись про выходные или сверхурочные – вообще под березой закопает да ещё и плюнет ядом на могилу! Злющая – страсть, лучше уж не нарываться…
   Сам-то Наум был чёрт тихий. Не спешите путать с «безобидный»! Свою работу по пакостям и вредностям добрым людям он выполнял со всем старанием, не зазря его ведьма держала. Но в сравнении с крепким, хамоватым вруном Хряком тощий чёрт выглядел если и не ангелом, то уж, по меньшей мере, интеллигентом. То есть гадости творил направо-налево, но с тёплой улыбкой и даже неким чувством неосознаваемой вины перед всем русским народом. Хотя, надо признать, глубокий внутренний протест перед пинками Хряка и диктатурой Агаты у него внутри зрел.
   Ну да и пусть, сколько можно о чертях балакать? Мы лучше к другим главным героям сказки вернёмся…

   Воевода басурманский со своим отрядом как раз на отдых расположился, ну чтоб до темноты выспаться слегка, перекусить сухим пайком да портянки просушить. Всё честь по чести, согласно немалому опыту на театре военных действий и часовых выставили, и оружие держали под рукой, да только не помогло ничего…
   – Каза… – только и успели вякнуть часовые, когда их за горло брали.
   – Какая коза? Не понял… – покривил губы воевода. – Карашир, разберись с козой!
   – Слушаюсь, мой господин!
   Чернобородый разведчик и двух шагов ступить не успел, как налетела на басурман лава казачья и такую «козу» показала, что приходи кума любоваться! Смяли степные кони копейщиков, а станичники, с сёдел спрыгнув, в шашки да на кулачки пошли, так и валяют захватчиков! А в тесном бою копья длинные басурманские скорее помеха, рубят их казаки на дрова, только в поленницу складывать успевай. Да и нагайка вёрткая, со свинцом на конце, похлеще кривой сабли будет – на взмах легче, а на удар по шлему медному, считай, куда как тяжелее. И уж коли разок так словил, то уж звону в голове-э, ровно в Царь-колоколе. То исть второй раз под горячую руку лезть ни дури, ни желания…
   Басурмане, конечно, старались, как могли. Они тоже ребятки не слабые, закалённые в боях, пытаются в строй встать, организованной обороной собраться, количеством задавить, их же по-любому вшестеро больше, чем наших. Да уж больно неожиданной атака была: окружили казаки противника, а в окружении завсегда биться страшнее. У страха глаза велики, паника головы туманит, руки сабли не держат, колени сами подгибаются…
   – Шайтан-казаки! Сдаёмся! Мы больше не будем!
   Воевода, кого успел, собрал и давай бог ноги!
   – Уходим! Все уходим!
   И побежало всё войско басурманское! Как не побежишь, когда самым первым герой-воевода несётся, через кусты перепрыгивает по-козлиному, на казаков лается по-собачьему, а на тех, кто его обогнать пытается, так и рычит по-тигриному! Дескать, куда поперёд командира?!
   В общем, почти всех повязали наши, оружие отобрали, в рыло несогласных отметили, но воевода с малым отрядом всё ж ушёл-таки…

   Вот эту битву-сражение и наблюдала, скрываясь за деревьями, злая ведьма мадам Саломейская. Покривила губки Агата, ствол древесный ноготками порасцарапала да и призадумалась. Зачем приходили басурмане? Что должен был сделать на Руси сбежавший воевода? Нельзя ли теперь хоть через него на великого султана Халила выйти? И решила она проследить за утёкшими басурманами. Пошла тропами тайными и не прогадала. У ней в этом деле давний интерес был и план коварный да хитрый…

   А в степи широкой, ближе к лесочку редкому, у костров невысоких сидят казаки. Кто товарищу рану на руке перевязывать помогает, кто шашку сухой травой чистит, кто коня усталого рассёдлывает. В сгущающихся сумерках и басурмане пленные видны. Тоже сидят себе на сырой земле, пучками по пять штук, спиной к спине связанные, хозяйство мужское простуживают. Ну так сами виноваты, кто их сюда звал? Не в гости пришли, чаи распивать, – с оружием да злобой на чужие земли позарились…
   В сторонке, у самого большого костра, наш знакомый сотник стоит. Хоть и лихо рубился дядька Андрей, а нет на нём самом ни царапинки. Надёжно защищали две шашки хозяина своего заботливого, когда опытный казак два клинка разными вывертами вокруг себя крутит, так, бывало, и пули отбивал, не то что стрелы да пики! А сам сотник двух казаков помоложе вызвал и говорит:
   – Всех пленных завтра поутру в Астрахань отконвоируете, там сдадите куда надо. Приказ атамана.
   – Добро. А вы сами-то как? Война же…
   – Как скажут, так и повоюем. А покуда атаман решил в станицу возвернуться, отдых дать коням да людям.
   – И то верно, – кивнули молодые казачки. – Уж ежели что сурьёзное нагрянет, так дозорные завсегда предупредят.
   – Точно. Но смотри у меня, хлопцы! За пленными бдить строго! Военное положение никто не отменял.
   Сотворили казаки суровые брови, руки на шашки положили и пошли свой пост у басурман нести. А что ж, про субординацию военную ничего сказано не было? А просто к чему она нам, казакам? Все с одного войска, одной земли, одной станицы. Отношения простые и честные. Что есаул, что простой казак во время службы друг дружке руку подают, на «ты» обращаются, а на погоны да чины и не смотрит никто, кровь-то у всех одна, красная. И до одного дома всем после боя возвращаться, так смысл перед своими же братьями понтами армейскими да солдатчиной уставной выделываться…
Полно вам, снежочки, на талой земле лежа-ать, —

   завёл атаман, сидя у костра. Лица станичников светлеют, ведь с доброй песней и дышится легче.
Полно вам, казаченьки, горе горевать, —

   дружно подхватили те, кто поближе.
Полно вам, казаченьки, горе горевать,
Оставим тоску-печаль во тёмном во лесу-у!
Оставим тоску-печаль во тёмном во лесу,
Будем привыкать мы к азиатской стороне-э!
Эх, будем привыкать мы к азиатской стороне,
Казаки-казаченьки, не бойтесь ничего-о-о…

   А и вправду, чего бояться казаку? На своей земле живём, чужого не просим, по миру не побираемся, хозяйствуем, как можем, детей растим, а при первой же опасности – с верной шашкой на коня и галопом на любого ворога! Не себя защищая, а всех и каждого, кто в беду попал, кому помочь требуется, кто в суды да законы не верит, в рабской доле жизни не видит, для кого казачий посвист последняя надежда…
   Слаженно, душевно поют станичники. Тихо щиплют траву стреноженные кони, горят в ночи яркие костры, а ветерок с Волги искры оранжевые до самых звёзд доносит. Сидят в стороне пленные басурманские воины, гадают: вот какого шайтана лысого их тупоголовому султану так понадобился новый гарем? И главное, какому иблису бесхвостому стукнуло в башку переться за этим гаремом именно на русскую территорию? Мало было других сопредельных государств, что ли?! Нет, надо непременно на Русь! А здесь казаки! И что теперь? Ведь сошлют за вооружённую агрессию куда-нибудь в Сибирь на каторгу, лес валить, у волков хвосты отмороженные по тайге подбирать. О, Аллах, избавь от такой судьбы нас, людей восточных, теплолюбивых, мы больше не будем, нас заставили, э-э…

   Воевода-то с десятком воинов сбежал, помните? Бегал он быстро, тренировался, наверное. А за ним и разведчик Карашир увязался, и другие, кто успел. Запыхавшиеся, растерянные, но оружие не потеряли, значит, воинами остались. Каждый знает: затаившийся зверь – опаснее…
   Воевода на пенёк сел, дыхание выровнял, ятаган свой в руках покрутил, ища, кого бы зарезать, душу отвести, да не успел. Вспыхнула красными глазами слоновья голова на рукояти клинка, и в тот же миг повисло прямо в ночном воздухе суровое лицо султана Халила.
   – Ну, что там у тебя, дорогой мой? Давай уже докладывай, да…
   – Мы… разбиты, – склонив голову, с трудом выговорил воевода, а щёки султана заметно налились краской ярости.
   – Что ты сейчас сказал? Моё непобедимое войско разбито? И кем?!
   – Казаками…
   – Слушай, я тебя сейчас сам убью. Вот честное слово, – задумчиво пообещал султан. – Видишь, какая у меня перчатка волшебная? Это из кожи с руки самого чёрного мага! Я по ней с тобой говорить могу, могу тебя найти везде, могу испепелить вот прямо тут, хочешь?
   – Я не виноват, о повелитель! Мы бились как львы, но они подло напали сзади, их было тысячи и тысячи…
   – И каждый с пушкой, да?
   – Да! – окончательно губя себя безбожным враньём, сорвался воевода. Но, по совести говоря, чего ему было терять, всё и так шито белыми нитками…
   – Ладно, всё, надоел… – Милостивый султан уже собрался было испепелить неугодного подданного на расстоянии, но передумал. – Вот что я тебе скажу. Ты сейчас поспи, отдохни, покури там чего-нибудь, а утром пойдёшь и приведёшь мне казачьих девушек. Не приведёшь, я казню и тебя, и всех твоих людей. Они же все трусы, да? Никто не захотел умереть за мой новый гарем, э?! Я вас сам убью, очень хочется, ты меня понимаешь…
   – Да, владыка мира. Всё будет исполнено!
   Один миг, и исчез светлый лик повелителя. Остался едва уловимый запах серы да кислый запах пота перепуганного воеводы. Вытер он лицо краем плаща, сунул ятаган в ножны и крепко задумался, обхватив голову руками…
   Подошёл к нему сбоку осторожный разведчик Карашир. Стоит, мнётся с ноги на ногу, не знает, как начать. На Востоке за плохие вести головы лишают на раз!
   – Мой господин! У нас большие потери. Нужно возвращаться…
   – Собери оставшихся воинов, – не оборачиваясь, приказал воевода. – К утру мы повторим атаку или погибнем.
   – Но, мой господин, у нас почти не осталось людей… Мы не можем…
   Раненым барсом вскочил воевода, быстрее молнии выхватил ятаган и, приставив его к горлу разведчика, бешено прошипел:
   – Повтори! Повтори мне ещё раз, что ты не можешь, и ты узнаешь, чего могу я! Я приказал тебе собрать оставшихся бойцов! Исполняй, или ты навеки ляжешь со всеми другими трусами в этой проклятой земле…
   – Да, господин, простите… – почти задыхаясь, прохрипел Карашир. – Я лишь хотел сказать, что не знаю как…
   – Зато я знаю как! – мелодично раздалось за их спинами, и шагнула на освещённую луной сцену танцующей походкой злая ведьма Агата Саломейская…
   Вот тут-то, как вы понимаете, всё уже всерьёз и завертелось. Перешёл маленький локальный конфликт, бытовая пограничная стычка, в глобальную войну, с привлечением союзников, магическими поединками, волшебством да чародейностями всякими. С переходом на личности, клятвами-обещаниями, взрывами, подлогами, чёрными обрядами, кладбищенскими призраками, предательством и холодной местью! Заинтриговал я вас? Ну так продолжим, не откладывая…
   Воевода в сторону ведьмы и головы не повернул. У него другие задачи были – на ком злость сорвать, а тут так кстати Карашир со своим мямленьем подвернулся. Держит он ятаган под чёрной бородой бледного разведчика – сейчас зарезать или погодя?
   – Отпусти его, и я дам тебе то, что ты хочешь.
   – А если я хочу пролить чью-то кровь?
   – Завтра ты прольёшь реки крови! – мурлыкнула Агата, не спеша подходя к воеводе с Караширом. – Если, конечно, ты захочешь меня выслушать…
   – Продолжай, – бросил воевода, опуская ятаган.
   – Я Агата Саломейская, ведьма в седьмом поколении, живу тут очень давно и знаю нравы казаков не понаслышке. Твой великий султан попросту глуп как пробка, если решил, что сможет так легко отобрать их девушек.
   – Женщина, ты ищешь смерти? Укороти свой длинный язык, говоря о моём повелителе!
   – Ты мне угрожаешь? – изумлённо захлопала глазами коварная красавица. – Ты? Тот, кому осталось жить пару дней, пока твой хозяин, раздосадованный тем, что так и не получил новых наложниц, не превратит тебя в пыль и пепел…
   Воевода чуть яростью не захлебнулся: по восточным традициям не принято всяким ханум лезть в мужские дела. Но и правоту её слов не признать не мог.
   – Отпусти своего человека, пусть он исполнит твой приказ. А сам выслушай, что я скажу. И клянусь самой глубокой бездной преисподней, тебе это понравится!
   Глянул ей воевода в глаза глубокие, помолчали они минуту долгую, в гляделки играя, и опытный воин, к своему изумлению, первым отвёл взгляд. Бросил он клинок в ножны, и счастливый Карашир, пригнувшись, облегчённо выдохнул…
   – Собери всех, кто остался.
   – Слушаю, господин…
   – А теперь говори, женщина, – приказал воевода, когда разведчик, пятясь и кланяясь, исчез в ночи.
   – Если утром ты повторишь набег на казачью станицу – ты погибнешь. Если вернёшься к султану, не выполнив приказ, твоя смерть будет скорой и мучительной! Но я могу помочь тебе, воин…
   – Как ты можешь мне помочь?
   – Я дам тебе возможность украсть лучших девушек из ближайшей станицы.
   – А взамен?
   – Ты мудр, если понимаешь, что ничего не даётся даром, – ласково улыбнулась злобная ведьма. – Мне нужна волшебная перчатка твоего повелителя…
   – Что?! – взревел воевода. – Ты предлагаешь мне предательство?
   – Я? – удивилась Агата, подумала и признала: – Да. В обмен на твою жизнь. По-моему, не самая плохая цена.
   Ну, собственно, воевода так не счёл. Он, видать, думал, что ведьма на него за пирожки или за выпивку пахать наймётся, а потому от крушения надежд озверел быстро…
   – Ты, ведьма!
   – Уточняю, это профессия.
   – Ты посмела подумать, что я, неумолимый воевода Семи царств, каждый день смотрящий в лицо смерти, проливший океаны крови, топчущий поверженные народы, приму жалкую жизнь изменника из твоих рук?!
   – А из чьих примешь?
   – Ты умрёшь первой, грязная тварь!
   Выхватил он из ножен верный ятаган иранской стали да как зашвырнёт его на пять шагов, прямо ведьме в голову! А она, коварная, только бровью повела, медальон зелёный на шее вспыхнул магически, и замер клинок заточенный в одной ладони от её лица. Побледнел воевода от таких фокусов, он, конечно, всякого на войне повидал, но таких чудес побаивался…
   Не касаясь лезвия, развернула мадам Саломейская ятаган в обратную сторону, да и бросила в воеводу. Не увернись он, не быть бы ему живу, а ведьму уже понесло-о…
   Язык длинный змеиный раздвоенный меж зубов высунула, воеводе ухо щекочет, у самой глаза горят направленным светом на три шага вперёд и волосы дыбом – умопомрачительно жуткое зрелище! Вам рассказываю, а самому страшно, вдруг ночью приснится такое…
   – Тоже мне великий воевода! Глупец! Ты жив до сих пор только потому, что нужен мне… И клянусь всеми силами ада, ты сделаешь всё, как я скажу, ты исполнишь любую мою волю, каприз, желание! Иначе смерть от перчатки твоего недалёкого султана покажется тебе просто райским наслаждением в сравнении с тем, что для тебя приготовила я…
   Воевода так и встал столбом мраморным. Если чего и хотел чирикнуть перед смертью, то сто раз резко передумал. Всё-таки у басурманских военных голова работает, им определенные вещи по два раза повторять не надо, и так соображают. А ведьма лик свой прежний приняла, волосы кокетливо поправила и продолжила как ни в чём не бывало:
   – Вижу, что мы поняли друг друга. Это приятно. Ты – храбрый воевода, брутальный мужчина, проливший океаны крови, великий кто-то там и прочее бла-бла-бла… Но я – Агата Саломейская! Лучше не забывай об этом.
   – Н-не забуду…
   – Очень хорошо. – Ведьма привычно взяла его под локоток. – Теперь хватит заикаться, пойдём. Нас ждут.
   На этот раз воевода даже вздохнуть жалобно не решился. Приказал кивком головы Караширу и прочим следовать за собой и с похвальной послушностью пошёл, куда ведьма повела.
   А она, уж поверьте, знала куда идти. Эта коварная женщина прекрасно разбиралась в международной и межнациональной политике, то есть понимала, кого и как надо подключить к решению ситуации, чтоб казаков из станицы выманить да и увести подальше. А там уж всё совсем несложно будет, и заветная перчатка из кожи чёрного колдуна Зохраба наконец-то будет её…

   Холодно ночью в лесу, страшно… Дорог нет, тропинки в глуши ни луной, ни звёздами не освещаются, идёшь на ощупь, и каждая ветка еловая, выпрямляясь, так и норовит по сопатке заехать случайному туристу. Осторожно крадутся басурмане, дороги не знают, вытянулись в цепочку, впереди ведьма Агата, за ней воевода, за ним Карашир – верный пёс, а там уж и все остальные. Хочешь не хочешь, а приказ есть приказ…
   Долго ли шли, коротко ли, а только замаячило впереди пламя большого костра. И сидят вкруг того костра лесные разбойники. Рожи помятые, небритые, одеты во что попало, у кого чего награбили, даже оружия приличного не имеют, больше всё кривые ножи да суковатые дубины. Средь них кавказский юноша, стройный да красивый, смотрит на всех раскрыв рот, гордится причастностью, а сам выделяется в этой шайке, ровно белая ворона в чёрной стае…
   Вот Агата Саломейская воеводу с воинами басурманскими в засаде оставила, а сама бесстрашно к главарю пошла. И хоть бы её кто окликнул, остановить посмел, куда там – все только кланялись подобострастно да дорогу уступали. Явно знали разбойники эту ведьму чернявую преотличнейшим образом и связываться с ней лишний раз не хотели. По всему видать, были случаи, нарывались и нарвались…
   Завела она с Сарамом разговор тайный. Объяснила ситуацию, определённую сумму денег предложила за содействие. Славой, почестями, титулами «наиглавнейших разбойников года» не соблазняла, понимала, что не купятся. Главарь тоже не дурак был, быстро просёк собственную нужность и важность, однако, как и всякий подлец, «слово чести» держать не намеревался.
   Да и откуда честь у куриного вора и грабителя бедных? Для виду сразу согласился, а в уме только и держал, как бы эту красавицу-ведьму обмануть – и денег слупить, и не работать, и, может, даже пару раз с ней, как с интересной женщиной, шуры-муры покрутить. Оно чисто по-человечески и понятно: сидишь в лесу, никакой цивилизации, кругом одни мужики, а в ближайших к лесу сёлах бабы, мягко говоря, неласковые…
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →