Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

На Земле 4800 видов лягушек, и только одна говорит «ribbit».

Еще   [X]

 0 

Правда о «золотом веке» Екатерины (Буровский Андрей)

Ее величают «премудрой матерью отечества» и Екатериной Великой. Ее царствование прославляют как «золотой век» Российской империи.

Год издания: 2010

Цена: 79.99 руб.



С книгой «Правда о «золотом веке» Екатерины» также читают:

Предпросмотр книги «Правда о «золотом веке» Екатерины»

Правда о «золотом веке» Екатерины

   Ее величают «премудрой матерью отечества» и Екатериной Великой. Ее царствование прославляют как «золотой век» Российской империи.
   Еще со школьной скамьи нам внушают, что в годы ее правления произошел невиданный взлет русской государственности, настала эпоха высшего политического и экономического расцвета России.
   Но что скрывается за блестящим фасадом екатерининских реформ и государственных преобразований? Стоит лишь присмотреться повнимательней – и в глаза бросается вопиющее беззаконие и предательство, низость и разврат, убийства и подлог важнейших государственных документов. На самом деле «золотой век» Екатерины – эпоха невероятной лжи и лицемерия, время крайнего бесправия большинства подданных «великой императрицы» – десятков миллионов крепостных крестьян. Именно при Екатерине нация оказалась расколота на привилегированных «русских европейцев» и находившихся у них в фактическом рабстве «русских туземцев». «Золотой век» Екатерины изувечил судьбы и души, окончательно развратил «элиту» империи, сломал историю страны…


Андрей Михайлович Буровский Правда о «золотом веке» Екатерины

   Всем русским людям XVIII века —
   и европейцам и туземцам,
   которые не писали друг на друга доносов
   и не сотрудничали с Тайной канцелярией.
   Задумывают революции мудрецы, начинают их
   глупцы, а плодами их пользуются подлецы.
Отто фон Бисмарк

Провалившийся эксперимент
(Вместо введения)

   Ведь и правда – период истории Российской империи с 1725 по 1762 год вполне официально назывался «периодом дворцовых переворотов». Так называли его вовсе не только марксистские историки или историки, враждебные какой-то официальной позиции. Ничего подобного! О «периоде дворцовых переворотов» писали и С.М. Соловьев, и В.О. Ключевский, и О. Егер, и некоммунистические историки XX века – сторонник белой гвардии, офицер армии Власова С.Г. Пушкарев, евразиец Г.В. Вернадский, либерал П.Н. Милюков. Термин этот общепризнанный, не вызывающий протестов решительно ни у кого.
   То есть долгие 37 лет власть в Российской империи была какая-то ненастоящая, нелегитимная и с невероятной легкостью переходила из рук в руки. Это была какая-то игрушечная власть, потому что, с одной стороны, император был неограниченным монархом и мог делать почти все, что угодно, а с другой стороны, кучка придворных и гвардейцев по своему произволу решала, кто должен быть императором.
   Эта непрочная, верхушечная власть не была в силах (а может быть, и не очень стремилась) навести в стране прочный порядок.
   Даже в Петербурге в системе управления царил чудовищный бардак, а во многих губерниях вообще не было суда, способного отправлять правосудие. Власть правительства сводилась фактически к сбору налогов, получению рекрутов и к тому, чтобы население не могло взбунтоваться. Даже рейды войск за налогами, по словам В.О. Ключевского, напоминали набеги татар. Я же позволю себе еще одну аналогию – действия колониальной армии в Индии, Африке, Индонезии… везде, где только существовал колониализм.
   А за пределами крупных городов, в стороне от больших дорог, царила почти полная анархия, и были уезды, по которым вообще нельзя было проехать. Никак. Потому что число разбойников в этих уездах превосходило число законопослушных подданных.
   Известна цифра, названная П.Н. Милюковым: мол, к 1710 году исчезло 20 % тяглого населения Московии. При этом Павел Николаевич считал, что не все из этих 20 % погибли – по крайней мере, третья часть тех, кого недосчитались, – просто беглые или ушли в разбойники.
   Иные разбойничьи шайки контролировали приличные куски территории Российской империи – целые волости и провинции; эти шайки вели неплохое хозяйство, а некоторые атаманы вели в бой сотни и тысячи людей. Известны случаи, когда разбойники брали уездные города и освобождали своих захваченных солдатами товарищей (а часть солдат уходила с ними). В таких случаях утрачивается вообще представление, где тут разбойничьи шайки, а где – повстанческие армии… Грань очень уж зыбкая.
   Есть классический анекдот XVIII века про то, что Петр как-то удивился священнику, который получил назначение в отдаленный приход и ехал в свой приход с ружьем за плечами.
   – Ведь если ты убьешь кого-то, то не сможешь больше быть священником…
   (По традиции, священником не мог быть человек, даже случайно впавший в грех убийства.)
   – Но если меня убьют разбойники, то я не буду не только священником, но и человеком, а у меня большая семья.
   Дальше в этой «назидательной» истории повествуется, как Петр подивился разумным речам батюшки [1]. Меня же поражает другое: до какой степени разбойники к концу жизни Петра стали обычнейшим бытовым явлением, нормальной частью жизни в империи.
   Местных крестьян эти разбойники чаще всего не трогали, ограничиваясь поборами, но всех проезжих грабили неукоснительно, а дворян некоторые из них вообще не выпускали живыми. Как видно, и священники не всегда и не везде были в безопасности.
   Если назвать вещи своими именами, то получится – несколько десятилетий правительство Российской империи контролировало только часть своей территории и даже то, что вроде бы подчинялось Петербургу, подчинялось очень относительно.
   А что, может быть, хуже всего, общество оказалось без твердых нравственных и идейных ориентиров.
   Независимо от того, как мы оцениваем период правления Петра (1689–1725), вполне можно сказать, что период правления Петра и проведения его «реформ» разделяют два несравненно более благополучных периода русской истории.
   До Петра, в «допетровской Руси», существовали некие «правила игры» – законы, традиции, культурные и нравственные нормы, которые были известны всем и признавались всеми сословиями и группами населения. Можно спорить о том, насколько они были плохи или хороши, правильны или неправильны, справедливы или несправедливы. Но эти правила общежития существовали.
   Легко проследить, что на протяжении «периода дворцовых переворотов» весь этот бардак постепенно изживался. В 1740-е годы порядка и стабильности стало больше, чем было сразу после смерти Петра, а при Елизавете, в 1750-е годы, больше, чем в 1740-е, при Анне. Причем порядка стало больше и в головах, и в государстве.
   Начиная с годов правления Екатерины II тоже сложатся некие общие «правила игры», некие всеобщие и понятные всем законы и обычаи. Общество станет настолько стабильным, что мало изменится с Екатерины II вплоть до времен Александра II, а многое доживет и до XX века. О разумности и справедливости этих правил общежития тоже можно поспорить, но главное – они возникли.
   Очень трудно согласиться с русскими историками, которые считали реформы Петра продолжением того движения Руси в сторону Европы, которое шло весь XVII век, начиная со Смутного времени. Дело в том, что весь русский XVII век шел глубоко естественный процесс – шло изменение и развитие русского общества под влиянием Европы, а вовсе не проведение над Московией каких-то диковинных экспериментов. Изменения шли не столько внешние, формальные, сколько сущностные, изменения самих общественных отношений. И главный вектор изменений был в том, что свободы все прибавлялось и прибавлялось. XVII век, время между 1613 и 1689 годом – это время нарастания свободы.
   То, что называется «реформами Петра Великого», совершенно противоположно по смыслу. Цель Петра состояла вовсе не в европеизации общества, не в приближении общества к тем образцам, которые он мог видеть даже в отсталой и диковатой периферии Европы – в той же Пруссии. Сама идея свободы человека от государства, свободы от насилия или ограничения самой власти государства и монарха предельно чужда Петру, и таких целей он никогда не преследовал. После «реформ Петра» свободы в Российской империи стало несравненно меньше, чем было в Московии до этих реформ.
   Цель Петра состояла в том, чтобы взять у Европы ее технические достижения и какие-то внешние формы и притом осуществить мечту о построении «регулярного государства». Что это за удивительное «регулярное государство», придуманное в кабинетах философов, нам придется поговорить отдельно, а пока скажем кратко – Петр пытался внедрить в России очередную утопию.
   Произошло то, что и всегда происходит при попытке осуществить на практике какие-то умозрительные идеи. На бумаге эти идеи могут выглядеть замечательно, но вот беда – пока никому не удавалось сделать в жизни так же чудесно, как на бумаге. А кроме того, для осуществления утопии приходится начинать с разрушения – уничтожать реально существующее, потому что оно мешает построению утопии, сопротивляется и прилагает все усилия, чтобы измениться как можно меньше.
   Для того чтобы осуществить утопию, оказывается, необходимо уничтожить любую самодеятельность людей, любое самоуправление, любую независимость от властей. Ведь люди не хотят строить утопию, и если они будут независимы, если они смогут выбирать – строить утопию люди ни в коем случае не будут.
   Почему Петра так очаровали идеи регулярного государства – вопрос, который я решаю в другой книге [2]. Но факт остается фактом, – стремясь к созданию «регулярного государства» по проектам Г. Лейбница, Вульфа и других теоретиков, Петр последовательно уничтожал, разрушал то русское общество, которое сложилось после Смутного времени, существовало и развивалось почти весь XVII век.
   Последствия были именно таковы, каких следовало ожидать. Мало того, что экономика страны совершенно разрушилась, а население уменьшилось на 20 или даже на 25 %. Взбаламученное, лишенное ориентиров общество, разрушенное государство, подданные которого бегут «в башкиры», на окраины страны, или в разбойники, – вот результат его правления.
   Невероятный «заворот мозгов», когда, по сути, вся верхушка общества не очень-то понимала, куда вообще надо плыть и каких берегов держаться, – тоже закономерный результат деятельности Петра.
   В результате в 1725 году Российская империя оказалась в совершенно удивительном состоянии, и искусственного общества, выдуманного в кабинетах немецких философов, в ней не построили. И того общества, которое существовало до Петра, тоже уже не было. Весь «период дворцовых переворотов» – это попытки нащупать какой-то выход из тупика и выработать новую общественную идеологию и новый способ общежития.
   Так каково же было наследие царя, которого подданные частенько кликали Антихристом? И тесно связанный с ним вопрос – почему «на выходе» периода дворцовых переворотов сложилось именно такое состояние общества, какое оформилось при Екатерине II? Случилось ли единственное, что могло случиться с Россией в ту же эпоху, или из бардака, смуты, безобразия могли родиться и другие типы общества, государства с другим строем и другие варианты русской культуры?
   Скажу сразу и откровенно, последний вопрос – чистой воды провокация! Потому что в этой книге я обязательно буду расследовать проблему: какие возможности таились в нашей истории XVIII века и почему выросло именно то, что выросло. Если вам интересно это – за мной, читатель!

Часть I На развилке истории

   – Что ты, Алешенька!.. Какие уж тут идеи! Это же Юпитер. Я как-то даже и не слышал, чтобы отсюда выбирались.
Л. и Б. Стругацкие

Глава 1 Цареныш

Все утрястись могло с теченьем времени,
Порядок мог вернуться в русский быт.

Н. Коржавин
   Полудети и дети на троне – особая тема. Их судьбы производят тяжелое впечатление, и не только в российской истории, как нетрудно понять.
   …В 476 году по Рождестве Христовом императором Западной Римской империи стал патриций по имени Ромул Август. От империи давно отпала и Британия, и Галлия, и Африка, в самой Италии хозяйничали вестготы, а Рим грабили то готы, то вандалы. Сам титул императора мало что значил, потому что императоров давно уже ставили и свергали дружины германских наемников, сражавшихся под предводительством своих племенных вождей. Ромул Август с самого избрания Сенатом оказался заперт в городе-крепости Равенне, но и в ней просидел недолго, около полугода. Потом его зарезал вождь племени скиров Одоакр, – германцам наскучило играть в подчинение императору-марионетке.
   Регалии императора Западной Римской империи, скипетр и державу, Одоакр отослал в Восточную Римскую империю, в Константинополь, и велено было императору передать на словах, вручая ему скипетр и державу: «Не может быть на небе двух солнц, не может быть двух императоров».
   Получается, что Римская империя началась с Ромула Августа, им и закончилась. Последнему императору Римской империи было 17 лет, и в народе его прозвали Августул, что можно перевести как «Августенок» или «Августеныш».
   Если он «Августеныш», то как назвать царя Петра Алексеевича, полного тезку своего страшного деда, вступившего на престол Российской империи в 1727 году? Вероятно, царенком или царенышем – самое точное название. Но этот цареныш, полуребенок на троне, не проживший и 15 лет на белом свете, успел сделать поразительно много.
   Его судьба не только заставляет болезненно сжиматься сердце, но и вызывает в памяти другую историю, и тоже из последних лет Великого Рима. Перед битвой на Каталуанских полях, стремясь остановить страшных гуннов, военный диктатор Рима Аэций производит смотр войскам. Он идет вдоль шеренг, в которых стоят греки, германцы разных племен, кельты, иберы, реты, исавры, дикие горцы с Корсики, славяне. И вдруг он видит в строю мальчика лет 16–17, который едва удерживает вертикально тяжелое боевое копье.
   – А ты что здесь делаешь?! Ты кто?
   – Я римлянин. Я иду воевать за Рим.
   – Ха-ха-ха! А ты знаешь, как меня называют?! Последний римлянин! Во всей этой армии только мы с тобой – римляне, уверяю тебя!
   История умалчивает о том, вернулся ли мальчик с Каталуанских полей, и если да, то как сложилась его судьба.
   Но и в мае 1727 года мальчик Петр оказался единственным наследником престола, единственным Романовым, происходящим по прямой линии от Петра Алексеевича и от Алексея Михайловича. Единственный мужчина в семье. Мужчина одиннадцати лет.
   Немец по матери, сын Софьи Шарлотты Бланкенбургской-Вольфенбюттельской, он появился на свет как составная часть внешней политики своего деда, в честь которого и назван. Дед хотел связать свою династию как можно большим числом династических связей с немецкими князьями и заставил постылого сына, Алексея, жениться на старательно подобранной ему иностранной невесте.
   Круглый сирота – мать умерла вскоре после рождения малыша, отец казнен… вернее, приговорен к смертной казни за «измену», которой никогда не совершал. По официальной версии «пополудни в 6 часу, будучи под караулом… преставился от жестокой болезни, которая вначале была подобна апоплексической». Так объясняли причину смерти Алексея послам иностранных государств. В Петербурге же сразу заговорили о том, что царевич не выдержал мучений и скончался «от истощения сил». Говорили и о том, что царевичу «отворили жилы». И что Петр собственноручно отрубил ему голову. Никто не верил, что смерть царевича была естественной.
   Произошло это уже после того, как 127 членов специальной комиссии дружно проголосовали за смертную казнь Алексея: при том, что в это время даже еще и обвинение не сформулировано! Сама комиссия и формулирует: мол, Алексей «намерен был овладеть престолом чрез бунтовщиков, чрез чужестранную цесарскую помощь и иноземные войска, с разорением всего государства». В дальнейшем именно эту формулу будут использовать для оправдания Петра и осуждения Алексея. Он, мол, вот что хотел учинить! Но все сказанное – полнейшая ложь, ничего подобного о себе Алексей Петрович не рассказывал. Все это от начала до конца – выдумка особой комиссии, созданной Петром специально для суда над сыном.
   И Петру, и Алексею, и членам комиссии предельно ясно, что Алексея попросту не в чем обвинить и что он ни в чем не виноват. И во время, и после заседания особой комиссии его продолжают страшно пытать – авось он сам подскажет, как «пришить» ему обвинение в государственной измене?! Приговор вынесен 24 июня 1718 года. Но и 25, и 26 июня Алексея опять пытают; 26 июня – в присутствии Петра. О чем шла речь на этот раз, что сказали друг другу висящий на дыбе сын и стоящий перед ним отец, нам неизвестно.
   Конечно же, мы до конца не знаем, что произошло в Петропавловской крепости 26 июня 1718 года, «пополудни в 6 часов». Известно, что в тот же день к вечеру царевич Алексей скончался, и сохранилось письмо Александра Румянцева, где он откровенно похваляется – мол, это он вместе с Ушаковым, Толстым и Бутурлиным задушили царевича подушками. Правда это, или Румянцев захотел похвастаться доверием к нему Петра и выполнением важных поручений, сказать трудно.
   Невольно возникает подозрение – а не боялся ли публичной казни Петр? Не боялся ли он того, что может крикнуть с эшафота его «слабодушный» сын? Может быть, была и прямая угроза со стороны Алексея – мы ведь не знаем, о чем говорили Петр и Алексей за несколько часов до удушения сына ближайшими подручными отца.
   На следующий день после смерти Алексея Петр принимал поздравления по случаю годовщины Полтавской битвы, потом торжественно обедал и веселился. Перед погребением Алексея он праздновал свои именины и отмечал спуск на воду нового корабля веселым фейерверком. Впрочем, Петр, наверное, и впрямь имел причины радоваться: ведь он сумел перехитрить уже вроде бы сбежавшего за границу, уже почти спасшегося сына и убить его!
   В год, когда дедушка убил его папу, Петру Алексеевичу исполнилось всего три года. В день смерти отца даже и трех лет не исполнилось, потому что родился-то он 10 октября 1715 года, а царевича Алексея убили 26 июня (или он сам скончался от мучений, от тоски, от «истощения сил» или покончил с собой – существует и такая, хотя и плохо обоснованная версия).

Посажение на трон

   Ив 1727 году он сел на престол деда и прадеда вовсе не потому, что имел какие-то там права, и тем более не потому, что обладал какими-то прекрасными душевными качествами. Отнюдь нет! Все несравненно проще: Ментиков нашел способ сделать так, чтобы и волки были сыты, и овцы целы (или, в другой редакции этой же поговорки – чтобы и волки сыты, и шерсти много). Способ был простой – сделать Петра Алексеевича императором, но так, чтобы сам Меншиков на том ничего не проиграл бы, а выиграл. Как?! А очень просто – надо выдать свою дочку за Петра Алексеевича.
   Самая младшая дочка Меншикова, правда, на четыре года старше жениха, но тут уж ничего не попишешь – другой нет. И еще при жизни Екатерины I удалось обо всем принципиально договориться: Петр Алексеевич должен жениться на Марии Александровне Меншиковой!
   6 мая 1727 года померла Екатерина: очень рано, всего в 45 лет. То ли «матушка-императрица» очень уж излишествовала, поддерживая свои гаснущие силы венгерским вином, то ли за ее ранней смертью кроется еще одно преступление: ведь теперь старая любовница сделала свое дело, и она вполне может уйти.
   Во всяком случае, не успел Меншиков заручиться договором о возведении на трон Петра и о женитьбе его на Марии, как 10 апреля Екатерина всерьез заболевает и 6 мая 1727 года очень своевременно умирает, просидев на российском престоле чуть больше двух лет. 7 мая собирается вся императорская семья, члены Верховного тайного совета, Сенат, Синод, генералитет, и в присутствии всех этих лиц читается завещание из 15 пунктов, оставленное Екатериной и скрепленное ее личной подписью: знаменитый «тестамент», что и означает по-французски не что иное, как «завещание». Почему нужно было назвать завещание русской царицы по-французски? Давайте спросим у Меншикова!
   По «тестаменту» престол передается Петру Алексеевичу. Если он помрет, не имея наследников, на престол должна садиться Анна, старшая дочь Екатерины. Если помрет без наследников Анна, престол передается второй дочери, Елизавете.
   Оговаривается, что наследники мужского пола имеют преимущество перед наследниками женского и что на престол не должен сесть тот, кто не исповедует православия.
   Напомню, что петровский Указ о престолонаследии предусматривал: каждый император должен выбирать себе преемника! «Тестамент» Екатерины I по существу отменил закон Петра I о престолонаследии, но зато был удобен для всех и не мешал никому.
   Он предусматривал интересы и старой знати, которая хотела видеть на престоле Петра Алексеевича. Решение, принятое 7 мая, удобно и для выскочек петровского периода, потому что до совершеннолетия Петра править он должен, только сообразуясь с мнением Верховного тайного совета. И вообще Верховный тайный совет правит до его совершеннолетия, и все голоса императорской фамилии и «верховников» равны при решении важных вопросов… Чем особенно доволен Меншиков – ведь Верховный тайный совет он пока прочно держит в кулаке… Не обижена Екатерина – признается право ее дочерей на престол.
   Назовем вещи своими именами – действо, совершенное 7 мая 1727 года, меньше всего напоминает собрание высших государственных людей для принятия важных решений. Не говоря ни о чем другом, эти люди сами не знают, каковы законы возглавляемого ими государства (и существуют ли они вообще?).
   Сохранилось официальное письмо кабинет-секретаря Макарова в Москву ее градоначальнику Мусину-Пушкину: «7 мая, в девятом часу утра: по ее императорского величества тестаменту учинено избрание на престол российский новым императором наследственному государю, его высочеству великому князю Петру Алексеевичу».
   Трудно представить себе документ более неопределенный, отражающий больший заворот мозгов, чем это письмо. С одной стороны, государь не какой-нибудь, а наследственный… С другой стороны, ему, наследственному, «учинено избрание». А если бы не было учинено? Что, тогда он был бы ненаследственный?! А кроме всего прочего, избрание учинено не как-нибудь, а по завещанию императрицы. То есть и избирали-то потому, что такова последняя воля императрицы. А если бы была другая воля, тогда что – избрали бы кого-нибудь другого (например, самого Макарова)?!
   Письмо это очень ярко отражает состояние умов сановников Российской империи, ее высшего управленческого звена: они сами не знают, на каком основании то или иное лицо становится императором или императрицей.
   Больше всего тут аналогий с тайным собранием ведущих мафиози США в маленьком зале банка, столь блестяще описанным Марио Пьюзо [30. С. 291]. Собрались люди, вынужденные учитывать интересы друг друга, но не знающие ни традиции, ни закона, кроме пресловутого «воровского закона» разве что. Принимается решение, учитывающее баланс сил этих людей, и без всякого учета бездействующего закона.
   Чем больше вникаешь во всю эту гадость, тем лучше понимаешь мудрого Якова Брюса, вышедшего в отставку, – от срама подальше.
   Но вот что интересно… В народе выбор-наследование-назначение на престол Петра встречено очень одобрительно. Народ не очень-то вникает в способ наследования, но знает совершенно точно – на престоле находится законный монарх. В этом сходятся и простолюдины, и широкие круги дворянства, тут же нарекающие Петра II «вторым императором», и высшая придворная знать, всегда хотевшая видеть на престоле Алексея, а после его смерти – его сына.
   По-видимому, эта высшая знать как раз действовала не по собственному произволу, а по неким правилам, пусть и не оформленным письменно, но существующим в головах у абсолютного большинства людей… Договорить ли до конца? Сказать ли, что эта высшая знать выражала мнение народа и сама была глубоко национальной?

На престоле

   «Оставить Петра во дворце по одну сторону Невы, а самому жить в своем доме на Васильевском острове было опасно для Меншикова: свой глаз верней всякого другого» – так объясняет С.М. Соловьев действия Меншикова. Дело в том, что Меншиков сразу же после действа 7 мая перевозит Петра в свой дворец на Васильевский остров и старается ни на секунду не оставлять его одного. Уже 25 мая торжественно совершается обручение Марии Александровны Меншиковой и Петра Алексеевича. Теперь дочь Меншикова поминали в церквах как великую княжну и нареченную невесту императора. 34 000 рублей из казны полагалось ежегодно на содержание ее особого двора.
   В качестве воспитателя к Петру приставлен человек, которого Меншиков имел все основания считать очень преданным себе: Андрей Иванович Остерман. Хитрый вестфальский немец, у которого не было в России ни влиятельных друзей, ни богатства, он вызывал у придворных страх и недоумение уже своим умом, образованностью, деловитостью. От него просто «пахло» «не своим», и при одном виде Остермана у выдвиженцев Петра, «птенцов гнезда Петрова», разливалась желчь. А представители старинных родов тоже не признавали безродного немца не только что «своим», но и человеком, достойным находиться с ними рядом.
   Ведь Генрих Иоганн Фридрих Остерман происходил из семьи пастора. Он даже не был дворянином, фи! Да к тому же тянулась за ним какая-то противная история….
   «История» состояла в том, что шестнадцатилетний
   Генрих Остерман был вынужден прервать занятия в Йенском университете и бежать из Германии в Голландию. Нет, он не грабил на больших дорогах, не растрачивал казенных денег и никого не убил. Юный Остерман, грубо выражаясь, «сделал ребеночка» дочери одного из своих преподавателей. Причем дочери как раз того профессора, который отметил таланты юного Генриха и приблизил его к себе, стал приглашать в дом.
   Для нравов XVIII века характерно, что старшие тут решили все за молодых людей, в смысле, исходно «знали», что им нужно и зачем они все это затеяли. Очень может быть, старшие и приписали роману гораздо более пошлые свойства, чем он того заслуживал. Достоверно известно, что девица вовсе не считала свои отношения с Генрихом Остерманом временным явлением, а видела в них прелюдию к браку. Как относился к ним Генрих, мы, кстати говоря, не знаем – его, собственно, никто и не спрашивал. Но, конечно же, старшие и без его слов «точно знали», что Генрих – развратный тип и совратитель ангелочка (кто кого совращал, нам тоже совершенно неизвестно), и в своих действиях исходили именно из этого. Чтобы «знать все», им вовсе и не нужно было расспрашивать молодых людей или выяснять, что они теперь собираются делать. Отец девушки и благодетель Остермана счел себя лично оскорбленным, посчитал себя и свой дом поруганным, пришел в страшную ярость; Генриху грозило судебное преследование, и он бежал в Голландию, где скоро стал личным секретарем адмирала (и между нами говоря, пирата) Корнелия Крюйса.
   Крюйс как раз в это время (1703 год) собирался в Россию – уж за ним-то тянулся шлейф таких историй, что «история» бедного Генриха просто и в подметки каждой из них не годилась. Там-то уж были и грабежи, и убийства на песке коралловых островков, и абордажи купеческих судов под яркими тропическими созвездиями, и лязг сабель, и пистолетные выстрелы в упор, и сексапильные мулатки, и прочие йо-хо-хо, о которых так весело читать в приключенческой литературе, но сталкиваться с которыми большинство людей почему-то совершенно не любит. Поэтому скрыться подальше от цивилизованного мира с его судами, полицейскими, прокурорами и другими типами, лишенными чувства романтики и йо-хо-хо, было для Крюйса необходимостью куда более насущной, чем для Остермана бежать из Йены.
   Остерман уже знал несколько европейских языков и за два года жизни в России присоединил к ним еще и русский. Причем умел по-русски не только говорить, но читать и писать, что ценилось тогда гораздо больше, – ведь русские писали буквами не латинского, а особого славянского алфавита, и правил правописания почти не существовало.
   – А зовут-то тебя как, батюшка?
   – Генрихом, ваше величество.
   – И не выговоришь! А родителя вашего как звали?
   – Иоганном.
   – Так, стало быть, ты по-нашему Андрей Иванович.
   Говорят, Петр очень веселился логике родственницы;
   тем более ее интеллектуальных возможностей он никогда не преувеличивал. Но для всех в России Остерман стал Андреем Ивановичем и даже стал так подписывать документы.
   В Германию уехать он не мог, в России «Андреем Ивановичем» был липовым, от своего сословия давно оторвался, для дворян «своим» никогда не был. Вот Меншиков и был уверен, что никуда Остерману не деться, он просто обречен держаться за Меншикова и быть ему преданным. И А.И. Остерман стал единственным, кому позволялось уединяться с Петром Алексеевичем без контроля самого Меншикова.
   Скажем сразу – нет никакого резона изображать Андрея Ивановича рыцарем без страха и упрека. Таким рыцарем он определенно не был, а иногда вел себя совсем не как подобает порядочному человеку (придет время, Меншиков испытает это и на себе).
   Но вот по отношению к юному императору Остерман был честен, исполнял свои обязанности старательно, и я бы даже осмелился вымолвить: любил воспитанника. Это тоже проявится в свое время при обстоятельствах мрачных и трагических.
   И уж учить императора он намеревался всерьез. С немецкой педантичностью расписал Остерман программу занятий, включавшую несколько предметов, и так же педантично вместе с историей, «географией частью по глобусу, частью по ландкарте», занятиями «математическими операциями, арифметикой и геометрией», включил в расписание «учение игре на бильярде» «танцы и концерт», стрельбу в мишень и время, когда государь шел «забавляться ловлею на острову», то есть рыбной ловлей… если кому-то интересно, то конкретно – ловлей осетров.
   Принято иронизировать по поводу рыбной ловли и танцев, но ведь должен же был император как-то отдыхать?!
   При этом, чем старательнее Остерман хотел учить императора, тем в больший конфликт вступал он с Меншиковым, а потом и с кланом Долгоруких: Меншиков хотя теоретически был сторонником образования, на деле всегда отодвигал занятия науками для «более важных» дел – будь то встреча императора с послами иностранных держав, будь то присутствие его на Верховном совете или попросту попойка… лишь бы попойка была с ним, с Меншиковым и с его людьми.
   Для Меншикова занятия с Остерманом были важны в основном потому, что в результате если император и оставался без пригляда Меншикова – оставался именно с тем, кому Меншиков доверял.
   А Долгорукие, если называть вещи своими именами, попросту развращали императора-мальчишку, использовали худшие стороны его натуры. Конечно же, скакать на лошадях, охотиться на зайцев, лисиц и волков, пить вино в буйной компании и лобызать нравственно не стойких девиц – гораздо более увлекательное занятие, чем учить правила арифметики, слушать или читать «вкратце главнейшие случаи прежних времен, перемены, приращения и умаления разных государств, причины тому, а особливо добродетели правителей древних…»
   По крайней мере, в 12–13 лет большинству мальчишек скакать, стрелять, пить и целоваться покажется интереснее, чем арифметика и география со строго дозированными танцами и рыбной ловлей под надзором Остермана.
   Называя вещи своими именами, Остерману приходилось бороться, во-первых, с теми, кто хотел бы использовать императора в своих интересах и для этого отвлекал его от занятий, вовлекал в буйную, нетрезвую и безнравственную жизнь. А во-вторых, с самим императором, который вовсе не всегда так уж рвался учиться.
   Если учесть, что император переписывался с Остерманом по-латыни, а с родственниками покойной матери в Германии по-немецки, если он как-то, к изумлению Ивана Долгорукого, стал подсчитывать по сложной формуле водоизмещение шлюпки, в которой они плыли, – приходится признать, что борьбу на оба фронта Остерман выдержал героически и не без результата.
   …Но вернемся к тому моменту, когда Меншиков увез к себе на Васильевский остров императора. Почему Меншиков увез к себе, спрятал от всего мира Петра, словно самую дорогую добычу? Только ли потому, что теперь на него обрушились новые почести? Да, действительно, теперь он получил давно желанный чин генералиссимуса и стал полным адмиралом; не было теперь и не могло быть в гвардии и в армии человека, равного ему по чинам.
   Всевозможные знаки отличия «светлейший князь» и правда обожал и неустанно жаждал новых почестей. Очень трудно бывает проникнуть в душу закомплексованного человека, так перемешаны, переломаны в ней главное и неважное, принципиальнейшие вещи и совершеннейшие пустяки. Известен случай, когда богатый купец отдал почти все свое состояние за право называться дворянином. Известен случай, когда женщина умерла на операционном столе, причем после вполне удачной операции: узнала, что должен прийти врач, который ей нравился, и кинулась красить губы. Ну, свежие швы и разошлись…
   Учитывая многие черты личности «светлейшего», нельзя исключить, что эти цацки имели для него ненормально большое значение.
   Необходимость удержаться? Несомненно! Но в том-то и дело, что, помимо новых бирюлек и помимо необходимости удержаться на гребне бешено брыкающегося, несущегося во весь опор случая, было и еще кое-что…
   Интересно, что все историки, от С.М. Соловьева до Павленко, почему-то очень решительно говорят о том, что в этот период жизни Александр Меншиков ничего уже больше не хотел, кроме как удержать уже достигнутое… Я же считаю такой вывод принципиально неверным и готов доказать это, опираясь как раз на сочинения самих этих историков. Поразительно, как все-таки действуют даже на очень умных людей какие-то предвзятые установки! Ведь сами же историки – все, решительно все, чьи сочинения об этой эпохе я читал, пишут о желании Меншикова возложить венец Мономаха на своих потомков. И о его стремлении попасть если и не в коронованные особы, то, по крайней мере, в члены августейшей семьи.
   А это намерение означало очень большой шаг в карьере «светлейшего князя». Можно как угодно относиться к предрассудкам предков, но, во всяком случае, они очень резко разделяли членов правящих семей – это были особые существа – и весь остальной народ. Даже герцог, князь, граф, которые могли быть лично знакомы с монархом, часто общались с ним, и не только в официальной обстановке, вовсе не были равны монарху или члену его семьи. Для современного человека вся феодальная иерархия, от рядового провинциального дворянина до царя, кажется, скорее всего, ровной, нигде не прерываемой экспонентой, где соседние ранги довольно близки и плавно переходят друг в друга. Но это глубоко неверно!
   Во всех европейских феодальных государствах существовало по крайней мере два резких разрыва – такие места на этой экспоненте, где соседние ранги никак не перетекали друг в друга, а различались совершенно категорически. Во-первых, это был разрыв между основной массой дворянства и титулованной знатью. Носитель даже самого низшего титула отличался от рядового дворянина так же… ну, примерно в такой же степени, в какой крупный банкир отличается от уличного торговца окорочками. Только тут-то деньги оказывались совершенно ни при чем, – граф может быть беднее провинциального дворянчика, но это никак не изменит их отношений друг к другу.
   И вторая точка разрыва: никакой, самый знатный и богатый князь или герцог не стоит рядом с монархом. Член правящей семьи выше князя не на одну ступеньку феодальной лестницы – он выше на порядок, на огромный кусок общественной лестницы. И какую бы карьеру ни делал Александр Данилович Меншиков, он и близко не находился не только к положению императора Российской империи, но даже к положению герцога Голштинского или герцога Курляндского, независимых монархов-самодержцев.
   А светлейший князь планировал подняться именно на эту ступень, если не сам, то через внуков, которые будут одновременно правнуками царя Петра Алексеевича и внуками его, Меншикова.
   В конце концов, «светлейшему князю» всего 50 лет, он может оставаться в силе еще долго. Он будет нужен и юному царю с царицей, и будущему императору, его кровному внуку, Меншикову по матери. Он сможет стоять позади этого трона, стать необходимым, полезнее и важнее всех остальных…
   При первом из Романовых, Михаиле, его отец, патриарх Филарет, оказывал на государство такое влияние, что даже монеты печатались от имени как бы двух государей – царя и патриарха, а тронов в Г рановитой палате стояло три: для царя, царицы и для патриарха Филарета.
   В свое время Борис Годунов насильно постриг в монахи Федора Никитича Романова, боясь его претензий на царский венец… А монах Филарет вырос до патриарха и вот, сел на престол рядом с сыном-царем!
   А какие примеры подавали боярин Борис Иванович Морозов (царь Алексей Михайлович женился на Марии Милославской, а боярин Морозов – на ее сестре Анне)! Какой пример подавал офицер солдатского полка, «служилый иноземец» Нарышкин, на дочери которого Алексей Михайлович женился вторым браком!
   Правда, отцов обеих своих жен, ни Милославского, ни Нарышкина, Алексей Михайлович особенно не жаловал, и в большой чести при нем они не были… Но ведь они оба были глупы, а Меншиков-то умен! Умен так, что есть чему поучиться даже Борису Ивановичу Морозову, воспитателю жены царя, а уж он-то в чести у Алексея Михайловича был!
   Трудно сказать, какие именно и насколько горячечные мечты осеняют чело Александра свет Даниловича, но, во всяком случае, сделаться чем-то вроде императора он явно хочет. Сделаться не полулегально, ублюдочно, не через постель блудливой солдатской женки, возведенной на престол, а совершенно законно, как отец императрицы и дедушка императора. И долгое время некому, нечему было остановить «полудержавного властелина», когда он, закусив удила, рвется к еще большей власти.
   Меншиков так уверен в своей будущности как наперсника императоров, что начинает игру сложную и рискованную: пытается наладить отношения с представителями старинных родов. С Дмитрием Михайловичем Голицыным по крайней мере наружно у них были прекрасные отношения: Д.М. Голицын очень тепло относился к Алексею Петровичу и перенес это на его сына. Как представитель старой знати, он хотел видеть на престоле Петра и уже для этого готов был поддерживать с Меншиковым чуть ли не дружбу.
   Одного из Долгоруких Меншиков сделал сенатором; другого – гофмейстером при Наталье Алексеевне, сестре Петра (место значимое и само по себе, и особенно тем, что Наталья имела на Петра очень большое влияние). Приблизили ко двору даже Ивана Алексеевича (сына гофмейстера), несмотря на то, что он еще недавно был в опале – возражал против брака Петра с Марией Меншиковой.
   Очень часто историки называют этот поступок «главной ошибкой Меншикова» – мол, Александр Данилович сам согрел на груди змей-Долгоруких, которые окрепли и закусали его, бедного. Мне трудно согласиться с этой оценкой уже потому, что слово «ошибка» не очень применимо к вынужденным поступкам. Если Меншиков хотел соединиться брачными узами с императорской семьей, он должен был наладить отношения со старинными аристократическими родами. Но, только начав это делать, он оказывался в очень невыигрышной ситуации, потому что аристократия была многочисленна, сплоченна и опытна как в интригах, так и в делах служебных, а Меншиков проигрывал большинству аристократов по всем параметрам и к тому же противостоял им без сплоченной группы «своих».
   А не вступать в борьбу он и правда не мог, уже потому, что находился на вершине славы и могущества и просто не мог не защищаться, даже если бы и захотел.
   То есть наверняка проблему можно было решить, не бывает безвыходных ситуаций, но для ее решения требовался интеллект и душевные качества, которых не было у Меншикова. Да и отступиться от власти или поделить ее с кем-то (что было бы надежнее всего) он не был способен. Впрочем, к этой мысли мы еще вернемся.
   Именно в этот период жизни Меншиков садится на трон российских императоров, так сказать, примеряет его. Учитывая пропасть, разделяющую его и царствующих особ, поступок и неумный, и бестактный. Тем более что Петру II тут же становится о нем известно, и забыть о глупости Меншикова ему не дают. По тем временам такая «примерка трона» и впрямь была действием чудовищно неприличным, оскорбительным для династии.
   Еще одна ошибка? И да, и нет. Да – потому что поступок и правда дурацкий и не могущий не иметь последствий. Нет – потому что дело ведь вовсе не в желании посидеть на троне, а в гложущем Данилыча маниакальном честолюбии. Вот оно – и впрямь его огромная ошибка! Эта та черта, которая и доведет Меншикова до конца. А все мелкие и крупные глупости, которые он делает при этом – изоляция Петра II, которая неизбежно начнет его тяготить, вопрос времени, примеривание трона, нежелание делиться властью – все это только производные.
   Именно из-за этой черты Александра Меншикова его абсолютная власть в Российской империи продолжалась всего четыре месяца – до сентября 1727 года.
   Чаще всего дело сводится к тому, что, мол, Александр Данилович заболел, а пока он кашлял кровью и чуть ли не готовился к встрече с Всевышним, Долгорукие успели нашептать юному царю всякие гадости про Меншикова, и он переменился к своему будущему тестю.
   Люди, особенно не любящие немцев, ссылаются еще и на подлую подпольную работенку Андрея Остермана, который, мол, постепенно вбивал клин между Петром II и своим благодетелем Меншиковым. Скажу сразу – «работенка» была. Но состояла она вовсе не в «настраивании» Петра против Александра Даниловича, а просто в разъяснении Петру его полномочий императора, его обязанностей, которые Меншиков не давал ему исполнять, его прав, которыми Меншиков не давал ему воспользоваться. Но ведь в этом, среди всего прочего, и состояли обязанности Андрея Ивановича Остермана как воспитателя и учителя царя… На мой взгляд, его главная «хитрость» и состояла в честном выполнении своего долга. Таким образом, он «предавал» Меншикова? Несомненно! Но если бы Андрей Остерман вел себя иначе – он рано или поздно столкнулся бы с недоуменными вопросами и упреками другого лица – императора. На мой взгляд, Остерман выбрал правильно, в том числе и с точки зрения карьеры.
   Кстати, никогда не существовало и тандема «Остерман – Долгорукие». Никогда! Ни малейшего сговора! И более того – Андрей Иванович относился к Долгоруким гораздо лучше, чем они к нему. Он-то для Долгоруких был кто? Худородный выскочка, неприкаянный пришелец из Вестфалии, приживалец, не имеющий никаких прав.
   А Иван Долгорукий для Остермана выступает в роли человека, может быть, и недалекого, но не вредного, даже полезного для нравственного воспитания Петра. Есть такая малоизвестная история – когда в августе 1727 года к Петру принесли на подпись смертный приговор, юный царь, не задумываясь, схватил перо – подписать и поскорее отвязаться. И тогда Иван Долгорукий сильно укусил Петра за ухо.
   – Ты что?!
   – Я хотел тебе показать, как больно будет тому, кому станут отрубать голову…
   В конечном счете смертный приговор был подписан, и очень может статься, преступник этого заслуживал, но действия Ивана – пускай не самые изящные – заслужили полное одобрение Остермана. В детях надо воспитывать способность к сочувствию и доброту! А что, читатель, разве он не прав?
   И если Остерман считал, что Петру полезнее охотиться в компании Долгоруких, чем сидеть в компании Меншикова, – в этом тоже ведь есть доля правды. Потому что Долгорукие при всех своих не лучших качествах были несравненно менее развращены, чем Меншиков.
   Да, кроме того, вовсе не была болезнь Меншикова таким уж колоссальным рубежом… Еще до болезни цех петербургских каменщиков поднес государю 9000 червонцев. Эти деньги император отослал своей любимой сестре Наталье, но посланный им человек столкнулся с Меншиковым в коридоре, и Меншиков велел отнести деньги в свой кабинет со словами: «Император еще очень молод и потому не умеет распоряжаться деньгами как следует».
   Узнав об этом, Петр весьма раздраженным голосом спрашивает, как Меншиков посмел помешать исполнению его приказа?! Сначала Меншиков, по свидетельству очевидцев, совершенно остолбенел, а потом забормотал, что казна истощена, государство очень нуждается в деньгах и что он завтра же представит проект, как лучше использовать эти деньги. На что Петр, топнув ногой, сказал очень недвусмысленно:
   – Я тебя научу, что я император и что мне надобно повиноваться.
   После чего повернулся спиной и ушел.
   И после выздоровления Меншикова повторяется почти такая же сцена: царскому камердинеру дано 300 рублей для мелких расходов императора. Меншиков потребовал отчета у камердинера и, обнаружив, что тот дал
   Петру небольшую сумму из этих денег без согласования с Меншиковым, выругал его и прогнал.
   Петр поднял страшный шум, велел вернуть камердинера.
   Назавтра он потребовал у Меншикова 5000 рублей золотом.
   – Зачем?
   – Надобно! – следует содержательный ответ.
   После чего деньги демонстративно даются царевне
   Наталье, родной сестре Петра, – ох, не забыл Петр истории с 9000, которые перехватил Меншиков!
   Меншиков, и впрямь вообразив себя императором, велит забрать деньги у царевны… Петр велит ему убираться с глаз долой, и тут же в ноги к нему валится глубокий старик граф Головкин, умоляя заступиться за его зятя Ягужинского, которого Меншиков ссылает в украинскую армию!
   Что сказать? Петр объявил войну и тут же обнаружил, что у него есть союзники! Уже неважно, что Ягужинский все-таки поедет в армию, а Наталья деньги не отдаст, важно, что боевые действия открыты и дали свои результаты.
   Конечно, даже сейчас еще неизвестно, кто кого: Меншиков накопил такие силы, что может сцепиться и с императором… особенно если императору 12 лет.
   Тем более что Петр и Наталья уезжают в Ропшу и Стрельну охотиться, а Остерман пишет письма примерно такого содержания: «Его императорское величество радуется о счастливом вашей великокняжеской милости прибытии в Ораниенбаум и от сердца желает, чтобы сии гуляния ваше дражайшее здравие совершенно восстановить могло».
   А в конце письма Остермана – приписка рукой Петра: «И я при сем вашей светлости и светлейшей княгине, и невесте, и своячине, и тетке, и шурине поклон отдаю любительны. Петр».
   Из таких писем легко сделать вывод, что конфликт не очень серьезен, Петр постепенно «приходит в себя», а Остерман «работает на Меншикова».
   Но уже 26 августа Меншиков убеждается, что Петр к нему вовсе не расположен, а Остерман попросту его обманул. Петр поворачивается спиной, когда Меншиков с ним заговаривает, не отвечает на его поклоны и так далее. Более того – император откровенно забавляется ситуацией. Ему нравится унижать Меншикова.
   – Смотрите, разве я не начинаю вразумлять его?! – обращается Петр к придворным, тыкая пальцем в Меншикова.
   На свою невесту Марию он не обращает никакого внимания; Меншиков возмущается такой «неверностью», а когда Петру передают его слова, он отвечает так:
   – Разве не довольно того, что я люблю ее в сердце? Ласки излишни; что касается до свадьбы, то Меншиков знает, что я не намерен жениться ранее 25 лет».
   И вот тут проявляется то своеобразие мышления Меншикова, которое не могло не довести его до беды. В конце концов, ну кто мешал ему кинуться в ноги императору, покаяться, пообещать исправиться, стать хорошим, расторгнуть помолвку с Марией? Наконец, кто мешает ему высказаться с солдатской прямотой: мол, виноват, государь, бес попутал, более не повторится! Никто и ничто не мешает, но он даже не пытается объясниться, а продолжает лепить глупость на глупости.
   3 сентября в Ораниенбауме, имении Меншикова, должно состояться большое торжество – освящение новой церкви. Меншиков готов на колени встать, чтобы Петр приехал на торжество, – тогда можно в очередной раз объяснить разлад неустойчивостью психики юного Петра, а всем придворным представить дело так, что в главном Петр и Меншиков – единое целое. Петр сначала согласился, а в последний момент не поехал. Возможно, потому, что Меншиков не пригласил Елизавету Петровну, тетку Петра… А ведь Петр влюблен вовсе не в Машу
   Меншикову, а в Елизавету, и Елизавета безобразно с ним кокетничает…
   Впрочем, возможна и другая причина непоявления Петра – в том, что он сам понял, или ему помогли понять игру Меншикова, и плясать под его дудку царь не хочет.
   Только тут Меншиков начинает искать способа объясниться… Но тут уже Петр не хочет выяснять отношения и попросту смывается на охоту. А его сестра Наталья даже выскакивает в окно, чтобы не встретиться с Меншиковым.
   – Я покажу, кто император: я или Меншиков, – несколько раз говорил Петр, свидетелей этой фразы уже сотни.
   5 сентября Меншиков полчаса говорит с Остерманом – последний шанс увидеться с Петром один на один! Подробность беседы мы знаем только одну – когда собеседники неосторожно повысили голоса. Меншиков обвинял Остермана в том, что тот отвращал царя от православия и за то будет четвертован. Остерман отвечал в том же духе – что его-то четвертовать не за что, а вот он знает человека, который заслуживает четвертования.
   А Петр действует так, словно ему не 12, а по крайней мере лет на 10 больше: 6 сентября он приказывает гвардейцам, чтобы они слушались только его одного, что бы и кто им ни говорил, – только его одного (интересные мысли бывают у маленьких мальчиков… – Л. Б.), а 8 сентября с утра к Меншикову является гвардии генерал-лейтенант Семен Салтыков с объявлением ареста, чтобы он со двора никуда не съезжал. Меншиков падает в обморок. Его жена с сыном и сестрой бросаются на колени перед Петром, Елизаветой, Натальей (никакого внимания), перед Остерманом (он очень торопится на совет). Меншиков пишет покаянное, неприятно холуйское письмо Петру.
   Петр на письмо не ответил, велел начинать следствие по делу о государственной измене и хищении казенных средств. Сослали Меншикова в Ораниенбаум, потом в Вятку и наконец 9 апреля 1728 года – в Березов, где Меншиков помер уже в октябре 1729 года, очень быстро.
   Отобрали у светлейшего князя 90 тысяч крепостных, 6 городов, имения и деревни в России, Польше, Австрии, Пруссии, 5 миллионов рублей золотом, 9 миллионов рублей в голландских и английских банках. На фоне всего этого даже странно, что Меншиков польстился то на 9000, то на 3000 рублей. Или никак не мог забыть, как торговал пирогами?!
   Вот и получается, что царственный подросток смог сделать то, что оказалось «слабо» и для Екатерины, и для Якова Брюса, и для его отца, царевича Алексея, – он сумел победить непобедимого до сих пор Меншикова, свалил «полудержавного властелина». Причем свалил сам, при очень скромной помощи других.
   «Петр был упорен в своих желаниях не по летам; мы знаем, как был упорен его отец, но у отца упорство было страдательное, потому что ему воли не было, а у сына была теперь воля: его желания всеми исполнялись, кроме Меншикова» [31. С. 115].
   Так что было это, все было: и происки старинных боярских родов, и неумелые попытки Меншикова женить Петра на своей дочери Марии, оскорбившие царя, и еще более глупые действия Меншикова, на глазах Петра II примерявшегося сесть на трон.
   Но я совершенно уверен, что дело в служебных ошибках Меншикова, умелом интриганстве Долгоруких или в обидах, вольно или невольно нанесенных Меншиковым внуку Петра I.
   Объяснение может быть дано несравненно более простое – настолько примитивный и в то же время самовлюбленный, не по талантам самоуверенный человек просто не мог не «залететь» – вопрос только времени. И сам же Меншиков очень помогал своим врагам делать на него поклепы.
   И еще одно…
   Петр II, при всей своей молодости, не мог не знать, что Меншиков-то – один из убийц его отца. Другой убийца, П.А. Толстой, уже к тому времени отстранен от двора и умирает в каменной тюрьме Соловков, а вот Данилыч…
   Кстати, вот еще информация к размышлению: ведь Толстой… Вернее, Толстые – и Петр Толстой, верный клеврет Петра, и его сын Иван – умирают в каменных мешках Соловков как раз в годы правления Петра Алексеевича. Петр добр – и от природы, и как любой душевно здоровый мальчик двенадцати или тринадцати лет. Но ведь ни малейших потуг извлечь Толстых из монастырской тюрьмы он не делает. Не пытается даже разобраться в «деле» Толстого, шитом белыми нитками.
   Меншиков уже не при дворе, он уже сам катит в Березов, некому помешать пересмотреть дело, отменить несправедливое решение, разобраться самому, лично побеседовать с Толстым (кстати, он-то уж немало знает, и надо полагать, поделится известным для избавления от страшной судьбы). Но ни малейшей попытки такого рода Петр не делает. По малолетству? Или знает так много, что Толстых ему нисколько не жалко, а в развязанном языке Петра Толстого он нисколько не нуждается?
   Знал ли Петр сколько-нибудь подробно, какую роль сыграл Меншиков в судьбе его отца? Знал ли, что Александр Данилович Меншиков последовательно интриговал против его бабушки и очень поддерживал Петра в стремлении сослать в монастырь постылую первую жену? Знал ли о том, какие интриги плел Меншиков в 1725–1726 годах, сразу после смерти Петра? Понимал ли, благодаря чему оказался на троне он сам?
   Конечно, отравление Петра Меншиковым и Екатериной – это только не доказанная, хотя и очень логичная версия. Но как знать, а если все-таки преступление было, то очень может статься, Петр II что-то знает и об отравлении своего дедушки? То, о чем мы смутно догадываемся, вполне могло быть хорошо известно современникам. Это, конечно, тот случай, когда и смутной догадки более чем достаточно, но ведь Петра было кому просветить…

Возвращение бабушки

   По другим же сведениям, в частности, по отзывам иностранцев, Петр бабушку любил, и судя по всему, она имела огромное влияние на внука.
   Заточенная сначала в монастырь в Суздале, потом – в Ладожский Успенский монастырь, в 1725 году Евдокия переведена в Шлиссельбургскую крепость. Любопытно – Меншиков решил перевести Евдокию Лопухину в крепость, то есть усугубил ее положение после смерти Петра. Для чего? Хотел «держать под рукой», чтобы через нее воздействовать на внука? Но ни одной попытки переговорить с Евдокией Федоровной Меншиков не сделал; тем более не было от него никаких предложений делового свойства. И попыток шантажировать Петра Алексеевича изменениями в судьбе бабушки тоже не предпринималось.
   Тогда – зачем изменили «форму пресечения» для Лопухиной, перетащили ее в Шлиссельбургскую крепость?! Зачем вообще обратили на нее внимание, заметили, что она есть на свете?! Трудно отделаться от мысли, что Меншиков затевал еще одно преступление, хотел «убрать» еще одного свидетеля и еще одного возможного мстителя.
   А вот не успел Петр II Алексеевич стать императором, как тут же бабушку выпустили из заточения, перевели в Москву, в Новодевичий монастырь, и дали ей приличное содержание! 3 июня «инокиню Елену» освобождают, а 26 июня Верховный тайный совет издает именной указ о том, что отзываются царские манифесты 1718 года по делу царевича Алексея, Глебова, Евдокии Лопухиной. Не велено держать эти манифесты в коллегиях и канцеляриях, не велено читать в церквах, а если текст манифеста сохранился у частных людей, то велено сдавать его властям. Напомню, о чем именно идет речь.
   В 1718 году в судорожных поисках компромата на царевича Алексея следователи добираются и до матери страшного преступника Алексея, Евдокии Лопухиной. К радости следователей, за ней обнаружено чудовищное преступление – отправленная в ссылку в 26 лет, она завела милого друга, майора Глебова. Это не есть измена царю, вообще не прелюбодеяние – Евдокия давно уже не мужняя жена. Но далеко не все решения Петра можно считать решениями вменяемого человека. Пусть Евдокия ему не нужна и в помине, но на его собственность совершено покушение!
   Глебова пытают раскаленным железом и углями, истязают кнутом, но он не дает следователям новых ниточек заговора. Может быть, он и рад спастись от мук, но сам не знает, кого называть; не понимает, чего от него хотят?! И Глебова сажают на кол под окнами кельи Лопухиной: чтоб видела! А чтобы Глебов не умер чересчур быстро, на него лично Петром, столь любившим вникать в детали, велено надеть шапку и шубу, чтобы жил и мучился. Глебов умирает 18 часов под окнами Лопухиной, постылой царицы и матери постылого царевича Алексея.
   Знает ли эту ужасную историю Петр Алексеевич? Не могу допустить, что не знает. А если знает, то давайте не забудем – ведь речь идет о его родной бабушке и о человеке, которого она любила и который вполне мог быть отчимом его отца Петра Алексеевича.
   Примем даже версию, что Петр к бабушке был холоден и что Петр и его сестра Наталья стеснялись оболганной бабушки, чувствовали себя неловко в ее присутствии. Но и в этом случае речь шла об их ближайшей родственнице, и к тому же о человеке, с которым очень нехорошо обошлись. Сам по себе отзыв легендарных манифестов доказывает только одно: что обвинение было от начала до конца облыжным. А к тому же была Евдокия носителем очень интересных сведений о петровской эпохе… Не случайно же во время первого свидания с ней тут же присутствовала Елизавета, на случай, если старушка будет вспоминать что-то очень уж неофициозное, чего Петру знать никак не полагается.
   Одновременно, кстати, отобран устав о наследовании российского престола 1722 года. Тем самым Верховный тайный совет показывал, что Петр II – законный император по праву наследования, а указ о престолонаследии, по которому каждый император должен был назначать себе наследника, потерял силу. Незавидна она, судьба петровских указов!
   С легкой руки Алексея Толстого, с его «Петра Первого», полагается считать Евдокию Лопухину чуть ли не клинической дурой, а ведь это далеко не соответствует действительности. Лицо Евдокии на всех портретах, может быть, и не отражает колоссального ума и силы духа, но это и не лицо дуры или ничтожества. Есть ее портреты с книгой… а дур с книгами не рисуют! Дуры и в наше-то время не особенно любят читать книги…
   Если же о ее душевных качествах… Сохранились любовные письма Евдокии к майору Глебову, очень теплые, заботливые, добрые и показывающие далеко не пустую душу этой, как пишут в брачных объявлениях, «обыкновенной», но совсем не глупой и уж, конечно, вовсе не скверной женщины.
   Петр переписывается с бабушкой, а летом 1728 года встречается с ней в Москве. Встреч было несколько, и мы, конечно же, знаем далеко не все, что было сказано на этих встречах.
   На мой взгляд, переписка Петра с Евдокией Федоровной, участие Петра в судьбе бабушки хорошо объясняют, почему подросток Петр II «переиграл» умного, невероятно хитрого интригана Меншикова: он попросту был очень душевно здоров. И в силу этого выдавал реакции, которых никак не мог ожидать от него Меншиков.
   Александр свет Данилыч психологически и от Петра II Алексеевича ждал поступков в духе Шафирова или Толстого. А мальчик внезапно оказывался совершенно глух к тому, что считал страшно важным сам Меншиков, но вдруг проявлял интерес к «какой-то там» бабушке… которую, может быть, Меншиков потому и не успел отравить, что возможность интереса к ней Петра ему просто не приходила в голову.
   Ко времени встречи в Москве Толстой догнивал на Соловках, Меншиков ехал в Березов. Но ведь и вернуть их было еще не поздно! Но тут трудно сомневаться: свидетельница многих событий Евдокия Федоровна снабжала его такой информацией, что Петр окончательно становился глух к любым словам и обещаниям Данилыча и хотел только законопатить его так, чтобы он уж точно не вернулся. И уж конечно, если и имел намерение вытащить Толстого из каменного мешка, то тут уж точно это желание потерял.

Отказ от наследия дедушки

   Еще худшее впечатление производит на них, от С.М. Соловьева до составителей современных школьных учебников, перевод двора в Москву. «Интрига Долгоруких! – глубокомысленно поднимают палец историки. – Император по малолетству оказался в лапах древней боярской аристократии, консерваторов, которые хотят погубить великие реформы великого Петра!»
   Не будем доказывать очевидного, что Долгорукие были кем угодно, только не маниакальными консерваторами, никакими не «реакционерами» и уж во всяком случае далеко не глупцами. Это одна из самых культурных и самых передовых семей тогдашней России. Их влияние на императора было далеко не положительным, но глупо видеть в этом «борьбу старого с новым» или «влияние консервативных бояр».
   В сущности, что такого сверхконсервативного совершил Петр II? Перевел двор в Москву? Но ведь и не было никакой необходимости делать столицей именно Петербург. Столицей вполне могла оставаться Москва или сделаться… ну хотя бы Тверь, например, и это не стало бы помехой любым реформам.
   Существовала, конечно, уже наметившаяся политическая «партия Петербурга», которой очень хотелось бы отождествить самое себя со «всем новым», с «делом Петра Великого» и с дико понимаемой Европой. Уже пошло соревнование «двух столиц», и для этой борьбы придворных группировок было немаловажно, перенесет Петр двор из Петербурга в Москву или нет. Но давайте уж назовем вещи своими именами, не дадим обмануть себя трескучей фразеологией: это именно борьба придворных группировок, а не «прогресса» и «реакции».
   Проведение же любых реформ от местопребывания двора не зависит ни в какой степени.
   Что еще совершил Петр II? Если не брать множества мелких указов и указиков, он стоит за двумя действительно важными решениями:
   1. Во время правления Петра II запрещено было принимать в полки вольницу из боярских людей и из крестьян.
   Это решение принято в интересах всего дворянства, всех его слоев и направлено на то, чтобы сделать дворянство более закрытым, запретить «конкуренцию» со стороны «неродовитых» людей.
   Не буду пока комментировать это решение, отмечу только – оно было, и в свое время мы к нему еще вернемся.
   2. При нем перестали строить крупные корабли и строили только галеры.
   К флоту Петр II действительно был совершенно равнодушен, но тут есть два важных обстоятельства… Первое из них состоит в том, что флот в России строить тогда не умели. Я не хочу подробно рассказывать, как Петр I, дедушка нашего героя, уничтожил русский флот XVII века, как велел строить корабли строго голландского образца и какую катастрофу вызвало это решение. Об этом я пишу в другой книге [2].
   Скажу только, что стократ разрекламированный как высшее достижение прогресса флот Петра I представлял собой нечто непонятное, сварганенное на скорую руку, без всякого соблюдения технологии. Все флоты, построенные Петром, сколочены в ударно короткие сроки из сырого леса, черт те из чего и представляли собой еле держащиеся на поверхности воды плавучие гробы.
   Судьбу Балтийского флота, построенного Петром, проследить удается неплохо, и скажу честно – очень мрачная это судьба. Потому что этот флот, построенный без соблюдения технологических правил, примитивнейшим образом гнил. Ведь строили корабли крайне поспешно: «давай-давай!», «время не ждет, чтобы к завтрему были!».
   В 1715 году из 20 действующих кораблей 16 были куплены за границей, и все планы постройки регулярно не выполнялись. В 1718-м планировалось построить девять 70-пушечных кораблей и двенадцать 66-пушечных, а реально построили всего один 70-пушечный.
   Тем более после смерти Петра строительство кораблей Балтийского флота почти сворачивается. В 1726-м заложен только один 54-пушечный корабль.
   При Петре II, в 1727–1730 гг., новых судов вообще не строят.
   В конце 1731 г. было 36 линейных, 12 фрегатов, 2 шнявы, но это все на бумаге. На самом деле только 8 судов из этого флота могли ходить в океане и 13 – в Балтике, близ берегов.
   Дело в том, что средний возраст службы корабля составлял 5 лет, потом суда вульгарным образом гнили.
   В России вообще-то считалось, что флот существует, – ведь гнило же что-то там на рейде, торчали борта и мачты над серой балтийской водою. Но так считалось чисто теоретически, потому что задач, для которых флот действительно необходим, у государства Российского попросту не было. Если же таковые появлялись… В 1741 году флот попросту не смог выйти из гавани навстречу шведскому флоту. В 1742 году не решился выйти из гавани, хотя числом вымпелов шведский флот превосходил.
   Если Петр II получал информацию о том, в каком состоянии находится флот, если он понимал, что флот вообще не нужен, что строить его разорительно – правильно ли он поступал? С точки зрения любого государственного человека, поступал он совершенно правильно.
   У меня нет сведений, бывал ли Петр Алексеевич на флоте. Но если бывал, если видел плавучие гробы на волнах, общался с полуграмотными запойными офицерами и голодными, вечно больными матросами, – тогда он действовал правильно не только с точки зрения государственной, но и с точки зрения нравственной, христианской и человеческой.
   А второе обстоятельство… Если флот, во-первых, собрание плавучих гробов, а во-вторых, его и строить не нужно, потому что нет для него важных задач, то что же такое вообще флот?! В смысле, флот в Российской империи первой половины XVIII века?! Приходится прийти к невеселому выводу, что этот флот – лишь очередной «символ прогресса», еще один внешний признак «прогрессивной» партии и вывеска «парадиза»-Петербурга. То есть чистейшей воды символ, вроде червленого поля на рыцарском гербе или длины юбки, указывающей, с «порядочной» женщиной вы имеете дело или со служанкой.
   Прав ли император, что он не хочет отстаивать герб одной из придворных партий и вообще вставать на сторону ни одной из них? Несомненно! Радеть о флоте для него так же неумно, как оставаться куклой Меншикова, освобождение от зависимостей здесь одинаково важно.
   В действиях Петра II Алексеевича я вообще вижу много не по годам разумного. Того, что вообще-то ждешь скорее от несравненно более взрослого человека.
   Вообще Петр очень последовательно старался быть вне партий и группировок. По молодости получалось не всегда так уж хорошо, но тенденция сказывается однозначно. Даже Андрей Иванович Остерман, пожалуй, наиболее уважаемый им человек, далеко не всегда может его соблазнить, привлечь, подкупить.
   На долгие письма Остермана о том, как важно и как «правильно» для императора жить в Петербурге, следуют краткие ответы с пожеланиями крепкого здоровья и многих лет жизни.
   К 1729 году, в разгар увлечения Петра охотой в компании Долгоруких, желание отвадить его и от Долгоруких, и от охоты приобретает у Остермана вид подлинной мании. Пия из родников хитрости Долгоруких, он затевает организовать весной 1729 года в окрестностях Москвы лагерь в 12 или 15 тысяч человек, – если уж надо Петру скакать на лошадях и вообще шуметь и много двигаться, то пусть хотя бы получит представление о военном искусстве.
   Что характерно, идея возобновить «потешные войны» в духе Петра I у его внука не вызвала ни малейшего интереса.
   В это же самое время все тот же Остерман подговорил родственника императора, моряка Лопухина, говорить царю, что, мол, флот исчезает! А все из-за того, что царь так далек от моря. Именно тогда Петр и произнес фразу, так возмущающую «прогрессивных» историков:
   – Когда нужда потребует употребить корабли, то я пойду в море; но я не намерен гулять по нему, как дедушка.
   Ответ человека, который знает, чего хочет, и не позволяет собой манипулировать даже тем, кого любит.
   И не дает, до самого своего конца не дает переманить себя обратно в Петербург. Но такие ли уж дурные вещи стоят за желанием царя жить и дальше в Москве, править там по старине, опираясь на знатных, «фамильных» людей, а не на худородных выскочек?
   Если вспомнить, что это за люди, худородные выскочки (с Меншиковым царь очень даже близко познакомился), и что реально стоит за всей трескучей болтовней про «новое» и про «прогресс», то решения царя не огорчают своей реакционностью, а скорее радуют, указуя на его здравомыслие.
   Как же так получается – Петр II, выходит, это какой-то гений, более способный даже, чем его гениальный дедушка?! Но, судя по всему, Петр вовсе не обладал какими-то чрезвычайными способностями. То есть, может быть, и обладал, но они не успели проявиться, и мы о них совершенно не знаем. Перед нами – неплохой, неглупый мальчик, но совершенно без всяких признаков того, что называют «искрой Божьей» или гениальностью.
   И, тем не менее, именно он, этот самый обычный мальчик, оттаскивает свою страну от края пропасти. Петр был гений, гигант, отец народа… ну и так далее – он «Россию вскинул на дыбы» и загнал в совершеннейший тупик. А его заурядный внук, больше думавший об охоте, начал из этого тупика выходить! Как же так?!
   Позволю себе высказать суждение, может быть, и глубоко неверное… но подтверждаемое множеством свидетельств. В любом случае преступник, негодяй, клятвопреступник стоит не выше, а ниже «обычного» человека. Что бы он ни делал, все равно содеянное им проще, примитивнее, грубее сделанного самым заурядным «средним», но при том хорошим и приличным человеком.
   «Средний» человек, как правило, не может изменить последствий того, что сделал гений, – потому что гений делает мир сложнее, совершеннее и тоньше. Ни один «средний» человек не сможет сделать того, чтобы мир начал жить так, как будто не разработаны ни таблица Менделеева, ни концепция биосферы, как будто не написана картина «Переход Суворова через Альпы» и не существует представлений о неотъемлемых правах человека.
   Но любой человек может сделать так, чтобы мир стал немного более разумен и хоть немного более добр, то есть сделать так, чтобы хоть немного исправить последствия пиратских набегов, Парижской коммуны, мировых войн и прочих чудовищных явлений.
   Разумеется, масштаб содеянного зла так же различен, как и масштаб добра. Но на фоне даже очень большого зла прекрасно заметно даже самое малое добро.
   Чтобы загнать страну в тупик, в чрезвычайные обстоятельства – и правда нужны какие-то незаурядные способности ко злу. А вот чтобы начать выходить…
   Чтобы завоевать Восток ценой обескровленной Македонии, нужен Александр Македонский. Но чтобы понять – войско устало, еды нет, начались болезни и пора идти назад – нужен просто умный и ответственный офицер. Чтобы уже над трупом «великого завоевателя» сказать: «Ну что, ребята… Пора домой!»
   Чтобы понять – что-то происходит не то в Российской империи и захотеть вернуться в нормальную жизнь, не нужно чрезвычайных талантов. Нужны здравый смысл, немного интуиции и желание этой самой нормальной жизни. Часто важнее быть хорошим человеком, чем иметь колоссальные знания или огромный опыт.
   Петр сделал маленький, даже микроскопический шажок в сторону более здоровой, более доброй и разумной России. На фоне безумия и ужаса, экономического развала и гниющего на рейде флота это особенно заметно.

Приватизированный император

   Судьба людей, занимающих в обществе высшие эшелоны, очень часто трагична: пока они могут давать, вокруг полным-полно людей, желающих втереться в доверие, произвести впечатление и что-то получить от богача или монарха. А стоит ему утратить эту способность давать, и человек, которому только что льстили напропалую, который привык к уважению, любви, даже к обожанию, оказывается один. Очень часто преданный как раз теми, кого он считал самыми близкими.
   Если владелец частных богатств или распорядитель богатствами целой страны мал или хотя бы очень молод, всегда находятся (эпитет вставьте сами, по вкусу) желающие воспользоваться этим. Здесь одна из причин, почему зрелище мальчика на троне заставляет всегда больно сжиматься сердце.
   В конце концов, император Петр II, каков бы он ни был, – это мальчик 12, 13, под конец жизни – 14 лет. Он трагически одинок – дед и родители в могиле, от бабушки он далек, близкие родственники не вызывают особого доверия, а половина их так вообще в Германии. Со своей немецкой бабушкой он переписывается, но никогда ее так и не увидит. Из всей родни он дружит только с теткой, с Елизаветой, хотя бы с ней ему душевно тепло! Елизавета безобразно кокетничает с полуребенком; перед смертью она будет каяться в этом, обзывать себя «дурой бесчувственной» и другими не самыми лучшими словами. Мол, мальчик был так хорошо, так красиво влюблен, а она… Но Елизавета хотя бы не теребит императора, не требует почестей, чинов или денег, и она искренне предана интересам племянника и хочет ему добра.
   Император – мальчик! Подросток! Почти ребенок! У него огромная власть, колоссальные полномочия, он утверждает смертные приговоры и дарует целые имения. Он свалил и отправил в Березов страшного временщика Меншикова, перевел двор в другой город, решает важнейшие вопросы жизни государства. Но некому погладить его по голове, некому поговорить с ним вечером, у горящего камина, «без мундиров». Некому поинтересоваться, чистая ли на нем рубашка, ел ли он сегодня и не жмут ли ему новые сапоги. Некому поинтересоваться, как ему понравилась новая книжка, а порой попросту рявкнуть: нет, мол, не пойдешь ты охотиться, пока не выучишь уроков!
   Наверное, это очень консервативная и очень уж приватная точка зрения, но мальчики этих лет должны учиться в средних классах школы, а не сидеть на престоле! И нет никакой уверенности, что власть и громкий титул способны заменить близких людей.
   Может быть, еще и поэтому Петр так легко соглашается с некоторой зависимостью? Для императора сложно и даже несколько унизительно жить в доме Меншикова и под его присмотром… А для мальчика 11 лет? Не перегни сам Меншиков палку, умей он останавливаться, умей сдержать свои наклонности наполеончика (а еще лучше – не имей он этих наклонностей) – трудно сказать, как бы могли развернуться события. Ведь мальчику так хочется быть для кого-то дорогим, значительным, родным!
   Чем берет его Иван Долгорукий, да и весь их клан? Разумеется, тем, что развлекает императора, всегда находит увлекательное развлечение. Охота, скачка по сжатому полю или по снегу, пальба, веселый шум, лай собак, лицо горит от скачки и от ветра, а вечером – веселый пир, когда мальчик (после целого дня скачки и напряжения без куска хлеба) пьет уже не только вино, но и крепкие напитки, когда много вкусной еды, все плывет и качается, увлекательные беседы о собаках, винах, охотах и женщинах становятся еще увлекательнее и переходят в алкогольный сон…
   Конечно же, было и это! Скажем с полной определенностью – и Иван Долгорукий, и весь его клан развращают императора, отвлекают его от учения и от всего, что он должен делать. Потому что они не понимают ценности науки, образования? Или не понимают, что рано или поздно Петру вставать у кормила Российской империи, и к этому надо быть готовым? Это совершенно нереальное предположение, потому что Долгорукие входят в число самых интеллигентных, самых культурных семей Российской империи. Они и к Петру I относились без особого уважения, как к не подготовленному царствовать, малокультурному и дикому.
   И если они развлекают и развращают цареныша, то исходя из достаточно низких стремлений – любой ценой привязать его к себе. Так дворовая компания мальчишек, а учитывая возраст Долгоруких, скажу жестче – так уличная банда привязывает к себе пацанов. Дома-то строгий отец, который требует ходить за хлебом и учиться, а в подворотне дают бутылку с портвейном и ничего не заставляют делать, а развлекают увлекательными беседами: кто, с кем, когда и по скольку.
   Автор сих строк с уважением относится к аристократии и всерьез принимает ее титулы. В конце концов, если Долгорукие – не князья, то ведь тогда и я – не профессор!
   Но скажу с полной определенностью: в этой истории именно Долгорукие ведут себя, как шайка серолицых подонков, заманивающая к себе мальчика из обеспеченной семьи, способного подкидывать им из карманных денег на портвейн, а как раз поповский сын Остерман ведет себя как строгий и разумный отец.
   Ах, да! Долгорукие же его любили… Иван Алексеевич Долгорукий был его ближайшим другом! Вообще-то, по моим наблюдениям, 16-летние парни редко любят 12-летних; скорее они склонны их унижать и третировать, утверждаясь в своем сопливом, но превосходстве. Но будем считать – случилось чудо! Иван Долгорукий полюбил Петра II Алексеевича. Полюбил безо всяких причин, вовсе не потому, что Петр в то время уже был императором. И весь клан Долгоруких тоже его страстно полюбил и только поэтому устраивал для него охоты, пьянки и развлечения.
   Но давайте до того, как перейти к описанию всяких интересных событий, оговорим одно важное обстоятельство. Может быть, это в моих жилах бушует четвертушечка немецкой крови, и поэтому я такой въедливый. Но давайте четко оговорим: любовью имеет право называться только такое состояние, которое направлено на решение проблем самого любимого человека. То, что для него или на благо ему, – это любовь. То, что мы получаем от него или с его помощью, называется все-таки иначе.
   И если взять именно это определение любви, то получится – из всех людей на всей огромной земле Петра любил старый немец, поповский сын Генрих-Андрей Остерман, да, может быть, чуть-чуть тетка Елизавета, старше племянника на 5 лет.
   Впрочем, давайте о фактах. Самая грандиозная развлекаловка состоялась осенью 1729 года. В начале сентября Петр в сопровождении чуть ли не всего клана Долгоруких и 620 (!) охотничьих собак выехал из Москвы и вернулся в Москву только в начале ноября.
   19 ноября было объявлено, что царь вступает в брак с Екатериной Алексеевной Долгорукой, дочерью князя Алексея Григорьевича и сестрой того самого Ивана, который когда-то кусал его за ухо, – его лучшего друга. 30 ноября состоялось обручение, и 17-летнюю княжну начали называть императорским высочеством.
   Еще одна страстная любовь? Любовь 17-летней девочки к 14-летнему мальчику, еще более загадочная, чем дружба 16-летнего и 12-летнего? Долгорукие – кому хватало совести – рассказывали именно об этом.
   А развращенные люди, не верящие то ли в любовь, то ли в нарушение законов жизни рода человеческого, рассказывали иное… Мол, во время одной из самых буйных «охотничьих» попоек в октябре 1729 года гостям винище подносили не доступные красотки из крепостных, а дочка хозяина, Екатерина Долгорукая. Мол, с императором они тоже обмолвились несколькими словами, а утром император, проснувшись, обнаружил Екатерину рядом с собой. А вокруг постели сидели и стояли хмурые Долгорукие. Те самые, которые так любили императора, что вот даже довели юную родственницу до греха…
   По одной версии, аристократичные Долгорукие, презирающие Остермана и Меншикова за плебейское происхождение, все-таки выставили Екатерину прочь, а потом уже принялись за императора. По другой версии, так они и обрабатывали его, вымогая клятвенное обещание жениться, прямо при Екатерине, натянувшей на голову одеяло. В общем, как раз та сцена, которая должна пробудить у нас, плебеев, сугубое уважение и пресловутую любовь к аристократии.
   Император обещал жениться и, вернувшись в Москву, с Екатериной Долгорукой обручился.
   Так вот и Долгорукие привязывали к себе юного императора – точно такими же средствами, как и Меншиков, один в один: изоляцией от всего окружающего и женитьбой на своей родственнице. Долгорукие действовали тоньше, они позаботились еще о душевном состоянии, о психологическом комфорте императора. Не заставляли его задаваться вопросом «Кто тут император?!», не дергали, не пытались накладывать лапу на его деньги и развлекали, а не поучали.
   Впрочем, и они не нашли ничего умнее, как подсунуть ему постылую, равнодушную к царевичу и старше его. Какое редкое отсутствие фантазии! Какое непростительное для патриархов невежество в области элементарной психологии! Ну неужели в клане Долгоруких не нашлось бы девочки лет 12–13, которая могла бы действительно увлечься императором и которому бы она смогла сильно понравиться?! Не постигаю…
   Но в любом случае действия и Меншикова, и Долгоруких принципиально одни и те же – после срама гайдаровских и чубайсовских «реформ» очень велик соблазн назвать эти действия «прихватизацией» императора. И тот, и другие хотят, чтобы император, а тем самым и весь государственный аппарат Российской империи работал на них. Почему же это так важно?!

Гарантии… для кого?

   До Петра, в эпоху первых трех Романовых – Михаила Федоровича, Алексея Михайловича, Федора Алексеевича, с 1613 по 1689 год, существовала стабильность: и в обществе, и в общественном сознании. Грубо говоря, все знали, по каким правилам ведется жизненная игра. Все знали, что делать можно, а чего нельзя и какие поступки будут и как вознаграждаться или наказываться.
   Во-первых, существовала традиция, и в основном ей следовали; нарушали традиции очень редко, и если уж очень было нужно.
   Во-вторых, существовал письменный закон, и этот закон тоже пусть и не всегда так уж строго, но соблюдался.
   В-третьих, существовала царская власть, воспринимавшаяся как власть аще от Бога, и эта власть поддерживала традиции и законы.
   В-четвертых, существовали объединения подданных Московии, какие-то общины, корпорации, которые умели помогать своим членам. Человек, который пострадал от бесчестных действий другого, мог ударить челом своему полковнику, губному старосте, старосте слободы, городскому голове, большаку своей общины и знал – за него не могут не вступиться.
   Всякий, по отношению к кому были нарушены традиция или закон, мог рассчитывать на защиту и помощь. Были понятны правила игры, и были гарантии. Можно было жить.
   Петр разрушил и высмеял традиции, уничтожил всякие остатки корпоративных и гражданских учреждений. «В низу» общества, в низшей городской и особенно крестьянской среде, общины сохранялись, и традиции продолжали играть огромную роль в жизни. Но служилое сословие оказалось совершенно выбитым из общинности или из традиций.
   Прежний закон оказался почти что отменен бумажным творчеством Петра, пресловутыми 20 тысячами указов. Соборное Уложение 1649 года уже не очень соответствовало новым реалиям; постоянно возникали ситуации, никак законодателем не предусмотренные. А указы противоречили и друг другу, и законодательству, их использование только помогало сильному теснить слабого, создавать правовую неопределенность и там, где «надо», – правовой беспредел.
   Если в обществе анархия, казалось бы, первое, что надо сделать, это договориться о каких-то новых правилах. Но если анархия, беспорядок достаточно велики, то и для начала таких переговоров неплохо бы выяснить, кто с кем и на основе каких принципов будет договариваться? Неизбежно пройдет какое-то время, пока новые общественные группы осознают сами себя и свои отношения, пока начнется выработка новых принципов устройства всего общества.
   Но людям ведь приходится жить и в условиях смуты, бардака, неопределенности! У каждого из них только одна жизнь, и не он решает, когда ему ее лучше прожить. Как они могут получить хотя бы какие-то гарантии своей безопасности, безопасности своих ближних, неприкосновенности своей собственности и так далее?
   Можно накопить богатство, но государство или сильные мира сего в любой момент могут разорить, и скажи спасибо, если сам уйдешь на своих ногах.
   Можно сделать карьеру… но все ведь видели, как кончилась карьера Шафирова, Толстого да и Меншикова.
   Можно жить кланом, который поддерживает своих. Феодальный клан, особенно аристократический, типа Голицыных и тех же Долгоруких, сильный и богатством, и связями, и образованностью («кто владеет информацией, тот владеет ситуацией», давно известно) – это самое надежное, это дает больше всего гарантий.
   А можно ведь еще и попытаться сделать так, чтобы государство Российское поработало на тебя… Лично на тебя, как это хотел сделать Меншиков, или на свой клан – как хотели сделать Долгорукие.
   Парадоксально, но дичайшее беззаконие и совершается-то потому, что люди устали жить без законов. Люди идут на смертельный риск, чтобы получить хоть какие-то гарантии стабильности. Раскручивают маховик бардака и анархии, стремясь к определенности.
   Вот только можно ли достигнуть этого всего, «прихватизировав» императора? Ведь это всегда так ненадежно – зависеть от одного человека…

Конец

   Ходили слухи, что фельдмаршал Долгорукий, один из глав рода, был очень недоволен планами женить царя, – Долгорукие во зло употребляют малолетство царя, говорил фельдмаршал, а вот он подрастет, достигнет хотя бы 16 лет, и Долгорукие кончат опалой и ссылкой, а Катерина – монастырем. Еще фельдмаршал, одичавший в походах и растерявший аристократизм в трудах на благо Отечества, называл Екатерину совсем уж непотребными словами и полагал необходимым применить к ней любимое воспитательное средство XVIII века.
   Единственное, в чем мы не согласны с фельдмаршалом, так это в том, что порку Долгоруких надо было начинать с Екатерины. Тут раскладывать на лавках следовало весь род, начиная с его патриархов, и особенно не забыть Ивана Алексеевича.
   И ведь был прав фельдмаршал! Как в воду он смотрел со своими мрачными прогнозами. Не переживут Долгорукие правления Анны Ивановны…
   6 января 1730 года император внезапно заболел. Где он подцепил оспу, почему не заболел никто, коме него? Что за странная оспа? На эти вопросы у меня нет никаких ответов.
   Факты же таковы: промучившись две недели, император умер 18 января: а на 19 января планировалась свадьба юного царя, Петра II, и Екатерины Долгорукой. Что это? Случайность? Перст Божий, вышняя кара, рухнувшая на третье поколение, коему еще угрожает отмщение? Этого я тоже не знаю. Но я знаю, как вели себя Долгорукие: бывали у царя ровно постольку, поскольку надо же было выяснить – помрет или выживет?
   Среди прочих планов был и такой: пока не поздно, обвенчать Екатерину с царем. Пусть император и помрет, зато в руках у Долгоруких останется уже не царская невеста, а царица, венчанная жена и вдова императора… Словом, все говорит о глубокой, преданной любви Долгоруких к юному императору.
   А в ночь на 19 января собирается семейный совет Долгоруких. Послушаем, как они жалеют бедного мальчика, умирающего в четырнадцать лет и три месяца, как им плохо без будущего члена их рода:
   – Император болен, и худа надежда, чтобы жив был. Надо выбирать наследника, – кидает пробный шар Алексей Долгорукий, отец Ивана и Екатерины.
   – Кого выбирать в наследники думаете? – спросил Василий Лукич.
   Князь Алексей ткнул пальцем в потолок, где были покои Катерины, его дочери:
   – Вот она!
   Сергей Григорьевич:
   – Нельзя ли написать духовную, будто бы императорское величество учинил ее наследницей?
   Василий Владимирович:
   – Неслыханное дело вы затеваете, чтобы обрученной невесте быть российского престола наследницей! Кто захочет ей подданным быть? Не только посторонние, но я сам и прочие нашей фамилии – никто в подданстве у нее быть не захочет. Княжна Катерина с государем не венчалась.
   – Хоть не венчалась, а обручилась, – возразил князь Алексей.
   Василий Владимирович:
   – Венчание иное, а обручение иное. Да если бы она с государем и в супружестве была, то и тогда учинение ее наследницей не без сомнения было бы.
   Сергей Григорьевич:
   – А мы уговорим графа Головкина и князя Дмитрия Михайловича Голицына, а если они заспорят, мы будем их бить. Ты в Преображенском полку подполковник. А князь Иван майор, и в Семеновском полку спорить о том будет некому.
   Василий Владимирович:
   – Что вы ребяческое врете! Как тому можно сделаться? Как я в полку объявлю? Услыша от меня об этом, не только будут меня бранить, а и убьют.
   После этого спора князья Василий Владимирович и Михаил Владимирович уехали.
   А остальные еще долго упражнялись в том, кто лучше напишет духовное письмо, лучше всего подделав подпись умирающего. Написали свои версии Василий Лукич, Сергей Григорьевич и Алексей Григорьевич. Тут князь Иван, лучший друг умирающего императора, вынул из кармана лист бумаги:
   – Вот посмотрите, вот письмо государевой и моей руки: письмо руки моей слово в слово как государево письмо: я умею под руку государеву подписываться, потому что я с государем в шутку писывал.
   После чего Иван подписал бумагу: «Петр». Все члены семейного совета сочли, что очень похоже и что если государь не подпишет сам, пусть Иван подпишет за него.
   А император ничего уже не подписал. Пока Долгорукие в очередной раз решали, как получше его использовать, император бредил, звал близких людей, в том числе умершую недавно сестру, княжну Наталью.
   Во втором часу ночи на 19 января он произнес фразу:
   – Запрягайте сани, хочу ехать к сестре.
   И «умер на руках действительно любившего его воспитателя – Андрея Ивановича Остермана» [32. С. 91].
   Что характерно – с умиравшим был до конца один человек – въедливый учитель Остерман. Андрея Ивановича много раз ославили и интриганом, и мелким подлецом, способным втереться в доверие и обмануть, и наглым типом, и жуликом, и пройдохой, и хитрым немцем, который паразитировал на богатствах чужой ему страны. Скажем сразу – все это чистая правда, и все эти не самые почетные титулы Генрих-Андрей заслужил.
   Но давайте уж договорим до конца: самая скверная характеристика Андрею Ивановичу сделана историками со слов тогдашнего русского дворянства. Ведь почти все, что мы знаем об этом человеке, написано именно русскими дворянами, и лишь очень немногое – зарубежными дипломатами, которых Андрей Иванович ловко обманывал в пользу Российской империи, и они его тоже не любили.
   Да, русскому дворянству он очень не нравился – и из-за его пройдошливости – сами они были люди более богатые, всегда сытые, а потому и более бескорыстные. И из-за его всегдашней деловитости – сами они были разгильдяями и к тому же настолько плохо воспитанными людьми, что считали свою неорганизованность чем-то хорошим, а вечную занятость – плохим. И из-за его образованности – сами-то они ею не страдали.
   А особенно их раздражала принадлежность Андрея Ивановича к «немецкой партии»… и они почему-то не хотели задать себе простого вопроса: почему, хотелось бы знать, он, этнический немец, должен был принадлежать к другой партии?! Но об этом позже.
   Русская аристократия наивно считала, что если она живет по традиции своего народа – собирает грибы, пьет водку и ездит в санях – то, следовательно, они хорошие люди, лучше немцев. Они хотели бы, чтобы поведение немцев, тем более немцев, которых они не любили, подтверждало эту нехитрую мысль, – а поведение Генриха Остермана ее отнюдь не подтверждало.
   Потому что пока князья Долгорукие готовили новую подлость и клятвопреступление, Остерман провожал в последний путь императора, который уже никого не мог осыпать никакими милостями – и потому был отброшен Долгорукими, как ветошь.
   Мне же бывает трудно отделаться от мысли, что русская аристократия дорого бы дала за то, чтобы выглядеть так же достойно, как Остерман. И охотно приписала бы себе поступки немецкого попова сына.

А если бы не помер?!

   Ну, во-первых, свадьба с Долгорукой вполне могла бы и не состояться. Под самое Рождество император начал освобождаться от влияния Долгоруких: как они ни были милы, парень начал понимать, что попал в ту же ловушку, что и у Меншикова.
   Мог бы, конечно, и жениться – в Москву на свадебные торжества собиралось много людей, жест был исторический – жениться на русской барышне, в Москве. Но ведь и в этом случае не факт, что царь долгие годы плясал бы под дудку Долгоруких. Насколько долго бы еще продолжался фавор Ивана Алексеевича, можно поспорить, но уж, конечно, далеко не все правление императора.
   Есть признаки, что отрезвление уже происходило. «Царь начинает стряхать с себя иго», – писали иностранные послы уже в начале января. Тогда же царь проводит два тайных свидания с Остерманом, а потом прямо у него – с другими членами Верховного тайного совета. О чем говорили – неизвестно.
   Зато известно, о чем говорилось на тайной встрече с Елизаветой: Елизавета со слезами жаловалась, что во всем терпит страшный недостаток, даже соли ей не отпускают, сколько надобно.
   – Не я виноват… Я много раздавал приказания удовлетворить эти требования, но скоро я найду средство разбить свои оковы, – сказал император.
   Ох, не завидую я Долгоруким…
   До самого конца ходили слухи, что фаворит царя, Иван Долгорукий, хочет жениться на Елизавете, а она не соглашается и сказала якобы, что скорее вообще замуж не выйдет, чем выйдет за подданного.
   После Иван приписывал опалу Долгоруких проискам Елизаветы, говорил, что хотел бы ее сослать в монастырь, и они с отцом обсуждали это – мол, Елизавета к Долгоруким немилостива. Долгорукие, как видно, опасались влияния Елизаветы на Петра, и не без оснований. Кроме политических соображений, опять же могу предположить нечто очень простое – Елизавета, может быть, и не была по-женски увлечена Петром, но любила его, и у нее было много причин сочувствовать племяннику и хотеть ему более счастливой судьбы. А Долгорукие жрали его живьем и навязывали ему жену, от которой расходились волны холода, как от огромного айсберга.
   Итак, вот вам прогноз, который мне кажется наиболее вероятным: еще год или два император охотится и пляшет, скачет и балансирует между Остерманом, Елизаветой, бабушкой, Голицыными и кланом Долгоруких.
   В 1732 году рождается наследник престола, царевич Алексей Петрович. В 1734-м – второй царевич, Михаил Петрович, и династия утверждена. Качество этих, родившихся от пацана, детей могло бы оказаться и не очень высоким; но царь еще молод… очень, очень молод. Если что-то случится с этими детьми или они вырастут идиотами, у царя могут быть другие наследники (не обязательно, кстати, от Екатерины Долгорукой). Но в любом случае минули страшные времена, когда судьба династии висела на волоске.
   А году в 1734 или 1735-м, в глухой осенний вечер, когда времени много на все, молодой царь (осенью 1735 года ему всего 19 лет) заводит беседу с матушкой-царицей и задает ей кое-какие вопросы. Трудно сказать, как развивалась бы беседа супругов; в наибольшей степени это зависело бы от того, насколько способен был бы царь смотреть на матушку его детей ничего не выражающим взглядом, в котором ничего невозможно прочитать. И с бесстрастным выражением предложить ей на выбор несколько вариантов: от пострижения в монастырь и до действий на его, Петра Алексеевича, стороне.
   А назавтра – такой же разговор с Долгорукими, в компании верного Остермана, Елизаветы и нескольких своих сторонников (за три года их найти несложно). Если клан оказался бы в состоянии принимать предложения, от которых нельзя отказаться, он мог бы остаться при чинах, местах и поместьях… Хотя, конечно, клану пришлось бы потесниться и отказаться от «прихватизации» царя, смириться с тем, что не все решают Долгорукие.
   Возможен, конечно, и другой вариант – народное восстание, мятеж, наподобие разразившегося в 1648 году бунта, направленного против политики царских любимцев. Тогда, в 1648 году, Алексей Михайлович выдал на расправу одних и приложил все усилия, чтобы скрыть, спрятать других, может быть, виноватых и не меньше, но более любезных его сердцу. Петр Алексеевич, правнук Алексея Михайловича, мог действовать таким же образом, а мог воспользоваться стихией бунта, чтобы вообще смести Долгоруких.
   Во всяком случае, режиму «прихватизации» оставались от силы годы, а очень вероятно, что и месяцы. Что потом?
   Вряд ли – возвращение в Петербург. Мне, потомку петербуржцев в пятом колене, не очень приятно такое предположение… Но при прочном воцарении Петра, при утверждении его потомков, Петербургу суждена, скорее всего, судьба довольно захолустного города. И совершенно неинтересного и с точки зрения культуры и архитектуры: ведь в 1730 году не существовало ни архитектурного ансамбля, ни великолепных музеев, ни «строгого-стройного» вида, который так любил A.C. Пушкин. Все это и возникло потому, что Петербург остался столицей, в него вложили немалые денежки… а знакомый нам город, которым восхищаются, который сравнивают с Венецией и Римом, отдавая порой пальму первенства вовсе не Венеции, возник не ранее самого конца XVIII века, а во всей полноте – к 1830-м годам.
   Если Петр II не возвращается в тогдашний Петербург, то и Петербург, родившийся через семьдесят лет, не возникает.
   Если двор остается в Москве, если правительство стремится не к надуманным целям, типа экспедиции на Мадагаскар, а к реальным, то и флот, скорее всего, остается невостребованным. И уж, конечно, окончательно отходят на второй план, исчезают из политики выскочки времен Петра I, порождения Всепьянейшего собора. Интересно, а как тогда ведет себя Яков Брюс? И вспомнят ли о нем при дворе Петра II?
   Если бы состоялось утверждение этой нормальной, самой здоровой части династии Романовых, Лопухиных по бабке, многое пошло бы лучше, чем в состоявшемся варианте истории. Отмечу только некоторые возможности.
   Не произошла бы германизация династии. Сам Петр II, наполовину немец, был живым порождением политики Петра I, направленной на германизацию династии. Но его дети от Екатерины Долгорукой – немцы уже на 1/4, и традиция брать жен для наследников престола непременно в Германии, утвердившаяся позже, вполне могла и не возникнуть.
   Династия стабилизировалась бы, и «период дворцовых переворотов» окончился бы не к 1762-му, а к 1730 году. То есть легче и быстрее сложились бы новые «правила игры», на тридцать лет раньше кончился бы период неопределенности и безвременья.
   Не сложилась бы «немецкая партия», которая принесла России столько вреда; немцы, служившие в России, проходили бы тот же путь постепенной ассимиляции, который проходили они и в XVII, и позже, в XIX веке. А вот попытки «прихватизировать» Россию, как это сделал Бирон со товарищи в 1740 году, станут попросту невозможны.
   Но и в этом случае, на мой взгляд, русский народ остался бы расколотым на две ветви, интересы и культура которых все продолжали бы расходиться. Потому что если бы даже Петр II Алексеевич или наследующий ему Алексей II Петрович осознали опасность и попытались что-то изменить, они столкнулись бы с интересами самого сильного, самого богатого и самого организованного сословия в тогдашней России – дворянства; причем с интересами не какой-то одной группы или некоторых групп дворянства, а всего сословия в целом.
   И тогда Петру Алексеевичу или Алексею Петровичу предстояло бы или отступиться от решения проблемы, или, скорее всего, сложить свои буйные головы.

Глава 2 Призрак дворянской конституции

   – Вот мне бы такие танки! Такие пушки! Такие ракеты!
   А Наполеон не смотрит на технику, все листает газету «Правда». А потом со вздохом говорит:
   – Вот мне бы такую газету. Никто бы до сих пор не знал, что я проиграл Ватерлоо!
Советский анекдот

Утро 19 января

   К 19 января 1730 года планировалась свадьба юного царя, Петра II, и Екатерины Долгорукой. В Москву окончательно переехал весь двор. В Москве стояли гвардейские полки, Преображенский и Семеновский, числом солдат и офицеров до 3000. Мало этих, официальных, лиц, со всех городов и весей съехалось русское дворянство на свадьбу – поздравлять, участвовать, просто смотреть, кричать «Виват!», пить вино шампанское, виноградное и хлебное и тем показывать свою лояльность. До 20 тысяч дворян, считая с семьями, скопились в Москве в эту зиму.
   Казалось бы, вновь утверждается российский престол, на короткое время попавший в руки скверной женки, второй супруги Петра, которую и не понять было, как надо правильно называть: Екатериной или Мартой. Два года сидела она на престоле, пока померла, не в последнюю очередь от пьянства, а Меншиков, торговавший в детстве пирогами, был чем-то вроде императора…
   Теперь как будто конец сраму, власть взял прямой потомок Петра I, его родной внук, и тоже Петр. Молод? Так вырастет! И вообще – официально служба дворянина начиналась с 15 лет. Возраст этот людям XVIII века отнюдь не казался младенческим. Тем более царь женится, официально переходит грань, отделяющую «вьюноша» от взрослого мужика, от полноправного взрослого.
   Трудно сказать, как повернулась бы история России, проживи юный император еще 20–30… ну даже хотя бы 10 лет. Если бы успел он осуществить хотя бы одно из возлагавшихся на него ожиданий: стать отцом нескольких сыновей, исключить угасание династии. Но даже и этой надежде, скромнейшей из всех возможных, сбыться не было суждено…
   Еще хрипел в последних муках юный царь, а рядом со смертным одром разворачивались «страсти по власти»: заседали восемь членов Верховного тайного совета, высшие чиновники государства, искали императору преемника. Для решения важнейшего вопроса Верховный тайный совет расширил сам себя: включил в себя двух Долгоруких и одного Голицына и состоял теперь из четырех Долгоруких, двух Голицыных, канцлера Г.И. Головкина и А.И. Остермана, которого поносили, бранили, но без которого мало что умели сделать.
   Эти восемь человек, сверхузкий олигархический кружок, гораздо уже старого, допетровского боярства, – они-то и распорядились в очередной раз престолом Российской империи.
   Князь Алексей Григорьевич Долгорукий потребовал было престола для своей дочери Екатерины, показывал «некое письмо, Петра II завет» (как рождался этот «завет» и кто его писал, мы знаем), но никто не стал даже обсуждать кандидатуры, и князю не очень дипломатично посоветовали заткнуться. Так что самой несерьезной претенденткой стала Екатерина Долгорукая.
   В числе возможных претендентов на престол называли Евдокию Лопухину, царицу-монахиню, первую жену Петра I, младшую дочь Петра Елизавету, двухлетнего сына умершей к тому времени старшей дочери Петра Анны, герцога Голштинского (будущего Петра III), трех дочерей царя Ивана….
   Как заключает В.О. Ключевский, «кандидаты ценились по политическим соображениям, по личным или фамильным сочувствиям, но не по законным основаниям».
   Уже под утро держал речь князь Дмитрий Михайлович Голицын и говорить начал о том, что Бог наказует Россию, отняв у нее императора, на которого возлагалось столько надежд. Елизавета и Анна, дочери Петра от Екатерины, продолжал Голицын, – незаконнорожденные; Анна родилась в 1707 году, Елизавета – в 1709, а Петр и Екатерина обвенчались в 1712 году. Можно ли возводить на престол незаконнорожденных?!
   Завещание-«тестамент» Екатерины о передаче власти Петру II, а после него – Елизавете Петровне незаконен, так как сама Екатерина – лицо низкого происхождения и не имела права занимать престол. А раз так, надо перейти к старшей линии династии, к дочерям старшего брата Петра, Ивана Алексеевича. Но Екатерина Ивановна – жена мекленбургского принца, к тому же человека вздорного, возводить ее на престол Российской империи по многим причинам неудобно. А вот Анна Ивановна, вдова курляндского герцога, очень даже удобна для возведения на престол. Тем более она дочь матери из старинного русского рода, женщина, одаренная «всеми нужными для престола качествами».
   Подействовали красноречие Дмитрия Михайловича или какие-то иные факторы, но с его аргументами верховники согласились: быть на престоле Анне Ивановне, племяннице Петра Великого!
   – Так! Так! Нечего больше рассуждать, выбираем Анну! – кричали верховники.
   Но князь Дмитрий Михайлович не считал, что все уже решено:
   – Ваша воля, кого изволите, только надо и себе полегчить, – снова обратился он к собравшимся.
   – Как это себе полегчить? – спросил сенатор Головкин.
   – А так полегчить, чтобы себе воли прибавить, – разъяснил Голицын.
   – Хоть и зачнем, да не удержим того, – возразил Василий Лукич Долгорукий (как видно, прекрасно поняв, о чем это вдруг заговорил Голицын).
   – Право, удержим! – настаивал Дмитрий Голицын.
   И прибавил после изъявления общего согласия выбрать Анну:
   – Будь ваша воля, только надобно, написав, послать к ее величеству пункты.
   Присутствующие ничего не поручали князю Дмитрию, но и были вовсе не против «пунктов». Как видно, поняли они его с полунамека: всем было понятно, что означает «себе полегчить», «себе воли прибавить» и что такое эти «пункты». Никаких дебатов по этим вопросам верховники не начали и вели себя как люди, хорошо знающие предмет разговора. Остается предположить, что и раньше разговоры о «пунктах» между ними велись – по крайней мере, иначе эта сцена становится совершенно непонятной.
   Точно так же и с самой кандидатурой Анны… В свете того ужаса, которым стало ее правление, какой-то злобной издевкой, черным юмором звучат слова о «всех нужных для престола качествах». Хоть убейте, не в силах предположить, что эти «качества» – злобный характер Анны, ее жестокость, грубость и бескультурье – не были известны высшим лицам в государстве Российском. Может быть, демагогические похвалы Голицына Анне и слушались без возражений, потому что с ее именем связывалось НЕЧТО? В смысле нечто, вовсе не связанное с ее качествами, но становившееся возможным, если ее все-таки избрать. По крайней мере мы просто вынуждены сделать такое предположение… Только предположение, разумеется, а никак не уверенное заключение.
   Не забудем еще, что весь этот разговор, включая и желание «послать к ее величеству пункты», происходит всего между восемью людьми. Они принимают решение, все остальные только ждут. Тем временем, пока они решают, в другом зале дворца генералы и сенаторы дожидались, о чем решат верховники, и предстояло еще сообщить о своем решении им. Когда же верховники вышли к ним и объявили о своем решении, никто не возразил, но Павел Ягужинский, словно подслушав слова Голицына, подбежал к ним и завопил:
   – Батюшки мои! Прибавьте нам как можно воли!
   Опять складывается уверенность: о чем-то они все молчаливо знают; что-то важное известно им всем, этим многого не договаривающим людям. Все-то они сразу понимают связь между избранием на престол Анны Ивановны и тем, чтобы «прибавить им как можно воли». Похоже, что Павел Ягужинский с его бешеным темпераментом вслух сболтнул то, о чем молчат все эти люди – генералы и сенаторы.
   Во всяком случае, у собравшихся не только не возникает возражений, но нет даже и вопросов – а почему именно Анна?! Неужели все они уже слышали речь князя Дмитрия Голицына и уже успели с ним согласиться?! Как хотите, а как говорил Буратино: «Тс! Тут какая-то тайна!» За происходящим в это морозное утро очень угадывается что-то хорошо знакомое участникам, но совершенно не попавшее в официальную летопись.
   Наступает уже не раннее, а «светлое утро» 19 января, и собравшимся в Кремле Сенату, Синоду, генералитету и «высшим чинам» Верховный тайный совет объявил о вручении престола Анне: то есть второй раз сообщил о своем решении, уже в более широком кругу. Но сейчас было еще прибавлено, что для избрания требуется согласие ВСЕГО ОТЕЧЕСТВА в лице собравшихся здесь чинов. И опять повторяется то же самое: «все отечество» незамедлительно изъявило согласие, не задавая никаких вопросов, не ставя решения верховников ни под какое сомнение. Почему?! Ведь кандидатура Анны не могла не вызывать вопросов, или по крайней мере обсуждения.
   «Все отечество» еще чешет в затылке, оно еще ничего не решило, это «отечество» в лице собравшихся в Москве дворян. А уже тем временем, и независимо от воли «всего отечества», скакали курьеры в Митаву, везли письмо верховников, и в том числе пресловутые «пункты». Про эти «пункты» Дмитрий Михайлович, да и остальные «верховники» пока не собирались отчитываться никому. А о решении «всего отечества» заявляли до самого решения… Гм…
   «Пункты», или «Кондиции», составленные князем Дмитрием Голицыным, требовали «ныне уже учрежденный Верховный тайный совет в восьми персонах всегда содержать и без онаго Верховнаго тайнаго совета согласия:
   1. Ни с кем войны не вчинять.
   2. Миру не заключать.
   3. Верных наших подданных никакими новыми податями не отягощать.
   4. В знатные чины, как в статские, так и военные, сухопутные и морские, выше полковничья ранга не жаловать, ниже к знатным делам никого не определять и гвардии и прочим полкам быть под ведением Верховного тайного совета.
   5. У шляхетства живота и имения, и чести без суда не отнимать.
   6. Вотчины и деревни не жаловать.
   7. В придворные чины, как русских, так и иноземцев, без совету Верховного тайного совета не производить.
   8. Государственные доходы в расход не употреблять.
   И всех верных подданных в неотменной своей милости содержать. А буде чего по сему обещанию не исполню и не додержу, то лишена буду короны росиской. АННА» [33. С. 17–18].
   Так впервые в истории государства Российского возникла идея ограничить всегда неограниченную власть монарха. Родилось дело невиданное, чреватое непредсказуемыми последствиями.
   Тут, правда, сильно пахло беззаконием… Ведь как ни суди, а дочери Петра I имели несравненно больше прав на престол, нежели дочери его слабоумного брата Ивана. Братья сидели на троне вместе, вплоть до смерти Ивана в 1696 году, это факт.
   Но провозглашен императором был один Петр, и получается, династия Романовых в 1721 году разделилась на две ветви – императорскую и царскую. Императорская была явно выше, и отпрыскам этой ветви должно было оказывать совершенно очевидное преимущество. Император и его потомки были настолько же выше «простых царей», насколько князь или граф выше обычного нетитулованного дворянина.
   Анна и Елизавета незаконнорожденные? Да, несомненно! Но почему-то это обстоятельство не очень волновало не только гвардейцев в 1741 году, когда они сажали Елизавету на престол, и все русское общество, с восторгом присягавшее ей. Ну ладно, будем считать, что в 1741 году русские люди были так счастливы избавиться от Бирона и от немецкого засилья, что от счастья «позабыли» о постыдном происхождении Елизаветы. Но «почему-то» все ведущие русские историки, писавшие на эту тему, – и Татищев, и Карамзин, и Костомаров, и Соловьев, и Ключевский… Все они, за два века русской историографии, не усомнились в том, что у Елизаветы Петровны ив 1730 году было куда больше права на престол, чем у Анны Ивановны. И у ведущих историков государства Российского, и у историков, не заслуживших столь высоких степеней, не возникало сомнения, что «верховники» в своем решении «руководствовались тем соображением, что Анна Ивановна охотно согласится на ограничение своей самодержавной власти, лишь бы только быть возведенной на русский престол» [31. С. 92].
   Эта уверенность высказывается одинаково откровенно Б.Б. Глинским, писавшим книги для юношества, и официознейшим Оскаром Егером: «Вследствие интриг и происков партии Голицыных и Долгоруких, преобладавших при Петре II, престол был предложен не первым двум лицам, имевшим несравненно более прав (Елизавете Петровне и внуку Петра, сыну его дочери Анны от герцога Шлезвиг-Голштейна. – Л. Б.), а именно Анне Иоанновне, при которой преобладающая партия думала не только сохранить, но еще и усилить свое положение во главе правительства» [29. С. 554].
   Мне не известен ни один историк, мнение которого было бы иным. Остается предположить, что и генералитет с сенаторами, и «все Отечество» в лице верхушки дворянства прекрасно понимали эту логику и принимали игру «верховников»; царило такое взаимное понимание, что не надо было вести разговоров на эту тему.
   Да и вообще не надо превращать наших предков в таких уж страшных ханжей. Незаконность происхождения была, конечно, превосходным предлогом для родственников по «законной» линии лишить наследства «байстрюков», отказать незавидному жениху или использовать «позорный» факт для вызова на дуэль. Но история России не зафиксировала ни одного случая, чтобы «незаконный» не был бы произведен в следующий чин из-за своего «неправильного» происхождения. Более того. То, что граф Румянцев – незаконный сын Петра I, а граф Бобринский – внебрачный сын Екатерины II от Григория Орлова, нимало не помешало этим людям занимать высокое положение в обществе, сделать отличные карьеры и никогда не сталкиваться даже с брачными проблемами. Их «незаконность» так же мало мешала им при выборе будущих жен, как и Александру Герцену, внебрачному сыну помещика Яковлева, или Фету, сыну залетного еврея.
   Другое дело, что если у общества было желание не дать что-то человеку, не пустить его куда-то или ограничить его в правах и возможностях, тема «незаконного происхождения» становилась отличным предлогом. Характерно, что в своей речи князь Дмитрий Михайлович вообще не упомянул сына Анны Петровны, малолетнего Петра (будущего императора Петра III). Похоже, и не упомянул потому, что против него не было даже такого хилого аргумента. Ну что поделать, если «Петер-Ульрих» был «продуктом» наизаконнейшего брака и притом внуком Петра I по императорской линии! Пришлось сделать вид, что его вообще нет на свете… И многие люди подыграли в этом Дмитрию Михайловичу, причем подыграли дважды на протяжении всего одного утра 19 января.
   Итак, называя вещи своими именами, «верховники» затеяли обойти самых прямых и законных наследников, Елизавету и Петра-Ульриха, но решили как бы для благого дела…

Скромное обаяние конституции

   Наивные люди полагают порой, что это, мол, не сам Дмитрий Михайлович Голицын придумал ограничить власть императрицы. Мол, знал князь Дмитрий про шведский «положительный пример»: в 1719 году после смерти почти разорившего страну Карла XII шведская аристократия, Государственный совет, устав от беззаконий и бесчинств самовольных королей, пригласили на престол не прямого и законного наследника, герцога голштинского (Карла-Фридриха, отца Петра III), а сестру Карла XII, Ульрику-Элеонору. Пригласив эту не имевшую твердых прав женщину, Государственный совет заставил подписать документ об ограничении ее власти, о контроле Государственного совета за всеми делами монарха.
   Ситуация очень похожая, и вроде бы те же обстоятельства дела: приглашение непрямого наследника, претензии аристократии на всевластие, сопротивление широких слоев дворянства и, наконец, полный успех во введении конституции!
   Но легко предположить, что Дмитрий Голицын знал и кое-что об обстоятельствах смерти Петра, и о том, из чьей траншеи меткий стрелок избавил Швецию от Карла. Тогда выстраивается еще более полная и тем самым более соблазнительная аналогия между Швецией и Российской империей: за тайным убийством монарха следует призвание непрямого, сомнительного наследника, позволяющего дать стране аристократическую, куцую, но конституцию…
   Действительно, в «Кондициях» историки давно уже отметили готовые образцы и формулы, прямиком взятые из шведского опыта. Нет сомнения, что этот опыт был Дмитрию Михайловичу прекрасно известен… А если путь проторен, зачем же стараться самому? Можно и взять готовое, тем более – времени мало…
   Иногда раздаются голоса, что, мол, не сам «все это» придумал князь Дмитрий Голицын. Мол, соблазнили его европейцы, заставили своим лукавым умом пытаться уподобить Россию Швеции, инфицировали его сознание своими конституционными идеями… А не будь шведов, не будь их вредоносного влияния, и не стал бы лелеять князь Дмитрий своих вредных для России планов, не пытался бы внедрять в страну заведомо «не подходящий» для нее опыт ограничения власти. Может быть, и не стоило бы вступать в полемику с бредом, маскирующимся под патриотизм, да только очень уж часто и в слишком разных вариациях слышится подобное мнение. И потому отвечу в трех пунктах.
   Во-первых, первая в мире буржуазная республика Соединенных провинций возникла в Голландии еще в конце XVI века, когда на Руси правили сын Ивана Грозного Федор Иванович и Борис Годунов. Парламент в Британии и Генеральные штаты во Франции существуют так вообще с XIII столетия, а Британия окончательно стала конституционной монархией в 1688 году, после «Славной революции», почти на глазах сподвижников Федора Алексеевича и самого Петра.
   Словом, в Европе искони хватало и республиканского опыта, и опыта ограничения власти монархов; никто не мешал россиянам перенимать этот опыт и в XV, и в XVI веках, и если они этого не делали, причины были сугубо внутренние. Так же и в начале XVIII века – если именно сейчас вдруг оказался востребованным шведский опыт, то, вероятно, очень не случайно. Не потому, что злые иностранцы подсунули нечто хорошему русскому вельможе. А потому, что сам русский вельможа и многие люди его круга нуждались в идеях этого рода. Потребность в идее, стало быть, назрела к тому времени.
   Во-вторых, вовсе не один Дмитрий Михайлович Голицын «вдруг» захотел ограничить монаршую власть. Мы уже видели, что высшие вельможи государства очень хорошо понимают затею «верховников» и откровенно сочувствуют ей. Вскоре нам предстоит увидеть, что и основная масса дворян хочет ограничения монархии и осуждает князя Голицына только за отсутствие смелости в его замыслах, аристократическую замкнутость затеянной им «конституции». Что дворяне не хотят всевластия Верховного тайного совета, но и неограниченной монархии не хотят.
   Французский посол Кампредон уже в 1726 году, за четыре года до событий, доносил своему правительству, что большая часть вельмож в России хотят ограничить власть императрицы, не дожидаясь, пока подрастет и воцарится великий князь Петр Алексеевич. Мол, русские вельможи хотят «устроить правление по образцу английского». Как видно, и про английский образец они знали, а отнюдь не только про шведский.
   В-третьих, мне очень трудно представить себе человека, на которого сложнее оказывать влияние, чем князь Дмитрий Михайлович Голицын… В 1730 году он, родившийся в 1665 году, разменял седьмой десяток. Даже в наше время возраст вполне почтенный, а в XVIII веке человек в 65 лет считался уже стариком. В 1697 году, в возрасте более 30 лет, он ездил за границу, учился, знал несколько языков. В его библиотеке в Архангельском, расхищенной после его ссылки в 1737 году, находилось до 6 тысяч книг на разных языках – вся классика европейской политической мысли, начиная от Макиавелли, и по истории, политике, философии.
   Родственник Василия Голицына, он никогда не пользовался особым доверием Петра, но всегда был на значительных должностях, требующих доверия, ума, квалификации: уж очень хорошо выполнял все задания и, как говорили в те времена, «отправлял все должности».
   В долгую бытность губернатором в Киеве, городе, не очень покорном Москве, Голицын стал своего рода центром притяжения местного кружка переводчиков в тамошней академии. В числе прочих книг по его поручениям перевели голландца Гуго Гроция «О праве войны и мира» и сочинения Пуфендорфа – книги из политической школы моралистов, выводивших жизнь государства из обязанностей людей друг перед другом.
   Трудно представить себе, чтобы кто-то оказывал на князя Дмитрия нежелательное влияние или он, как восторженный мальчик, купился на красивую конституционную игрушку.
   Думаю, в наибольшей мере прав С.М. Соловьев, с чьей точки зрения сам Д.М. Голицын разочаровался в неограниченной монархии. «Гордый своими личными достоинствами и еще более гордый своим происхождением, считая себя представителем самой знатной фамилии в государстве, Голицын, как мы видим, постоянно был оскорбляем в этих самых сильных своих чувствах. Его не отдаляли от правительства, но никогда не приближали к источнику власти. Никогда не имел он влияния на ход правительственной машины, а что было виною – фаворитизм! Его отбивали от первых мест люди худородные, но умевшие приближаться к источнику власти, угождать, служить лично, к чему Голицын не чувствовал никакой способности». Так было, когда престол занимала худородная Екатерина, окруженная выскочками. Так было и при Петре II, – казалось бы, законнейшем императоре, но возле которого сгрудились самые незначительные по личным качествам из Долгоруких…
   Конечно, Анна будет обязана Голицыну, как главному виновнику ее избрания, «но Голицын научен горьким опытом: он знает, что сначала ему будут благодарны, сначала поласкают человека, неспособного быть фаворитом, а потом какой-нибудь сын конюха, русского или курляндского, через фавор оттеснит первого вельможу на задний план. Вельможество самостоятельного значения не имеет; при самодержавном государе значение человека зависит от степени приближения к нему. Надобно покончить с этим, надобно дать вельможеству самостоятельное значение, при котором оно могло бы не обращать внимания на фаворитов» [31. С. 200–201].
   Написано блестяще, буквально нечего добавить! Разве что… Разве что вот – а почему нужно считать, что такие мысли могут быть только у «вельможества»? Примерно такие же мнения вкладывает в уста Чацкого и
   A.C. Грибоедов:
Служить бы рад. Прислуживаться тошно.

   Кстати, в разговоре с Чацким Фамусов опирается как раз на опыт «вельможества»:
Вот то-то, все вы гордецы!
Спросили бы, как делали отцы?
Мы, например, или покойник дядя
Максим Петрович: он не то на серебре —
На золоте едал, сто человек к услугам,
Весь в орденах, езжал-то вечно цугом.

А дядя! что твой князь? что граф?
Сурьозный взгляд, надменный нрав.
Когда же надо подслужиться,
И он сгибался вперегиб [35. С. 150–151].

   У A.C. Грибоедова «новый человек» XIX века, противопоставленный отрицательному вельможе XVIII столетия, выглядит как раз «хорошим нетитулованным дворянином», который уже не хочет быть таким же, как «отрицательный вельможа».
   Что ж! Давно известно, что всякие достижения культуры движутся как бы «сверху вниз». Было ведь время, и не столь давнее, когда даже аристократы не ели из отдельных тарелок – только монарху подавали персональное блюдо, подчеркивая тем самым его значение и важность.
   Потом и придворная аристократия стала есть на отдельных тарелках, потом широкие круги дворянства, а в XVIII веке в Британии даже фермеры и наемные рабочие стали обзаводиться тарелками на каждого члена семьи…
   Демократия, идея личной независимости от фаворитизма тоже приходит в голову сначала царям и членам их семьи – начинается та «революция сверху», которая продолжается в Московии весь XVII век.
   В XVIII веке приходит в движение «вельможество», а по поводу основной массы дворянства вопрос можно задать только один: когда именно и у них возникнет такое же аристократическое отношение к службе, какое возникло у Голицына? Когда им окончательно захочется «служить делу, а не лицам», служить государству, а не
У покровителей зевать на потолок,
Явиться помолчать, пошаркать, пообедать,
Подставить стул, поднять платок [35. С. 152].

   Когда дворяне поставят вопрос о том, что они не хотят быть холуями вельмож – точно так же и на том же основании, на котором вельможи не хотят быть холуями царей?
   Ах, это такое аристократическое явление – демократия!

Мятежное русское дворянство

   А одновременно в Москве замысел «верховников» стал известен широкому кругу дворян. Те, что съехались на свадьбу, попали на похороны, а теперь оказались в водовороте не особенно чистой политики.
   «Затейка», как быстро окрестили этот замысел, вызвала у дворян глухой ропот… Но не потому, что «верховники» хотели ограничить самодержавие, а главным образом потому, что сами они оказывались «вне игры».
   «Невозможно затеянного сего дела не назвать самым злейшим преступлением, хотя бы какие кто вымышлял отговорки, а то ради следующих причин:
   1. Делали сие не многие, и весьма число не токмо не довольное, но малое и скудное. А если бы искалося от них добро общее, как они скажут, то бы надлежало от всех чинов призвать на совет не по малому числу человек», – так писал неизвестный нам участник событий, анонимный автор сочинения «Изъяснение, каковы были неких лиц умыслы, затейки и действия в призыве на престол Ея императорского величества».
   И насчитывал в общей сложности 16 пунктов, в силу которых «невозможно затеянного сего дела не назвать самым злейшим преступлением».
   По словам Феофана Прокоповича, принимавшего самое активное участие в событиях, «куда ни придешь, к какому собранию ни пристанешь, не иное что было слышать, только горестные нарекания на осмиличных оных затейщиков; все их жестоко порицали, все проклинали необычное их дерзновение, несытое лакомство и властолюбие».
   Феофан насчитывал до 500 «агитаторов», сплачивавший целый оппозиционный союз, в котором боролись два мнения. Сторонники «дерзкого» мнения думали напасть на «верховников» с оружием в руках и истребить их. Если учесть, что в числе оппозиционеров немало офицеров и гвардейцев, идея покажется не такой уж неосуществимой.
   Сторонники «кроткого мнения» думали пойти к «верховникам» и заявить, что не дело немногих «состав государства переделывать» и что вести такие дела тайно «неприятно-то и смрадно пахнет».
   Уже из этих рассуждений видно, что дворянство не так уж и предано идее неограниченной монархии, а вот принять участие в дележе власти – определенно хотело. То есть получается – а ведь и «рядовые» дворяне, простые благородные доны, были готовы посмотреть на себя и свое место в обществе так же аристократично, как «вельможество»… Это вельможество смотрит на них по привычке свысока, и похоже, изрядно недооценивает.
   Сложность же состояла по большей части в том, что «верховников»-то не любили все дружно, а вот позитивная программа была у всех разная. Сторонники неограниченного самодержавия были в совершеннейшем меньшинстве (но и они были), а в либеральной части споры шли о степени и о формах ограничения монархии. Чтобы договориться заранее, у дворян попросту не было времени, и в результате их не объединяет какая-то общая политическая программа.
   Прусский посол Марфельд доносил своему правительству, что все русские (он имел в виду, конечно, собравшееся в Москве дворянство. – Л. Б.) хотят ограничения абсолютизма, но не могут договориться о степени.
   «Партий бесчисленное множество, и хотя все спокойно, но, пожалуй, может произойти какая-нибудь вспышка», – писал в январе из Москвы испанский посол де Лириа.
   «Здесь на улицах и в домах только и слышны речи об английской конституции и о правах английского парламента», – писал из Москвы секретарь французского посольства Маньян.
   Послы доносили, что в Москве одни стояли за конституцию, как в Голландии, другие – за парламент, как в Англии, третьи – за шляхетскую республику, как в Польше, четвертые за образец брали Швецию. Но все дружно боялись возвышения новых временщиков, подобных Долгоруким при Петре II, и всем не нравилось, что «верховники», по словам князя Щербатова, хотели «из самих себя вместо одного толпу государей учинить».
   Как видно, дворян возмущало вовсе не ограничение монархии, а олигархический способ решать государственные вопросы. Им как раз не нравилось, что сановники «себе полегчат», «прибавят себе сколько можно власти», а дворянство останется холопами – только теперь уже «толпы государей». Им не нравится именно это, а вовсе не сама затея «верховников».
   2 февраля на заседании Верховного тайного совета Сенату, Синоду, генералитету и штатским чинам «от надворного советника» и старше верховники прочитали Кондиции и будто бы собственноручное письмо Анны Ивановны, на самом деле заготовленное от ее имени в Москве. В письме Анна якобы писала, что «для пользы Российского государства и ко удовольствию верных подданных» какими способами она хочет вести правление.
   Собравшиеся, по своему собственному мнению, в своем представлении были не просто бюрократической и военной верхушкой государства. Эта верхушка осознавала себя своего рода должностными представителями народа; людьми, «всего отечества лицо на себе являющими», по словам Феофана Прокоповича. Собрались люди, осознающие свое право говорить от имени народа… которые как бы и были самим народом.
   «Верховникам», балансирующим между императрицей и дворянством, как раз и нужно было получить согласие этих «представителей народа» на свою «затейку». Заранее заготовили и предложили подписать протокол заседания, где значилось: мол, прочитав письмо императрицы и пункты, все объявляют, что «тою ее величества милостию весьма довольны и подписуются своими руками».
   Но тут «народ» возмутился, почувствовав, что очень уж им нахально манипулируют, и заявил, что надо, мол, подумать… Что документ они подпишут, но завтра. И люди, «все отечество на лице своем являющие», подступили к «верховникам», требуя объяснить – что же теперь будет за правление?!
   И вот тут-то и сделал князь Голицын свою невероятную ошибку! Просто невероятную, учитывая его незаурядный политический опыт, ум и несомненный талант! Ошибку, объяснить которую я лично могу только одним – полным отсутствием опыта именно в таких, в политических делах. В конце концов, он до сих пор никогда не манипулировал людьми, никогда не должен был сделать так, чтобы обманутые им люди сами же пошли за ним и сами же вручили ему власть. Весь его огромный опыт был приобретен в бюрократической работе, где иметь дело надо с ответственными лицами, чей ранг заведомо известен. И где роль обмана и творимых подлостей сравнительно невелика; где надо находить точки соприкосновения, договариваться и так далее.
   Наконец, князь Дмитрий Михайлович знал два типа переговоров – договор или сговор своих, где хитрость хитростью, а надо договариваться своему со своими. И дипломатические баталии с поляками или с турками, так сказать, продолжение войны словесными средствами. Обманывать «своих» людей, вырывать у них согласие на собственную игру он, может быть, и хотел бы, но совершенно не умел. Называя вещи своими именами, прожженный дипломат и бюрократ феодального государства оказался чересчур чист душой и приличен, не был достаточно циничен и подловат, чтобы сделаться демократическим политиком. Не буду пользоваться случаем пнуть «демократических политиков», но соблазн, по правде говоря, возникает…
   А обмануть дворян было так просто! В конце концов, никто ведь пока не знал, что письмо императрицы – подложное. Все считали, что «Кондиции» – это и есть письменно выраженная монаршая воля, и эта воля производила огромное впечатление на общество. По словам Феофана Прокоповича, все «уши опустили, как бедные ослики», «дряхлы и задумчивы ходили». Но как ни ходи, как ни опускай или ни поднимай уши, а против монаршей воли не пойдешь. Что государыня соизволила подарить – то и соизволила, и ничего тут не поделаешь.
   Стоило Голицыну на вопросы дворян так же твердо, как и раньше, заявить, что вот, «матушка-императрица» соглашается принять престол и дает нам дар – ограничение собственной власти, – и дворянству не осталось бы ничего другого, как принять это к сведению и разойтись.
   Голицын же сказал, что присутствующие могут написать и подать на следующий день проект о форме правления… Тем самым он подтвердил худшие опасения дворянства – что «Кондиции» есть не дар царицы, а результат ее сделки с кучкой никем не уполномоченных, фактически самозваных «верховников». Тем самым он сообщил, что будущий политический строй – вовсе не дело, уже решенное монархом, а нечто такое, что могут решать сами дворяне…
   Но тогда у каждого, буквально каждого дворянина открываются огромные возможности! Раз «Кондиции» – продукт закулисной сделки и ничего еще не решено, то ведь тогда каждый может попытаться предложить свою версию сделки! Свой способ политического устройства! Ведь если одной компашке можно договариваться с императрицей, как она будет править, то почему нельзя сделать того же и другим компашкам дворян?!
   Так одной фразой Дмитрий Михайлович Голицын выпустил инициативу из рук. Тем самым он погубил задуманное «верховниками», но зато создал интереснейшую политическую ситуацию! Конечно же, совершить такую тяжелую ошибку мог только человек, предельно далекий от публичной политики и не очень способный ею всерьез заниматься.
   В тот же день 2 февраля Верховному совету пришлось выслушать кучу устных выступлений и мнений, прочитать груду записок о будущем устройстве государственных дел.
   Смятение дошло до того, что Верховный тайный совет всерьез опасался восстания и стал пугать расходившихся дворян, что, мол, у него для мятежников есть войска, сыщики и пытки.
   Но это не напугало и страстей не утишило – люди, по словам все того же Прокоповича, «маломощные», без положения и связей, стали собираться тайком, ходили друг к другу по ночам, переодетые… Но что характерно – ведь ходили же! Ходили и писали свои проекты устроения государства Российского… Упорно продолжали искать способов объединения друг с другом и создания конституционной России.
   До сих пор все вращалось в правительственном кругу; Верховный тайный совет имел дело с высшими учреждениями: Сенатом, Синодом, генералитетом, главами коллегий, высшими чинами. Но теперь-то в действие вступает общество, а не государственные институты! Люди организуются не по ведомствам, а по интересам и убеждениям. Известно 13 записок, поданных или подготовленных к подаче в Верховный тайный совет от разных кружков. Под этими проектами собрано порядка 1100 подписей, из них 600 – офицерских! Если учесть, что всего-то в Российской империи было тогда не больше 13–15 тысяч офицеров, число это просто поразительно.
   Ни один из поданных проектов не ставит под вопрос ни избрание Анны, ни ограничение ее власти: все подходят к этому как к совершившемуся факту.
   Самую обширную и гладко написанную записку представил Татищев, как-никак профессиональный историк. Обращаясь к идее естественного права, моралистическим идеям Пуфендорфа и Вольфа, он доказывает, что России больше всего приличествует самодержавное правление. Вместе с тем Татищев утверждает, что после пресечения династии избрание государя «по закону естественному должно быть согласием всех подданных, некоторых персонально, других через поверенных». Татищев возмущался вовсе не ограничениями власти Анны, сколько тем, что сделала это кучка сановников, самовольно и тайком, попирая права шляхетства и «всех чинов». Он призывал шляхетство защищать это право до последней возможности.
   Еще раз обращу внимание читателя – получается, дворянство очень даже готово к тем же требованиям, что и «вельможество».
   Другие записки менее теоретичны и куда более прагматичны. Эти проекты сосредоточиваются на схеме высшего управления империей и на привилегиях дворянства. У них, в общем-то, довольно много общего.
   Верховное правительство называют в проектах по-разному: и Сенатом, и Верховным советом. По проектам в нем должно быть от 11 до 30 членов, и больше 2 членов одной семьи не допускаются: видимо, сразу 4 Долгоруких из 8 членов Верховного тайного совета, заседавшего в ночь на 19 января, производит очень уж сильное впечатление на дворянство. Как-то хочется менее семейственной политики…
   Очень большое место в проектах занимает описание, какие разряды дворянства должны выбирать членов Верховного тайного совета, Сената, президентов коллегий и даже губернаторов. По некоторым проектам к выборам допускается все дворянство, по другим – только «знатное», но все дружно считают, что если даже допускать духовенство и купечество к обсуждению каких-то вопросов, то только к тем, которые их непосредственно касаются.
   Во многих проектах предлагается ограничить срок службы дворянства, отменить единонаследие, позволить вступать в службу сразу офицерами и так далее.
   Лишь в единичных проектах вообще упоминается крестьянство. И речь идет вовсе не об отмене крепостного права, не об ограничении поборов, а в лучшем случае об ограничении подушной подати, то есть того, что крестьянин платил не владельцу, а государству. «Послабляя» крестьянину его тяготу в пользу государства, господа помещики вовсе не склонны облегчать тяготу крестьян в пользу помещиков…
   Но все проекты построены на мысли, что дворянство – это и есть народ, настоящий народ в юридическом смысле слова; народ, имеющий политические и гражданские права. Остальное население Российской империи практически не упоминается в проектах… И получается так, что миллионы подданных-недворян – это своего рода живой и говорящий инвентарь, не обладающий никакими правами и политически не имеющий никакого значения.
   Князь Голицын тоже подал свой проект, очень сложный и занудный, где предлагал аж 4 высших государственных учреждения, из которых главный – Верховный тайный совет из 10 или 12 знатнейших фамилий; 2 голоса в совете Голицын уделил императрице.
   Широкие слои дворянства к управлению государством не допускаются, но «шляхетству» бросается сразу два жирных куска: полная свобода от обязательной службы с правом добровольно вступать в службу в армию и флот сразу офицерами. И второе: по проекту Голицына решено дворовых людей и крестьян ни к каким делам не допускать!
   То есть к управлению государством дворянство как не допускалось, так и не допускается, но привилегии его подтверждены, и к тому же свои привилегии дворяне сохраняют, а от обязанностей перед государством освобождаются.
   А кроме подготовки проектов дворяне активно общались друг с другом, и быстро сложилась противоборствующая «верховникам» партия… «другая компания», по словам Прокоповича, и партия очень многочисленная.
   Вошли в нее и высшие сановники, которых Верховный тайный совет не пустил в свой состав: такие, как Трубецкой, Черкасский и другие князья и высшая знать, родственники императрицы и их друзья, и множество чиновников, офицеров и рядовых дворян. Главная идея была – что добиться широкого представительства дворян и их участия в делах государства гораздо легче, имея дело с одной императрицей, чем с толпой «верховников». Главное – поддержать государыню, добиться упразднения Верховного тайного совета, узурпировавшего власть, и тогда всем будет хорошо.
   Феофан Прокопович сбился с ног, рассказывая дворянам, что от тиранства «верховников» и посланного за нею Василия Лукича Долгорукого бедная императрица «еле дышит». Это науськивание на верховников оказалось так успешно, что Прокопович сам испугался, заметив, что распаленные дворяне «нечто весьма страшное умышляют». Многие гвардейские офицеры открыто говорили, что лучше они будут рабами одной государыни, чем сразу многих тиранов-«верховников», и готовы были не остановиться перед применением оружия.
   15 февраля Анна Ивановна въехала в Москву и тут же была окружена почетом и вниманием дворян. Ее уже заранее любили – и как царицу, и как жертву произвола верховников. На Руси любят «несчастненьких».
   Высшие чины еще присягали в Успенском соборе «отечеству» и просто «государыне», – в тексте присяги не было слова «самодержица». «Верховники» еще ликовали, открыто заявляли, что не получит императрица из казны больше 100 тысяч в год, а любую казенную ценность, хоть какую-нибудь табакерку, будет брать только под расписку; чуть что не так – сразу же ее и законопатят обратно, в свою Курляндию… Но это уже вопли людей, лишенных всякой реальной силы выполнить свое намерение. Потому что «весь народ», широкие слои дворянства, за «верховниками» не пошел.
   25 февраля в большой дворцовой зале восемьсот сенаторов, генералов и дворян подали Анне Ивановне прошение образовать комиссию для пересмотра проектов, поданных в Верховный тайный совет, и для установления правления, угодного «всему народу» – то есть всему дворянству.
   Один из «верховников» тут же предложил Анне Ивановне обсудить прошение вместе с Верховным тайным советом, как предполагалось в «Кондициях», но Анна тут же подписала прошение, не спрашивая ни у кого! «Верховники», что называется, остолбенели, но поделать ничего не могли.
   А увидев, что Анна подписала документ, к ней бросились гвардейские офицеры, стали кричать, что не хотят, «чтоб государыне предписывать законы! Пусть она будет самодержицею, как все прежние цари!». Анна сама пыталась унять крикунов, а те бросаются на колени:
   – Прикажите, и мы принесем к вашим ногам головы ваших злодеев!
   «Злодеи» же стоят в двух шагах, прекрасно понимают, о чьих головах идет речь, но вот поделать ничего не могут и только плывут по течению.
   В тот же день после торжественного обеда, в котором принимали участие и «верховники», императрице подали другую просьбу, подписанную 150 дворянами. В ней «всепокорные рабы» просили «принять самодержавство своих вседостойных предков», «пункты» отменить, возвратить прежнее значение Сенату из 21 члена, а шляхетству дать право выбора сенаторов, губернаторов и президентов коллегий. А кроме того, шляхетство просило установить порядок правления по написанным дворянами запискам.
   – Как, разве эти пункты не были составлены по желанию всего народа?!
   – Нет!
   – Так ты обманул меня, князь Василий Лукич! – обратилась Анна к Долгорукому, как бы только что сообразив, что к чему. После чего Анна велела принести текст подписанных ею в Митаве «Кондиций» и публично порвала их и бросила на землю. Раз не «народ» хотел «Кондиций», то чего уж с ними церемониться!
   А 1 марта по всем соборам и церквам шла присяга Анне Ивановне как самодержице российской, и конституционно-аристократическая монархия, получается, просуществовала в России всего 10 дней.
   На другой день после присяги Анна Ивановна восстановила Сенат в составе 21 человека, но всех сенаторов назначила сама, никаких выборов не было. 4 марта 1730 года царица распустила Верховный совет, и больше он никогда уже не восстановился ни в какой форме. Но что характерно, к запискам дворянства никто никогда больше не возвращался, и никакое ограничение самодержавия даже не обсуждалось. Царица как бы «забыла» про них.
   Так что если аристократическая конституция просуществовала всего 10 дней, то шляхетская конституция в России попросту не родилась.
   Сам князь Дмитрий Голицын так объяснял причины неудачи: «Пир был готов, но званые оказались недостойными его; я знаю, что паду жертвою неудачи этого дела; так и быть, пострадаю за Отечество; мне уж и без того остается немного жить; но те, кто заставляет меня плакать, будут плакать дольше моего».
   Звучит достойно, красиво и трагично… Не могу не обратить внимания читателя на несомненное благородство интонации. Но здесь, конечно, выражена не вся правда: не только «гости» оказались недостойны пиршества, но и слишком мало гостей зазвал к себе князь Голицын на пир. Слишком от многих в России хотел он, чтобы они только смотрели на его пиршество в узком кругу друзей и только подавали им блюда.
   Но и дворянство… Что же они?! Что же они так легко отдали Анне Ивановне ничем не ограниченную власть?!
   По мнению В.О. Ключевского, во всем виновата гвардия, которая «поняла дело по-своему, по-казарменному: ее толкали против самовластия немногих во имя права всех, а она набросилась на всех во имя самовластия одного лица – не туда повернула руль: просить о выборном управлении, восстановив самодержавие, значило прятать голову за дерево» [21. С. 160].
   Даже эта, весьма умеренная оценка не совсем справедлива – многие из гвардейцев, бросившихся на колени 25 февраля, подписывали и поданное ей прошение, и участвовали в составлении записок.
   В советское время даже в серьезных исследованиях В.В. Мавродина, Н.И. Павленко совершенно ничего не писалось о «низовом», шляхетском стремлении ограничить монархию. Тема ограничения власти считалась «неактуальной», парламентаризм полагалось презирать, а предков, склонных к парламентаризму, полагалось считать «исторически неправыми» по определению. И сводилась вся история января 1730 года к очень простой схеме: «верховники» затеяли своекорыстно присвоить себе власть, рядовое дворянство этому помешало. А уж в литературе для детей, в литературе учебной эта тенденция расцвела пышным цветом.
   «Попытка «верховников» ограничить ее (Анны. – Л. Б.) власть в интересах аристократии потерпела неудачу в результате решительного вмешательства дворянства» [36. С. 157].
   То же самое писалось и в учебниках:
   «…но дворянство было недовольно господством верховников, и Анна, опираясь на гвардию, с удовольствием «разодрала» кондиции и объявила себя самодержавной государыней», – написано в советском учебнике, выдержавшем тьму изданий [37. С. 185].
   И даже в гораздо более позднем:
   «Как ни пытались верховники скрыть свои планы ограничения царской власти, об этом стало известно широким слоям дворянства… Сильная дворянская оппозиция верховникам была налицо, что стало известно Анне Ивановне. Изобразив притворное возмущение тем, что кондиции верховников не были одобрены дворянством, императрица публично надорвала документ и бросила на пол. Гвардия и здесь была начеку, выразив свое полное одобрение сохранению самодержавной власти» [38. С. 222].
   Воистину, самая страшная ложь – полуправда! Достаточно умолчать, что дворянство само хотело конституции, только в своих собственных интересах, а не в интересах аристократии! И тогда сразу же можно сделать вывод, что дворянство вроде бы поголовно стояло за неограниченную монархию…
   Истина же мало подтверждает любимый коммунистами тезис о чуждости России европейских парламентарных идей. В январе 1730 года дворянство составляло оппозицию верховникам, но ничуть не менее, чем сами верховники, хотело участвовать в управлении государством. Тут надо учесть, что ведь вообще дворян в Российской империи было тогда очень немного – порядка 100 тысяч взрослых людей. Офицеров в армии было всего порядка 15 000, а два гвардейских полка, Преображенский и Семеновский, насчитывали вместе всего 2800–3000 человек. При таком малолюдстве 500 агитаторов, 1100 подписей под прошениями, 13 проектов, 600 офицеров-подписантов – это очень и очень много.
   Дворянство было полно монархических иллюзий, готово было обожать любого «царя-батюшку» или «матушку-царицу», не очень вдаваясь в их личные качества. Дворянство искренне верило, что цари хотят только самого лучшего, и, наверное, весьма многие уверены были – Анна просто не может не желать введения конституции и допуска дворян к управлению. Дворянство было темным и патриархально невежественным во всем, что касается политики. Дворянство было разобщено и неопытно, и оно разделило судьбу патриархального наивного народа, которым легко может манипулировать любой достаточно хитрый и достаточно беспринципный человек. Даже не особенно умная и совсем не опытная в политике Анна легко смогла «управиться» с дворянами.
   Тем более Дмитрий Голицын (при всем аристократическом благородстве интонаций в своих высказываниях) вполне мог обвести вокруг пальца эти многотысячные толпы, в которых, в конце концов, были люди и умные, и деловые, и искушенные. Почти уже обвел, да не сумел довести дела до конца, так некстати обмолвился 25 января.
   Так Анна Ивановна, делая наивные глаза, ахала вместе с гвардейцами о бесчинствах верховников, а потом «позабыла» дать дворянству право выбирать своих представителей и высших должностных лиц.
   Дмитрий Михайлович Голицын предсказывал верно, в том числе и свою судьбу: он пострадал за Отечество и пал жертвой своей неудачи. Назначенный сенатором, он старался жить тихо, незаметно в своем подмосковном Архангельском, но, конечно же, не уберегся. В 1736 году Д.М. Голицын привлечен к суду за злоупотребления, приговорен к смертной казни, замененной пожизненным заточением в Петропавловской крепости. 4 апреля 1737 года его сердце остановилось в заточении, а знаменитая библиотека после этого оказалась «конфискована» – фактически разворована приближенными Анны Ивановны.
   Но и вторая часть предсказаний Дмитрия Михайловича сбылась на славу. Сам он умер, в конце концов, в возрасте 72 лет, после славной и богатой жизни, в которой он вершил громадные по значимости дела. А дворянство, не пошедшее за ним, плакало и впрямь дольше и горше него. Русское «шляхетство» очень дорого заплатило за свою наивность и близорукость. Анна Ивановна кинула жирный кусок дворянам: ограничила срок службы дворян 25 годами, окончательно отменила дурной указ Петра о единонаследии, но конечно же, никаких выборных учреждений, никакого выбора должностных лиц, никакой конституции так и не возникло…

Конституционная виртуальность

   Тут таится интереснейший вопрос: а если бы князь Дмитрий Михайлович Голицын не был так по-хамски, так безобразно зациклен только на верхушку дворянства, на титулованную потомственную знать? Что, если бы он немного больше уважал остальное дворянство и подготовил другой проект конституции… Такой, за которым пошла бы большая часть дворянства? Да, тогда бы российская конституция, скорее всего, состоялась! Но в каком виде могла бы состояться конституция? Что это могло бы быть?
   Большинство историков более или менее уверенно заявляют: если бы даже конституция родилась как аристократическая, «вельможная», вопрос только времени, как быстро распространится она на все остальное население.
   Тут, конечно, есть одна закавыка, одно исключение из правила… И это исключение, конечно же, Польша! Потому что в ней привилегии дворянства, режим дворянской республики сочетался с крепостным правом и униженным положением крестьянства. В России ведь тоже все идет одновременно и к усилению крепостного права, и к рождению дворянской конституции. Проекты конституционного устройства 1730 года очень хорошо отражают именно такое состояние умов.
   Бессмысленно пытаться просчитать все варианты, но при введении конституции для верхних 2 % населения, при бесправии остальных 98 %, это могло бы привести только к чудовищных масштабов взрыву. Взрыву, целью которого могло быть с равным успехом и получение конституционных прав, и уничтожение этих верхних 2 % вместе с их конституцией и прочими барскими затеями.
   Итак, положительная перспектива: через какое-то время дворянская конституция начинает распространяться не только на дворянство, но и на какие-то слои богатых и чиновных недворян. Другие сословия начинают включаться в конституционный строй, пусть и не в качестве равноправных партнеров (в конце концов, еще в XX веке избрание депутатов в Думу проводилось по куриям – то есть по категориям населения, и каждая курия выставляла депутатов от разного количества своих членов: по землевладельческой курии – от 2000 человек, от 4000 человек по городской, от 30 000 человек – по крестьянской, от 90 000 человек – по рабочей).
   Отрицательная перспектива: формирование такого раскола между верхушкой населения и его основной массой, что сама возможность взаимного понимания утрачивается. И к концу (может быть, даже в середине)
   XVIII века гремит такой социальный взрыв, что пугачевский бунт в сравнении с ним кажется детскими игрушками. Идеология мятежа – православный фундаментализм и возвращение к нормам Московского великого княжества. А всякие там конституции, европеизации и прочие выдумки бесящихся с жиру бар должны быть отброшены беспощадно.
   Результат? Кровавый хаос, провал всего государства и общества в очередную утопию (как Чехия в XV веке). Годы, а то десятилетия развала, распада, разрушения. А потом одичавшие, а то и обезлюдевшие земли начинают прибирать к рукам соседи…
   Устрашающая перспектива?! Но ведь любое разделение народа на две разные по своему материальному и общественному положению, даже разные по культуре группы ведет именно к тому же самому. Даже если конституционные права одних покупаются ценой рабского бесправия других.

Глава 3 Бироновщина

Бирон царил при Анне.
Он сущий был жандарм.
Сидели мы, как в ванне,
При нем… Das Gott erbarm!

Граф А.К. Толстой
   Еще в XVIII веке режим Анны Ивановны окрестили «бироновщиной», и достаточно справедливо, потому что, действительно, ее фаворитом и ближайшим к ней человеком все десять лет правления был Эрнст Иоганн Бирон, мелкий прибалтийский дворянчик. Он находился при дворе Анны Ивановны с 1718 года и, будем справедливы, сделал для нее много доброго.
   Жертва политики Петра I, пытавшегося породниться со всеми монархами Европы, Анна в 1710 году была выдана замуж за герцога Курляндского Фридриха-Вильгельма.
   Курляндское и Земгальское герцогство возникло при распаде Ливонского ордена. Последний магистр ордена Генрих Кестлер сумел договориться с Речью Посполитой – 28 ноября 1561 года подписан был договор, по которому из остатков орденских земель формировалось новое государство, вассал Речи Посполитой. Кровь диких баронов, огнем и мечом захватывавших и деливших земли Прибалтики, текла в Фридрихе-Вильгельме, но то ли сказалась разгульная жизнь предков, то ли по неизвестной причине именно этот герцог получился какой-то неудачный, а только был Фридрих-Вильгельм хилый и тщедушный, и очень может быть, что Петр I не случайно выбрал его в мужья именно Анны… Потому что Анна была нелюбимой племянницей, дочкой нелюбимого брата Ивана.
   Иван Алексеевич был сыном того же царя, что и сам Петр, Алексея Михайловича, но родились они от разных матерей. В 1682 году, строго говоря, возвели на трон сразу двух царей – Ивана и Петра, и Ивана, как старшего, даже «первым царем». Иван так и сидел на троне до 1696 года, пока не помер, и, уж будем справедливы, Иван никогда не мешал Петру и вообще был ограниченным, добрым, незлобивым и никому никогда не мешал.
   Петр не любил Ивана ровно потому, что добрый Иван его страшно раздражал и вообще, по оценкам Петра, был «дурак несусветный», а когда они вместе сидели на особом двойном троне, у Ивана, по словам Петра, «из ушей и из носу воняло».
   Под стать царю Ивану была и царица Прасковья Салтыкова – по всем оценкам, женщина очень добрая, хозяйственная, но, как бы нам тут выразиться поаккуратнее… Выразиться так, как подобает говорить о венценосных особах, и в то же время чтобы все было понятно… В общем, не отличалась она обширным интеллектом, что тут и говорить, не отличалась… Это та самая Прасковья, которая назвала Остермана Андреем Ивановичем. Петр I ее тоже не любил, хотя и менее остро, чем брата. Скорее презирал, а еще скорее – был равнодушен с оттенком пренебрежения: даже он не любил дураков…
   А из трех дочерей этой царственной четы Анна Ивановна раздражала Петра больше других – нелюдимая, угрюмая девочка, неуклюжая, не умевшая нравиться. Попав в общество, маленькая Анна забивалась в угол и громко сопела, не желала и не умела ни с кем общаться. Ну, быть умницей ей было не в кого, а добрая маменька к тому же очень верила в целительную силу розги и дочерей воспитывала довольно просто чуть ли не до времени, когда они стали невестами. В XVIII веке был в большом ходу такой педагогический стишок:
Розгою Дух Святой детище бити велит,
Розга убо ниже мало здравию вредит,
Розга разум во главу детям вгоняет,
Учит молитве и злых всех истязает;
Розга родителям послушны дети творит,
Розга божественного писания учит.

   Насколько розга «разум во главу детям вгоняет», сказать трудно, вроде бы наука не знает таких достоверных свидетельств, но вот что на характеры людей она оказывает очень разное влияние – это факт. Сестры Анны, Екатерина и Прасковья, несмотря на маменькины педагогические убеждения, оставались девицами веселыми и бойкими, хотя и они как-то не блистали особенным интеллектом. Ну а вот Анна становилась не по годам угрюмой да к тому же и учиться очень не любила – добрая маменька, «не худа, а добра желая», очень внимательно следила за ее занятиями. Результат? Анна училась у немецкого учителя с 6 лет, но до конца своих дней – после многих лет жизни в Митаве, после романа с Бироном, длившегося то ли 13 лет, то ли даже 22 года, словом, по-немецки Анна и к концу жизни говорила с акцентом и плохо, а писать почти что не могла (впрочем, как и по-русски). Странным образом педагогические приемы ее маменьки не завострили ума Анны и нисколько не напрягли ее памяти.
   Может быть, дело еще и в том, что Екатерину и Прасковью мама любила, а вот Анну – не очень. По крайней мере, мать любила ее меньше всех, и отношения у взрослой Анны с маменькой были довольно напряженные. Вот Екатерина и Прасковья, несмотря на педагогические приемы матушки, росли достаточно счастливыми девицами и, когда выросли, поддерживали с мамой стабильно хорошие отношения.
   Вот эту-то нелюбимую племянницу и отдал Петр за жалкого потомка свирепых остзейских[2] баронов с откровенным желанием – наложить лапу на Курляндское герцогство. Для нравов эпохи довольно характерно, что Анна и Фридрих-Вильгельм обменялись любовными письмами, ни разу не видя друг друга. Иногда жениху показывали портрет невесты (тоже характерно, что не наоборот), но в этом случае и такого ничего не было. Молодые люди должны были жениться, это дело решили без них, и они послушно изобразили влюбленность…
   Свадьба состоялась 31 октября 1710 года, и Анна овдовела почти сразу – молодые супруги только выехали из Петербурга в Митаву, как герцог Фридрих-Вильгельм умер 10 января на мызе Дудергоф.
   Очень возможно, герцог попросту не выдержал очередной попойки в компании Петра I, помер он наутро после алкогольного «состязания» с новым родственником. Анна Ивановна осталась одна и с очень ограниченными средствами к существованию. После смерти супруга она пыталась вернуться в Россию, в Петербург, но добрый дядюшка, царь Московии и вскоре император Российской империи, выпроводил ее обратно. Петра I как нельзя больше устраивало, чтобы на престоле Курляндии сидела его племянница, пусть даже не имея никакой реальной власти.
   Несколько раз появлялась возможность выдать Анну Ивановну замуж, и всякий раз Петр эту возможность пресекал: международное положение Курляндии было очень неопределенным, шатким, и любой брак герцогини Курляндии мог нарушить хрупкое равновесие. А на Прибалтику Петр последовательно накладывал лапу. Чем вообще слабее была Курляндия, чем меньше она была способна проводить самостоятельную политику – тем лучше!
   А что до вечной нужды Анны, ее униженности – у Петра, случалось, и солдаты умирали от голода, а к солдатам, при всей своей грубости и жестокости, он относился несравненно лучше, чем к своим детям, а уж тем более – к племянницам, к дочерям нелюбимого брата.
   И осталась Анна, герцогиня Курляндская, не просто одна, а фактически выгнанная из России, без чьей бы то ни было помощи. Курляндия в то время была своего рода «дворянской республикой», вроде Речи Посполитой. Но в Польше считалось неприличным для шляхтича не получить хоть какого-то образования. А вот про прибалтийских баронов редко говорили без употребления таких славных, почтительных эпитетов, как «дубообразные» или «тупые, как селедки». Почему именно селедка пользовалась такой плохой репутацией у студентов города Кенигсберга, мне не удалось установить. Вроде рыба как раз довольно умная и хитрая…
   Но во всяком случае немецкие бароны из Прибалтики славились прожорливостью, тупостью и пьянством, мало подчинялись своим герцогам, денег для них жалели, а в плане культуры мало отличались от «крепких земле» латышских крестьян, на шее у которых сидели и которых мордовали, как хотели.
   Анна была для них чужой и сильно нуждалась порой в самом необходимом, даже в еде. Неоднократно приезжала она в Петербург, буквально попрошайничала и изо всех сил старалась всем понравиться. Поведение приживалки? Несомненно! Но многие Анну Ивановну жалели, потому что видели ее униженной, поставленной в тяжелое положение и к тому же старающейся быть приятной. На ее избрание оказало воздействие и это – ох, до чего любят на Руси несчастненьких!
   Эрнст же Бирон… О ранних стадиях его общения с Анной рассказывают по-разному. Что он был при ее дворе в Митаве с 1718 года – это точно. Тогда ему было 28 лет, захудалой герцогине Анне Курляндской – 25. По одним данным, тогда-то у них и начался бурный, но долгое время скрывавшийся от всех роман. По другим сведениям, в 1718 году любовником… простите, фаворитом, Анны был русский посланник Бестужев-Рюмин; а Бирона в фавориты, а говоря менее изысканно, в любовники Анна взяла много позже, только в 1727-м. Какая версия более правдива, я не знаю.
   Об этой связи рассказывали много чего, в том числе и о множестве детишек от Бирона, которых Анна то ли приканчивала самыми варварскими способами еще в утробе, то ли отдавала на воспитание в разные богадельни или доверенным людям. Но рассказывали о них так много разного, и по большей части гадостей, что верится плохо. Тем более что основная масса рассказчиков – люди, пострадавшие от Анны и от бироновщины и начавшие свои замечательные рассказы уже после окончания ее правления.
   То есть, с одной стороны, тогда и правда практически не умели предохраняться, это факт. И о рождении у Анны детей сообщают не только русские, но и иностранные современники. С другой… очень уж хотелось и очень уж многим русским дворянам хотелось, чтобы Анна была отвратительным чудовищем, травившим своих неродившихся детей какими-то «отварами» и «зельями», извлекавшим трупики из утробы вязальными спицами по частям и так далее. А раз очень уж хотелось – трудно верить.
   Наиболее реальна версия, что в Митаве у Анны родилось несколько детей (от Бестужева или от Бирона?) и этих детей отдали на воспитание в семьи простолюдинов. В какие? Вот это неизвестно, эти детали скрывались тщательнее всего. Так что и сегодня, скорее всего, в Прибалтике живут люди, в которых течет царская кровь.
   То же самое касается и Бирона… Огромное множество людей имело все основания не любить, а то и ненавидеть лютой ненавистью Бирона. И, конечно же, сообщали о нем разного рода неблаговидные сведения. Классикой стали слова австрийского посланника барона Остена: «Когда граф Бирон говорит о лошадях, он говорит, как человек; когда же он говорит о людях или с людьми, он говорит, как лошадь». Это высказывание очень быстро переиначили в поговорку: «С лошадьми он человек, а с людьми – лошадь».
   Что страстный лошадник Эрнст Бирон даже самые важные вопросы решал в манеже – это факт. Что самый лучший способ понравиться ему – хорошо разбираться в лошадях и, придя в манеж, поговорить о них, помочь Бирону в выездке, в дрессировке лошадок, а еще лучше – подарить ему хорошую лошадь, – это тоже факт.
   Все это, судя по всему, примерно так и было… Но чем это лучше или хуже привычки графа Шувалова, покровителя Ломоносова, принимать посетителей в то время, когда его брили, пудрили и завивали? Или привычки Фридриха I вести важнейшие разговоры во время военных парадов, под барабанный грохот и рев труб? По правде говоря, вполне невинное самодурство, и не более.
   Рассказывали и про то, что в годы юности Бирон учился в Кенигсбергском университете, в Восточной Пруссии, и вынужден был покинуть Пруссию… Но мы ведь не знаем множества обстоятельств дела. Известно, что Бирон участвовал в каком-то ночном дебоше и что гуляки разнесли некий кабачок во время драки студентов с горожанами. И что во время драки погиб человек. Все так! Но, во-первых, никто не знает достоверно, в чем состояло тут участие Бирона. А во-вторых, даже если в его руках была шпага, проткнувшая почтенного горожанина, так ведь и горожанин был со шпагой. В момент, когда шпага Бирона вошла в его тело, сей почтенный человек находился не у себя в доме и не в городском магистрате, а во все том же низкопробном кабаке. И не сидел он за чтением Канта, а стоял в боевой позе, направив на противника (возможно, на Бирона) 60 сантиметров остро отточенной стали.
   Так что, с одной стороны, история, конечно же, отвратительная. «Почему-то» далеко не все студенты XVIII века, при всем их традиционно нетрезвом и распутном образе жизни, влипали в подобные истории.
   С другой стороны, очень может быть, что Эрнст Бирон и вообще не виноват в этой смерти или виноват не больше, чем любой участник пьяной драки, вынужденный защищаться от направленного на него оружия. То есть виноват ровно в том, что вооруженный шатался по портовым кабакам и искал буйных развлечений на свою… ну, пускай будет на голову.
   Во всяком случае, студент Эрнст Бирон просидел под арестом несколько месяцев, после чего его отпустили с миром (хотя был вынужден никогда больше не появляться в Кенигсберге). А убийства своих граждан городские суды и городская полиция никогда не жаловали, и очень трудно представить, чтобы они «покрывали» студента, да еще студента из нищей и дикой Курляндии.
   Так что и эта быль, очень может быть, молодцу и не в упрек.
   Бирон был невоспитан, груб, необразован, примитивен? Несомненно! Его портреты, даже портреты придворных живописцев, показывают грубое, надменное лицо, наглое и неинтеллигентное, высокомерное и пошлое.
   Но можно подумать, Анна Ивановна была утонченной, прекрасно образованной женщиной! «Императрица Анна толста, смугловата, и лицо у нее более мужское, нежели женское. В обхождении она приятна, ласкова и чрезвычайно внимательна. Щедра до расточительности, любит пышность чрезмерно, отчего ее двор великолепием превосходит все прочие европейские. Она строго требует повиновения себе и желает знать все, что делается в ее государстве, не забывает услуг, ей оказанных, но вместе с тем помнит и нанесенные ей оскорбления. Говорят, что у нее нежное сердце, и я этому верю, хотя она и скрывает тщательно свои поступки. Вообще могу сказать, что она совершенная государыня…» – это все писал испанский дипломат герцог де Лириа. Очень чувствуется, что герцог отлично знал об обыкновении Тайной канцелярии читать письма иностранных дипломатов и потом зачитывать самые интересные выписки самой императрице, особенно те места, где речь шла о ней.
   Но и у герцога, если умело прочитать меж строк, портрет получается скорее устрашающим, чем привлекательным. Графиня Наталья Шереметева, побывавшая вместе с мужем в Сибири по воле Анны, оставила, наверное, не беспристрастное, но, кажется, более свободное от дипломатии описание: «…престрашнова была взору, отвратное лицо имела, так была велика, когда между кавалеров идет, всех головою выше и чрезвычайно толста».
   С портретов Анны Ивановны смотрит женщина ничуть не более умная или культурная, чем Эрнст Бирон. Те же тяжеловесные, несколько туповатые черты лица, то же глупо-надменное выражение, и даже нижняя губа оттопырена так же идиотически-высокомерно.
   Давно известно, что супруги со стажем даже внешне начинают походить друг на друга, и на портретах Эрнста Бирона и Анны Романовой мы видим прекрасную иллюстрацию этого. Только вот брезгливо оттопыренная нижняя губа есть у Анны и на самых ранних портретах, задолго до знакомства с Бироном. Портретов Бирона… ну, скажем, в 20 или в 25 лет я не видел, и пока не увижу, позволю себе считать – царственная любовница очень существенно воспитывала Бирона… Если и в меньших масштабах, чем он ее, то, во всяком случае, в сравнимых!
   Бирон плохо влиял на царицу, потому что был грубиян и обожал крепкие напитки (есть и такое мнение)?
   Да, Бирон любил пить и курить, а Анна Ивановна не курила, не любила вина и совсем не жаловала пьяниц. Но вот свидетельство очевидца, иностранного посла: «Способ, которым государыня забавлялась сими людьми (своими шутами. – Л. Б.), был чрезвычайно странен. Иногда она приказывала им всем становиться к стене, кроме одного, который бил их по поджилкам и через то принуждал их упасть на землю. Часто заставляли их производить между собой драку, и они таскали друг друга за волосы или царапались даже до крови. Государыня и весь ее двор, утешаясь сим зрелищем, помирали со смеху».
   Обратите внимание на весьма важную деталь – дикие забавы шутов «утешают» вовсе не одну Анну, а весь ее двор, то есть людей, предки которых известны порой века с X или с XIII. Что бы ни думали о себе Рюриковичи и Гедиминовичи, их вкусы ничем не выше вкусов Анны. Привычку же окружать себя беспрерывно орущими и прыгающими шутами Анна отнюдь не переняла от Бирона, а привезла из родительского дома – дома ее матери, Прасковьи Федоровны, в девичестве Салтыковой.
   Но главное, где же здесь, скажите на милость, грубый немчик, несущий дикие нравы в культурную страну?! Бирон предпочитал смотреть на лошадей, на скачки и сам неплохо скакал (хотя для жокея был чересчур тяжел и массивен). И эти его развлечения, уж конечно, приятнее забав «утонченного» двора Анны Ивановны.
   По части образования и общей культуры любовники друг друга стоили, а в плане умственных способностей и практических знаний Бирон, несомненно, стоял куда выше. Он-то по-русски говорил и, как должна работать государственная машина, представлял себе вполне четко.
   «У него не было того ума, которым нравятся в обществе и в беседе, но он обладал некоторого рода гениальностью, или здравым смыслом, хотя многие отрицали в нем и это качество. К нему можно применить поговорку, что дела создают человека. До приезда своего в Россию он не знал даже названия политики, а после нескольких лет пребывания в ней знал вполне основательно все, что касается до этого государства… Характер Бирона был не из лучших: высокомерный, честолюбивый до крайности, грубый и даже нахальный, корыстный, во вражде непримиримый и каратель жестокий».
   Бирон жесток; его жестокость и привычка к крови стала причиной безысходного кошмара бироновщины?
   Но у нас нет никаких причин считать, что Бирону нравилось унижать кого-то, наказывать или бить. Он не был добрым человеком, но не был и жестоким. Во всяком случае, как бы ни был он «во вражде непримиримым и карателем жестоким», но и не любил смотреть на казни и пытки, тем более никогда не пытал и не избивал собственноручно. А необходимую при бироновщине грязную работу охотно переложил на Андрея Ивановича Ушакова – обер-палача с огромным, еще с петровских времен, стажем.
   Вот Анна Ивановна очень любила унижать. Ее шуты не только дрались между собой или били друг друга (то есть юмор строился на том, что кому-то причинялись неудобства или боль), но и дружно кидались на всякого свежего человека, с чем бы он ни входил к императрице. Был ли это царедворец, вошедший с докладом, гонец из действующей армии или иноземный посол, шуты оплевывали его, ругали, обзывали мерзкими словами, пугали неожиданными рывками или делая «козу» в нескольких сантиметрах от глаз. Когда человек шарахался, пугался, старался не запачкаться об шутов, игравших самыми натуральными какашками или делавших вид, что мочатся на вошедшего, императрицу это особенно радовало. Между прочим, с иностранными послами так не поступали, но на «своих», случалось, шуты действительно мочились, и это вызывало просто судороги восторга у царицы и ее ближайших наперсников.
   То есть «смешным» было унижение человека, его отвращение и испуг.
   Бирон любил так называемый «клозетный» юмор, и тут приходится видеть довольно типичную германскую черту – большинство даже очень культурных немцев находят очень смешным все, связанное с испражнениями и мочеиспусканием. Но Бирон не переходил от теории к практике: под воздействием водки рассказывал какую-нибудь мелкую гадость в духе «Красной плесени», – например, как мекленбургский рыбак накакал в саду у священника, а пастор не понял, что это такое, взял в руки и понюхал. Рассказывал и сам разражался идиотским хохотом, но тут смешными была глупость священника и сама какашка в его саду, а не унижение священника и не пугание священника какашками.
   А вот Анне Ивановне как раз нравилось, что ее шуты швыряются какашками и кто-то убегает, испытывает отвращение и так далее. Анекдот Бирона она рисковала не понять, и не только из-за плохого знания немецкого. А вот при бросании какашками царица, императрица и самодержица смеялась буквально до икоты!
   К тому же Анне Ивановне нравилось убивать. Говорят, что она любила охоту… Ничего подобного! Все-таки охота – это такой спорт, и порой достаточно тяжелый. Алексей Михайлович скакал с кречетом на рукавице по двадцать верст, чтобы поймать с этим кречетом цаплю или зайца. Петр II мог провести весь хмурый осенний день в скачке за борзыми, а потом соскочить с лошади, самому схватить волка за уши, связывать его сыромятным ремнем, возиться возле страшных челюстей, балансируя на грани серьезного ранения.
   Тут был спорт, преодоление и испытание себя, физические усилия, свежий воздух, движение, когда лицо горит, энергия бьет ключом, и ничто не омрачает удовольствия. В такой охоте акт убийства занимает очень скромное место, а часто зверя пытаются взять живым, и именно это считается самым интересным и самым спортивным.
   «Охота» Анны Ивановны не имела ничего общего с занятиями Алексея Михайловича, Петра Алексеевича и прочих ее родственников и предков. Анну Ивановну привлекали не поиски дичи, не преследование, не движение. Ей нравилось стрелять, и непременно по живой мишени. Для ее «охот» сгоняли животных в вольеры, гнали мимо царицы, и она палила по ним, меняя ружья, прямо из окон дворца или с террасы. Все развлечение и состояло в том, чтобы убить, чтобы живое сделалось неживым. За летний сезон 1739 года Анна собственноручно убила 9 оленей, 16 диких коз, 4 кабанов, 1 волка, 374 зайцев, 608 уток, 16 чаек. Это она так развлекалась.
   Так же точно Бирон мало интересовался тем, что о нем говорят. Во всяком случае, частная жизнь людей волновала его мало, а их мнение о его особе – еще меньше.
   А.И. Ушаков регулярно докладывал императрице обо всем, что узнавала его Тайная канцелярия, и в том числе – что и кто говорил об императрице. Такого рода информация всегда вызывала у нее самый жгучий интерес.
   Но попытки Ушакова «информировать» и Бирона оказались безрезультатны – ему просто было неинтересно. И право же, это признак здоровой натуры. Куда более здоровой, чем у закомплексованной, до конца жизни не уверенной в себе Анны.
   Так что вот насчет отрицательного влияния Бирона на императрицу – позволю себе сомневаться. Вот что отношения были прекрасные – да, несомненно; Эрнст Бирон и Анна Романова составили бы превосходную супружескую пару, любящую и согласную. И вовсе это согласие не было купленным и не основывалось только на дарах императрицы любовнику. Да, Эрнст Бирон, не успев въехать в Россию, тут же стал действительным тайным советником, генерал-аншефом, кавалером высшего в Российской империи ордена Святого Андрея Первозванного, главой личного Кабинета императрицы, а в 1737 году и герцогом Курляндии.
   Но все это началось только в 1730 году. До этого то ли три года, то ли 12 лет Бирон очень сильно помогал несчастной герцогине Курляндской, в числе прочего, помогал и деньгами, и советами, и своим влиянием на остзейских баронов. Бирон-то был для них «свой», его они готовы были если не слушаться, то уж хотя бы слышать. То есть, попросту говоря, Бирон несколько лет по-мужски опекал Анну, герцогиню Курляндскую, унизительно зависящую от подачек из Петербурга. И, конечно же, он не знал, что его любовница, бедная герцогинька, обернется сказочно богатой императрицей Российской империи и осыпет его россыпями золота. Отношение Бирона к Анне проверено и временем, и полным бескорыстием первых лет общения… бескорыстием с его собственной стороны, не со стороны Анны.
   «Никогда на свете, чаю, не бывало дружественнейшей четы, приемлющей взаимно в увеселении или скорби совершенное участие, как императрицы с герцогом Курляндским. Оба они почти никогда не могли во внешнем виде своем притворствовать. Если герцог являлся с пасмурным лицом, то императрица в то же мгновение встревоженный принимала вид. Буде тот весел, то на лице монархини явное напечатывалось удовольствие. Если кто герцогу не угодил, то из глаз и встречи монархини тотчас мог приметить чувствительную перемену. Всех милостей надлежало испрашивать от герцога, и через него одного императрица на оные решалась».
   В этом, собственно, и состояла «бироновщина» – сама Анна заниматься государственными делами и не любила, и не умела. Она охотно отстранилась от принятия решений и фактически передоверила управление страной Бирону. Ну и создала некоторые формальные учреждения, в первую очередь Кабинет, которым руководили три министра – первоначально это были Головкин, Черкасов и Остерман. Подписи этих трех министров официально приравнивались к царской, и получается – этим трем было достаточно договориться, чтобы стать своего рода коллективным царем.
   Впрочем, Кабинет организовали в ноябре 1731 года, а еще в марте Анна Ивановна восстановила учреждение, которое при ее дядюшке называлось Преображенским приказом. Теперь это заведение получило название Канцелярии тайных розыскных дел. А во главе ее встал старый, заслуженный палач еще тех, петровских, времен – Андрей Иванович Ушаков.
   Бироновщина в огромной степени держалась, кроме личного влияния Бирона, на Кабинете, члены которого менялись, и на Тайной канцелярии, глава которой оставался неизменным, несменяемым и благополучно дожил до конца режима.
   Считается, что для режима бироновщины наиболее важная черта – засилье иностранцев, главным образом, немцев, во всех областях государственной и общественной жизни.
   Если явление рассматривать подробнее, приходится сразу добавить еще и хищническую эксплуатацию народа; разграбление природных богатств страны; жестокие преследования недовольных, доносы, шпионаж.
   Уже в 1731–1732 годах государственная казна истощилась от бесхозяйственного управления страной, беспримерной роскоши двора, хищений фаворитов. Приходилось изыскивать новые средства, а как? Принялись выколачивать недоимки из крестьян и посадского населения, старались выжимать все, что возможно.
   Другим источником пополнения казны стали продажи монополий и невосстановимых ресурсов, например минеральных.
   Третьим – богатства репрессированных – ведь они отходили в казну.
   Двор при Анне обходился впятеро или вшестеро дороже, чем при Петре, «при неслыханной роскоши двора в казне нет ни гроша, и потому никому ничего не платят», по словам французского посла. «Никому» – это в смысле армии и флоту, чиновникам и поставщикам двора, но сам-то двор существовал очень хорошо, даже роскошно посреди нищающей страны.
   Двор поражал в одно время и роскошью, и дикостью; про «мотовскую роскошь» и безвкусицу двора с изумлением писали иностранцы. В одном Анна Ивановна очень походила на дядюшку Петра: она тоже органически была не способна остаться наедине сама с собой. Грубые, пошлые увеселения, беспрестанная трескотня шутих, гомон приживалок, фрейлин и «ближних дворянок» был ей необходим, как воздух. Ей необходимы были какие-то чисто физические действия.
   Но если Петр был непритязателен, его попойки и развлечения походили на сходки немецких ремесленников, Анна Ивановна весьма уверенно считала себя женщиной, которой подобает роскошь. От дворян требовали все новых и новых нарядов. На каждый праздник (а их было до пятидесяти в год) требовался новый маскарадный костюм или новое платье – а значит, надо было покупать дорогие иностранные ткани. Дворянство, даже и придворное, было вовсе не так уж богато, и такая перспектива совсем не вызывала у него восторга.
   А императрица прямо требовала этой роскоши, – новых платьев, ярких костюмов, иллюминации, танцев, и ее требования чреваты были стесненным положением одних и разорением других. И можно спорить, что было важнее – роскошь или новое унижение зависимых от нее людей.
   И новый источник споров: что в ней кричало, в императрице – еще маменькина розга или многолетнее прозябание в Митаве, в унизительной зависимости от подачек из Петербурга? Право же, я не берусь судить…
   Как воспринималось это требование роскоши, хорошо показывает хотя бы история с Румянцевым. После дела царевича Алексея в 1718 году Петр отблагодарил Румянцева, отдав ему часть деревень Лопухиных. При Петре II у него эти деревни отобрали и вернули прежним владельцам.
   Анна Ивановна очень хотела показать себя наследницей Петра I. И двор она уже в 1732 году перенесла снова в Петербург, и Румянцева очень хотела приблизить. Вызвали Румянцева в Москву, и Анна Ивановна тут же сделала его сенатором, подполковником гвардии и велела ему выдать 20 тысяч рублей в вознаграждение за деревни, отобранные при Петре II.
   Говорят, что некоторые люди подобны колбасам: чем их начинят, то и носят всю жизнь в себе. Вероятно, таков был и Румянцев, хваставшийся участием в убийстве царевича Алексея Петровича.
   Не с его характером, прямым, как легендарная дубинка Петра I (или как палка прусского капрала), было играть более сложную игру, чем простое подчинение такому же простому и прямому Петру. О Бироне он слышал много дурного, и, встретив как-то его брата, простодушно его поколотил. Как это «поколотил»?! А так вот: кулаками по голове. За что?! А за то, что ему не нравился брат этого Карла Бирона, Эрнст Бирон. С простодушным зверством человека, в чьей стране далеко не изжита круговая порука и коллективная ответственность, Румянцев избил одного брата за другого. Ну что делать, простой человек был Румянцев.
   Царица вызвала Румянцева, долго пеняла ему на неблагодарность, на неумение ценить ее милости и что теперь как человека, к ней не расположенного, она не может оставить подполковником гвардии. Но что зато она сделает Румянцева главой одной из финансовых коллегий.
   На это Румянцев отвечал, что, будучи солдатом, ни черта не смыслит в финансах, но как служил верой и правдой, так и будет служить. И с той же простотой продолжает: мол, он не умеет находить средств на роскошь, которую теперь требуют при дворе, и находить не будет, потому что он солдат и потому что так велел Петр…
   Анна прервала его, выгнала вон, велела арестовать и отдать под суд Сената. Сенат решил, что за неповиновение императрице Румянцев заслуживает смерти. Анна по своему обыкновению смягчила приговор, заменив смертную казнь на ссылку в казанские деревни. 20 тысяч рублей отобрали назад.
   Когда имеешь дело со средневековыми монстрами, очень трудно быть хоть на чьей-то стороне… Пусть читатель сам решает, кто тут ужаснее – сам «простой, как палка», Румянцев, императрица Анна, способная на такое дикое самодурство, или сенаторы, приговаривающие к смерти Румянцева за то, что он возразил императрице.
   Тут все хороши, и ни на чью сторону встать совершенно невозможно.
   Итак, тратиться требовали, и требовали упорно. А ведь страна еще не отошла от времен петровского правления, и денег не было катастрофически. Источники казенного дохода оставались крайне истощены, и даже истощались еще больше. В 1732 году ожидали собрать два с половиной миллиона рублей; реально собрали 187 тысяч. Многие провинции и до Анны Ивановны запустели, «точно войною или мором опустошены», народ еще сильнее обнищал при Екатерине I и Петре II.
   Но первые преемники Петра хотя бы отменили снаряжение карательных экспедиций по сбору недоимков, и налоги стали выколачивать на местах воеводы. При Анне Ивановне правительство быстро убедилось, что местные чиновники не способны выколачивать деньги из нищих и продолжающих нищать мужиков. Опять, как в последние годы жизни Петра, оккупировавшего собственную страну собственной армией, снаряжались специальные «доимочные облавы» – вымогательные экспедиции для выбивания налогов.
   Посланные из столицы войска во главе со все теми же гвардейцами обрушивались на тех, кто должен был собирать налоги на местах. Областных управителей, включая воевод, заковывали в цепи, помещиков и деревенских старост морили голодом, да так, что были смертные случаи. Крестьян били на правеже, продавая у них буквально все, что только было можно, вплоть до носильных вещей и посуды. «Повторялись татарские нашествия, только из отечественной столицы. Стон и вопль пошел по стране» [21. С. 166].
   Народ с большим или с меньшим основанием связывал все это с засильем немцев при дворе: мол, понятное дело, им русских людей не жалко.
   Уже в мае 1730 года иностранцы писали, что всем в Российской империи заправляют немцы, а русских это страшно раздражает и даже пугает.
   В дальнейшем эта вражда к иноземцам, особенно к немцам, на протяжении режима Анны Ивановны будет только возрастать. Мол, это они во всем виноваты!
   Такова же и оценка историков – в равной мере историков XIX века и современных.
   «Самый приближенный человек, фаворит, был иностранец низкого происхождения. Анна и Бирон понимали очень хорошо, что русские люди, в первую очередь русская знать, не могли сносить этого спокойно… естественно, оскорбители питали неприязнь к оскорбленным» [31. С. 262].
   Впрочем, историк, очень склонный к самым взвешенным оценкам, С.М. Соловьев полагает, что некоторые из этих иноземцев, хотя бы Остерман и Миних, были очень талантливы и к тому же так обрусели, что уже и не воспринимались как иностранцы. Но «нельзя было помириться с теми условиями, которые их подняли и упрочили их положение: перед ними стоял фаворит обер-камергер граф Бирон, служивший связью между иностранцами и верховной властью. Бирон и Левенвольды, по личным своим средствам вовсе не достойные занимать высокие места, вместе с толпою иностранцев, ими поднятых и им подобных, были теми паразитами, которые производили болезненное состояние России в царствование Анны» [31. С. 268–269].
   При этом Бирон «…не был развращенным чудовищем, любившим зло для зла; но достаточно было того, что он был чужой для России, был человек, не умерявший своих корыстных устремлений другими, высшими. Он хотел воспользоваться своим случаем, своим временем, своим фавором для того, чтобы пожить хорошо за счет России. Ему нужны были деньги, а до того, как они собирались, не было никакого дела; с другой стороны, он видел, что его не любят, что его считают недостойным того значения, которое он получил, и по инстинкту самосохранения, не разбирая средств, преследовал людей, которых он считал опасными для себя и для того правительства, которым он держался. Этих стремлений было достаточно для произведения бироновщины» [31. С. 269].
   Это, замечу, еще очень обтекаемая, приличная редакция мнения, общего у современников события, у русского образованного общества добрые триста лет и у профессиональных историков. Есть и гораздо более жесткие редакции этого мнения.
   Справедливо ли это суждение, которое повторяют уже почти триста лет, – со времен Бирона и до наших дней?
   И да, и нет.
   С одной стороны, действительно, не только немец Бирон возглавлял режим, но немцы стояли на очень многих… даже почти на всех ключевых постах в государстве.
   Дипломатию при Анне направлял А.И. Остерман со своим другом Рейнгольдом Левенвольдом. Войсками командовал Б.К. Миних, горной промышленностью руководил А.К. Шемберг, коммерц-коллегией К.Л. Менгден… ну и так далее, перечислять можно долго, вплоть до двух братьев Бирона и его сына, двух братьев Левенвольда. Много тут кого прикормилось.
   С другой стороны, в числе самых первых лиц режима мы находим совсем не мало русских! Это и князь Алексей Михайлович Черкасский, и Артемий Петрович Волынский, и великий канцлер князь Головкин, и Салтыковы – родственники императрицы, и особенно Андрей Иванович Ушаков, бессменный глава Тайной канцелярии. Можно, конечно, поиграть словами, сказать, что немцы терпели Ушакова, чтобы он делал за них грязную работу. Но никаких данных такого рода у нас нет, такое утверждение совершенно голословно. А вот то, что Ушаков занимал ОСОБЕННУЮ должность, делавшую его значительнее если не Миниха, то уж, по крайней мере, Шемберга и Менгдена… Это факт!
   Не буду даже говорить, что, кроме Остермана и Миниха, во времена Анны в России жило много очень полезных иностранцев: академики Делиль, Бернулли, Эйлер, Байер, Миллер, Гмелин, Крафт, архитекторы Растрелли (отец и сын), Трезини, художники Перезенотти, Валериани, музыканты Ристоли, Арайя. Что именно в это время датчанин Витус Беринг руководил грандиозной экспедицией, а француз Ланде создавал первую балетную школу. И что не замечать этих людей, попросту нести околесицу про гадов иностранцев, оттеснивших русских от хлебных должностей, – нечестно. Нечестно и непорядочно.
   Отмечу только, что в годы «бироновщины» не было никакого утеснения русским дворянам. В 1729 году, до воцарения Анны, в армии был 71 генерал, из которых иноземцев – 41 человек (58 % наличного состава). В 1738 году генералов было 61 человек, из них иностранцев – 31 человек (52 %).
   И более того… Именно при Анне, в годы «бироновщины», русские и иностранные офицеры были уравнены в правах. Еще Петр ввел правило, по которому иноземец, нанимаясь в русскую армию, получал двойное жалованье. Теперь и русским офицерам жалованье было повышено ВДВОЕ, и они стали получать столько же, сколько и иностранцы. Инициатором этой важнейшей меры был немец Бурхгард Миних – один из тех, кого принято считать столпами «бироновщины».
   Тот же самый Миних в 1732 году запретил нанимать новых иноземных офицеров, пока не будут устроены все офицеры из распущенной армейской группировки в Персии.
   Как же так?! Петр… Законный государь Петр I, которого именуют Великим и чуть ли не обожествляют… Он-то как раз ставит русских в неравноправное положение, отдавая предпочтение иноземцам. А злой Миних, просыпавшийся на бедную Россию, как из прохудившегося мешка, злой немец-перец-колбаса, утробный ненавистник всего русского – он-то гораздо справедливее Петра и гораздо больше дает русским…
   Ну можно ли быть до такой степени слепым и в большей степени несправедливым?!
   Возьмем придворные круги. Ближе всех к царице стоят Бирон, Остерман, Миних, братья Левенвольды, Ушаков, в последние годы – Волынский. Как видно, и тут господство немцев не абсолютное, к тому же Миних начал служить еще при Петре, а Левенвольды приняли русское подданство.
   Кстати о Петре – Лефорт, Брюс, Виниус, Огильви, Девиер, Шафиров, Бестужев – вот далеко не все иностранцы, которые стояли возле и вокруг Петра I, его выдвиженцы, «птенцы гнезда Петрова» (при том, что Лефорт скорее свил гнездо, в котором вылупился Петр). Собственно, и Миних – тоже из них, только моложе большинства, другое поколение. Он – точно такой же «птенец гнезда Петрова», в той же степени, что и Бестужев, потомок шотландца Беста, которого, однако, готовы считать русским и «своим».
   Опять же – какая исключительная несправедливость! Кто создал в Российской империи особое, привилегированное положение для иностранцев, особенно для лютеран? Кто окружил себя иностранцами в большей степени, чем русскими? Кто последовательно продвигал немцев на посты и подчинял им русских? Тот самый царь, который становится кумиром русского дворянства, чуть ли не живым богом и символом русского национального государства.
   Кто хоть в какой-то степени исправляет это положение вещей? Кто хотя бы в какой-то степени приравнивает русских офицеров и генералов к иностранным? Немец Миних, временщик Бирон!
   И эти люди, восстанавливавшие справедливость, объявлены исчадиями Германии, врагами русских, отступниками от заветов Петра, всегда продвигавшего русских!
   Кто объявлен марионеткой немцев, проводником их влияния в России? Царица, которая не удосужилась, будучи много лет герцогиней Курляндской, даже выучить немецкий язык!
   Ну, не абсурд ли?!

Несостоявшиеся временщики

   Давайте зададимся вопросом: чего хотело русское дворянство в январе 1730 года? Ага, ограничить монаршую власть! Не получилось, и дворяне готовы были служить дальше на тех же условиях. В феврале и марте 1739 года они уже ничего такого не хотели…
   Но… им не доверяют! Их оттесняют! Там, где, по их представлениям, должны стеной стоять они и только они, оказываются совсем другие люди!
   Английский резидент Рондо доносил в Лондон уже в 1730 году: «Дворянство, по-видимому, очень недовольно, что Ее величество окружает себя иноземцами… [это] очень не по сердцу русским, которые надеялись, что им будет отдано предпочтение».
   Годом позже, в 1731 году, он же доносил снова: «Старорусская партия с большим смущением глядит на ход отечественных дел, а также на совершенное отсутствие доверия к себе со стороны государыни…»
   И эти удивительные люди, которые сначала подают конституционные проекты, потом не имеют сил их довести до конца, отступаются от них, теперь хотят, чтобы к ним было прежнее доверие?! Как до конституционных проектов?!
   И эти конституционалисты-неудачники тут же готовы служить неограниченному монарху, но требуют оказаться к нему поближе и получить кусок пожирнее?!
   И эти завистники еще возмущаются, что не они становятся опорой трона?!
   М-да…
   Я почти согласен с определением «бироновщины», данным «Советским энциклопедическим словарем»: «Бироновщина – реакционный режим в России 1730–1740 гг. при императрице Анне Ивановне, по имени
   Э.И. Бирона. Засилье иностранцев, разграбление богатств страны, всеобщая подозрительность, шпионаж, доносы, жестокое преследование недовольных» [39. С. 143].
   Но кто сказал, что русское дворянство не хотело всего этого? Где написано, что они не хотели грабить богатства страны, не были готовы писать доносы, шпионить, жестоко преследовать недовольных?
   Им не нравилось, когда такая система обрушивается на них, но они были готовы участвовать в ней – да и участвовали теми же доносами и службой в ведомстве чистого русака, «птенца гнезда Петрова», А.И. Ушакова.
   Но это позиция не цивилизованного человека, а того кафра, который вполне серьезно объяснял английскому миссионеру: «Добро – это когда я угоняю у соседа коров и забираю его жен; зло – это когда он угоняет моих коров…»
   Нет никаких оснований считать, что русское дворянство, в том числе его верхушка, хоть в чем-то лучше Бирона и Левенвольдов. Как раз есть основания считать, что русское дворянство даже, может быть, было еще хуже; об этом свидетельствует многое, в том числе и поведение не только обер-палача Ушакова или Волынского, но и «аристократической оппозиции». Д.М. Голицын, при всех его достоинствах и при всем моем к нему уважении, приложил все усилия, чтобы, получив власти для себя, «себе полегчить», ничего не дать основной массе дворянства.
   По мнению А.Д. Корсакова, в написанном им проекте «…выразились как его политические воззрения, так и черты его личного характера: строго аристократический принцип, презрение к тем иноземцам, которые стремились к власти над русскими людьми, и склонность к тирании, даже деспотизму».
   От его позиции уже только шаг до «кулаком по столу», до «Ма-алчать!!» и до Тайной канцелярии: «А кто говорил, что у Голицына одно ухо больше другого?!»
   Стоило Долгоруким «прихватизировать» Петра II, и никому, кроме них, не стало хорошо от этого. Даже с Голицыными не поделились Долгорукие!
   И от их поведения тоже пахнет мелкой (и крупной) тиранией, черствостью и даже жестокостью ко всем, кроме «своих», и от их слов и дел пахнет кислыми от человеческой крови углами Тайной канцелярии, тянет нагретым металлом пыточных горнов.
   И Долгорукие, и Голицыны, и любая другая русская семья, любой клан русских дворян – титулованных или нетитулованных, приближенных ко двору или прозябающих в провинции, – это не враги «бироновщины», не борцы с произволом и пережитками Средневековья. Это несостоявшиеся бироны и бирончики. Те, кто хотел бы находиться на месте временщиков времен Анны Ивановны. Да вот не удалось. Несостоявшиеся временщики.

Самый главный временщик

   Несомненно, что «бироновщина» – это совершенно мафиозный способ управления страной, при котором правительство не интересуется благом страны и ему попросту наплевать, что будет дальше, после него.
   Такой способ управления, естественно, требует и особенных людей – тех, кто по своему психологическому складу годится во временщики. Иностранцам проще быть в чужой стране временщиками, это несомненно.
   Но, во-первых, знаменитая фраза «после нас хоть потоп» принадлежит вовсе не немцу, окопавшемуся в России, а самому что ни на есть национальному королю Людовику XIV, французскому королю французов. Еле грамотная Анна вряд ли слыхала эту фразу, но вела себя в полном соответствии с ней.
   Во-вторых, вот чем-чем, а расизмом или национализмом Бирон совершенно не отличался. Нет никаких оснований считать, что Бирон относился к русским плохо, хуже, чем к немцам, и среди его и сотрудников и собутыльников множество русских.
   В-третьих, и это главное – в Российской империи был человек, который мог в любой момент пресечь бироновщину, было бы желание. Если уж 12-летний Петр II освободился от Меншикова, то, конечно же, и она могла и избавиться от Бирона, и поставить его на место, ввести их отношения в более приличные рамки. В конце концов, управляла же Екатерина II страной через своих любовников, и делала это неплохо.
   На все рассуждения о женской слабости императрицы, о том, что не всем дано быть сильными людьми, и так далее отвечу кратко: человек всегда делает то, чего хочет больше всего. И «почему-то» для достижения главного для него, того, что он выбрал для себя в жизни, у человека всегда хватает сил.
   Анна Ивановна не дала ввести ограничения своей власти и приложила для этого совсем не мало сил. Теперь, после подавления «затейки» верховников, она распоряжалась властью бесконтрольно, как ей только хотелось. Для организации такого режима она прилагала немалые усилия и проявляла и ум, и волю, и прекрасную память, и огромное коварство, и душевные силы. Скажем, с ненавистным Дмитрием Михайловичем Голицыным она расправилась только через шесть лет после попытки заставить ее править по Кондициям. С Василием Лукичом Долгоруким, который привез ей в Митаву Кондиции, царица расправилась еще позже… Так же и Бирон сделался герцогом Курляндским и Земгальским только в 1737 году, через семь лет после воцарения Анны.
   

notes

Примечания

1

2

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →