Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Говоря биологическим языком, «bug»[9] – это насекомое, которое сосет.

Еще   [X]

 0 

Пусть духи спят (Хорошавин Андрей)

Камчатка. Девяностые годы. Студент Камчатского университета Максим Протасов, подрабатывая в краевой библиотеке в качестве уборщика, находит утерянную пять лет назад книгу известного учёного-этнолога о путешествии по Камчатке. При осмотре книги он обнаруживает спрятанный в ней зашифрованный текст. Расшифровав его, Максим понимает, что в руках у него маршрут к легендарной золотой россыпи. Максим с друзьями отправляется на поиски россыпи, не подозревая, чем закончится для них эта экспедиция.

Год издания: 0000

Цена: 200 руб.



С книгой «Пусть духи спят» также читают:

Предпросмотр книги «Пусть духи спят»

Пусть духи спят

   Камчатка. Девяностые годы. Студент Камчатского университета Максим Протасов, подрабатывая в краевой библиотеке в качестве уборщика, находит утерянную пять лет назад книгу известного учёного-этнолога о путешествии по Камчатке. При осмотре книги он обнаруживает спрятанный в ней зашифрованный текст. Расшифровав его, Максим понимает, что в руках у него маршрут к легендарной золотой россыпи. Максим с друзьями отправляется на поиски россыпи, не подозревая, чем закончится для них эта экспедиция.


Пусть духи спят Роман Андрей Хорошавин

   © Андрей Хорошавин, 2015

   Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Пролог

   На мокрой от брызг палубе стояли двое.
   Один высокий, сухощавый, с тёмным от ветра и холода скуластым лицом. На вид ему сорок пять пятьдесят лет. Светло-серые водянистые глаза смотрят безразлично из-под густых выцветших бровей. Одет он в длинный просмоленный парусиновый плащ, такую же зюйдвестку, парусиновые штаны и кожаные сапоги. Непропорционально длинные руки, оканчиваются ещё более непропорционально большими, как клешни краба, заскорузлыми красными кистями. Это Рональд Крафт, известный на всю Аляску гарпунёр по прозвищу Ронни-Быстрая Смерть. А ещё, Ронни был известен среди зверобоев своим тяжёлым, как и его кулаки, характером и без промаха бил из кентуккийской винтовки с любой дистанции. «Не стой на пути у Ронни, если жизнь дорога». – Так все говорили о нём.
   Другой, лет тридцати. Среднего роста, широк в плечах, строен, одет в толстую суконную куртку чёрного цвета и такие же брюки. На ногах крепкие кожаные башмаки. На голове синяя шерстяная шапочка толстой вязки. Руки в карманах куртки. На груди, на кожаных ремнях раскачивается бинокль. На боку кобура. Красивое обветренное лицо наполовину скрыто чёрной аккуратно постриженной бородой. Прямой, как у аристократа нос. Зелёные глаза. Всегда чуть прищуренные, они искрились умом и коварством. Звали человека – Чарли Доусон. Чарли Счастливчик называли его зверобои. Он был одновременно и владельцем, и капитаном шхуны «Люсия».
   Считалось большой удачей попасть в команду к Чарли. Каким бы ни выдался сезон, «Люсия» всегда приходила до отказа набитая жиром и звериными шкурами. Как это удавалось Чарли, хотели бы знать все, но… «Чарли есть Чарли» – пожимали плечами зверобои и разводили в стороны свои огрубевшие от мозолей руки.
   – Послушай Ронни, ты уверен, что никто кроме нас не знает об этом месте? – Чарли вынул руку из глубины кармана и прижал бинокль к глазам.
   – Да. – Ответил Ронни.
   – А почему ты так в этом уверен?
   – Теперь да. – Чарли скосил глаза на собеседника. – Ронни, мы ведь друзья?
   – Да, мы друзья, Чарли. – Светло-серые глаза Ронни стали ещё светлее.
   Через четыре часа шхуна, миновав лиман, вошла в устье реки, с широким руслом. Ветер стих, но начался мелкий моросящий дождь. Матросы непрерывно бросали за борт лот, промеряя фарватер. «Люсия» двигалась вверх по течению, на паровом ходу. Чадя трубой и перемалывая винтами пресную воду, она давала не больше трёх узлов ходу. Берега становились всё выше. За пеленой дождя, заросшие соснами, лиственницами, берёзой и кустарником, они чернели скальными выступами, похожими на огромные зубы. Пахло лесной гнилью, хвоей и грибами. Русло начало сужаться. Замеры глубины показали, что дно реки всё ближе подбирается к килю «Люсии». Пришлось ещё сбавить ход.
   С марса донеслось:
   – Вижу движение прямо по курсу!
   Команда высыпала на палубу. Из моросящей серости вынырнули три короткие, сшитые из шкур, лодки. Широкоплечие, скуластые гребцы, одетые в оленьи кухлянки, ловко управляясь с двухлопастными вёслами, подплывали под самые борта. Они смотрели вверх раскосыми глазами, и что-то отрывисто кричали.
   – Ронни, чего им надо? – Кто-то из тех, кто впервые попал в эти места, хлопнул Крафта сзади по плечу.
   – Это коряки. – Ответил Ронни. – Спрашивают, зачем пришли.
   – Ронни, скажи, что я пришёл к его жене! – Палуба взорвалась хохотом.
   Снизу опять, что-то прокричали. Крафт ответил. Лодки отошли от борта и унеслись вперёд.
   – Что ты сказал им, Ронни!
   – Они спрашивали огненную воду. – Крафт сплюнул за борт и спустился вниз. – Будет вам огненная вода.
   Через пятнадцать минут слева по борту показалось стойбище. Яранги стояли вкруг, у подножья высокой сопки в пятидесяти ярдах от берега. Отовсюду тянуло дымом. На берегу полно коряков: мужчины, женщины, дети. Все в одеждах из шкур. Молчат и смотрят. Собаки подняли лай.
   – Стоп машина! – Скомандовал Чарли. – Отдать якоря! Спустить шлюпку с левого борта!
   Загремела цепь. Якоря упали с обоих бортов, подняв фонтаны брызг. Цепи натянулась. Течение вздыбилось бурунами из-под бортов и «Люсия» замерла посредине реки.

   Уже давно стемнело. Прекратился дождь. Ветер разогнал тучи, и над стойбищем, в мерцании звёзд, поднялась белая луна. В центре горел большой костёр. Коряки уже перепились. Кто-то ещё ползал, кто-то пытался петь и плясать, всматриваясь в огонь полуприкрытыми глазами. Но большинство – мужчины, женщины и даже дети, валялись повсюду прямо на земле вместе с собаками. Они блестели в ночи пустыми глазами, похожие на мертвецов.
   Чарли Стоун и Ронни Крафт сидели на шкурах в яранге старейшины рода и жевали оленину. Сам хозяин уже изрядно подпивший, с жадными бегающими глазками на потном заросшем редкой щетиной лице, рассказывал какой он, Кайнин, смелый охотник. За его спиной высилась куча подарков. В свете огня искрился бисер, блестели стальные швейные иглы, пестрели клубки цветных нитей и отрезы дешёвой яркой ткани. Отдельно сложны табак и виски.
   Ронни говорил, а Чарли слушал и, не мигая, смотрел на маленькую, размером с большой палец руки, золотую фигурку пузатого божка, болтающуюся на кожаном шнурке на шее старейшины рода.
   Заметив внимание гостей к золотой фигурке, он расплылся в улыбке:
   – Это Пеликен! – пьяно тявкнул он. – Он приносит богатство и удачу. – Если гладить ему живот, то Пеликен будет доволен и щедр.
   Ронни поднял на старейшину холодный взгляд и заговорил вкрадчиво:
   – Большие белые люди слыхали о вашем боге, и знают, что он щедр и весел. Но большие белые люди никак не могут понять, как такой маленький бог, – при этом Ронни указал пальцем на фигурку, – может сделать счастливым такой большой народ?
   – Не веришь?! – Старейшина вскочил на короткие кривые ноги. – Смеёшься?!
   – Мы не смеёмся, – отвечал Ронни, опустив глаза и подливая виски старейшине. – Мы просто хотим знать. Может Пеликен принесёт счастье и нам?
   – Это маленький Пеликен. Он слабый и служит только мне. Но большой Пеликен может всё! – Старейшина снова бухнулся на шкуры. – Нужно пойти, дать ему жиру и погладить живот.
   – Где же он живёт? Мы принесём ему невиданные подарки. Пусть сделает нас счастливыми. Проводи нас к нему, храбрый Кайнин, и мы дадим тебе ещё подарков.
   – Я большой охотник… ик… – старейшина выпятил губу и качнулся, едва удерживая глаза открытыми.
   – Мы дадим тебе длинное ружьё, порох и много пуль. Дадим тебе большой нож. Ты станешь величайшим охотником своего народа. Отведи нас к своему богу.
   – Он тут. Ночь, день и ещё… Шаманы решают… – Старейшина начал быстро погружаться в пьяный сон. – Пустят… Там, у реки… В скале есть… Погла… – Старейшина завалился на спину и захрапел.
   – Готов! – Ронни сплюнул.
   – Мы перестарались с виски, Ронни. – Чарли встал.
   – Зато теперь мы знаем, что делать завтра. – Ронни тоже поднялся. – Пошли. Надо сказать парням, пусть свяжут этих свиней.
   Когда Ронни и Чарли покинули ярангу, из-под кучи шкур вынырнула лохматая детская голова с искрящимися озорными глазами. Мальчишка лет десяти бесшумно вышел вслед за гостями и лаской юркнул в темноту.

   Старая шаманка Лактынэ жила на отшибе. Её шалаш, сделанный из сосновых веток и обложенный у основания мхом, стоял на плече каменного зуба, торчащего из сопки, у подножия которой расположилось стойбище. Мимо шалаша извивалась тропинка, тянущаяся от рек к лесу. Дымил костёр. Шаманка курила деревянную трубку и смотрела на угли слезящимися глазами.
   Послышался шорох. До шаманки донёсся тихий детский голос:
   – Бабушка Лактынэ-э.
   – Милют, это ты? – Шаманка насторожилась и отложила трубку в сторону.
   Из темноты вышел мальчик и тоже присел у костра.
   – Что делают большие люди?
   – Ушли на большую лодку.
   – Что в стойбище?
   – Все спят. Большие люди дали много огненной воды.
   – И Кайнин?
   – Дедушка Кайнин пил много огненной воды и говорил с большими людьми.
   Взгляд шаманки похолодел:
   – О чём они говорили, Милют?
   – Большие люди хотят тоже стать счастливыми. Они просили дедушку Кайнина отвести их к большому Пеликену. У них глаза лисы. Они мне не нравятся. Они много говорили, а я ничего не понял. Они дали дедушке Кайнину много подарков и обещали длинное ружьё и нож.
   – Старый дурак!! – Шаманка, кряхтя, поднялась на ноги. – У больших людей – большие жадные глаза. Когда они видят желтые камни, они слепнут и становятся злыми как не спящий зимой медведь. Они заберут большого Пеликена и все жёлтые камни. Будет много горя.
   Мальчик втянул голову в плечи.
   – Вставай, Милют. – Шаманка достала кусок вяленой оленины, завёрнутый в кожу, и сунула за пазуху мальчику. – Беги к священному стойбищу. Беги всю ночь и весь день, не останавливаясь. Скажи Великой шаманке Ивнэ – большие белые люди узнали о Пеликене и скоро придут за ним.

   Кайнин, храбрый охотник и старшина рода, проснулся от головной боли, и первым делом хотел приложиться к бутылке. Но не тут-то было. Руки оказались крепко связаными за спиной. Чья-то сильная рука ухватила его за шиворот. Кайнина как щенка выволокли из яранги и поставили на трясущиеся ноги. Он захлопал глазами, озираясь по сторонам.
   Все сородичи стояли посреди стойбища, сбившись в круг, со связанными за спиной руками. Их головы были опущены. Вокруг них с ружьями в руках стояли люди с большой лодки.
   Кайнин обернулся, всё ещё ничего не понимая. За его спиной стояли Ронни и Чарли – его друзья, с которыми он пил вчера огненную воду и ел мясо оленя. Ронни подошёл к нему и тряхнул за плечо.
   – Ну, что, проспался? – Он тряхнул Кайнина ещё раз. – Слушай и запоминай. Сейчас ты поведёшь нас к своему большому богу, как и обещал вчера.
   – Ай! – Взвизгнул храбрый охотник. – Я не могу. Духи покарают всех, кто водит к Пеликену чужих.
   Ронни повернул голову и кивнул кому-то. Один из матросов вытолкал из толпы связанных коряков молодую девушку, поставил на колени и приставил к её горлу широкий нож. Она завыла, обливаясь слезами. Из толпы рванулся парень, но кто-то из матросов ударил его прикладом в подбородок и парень рухнул без сознания. Женщины завизжали и попадали на колени. Мужчины потупили взоры.
   – Ай! – Кайнин завертел головой. – Зачем?
   – Зачем? – Ронни поднял Кайнина над землёй и притянул к себе. – Если ты не отведёшь нас, то мы перебьём всех твоих сородичей, и виноват в этом будешь ты.
   Глаза храброго охотника наполнились страхом. Колени подгибались. Руки дрожали. Кругом выли женщины и плакали дети.
   – Я отведу вас. Только не убивайте.
   – Вот и хорошо! Мы просто попросим вашего бога сделать нас счастливыми и вернёмся. – Ронни вновь тряхнул Кайнина так, что у него щёлкнули зубы. А если не вернёмся – всех твоих родичей убьют. Понял?
   Кайнин опустил голову и упал на колени.
   Ему накинули на шею верёвку, и повели как собаку на поводке.

   Дорога заняла больше суток. Сначала шли вдоль реки, в которую «Люсия» бросила якоря. Потом поднялись по проходу, промытому дождями между скал, и углубились в лес. Узкая тропа то поднималась на сопки, то спускалась вниз. Пришлось идти по одному. Первым вели на верёвке Кайнина, за ним шли остальные. Ронни двигался позади всех. Он нес на плече две винтовки и ещё две нес за ним помощник. Помощник должен был заряжать винтовки и подавать их Ронни, если вдруг придётся стрелять.
   На засаду они нарвались к середине второго дня пути. Сорок воинов встретили их из-за укрытия стрелами, ранив троих, но этим не отпугнули, а лишь привели матросов в ярость. Пятнадцать головорезов из команды Чарли, вооружённые кольтами и короткими абордажными саблями скалили зубы и рвались в бой, но Ронни приказал отступить. Потом появился высокий и крепкий коряк, одетый в шкуру с головой медведя. Только шкура была белого цвета. В руке он держал копьё. Он сказал, что духи не хотят, пускать белых людей к Пеликену. Что белые люди должны уйти иначе воины убьют белых людей. Ронни не ответил ничего. Грянул выстрел, и коряк в белой шкуре завалился с простреленной головой.
   Из-за камней вновь полетели стрелы. Кайнин заполз за камень и попытался сбежать. Его пнули пару раз в бок и затянули потуже петлю вкруг его шеи.
   Ронни приказал разделиться на две группы. Засаду обошли с флангов и укрылись за камнями на расстоянии, которое стрелы коряков не могли преодолеть. Сам Ронни поднялся на небольшую сопку. Отсюда он, как на ладони, видел укрывшихся в засаде коряков. Обосновавшись за большим валуном, Ронни как кроликов начал отстреливать их с расстояния в сто ярдов и перебил больше половины. Коряки же не могли ни отступить, ни бросится на Ронни, так как в обоих случаях попадали под перекрёстный огонь с флангов. Оставшихся, добили после короткой атаки абордажными саблями и ножами. А ещё через полчаса, разъярённые матросы ворвались в стойбище.
   Убивали всех: женщин, детей, стариков. Горели яранги. Повсюду лежали трупы.
   Перепуганный Кайнин кричал, что это священное стойбище и духи будут мстить и всех убьют. Но Ронни приставил нож к его горлу и тот повёл к месту. Спустились вдоль реки и, протискиваясь по узкой тропе между большими валунами, вышли к водопаду. По стёсанным камням вошли под водопад.
   За водопадом открылась почти круглая, около двадцати-двадцати пяти ярдов в диаметре, пещера с высоким сводом. На стенах, укреплённые в паре ярдов над полом, горели светильники в виде каменных плошек с жиром. Нещадно коптя, они освещали стены и свод пещеры тусклым мерцающим светом.
   Посредине возвышался постамент. Был он в виде каменного столба диаметром в два и высотой в четыре фута. Солнечный свет падал прямо на его поверхность через отверстие в своде пещеры. Постамент был пуст.
   Ронни бросился к постаменту. На его поверхности отчётливо блестели, втёртые в камень следы золота. Его голубые глаза побелели от бешенства. Развернувшись, он ухватил за шиворот Кайнина. В руке у Ронни снова сверкнул нож.
   – Где Пеликен?! – Эхо его голоса металось под каменным сводом.
   – Не знаю!! – Кайнин упал к ногам Ронни.
   – Куда его унесли?! – Нож сверкнул вновь. Ронни отсёк Кайнину левое ухо. Брызнула кровь. Кайнин завизжал как свинья, прижимая окровавленную руку к ране. Ронни пнул его сапогом. – Говори!! Убью!!
   – Уймись, Рон. – Голос одного из матросов прозвучал гулко и весело. – Лучше посмотри сюда.
   За постаментом, у дальней стены в полутьме тускло поблескивали золотые самородки, сложенные в две большие кучи.
   – Плевать мне на самородки!! – ревел Ронни. – Где Пеликен?! – Он вновь схватил Кайнина. – Я убью тебя. Говори где он. – Ронни прижал нож к горлу Кайнина. Появилась кровь. – Ну!! – Эхо гулом отдавалось под сводом пещеры.
   – Я не знаю-ю!! – Храбрый охотник причитал и плакал как старуха. – Здесь где-то был вход в нижнюю пещеру. Шаманы прячут его.
   – А, ну-ка заткнись!! Заткнитесь все!! – рявкнул Крафт и поднял палец вверх.
   В наступившей тишине, нарушаемой только шумом водопада, послышались странные звуки. Они были глухими и тихими и шли как будто из-под каменного пола пещеры. Будто кто-то бил палкой по пустой бочке. Потом всё смолкало. Потом опять.
   Крафт оттолкнул всхлипывающего Кайнина. Прислушиваясь, он прошёл вдоль стен по кругу, потом вернулся, лёг и приложил ухо к полу, в месте, находящимся как раз напротив входа в пещеру.
   – По-моему здесь! Огня!
   Ему принесли светильник. Ронни лежал и вглядывался в пол. Наконец он вынул нож, вогнал его в еле заметную трещину и надавил. Все увидели, как камень по форме напоминающий круг шевельнулся.
   – Сюда! – Рявкнул Ронни.
   Камень подцепили ножами и саблями. Один край его приподнялся. Ронни запустил в образовавшуюся щель свои корявые пальцы и выдернул камень из пола. Все увидели круглое отверстие в полу диаметром меньше ярда. Оттуда доносились звуки бубна. В проходе Крафт увидел деревянную приставную лестницу.
   Старая Ивнэ била в бубен. Одетая в шкуру оленя, она дёргалась в такт ударам. От этого чёрные верёвки, закрывавшие глаза шаманки колыхались, а на груди, подвешенная на кожаных ремнях, сверкала золотая пластина в форме рыбы. Завывания и короткие вопли метались во все стороны, отражённые от каменных стен пещеры. Её окутывал дым костра. Шаманка уходила в нижний мир, что бы разбудить злых духов нинвитов и назвать им имена убийц её народа. Она уже вошла в транс и поэтому не слыхала как Ронни, спустившись по лестнице с кольтом в руке, встал у неё за спиной.
   Эта пещера была много меньше первой. Всего каких-то пять шесть ярдов в диаметре. С минуту Ронни осматривался, а затем шагнул к шаманке.
   – Хватит выть, старая карга. Говори где Пеликен? – Он рывком стащил верёвки с лица шаманки и замер.
   Холод пробрал Ронни до самых костей. Сама смерть смотрела на него из этих остекленевших, будто подёрнутых инеем чёрных глаз. Шаманка завыла как волчица, медленно наступая на Ронни.
   – Пеликен никогда не будет служить злым людям. Тебе никогда не найти его, Ронни Крафт. – Она оскалилась в улыбке.
   Ронни остолбенел. Шаманка назвала его имя. Он начал отступать.
   – Отткуда тты знаешь мменя? – Ронни мямлил, продолжая медленно пятиться. Вид у шаманки был страшен.
   – Духи всё знают. Я проклинаю весь твой род. Все мужчины твоего рода не будут жить дольше тебя потому, что скоро ты умрёшь. Смерть ваша будет страшной и медленной. Ваши жёны будут рожать поздно и с трудом. Так будет длиться до тех пор, пока кого ни будь из вас, не принесут в жертву.
   – Ззамолчи! – Крафт вскинул кольт.
   Шаманка впилась ледяным взглядом в глаза Крафта и вскинула бубен над головой. Золотая пластина в форме рыбы ослепила его на мгновение. Ронни почувствовал, что теряет сознание. Голова закружилась. В глазах потемнело. Колени начали подгибаться. Из последних сил он нажал на курок.
   Грянул выстрел. Шаманка завалилась рядом с костром и начала страшно хохотать, харкая кровью. Оцепенение сошло, но что-то тонкое, как игла вошло в живот и осталось там холодной льдинкой. А шаманка всё хохотала и хохотала, пока Крафт не добил её выстрелом в голову.
   Ронни снова огляделся.
   Полумрак. На стенах пещеры, изрисованных странными рисунками, пляшут блики от пламени костра. Что-то насторожило Ронни, что-то было не так, но он не мог пока понять, что. Он подошёл ближе к телу шаманки, сорвал золотую пластину с её шеи, снова осмотрелся. Ничего. Сплюнув на пол, Ронни поморщился и приложил руку к животу. Со лба скатилась капля пота. Ещё раз осмотревшись, он пошёл к лестнице.
   Когда Ронни поднялся на последнюю ступеньку, то почувствовал, что боль в животе отпустила. Лицо приятно обдало потоком воздуха. Дышалось легче. Ронни на секунду замер и… спрыгнул вниз.
   Выхватив из костра горящую головешку, он поднял её над собой. Пламя отклонялось в сторону прохода. Ронни прошёл в противоположную сторону, пока не упёрся в стену пещеры. Пламя затрепетало и захлопало, срываясь с головни. Теперь Ронни почувствовал поток воздуха и здесь, только он шёл справа. Снова он поднял головню над головой, шагнул вправо. Ещё шаг. Вот оно!
   Здесь стены пещеры не смыкались, а как бы надвигались одна на другую, образуя между собой, не видимый в темноте проход высотой фута в четыре и шириной в два. Едва протиснувшись, Ронни попал в совсем маленькую пещерку, больше походившую на каменный мешок.
   Здесь, как и в большой пещере, через небольшое отверстие в стене на пол падал солнечный свет. На полу лежала оленья шкура, накрывая собой что-то, около двух с половиной футов высотой. Свет падал прямо на шкуру. Ронни присел. Дрожащей рукой он взялся за её край и потянул на себя.
   Шкура свалилась на каменный пол, подняв облако пыли. И в тот же миг, в середине этого облака блеснуло золото. Пузатый человечек, освещённый солнцем, сверкал и скалился зубастой улыбкой, и смотрел пустыми глазами на Ронни.

   Через две недели, загрузившись золотом и пополнив запасы воды, «Люсия» спустилась по реке, миновала лиман и вышла в Охотское море. На берегу остались дымящиеся головешки да обугленные трупы. Что бы не оставлять свидетелей, Чарли приказал вырезать всё стойбище. Всех поглотила холодная алчность, превращающая людей в самых страшных на свете животных.
   Когда обогнули мыс Лопатка и двинулись к Алеутским островам, Чарли приказал закрепить на носу и корме по фальконету2 и приготовить к бою шестифутовые пушки. Всем раздали винтовки. Команде было приказано оружие с плеч не снимать и быть готовыми отразить нападение в любой момент. «Люсия» входила в Берингово море – вотчину русских военных кораблей. Они охраняли здешние воды от браконьеров, и не уступали «Люсии» в скорости, а вооружением превосходили её. Если «Люсию» захватят – экипажу не избежать каторги. Но за всё время пути до острова Уналашка, они не встретили ни одного корабля.
   Чарли пока ещё везло.
   От Уналашки «Люсия» двинулась на Асторию – оплот браконьеров всех мастей, где легко можно было сбыть награбленное золото. Русские воды остались позади. Впереди ждали все радости жизни. Но именно здесь удача и изменила Чарли.
   Когда до цели оставались считанные мили, сильнейший шквал, неожиданно налетевший с запада, подхватил шхуну и как игрушку, перебрасывая с волны на волну, понёс прямо на скалистый берег. Такелаж разметало по палубе. Грот-мачта с треском разломилась. Но самое страшное ожидало «Люсию» в полумиле от берега.
   Чёрные, острые как зубы касатки прибрежные камни, в огромном количестве скрывались у самой поверхности воды. Волны пенились вокруг них белыми бурунами и взлетали к небу тучами бриллиантовых брызг. «Люсия» была обречена, хотя и имела очень низкую осадку. Спастись можно было только в лёгкой плоскодонной шлюпке. Таких имелось две штуки. По одной с каждого борта. Одну снесло падающей мачтой. Вторая ещё держалась на балке.
   Матросы вывалили на палубу и бросились к шлюпке. Но Ронни уже был возле неё. В руках он держал по кольту, и широко расставив ноги, преграждал им путь. Перед ним, прямо в палубу был воткнут тяжёлый топор на длинной дубовой рукоятке. Весь мокрый, с развевающимися на ветру волосами, он смотрел перед собой глазами, побелевшими от злобы. За его спиной Чарли торопливо забрасывал в шлюпку мешки с самородками.
   – Не подходите, парни! – Хрипел Ронни. – Лучше не подходите!
   – Ронни! Чарли! Сволочи! Бей их!! – Команда бросилась на Ронни. Захлопали кольты. Ронни стрелял с обеих рук. Судно сильно качало и потому некоторые пули не попали в цель. Но к тому моменту, когда барабаны обоих кольтов опустели, у его ног на окровавленной палубе лежало восемь человек.
   Кольты полетели за борт. Ронни вырвал топор из палубных досок и поднял над головой. Вид его был ужасен. Опешив, команда отхлынула, но через мгновение матросы пришли в себя и вновь бросились на него. Блеснула сталь. Ронни не раздумывая разрубил голову одному из атакующих. Чарли уложил двоих из кольта, а ещё одному Ронни вогнал топор в плечо до самого обуха. Оставшиеся, в страхе отступили.
   – Парни! – Ронни оскалился как собака. Весь забрызганный кровью он был страшен. – Стойте, где стоите, и тогда никто больше не пострадает.
   Матросы сникли – мужество оставило их. Увидев, как Ронни хладнокровно действует топором, они не смели двинуться с места, и только проводили взглядами, скользнувшую во мрак шлюпку.
   Ронни насмерть вцепился левой рукой в борт шлюпки. Другой рукой он прижимал к себе несколько мешков с самородками. Между ног была зажата золотая статуэтка. С «Люсии» в след им неслись проклятия. Грохнул фальконет, шлёпнув двухдюймовым ядром далеко за бортом шлюпки. Но через мгновение раздался оглушающий треск и крики. «Люсия» развалилась на куски, налетев со всего маха на каменный зуб.
   При падении шлюпки на воду, Ронни сильно ударился затылком о днище и рассёк его. Но сознание не потерял, и это было пустяком, по сравнению с тем, в каком положении оказался Чарли.
   Чарли выбросило из шлюпки. Он успел на лету вцепиться руками в борт, и теперь пытался забраться внутрь. Но шлюпку кидало на волнах из стороны в сторону и у Чарли ничего не получалось.
   – Ронни! – орал он, стараясь перекричать шум ветра и волн. – Дай руку!
   Ронни молчал. Он смотрел на побелевшие пальцы Чарли. Видел, как тот теряет силы. То одна, то другая рука Чарли срывались, и он лишь чудом удерживался за край скользкого борта. А шлюпку как щепку, волны переносили над каменными выступами, бросая из стороны в сторону.
   – Ронни-и!! – вновь заорал Чарли задыхаясь. – Помоги-и!! – Он из последних сил подтянулся. Шлюпка накренилась.
   И тогда, не отпуская мешков и не отцепляясь от борта, Ронни поднял ногу, которой прижимал к днищу шлюпки статуэтку, и с силой ударил пяткой по запястью Чарли.
   – Своло-очь!! – взвыл тот. – Ты, что-о!!
   Ронни врезал по запястью второй раз, и Чарли навсегда скрылся в холодной чёрной воде.
   Наутро, с проплывающего мимо судна, заметили обломки «Люсии». В куче обломков, прибитых к берегу, обнаружили полузатопленную шлюпку с единственным уцелевшим человеком. Им оказался Рональд Крафт, известный на всю Аляску гарпунёр по прозвищу Ронни-Быстрая Смерть. Находясь в полуобморочном состоянии, одной рукой Ронни держался за борт шлюпки, другой прижимал к себе тяжёлые кожаные мешки, набитые золотыми самородками. Ногами он прижимал к днищу шлюпки золотую статуэтку – пузатого человечка высотой в два с половиной фута, который сверкал на солнце зубастой улыбкой и пялился на всех пустыми глазами.

   Роберт Крафт закончил рассказ и тяжело с присвистом выдохнул, будто снял с плеч тяжкую ношу. Его голова со спутанными седыми волосами откинулась на измятую подушку. Глаза закрылись. Нижняя челюсть безвольно свисла вниз. Показались зубы. Кожа лица была жёлтой в коричневых пятнах.
   Ночник тускло освещал небольшой стол, заваленный лекарствами, край широкой кровати. Пахло аптекой. Тишину нарушало только учащённое дыхание больного.
   Джим Крафт молчал, откинувшись в большом кресле, придвинутом к постели отца. Ему тридцать восемь лет. Его глаза посверкивали в полумраке стальными холодными огоньками. Тонкие губы полотно сжаты. Угловатое, вытянутое к низу лицо. Хищно изогнутый нос. Широкие скулы. Острый начисто выбритый подбородок выдвинут вперёд, как нижняя челюсть бульдога. Волосы, коротко остриженные на боксёрский манер, уже тронула седина. Тёмно-серая, кажущаяся чёрной пиджачная пара, белая сорочка, чёрный галстук. На ногах дорогие туфли.
   Его отец, Роберт Крафт, глава сети предприятий, снабжавших полимерной тарой и упаковкой для морепродуктов всё Тихоокеанское побережье от Аляски до Австралии, сейчас лежал перед ним и умирал от рака.
   – Так, так, та-ак, – Подбородок Джима дернулся вверх. – Значит умный, предприимчивый и прозорливый прапрадедушка Рональд, на самом деле был обыкновенным пиратом? Это даже интересно. Ну и что?
   – Ничего. – Отец открыл глаза и взглянул на сына. – Это мне мой отец и твой дед Эдгар рассказал перед смертью. Эдгару рассказал Вилли – мой дед. А Вилли об этом рассказал сам Рональд. Теперь я рассказываю об этом тебе.
   – Да ты знаешь отец, если честно, то мне наплевать, откуда появились денежки в нашей семье. Главное, что они появились.
   – Мне тоже глубоко плевать, но … – Крафту старшему каждое слово стоило большого труда, потому он часто останавливался и тяжело дышал. – Мы живём в обществе псевдо моралистов… Если эта информация просочится в прессу… – будет скандал…
   – Плевать, мне на прессу, и на телевидение, и на общественное мнение, и на их картонную мораль! – Глаза Крафта младшего сверкнули недобрым огоньком. Рот растянулся в улыбке. – А ты знаешь, мне даже стало легче после твоего рассказа. Потому, что внутри меня всю жизнь живёт пират. И подозреваю, нет, я теперь просто уверен, что этот пират жил, живёт и будет жить в каждом Крафте. Во всяком случае, теперь всё встало на свои места.
   – Ничего не встало на свои места… – прохрипел Крафт старший. – Ронни тогда едва исполнилось пятьдесят… Говорили, он был крепким как кусок льда… Никогда ничем не болел… Но через месяц после экспедиции его скрутило… Да так, что он орал… и всё клял старую шаманку.
   А потом, он собрал новую экспедицию и сгинул… на этой проклятой Камчатке. Зачем он это сделал? – никто не знает. Может он хотел искупить грехи, а может просто решил напоследок взять ещё золота. Только шхуна вернулась без золота и без Ронни… Как рассказал капитан, тогда раза по три на дню, всё содрогалось от землетрясений. Не сильные, но они действовали на нервы и вызывали камнепады. Ронни взял ружьё, еды и ушёл. Он приказал ждать, но больше его не видели. Через две недели пошли искать, но рядом рванул вулкан, и всё завалило пеплом. Пришлось вернуться. Шхуна прождала Ронни ещё месяц, а потом ушла.
   Джим снова двинул челюстью. Отец взглянул на него страшными глазами:
   – Вилли и Эдгар кончили, так же как и Ронни… Рак ухватил их одного за кишки, другого за желудок… Они умерли в страшных муках, перепачканные… собственным дерьмом и липкие от пота.
   – Теперь вот я. Да и какая разница, рак, не рак… Дело, в другом… Начиная с Ронни, ни один… мужчина в нашем роду не доживает до пятидесяти. – Отец открыл глаза и со злостью глянул на сына. – Ни Ронни, ни Вилли, ни Эдгар, и я не доживу. Ни один из нас не увидел своих внуков. Я не хочу, что бы это же произошло и с тобой, Джимми, мальчик мой. – Глаза Крафта старшего увлажнились. – Но я не знаю, что сделать.
   Джим усмехнулся.
   – Ты хочешь, что бы я поверил в эти сказки о проклятии?
   – Ты можешь верить в это…, можешь не верить…, но как есть, так и есть.
   Наступила пауза. Джим Крафт задумался и через минуту продолжил:
   – Отец, в ближайшее время я планирую наведаться в это «страшное» место под названием Камчатка.
   – Зачем? Что тебе там нужно, Джимми?
   Крафт поднял брови и с улыбкой глянул на отца:
   – Хочу пройти по следам прапрадедушки. А если серьёзно – Джим Крафт вновь качнул подбородком вверх. – Пока ты болел, отец, в России кое-что произошло. Сейчас все просто ломятся туда, как во время золотой лихорадки, все ломились на Аляску.
   – Что произошло?! – Крафт старший, с трудом оторвал голову от подушки.
   – Они, наконец, сбросили коммунистов и развалили Союз. В России теперь президент, хаос и перераспределение собственности. И я хочу извлечь из этого прибыль.
   – Что ты собираешься сделать?
   – Для начала нужно создать, как теперь делают все, совместное предприятие, может даже не одно. Это конечно мелочь временная, но необходимая. Нужно зацепиться на рыбном рынке России. Завести связи. Тем более русские директора сами стремятся к созданию таких предприятий. Те, кто долго жил за железным занавесом, решили, что, наконец, их час пробил. И они, как индейцы, продавшие Минёйту Манхеттен за тридцать долларов, продают теперь Российские ресурсы по бросовым ценам, считая себя воротилами бизнеса.
   – Дальше.
   – Дальше я хочу взять под контроль весь поток морепродуктов, до самой Австралии.
   – Не смеши меня. – Крафт старший вновь улёгся на подушку и закрыл глаза.
   – А я и не собираюсь. – Джим Крафт смотрел перед собой холодными глазами. – Вспомни. В то, что в будущем пластмассовые бочки и ящики заменят деревянные, то же никто не верил. Многие так же вот посмеивались над нами. А теперь смеёмся мы.
   – Я не вижу, как можно контролировать потоки. Это же множество компаний.
   – Всё просто. Под крылом ККК разработана новая технология перевозки грузов в замороженном состоянии прямо в контейнерах, без использования морозильных траулеров. По пути следования строится сеть холодильных терминалов, где контейнеры, не снимая с судна, подзаряжают холодом. По времени это занимает не больше часа. По расчётам, что бы не прерывать цепочку, один из таких терминалов должен быть на Камчатке, но тогда никто не хотел иметь дела с Советами. Сейчас все грузы идут до Японии в морозильных траулерах, а там перегружаются в контейнеры. Это же миллионы тонн, на которых владельцы рефрижераторов делают миллиарды долларов. – На лице Крафта старшего ничего не отразилось. – Судя по информации – никто этим в ближайшее время заниматься не планирует. Все кинулись, как всегда, на пока никем не охраняемые рыбные ресурсы России.
   – Ты думаешь это просто получить контракт на строительство такого крупного объекта?
   – Думаю не просто, отец, но у меня появилась мысль. Я верну Пеликена русским, и получу возможность встретиться с их президентом.
   Роберт Крафт умер спустя шесть дней.

Глава 1

   Если вы со снисходительной улыбкой думаете сейчас о будильнике, поставленном в металлический эмалированный таз тёмно-зелёного цвета, то вы глубоко заблуждаетесь, и я сейчас объясню почему.
   Каждая общага знаменита своими придурками. И абсолютно в каждой общаге всегда имеется придурок, которому не лень проснуться ровно на десять, а то и на двадцать минут раньше всех, только для того, что бы тихо выйдя в одних трусах и шлёпанцах из комнаты, прокрасться в центр коридора, и уже оттуда заорать на весь этаж.
   Так вот, утро в студенческом общежитии (во всяком случае, в мужском) всегда начинается с вопля того самого придурка.
   Что они там кричат?: «Рота, подъём!!», – или – «Торпеды!!», – или ещё что ни будь – это вопрос второй. Но поверьте мне на слово, делают они это так, что в первые секунды пробуждения, вы твёрдо уверены, что началась война. За годы учёбы, это так врезается в подсознание, что некоторые люди всю оставшуюся жизнь потом просыпаются ровно на десять, а то и на двадцать минут раньше времени установленного на будильнике.
   Но сегодня Максим проснулся не от вопля. Всё его тело и сознание, как обычно напряглись, сжались, свернулись подобно спиральной пружине, какие бывают в механических часах, готовые принять неизбежное, и… ничего не произошло. Ничего не произошло, и потому Максим открыл глаза. Он долго лежал на спине и смотрел в потолок, не понимая, что же случилось.
   А случилось вот, что. Закончилась сессия, и наступила пора летних каникул. Все разъехались, разлетелись по домам, и общага замерла, ещё не веря в своё счастье.
   Вот от этой тишины Максим и проснулся.
   Наспех окатившись под душем еле тёплой водой и десять минут повертев в руках единственную гантель, Максим смахнул со стола всё оставшееся печенье, запил горячим кофе и начал одеваться.
   Максим Протасов – простой Российский студент, учащийся четвёртого курса Камчатского Технологического Университета, один из немногих, кому выпало счастье учиться очно, в это нелёгкое время. Помимо ежегодного перевода на университетский расчётный счёт за обучение, родители присылали ему каждый месяц ещё немного, чего только-только хватало на питание и оплату общежития. На всё остальное Максим должен был заработать себе сам.
   Но это обстоятельство его не пугало.
   Ещё со школы Максим привык к самостоятельной жизни. Его родители, оба по профессии геологи, ежегодно отправлялись в так называемую партию. Партия длиться по полгода. И эти самые полгода Максим оставался под присмотром бабушки, которая жила в соседнем подъезде девяти этажного дома номер восемь по улице Ворошилова, в Южном микрорайоне города Хабаровска. Весь присмотр сводился к тому, что бы накормить внука после школы и раз в неделю выстирать ему одежду и постельное бельё. На большее у бабушки просто не хватило бы сил.
   Всё остальное время Максим был предоставлен сам себе. Распорядок его дня выглядел примерно так:
   До обеда школа.
   После обеда поход в магазин со списком продуктов составленным бабушкой, потом уроки, три раза в неделю самбо, друзья, велосипед.
   Вечером книги.
   Читал Максим много – Лондон, Купер, Дефо, Твен, Арсеньев, Беляев… В домашней библиотеке кроме художественной литературы с избытком хватало книг по геологии, туризму, спортивному ориентированию, выживанию в экстремальных условиях и т. д. Всё это интересовало Максима, и всё это он глотал огромными порциями как мороженное. Он жаждал приключений и тайн. Пиратские клады, заброшенные каменоломни, неведомые земли, кишащие дикими племенами.
   Однажды, когда Максиму исполнилось пятнадцать лет, в период зимних каникул, родители взяли его с собой на Камчатку. Отца в гости пригласил приятель, с которым они были знакомы ещё с той поры, когда вместе учились в Ленинградском Горном Институте. Приятель работал в Институте Вулканологии и сейсмологии ДВО РАН, находившемся в городе Петропавловске-Камчатском.
   За полмесяца они излетали, исплавали, изъездили, исходили, казалось, всю Камчатку вдоль и поперёк. Где они только не побывали и чего они только не видели. Долина Гейзеров, Командоры, Тигиль, Эссе, побережье Охотского и Берингова морей, Ключевская сопка, мыс Лопатка. Бубны шаманок, танцы коряков, алеутов, ительменов. Собачьи и оленьи упряжки, стада сивучей, чёрные спины касаток, быстрые, полные рыбой камчатские реки, белый-белый Камчатский снег и вулканы. А вечерами у костра, дядя Игорь (так звали папиного приятеля) рассказывал интересные истории о коряках, о шаманках и духах.
   Максиму больше всего понравился Пеликен. Этот никогда не унывающий, хитроватый, но добрый пузатый человечек – божок, приносящий всем удачу и счастье. А легенда о золотом Пеликене, о пещере полной золотых самородков, о священном стойбище, в котором живут духи и призраки, хранящие это золото только для коряков, просто заворожила его.
   И не удивительно, что Максим влюбился в этот чудесный, полный тайн и загадок край. Он поклялся вернуться туда, чего бы ему это ни стоило и, к удивлению родителей, исполнил свою клятву.
   И вот он здесь, в Петропавловске-Камчатском, не спеша надевает китайские голубые джинсы, китайскую красную футболку, китайские чёрные носки, китайские белые кеды, китайскую джинсовую куртку то же голубого цвета и китайскую красную бейсболку с надписью золотыми латинскими буквами PANASLONIK. Рюкзак (нужно сдать книги в библиотеку) на плечо, музыку в уши.
   Высокий – метр восемьдесят пять росту. Гибкое жилистое тело. Скуластое лицо. Быстрые, всё замечающие чуть раскосые голубые глаза. Вечно не прибранная светло-русая шевелюра. Оттопыренные уши, широкая наивная улыбка и прямой, немного великоватый для римского, нос, который Максим любил совать во всё, что бы ни происходило вокруг.
   Солнечный свет уже до половины залил двухместную комнату и бросал золотые лучи на не прибранную до сих пор постель. Максим, глядя на измятые простыни, наморщил нос, бросил короткий взгляд на часы. 08.30.
   – Не судьба.
   На вахте, разгоняя гулкое эхо по пустым этажам, вовсю орал телевизор. Диктор сообщал, что на Камчатку с деловым визитом приезжает известный американский предприниматель, владелец крупной компании. В планы американца входит создание совместного предприятия и ещё чего-то, чего Максим уже не слушал.
   Глуховатая и подслеповатая вахтёрша тётя Маша (на самом деле её звали Максимилиана Игнатьевна, но она соглашалась, для простоты восприятия, на тётю Машу) в новеньком тёмно-синем халате и белой косынке, трико с лампасами и тапочках на босу ногу протирала влажной тряпкой полы в холле. Изображая хоккеиста, она глиссировала между кадками с фикусами, напевая: «Трус не играет в хоккей». Уловив движение, она прекратила работу и глянула на Максима поверх очков, сдувая при этом прядь волос, выбившуюся из-под косынки.
   – А-а, Протасов? – Её голос был звонким, до неприятности резким и дребезжащим, как в мультике про апельсин и Перепилиху. – Ты чё тут торчишь? Чё домой не едешь? Родители заждались, а он торчит тут.
   Максим вынул один наушник из уха и облокотился на вертушку:
   – А я не поеду домой, тёть Маш.
   – Чего это?!
   – Мои на полгода в партию уехали. Дома никого.
   – Куда-а?
   – В партию. Геологи они, родители мои.
   – А-а. Надо же. – Тётя Маша снова взялась за швабру. – Тоже всё ищут. Вот и ты, Протасов, весь в их пошёл. Тоже вот суёшь свой нос, куда не просят. Мало тебе старшие наподдали, на втором курсе, так не-ет ты уже за преподавателей взялся. Всё не успокоисси.
   – Да не слушайте вы никого, тёть Маш. Человеку свойственно всё преувеличивать.
   Вдруг тётя Маша бросила работу и расхохоталась.
   – А здорово ты тогда отвадил старшекурсников рулончики из туалета воровать. – Она вновь залилась смехом. – Эт надо ж, догадаться, туалетную бумагу перцем натереть. Они там, небось, сутки елозили, беспокойные сердца.
   Случай действительно имел место. После этого как-то вечером парни с четвёртого курса вчетвером пришли разбираться с оборзевшим второкурсником. Двое ушли, держась, кто за живот, кто за спину, третий хромал, четвёртый не мог шевелить правой рукой. И всё это под хохот и улюлюканье всего второго курса вывалившего на шум из комнат. Максим отделался разбитой губой и опухшим ухом.
   С улицы донёсся звук автомобильного сигнала.
   – О! Тёть Маш, отворяйте вертушку. За мной уже приехали.
   – Кто это, тебя тут раскатывает? Такси, что ли?
   – Не такси. Это Лёшка приехал.
   – А-а. Олигарх этот твой. А чё в такую рань? Куда собрались?
   – Да в аэропорт, Нину провожать.
   – Колду эту вашу? Ох и компания у тя, Протасов.
   Максим рассмеялся:
   – Она не колдунья, тёть Маш, она будущая шаманка.
   – Всё едино. Чёрная значит колда. И глаза у неё не русские, ведьмячьи.
   – Тёть Маш, вы ничего не понимаете.
   – Ладно! – Тётя Маша бросила швабру, прошаркала тапочками и выдернула фиксатор, удерживающий вертушку в закрытом положении. – Тёть Маш, тёть Маш. Иди уже, Протасов! – И вновь хихикнула.

   Алёша сидел, облокотившись на руль своей Тойоты, и судя по выражению лица, был расстроен. Пиджак его серого костюма расстёгнут на все пуговицы, широкий серебристый галстук слегка распущен, ворот голубой сорочки распахнут. По сути, он хороший парень, но на всём белом свете имелись только два человека, которые это понимали – его однокурсники и друзья Максим и Нина. Для остальных Алёша был мажором.
   Отец Алёши – известный на Камчатке предприниматель Заварзин Андрей Сергеевич, владел целой флотилией рыбацких судов, потому к Алёше так и относились. Даже его желание поступить в Технологический институт без помощи отца, было воспринято как: «С жиру бесится!». Никто не хотел с ним дружить. Кто считал его занудой, кто просто завидовал, а подхалимов Лёшка отваживал сам. Хотя и были в Алёше некоторая медлительная уверенность, эдакая вдумчивая рассудительность в разговоре, которые при первом знакомстве можно было принять за чванство и желание обозначить своё превосходство над другими, но всё это скорее от уверенности в будущем, а не от презрения к «низшим». В душе же, Алёша, оказался настоящим другом и отличным парнем.
   Познакомились они, став членами так называемого «Общества», организованного профессором Шкуранским, на базе Камчатской Краевой библиотеки, для популяризации этнологии среди молодёжи. Но приобщиться к этнологии никто желанием не горел, и потому, кроме профессора в обществе состояли только трое – это: Нина – являвшаяся представительницей коренного народа Камчатки, Алёша – потому, что по уши влюбился в Нину ещё с первого курса и Максим – потому, что: во первых – подрабатывал в Краевой библиотеке уборщиком, во вторых – в объявлении говорилось, что для членов «Общества» будет устроен доступ к Фонду редкой книги, а мимо этого Максим просто не мог пройти. Учились они все на одном потоке, но подружились только в «Обществе».
   Все четверо извлекали из членства в «Обществе» каждый свою пользу.
   Шкуранский писал научный труд по корякам, и ему, для работы с материалом, нужны были, мягко говоря, помощники, а по сути – негры, задача которых состояла в отыскивании в недрах библиотеки нужной литературы и систематизации её по разделам монографии Шкуранского.
   Нина, готовилась стать шаманкой и, как она сама выражалась, изучала историю своего народа.
   Алёше членство в «Обществе» давало возможность чаще видеться с Ниной.
   Максима интересовали старинные книги.
   Каждый, в итоге, оставался при своих интересах.
   – Чего такой невесёлый? – Максим забросил рюкзак на заднее сидение. – Не хочешь на всё лето с Нинкой расставаться?
   Алёша состроил кислую гримасу на лице:
   – Да, дело не в Нине, хотя и в Нине тоже. Меня вчера отец опять со своей Англией доставал. – Алёша развернулся к Максиму. – Он меня похоронить хочет под этим своим бизнесом. С утра до ночи одно и то же – «Дело, надо делать дело, ты должен заменить меня, нужно учиться…»
   – А может, ты зря брыкаешься? – Максим осмотрел себя в зеркало заднего вида. – Тебе ведь в принципе деваться-то некуда.
   – Да это я понимаю, но не сейчас же. – Он смотрел на Максима сквозь тёмные стёкла солнцезащитных очков. – Ну как же ты Максим не поймёшь? Я не хочу. Вы все себе просто не представляете, какая это рутина бизнес. Это полный нафталин. Ничего интересного. Никакой романтики. Сплошные совещания, отчёты, анализ, командировки деньги, деньги, деньги. Сутками-и. Вот лет в тридцать, тогда уже да. А сейчас пока не-ет.
   Во время разговора Алёша плавно жестикулировал руками, как в студии бальных танцев и постоянно поправлял очки.
   – Короче, богач-бедняк, заводи да поехали, до регистрации полтора часа осталось.
   – А, ну да. Поехали. Только, прошу тебя, не называй меня так при Нине.
   Через двадцать минут они выбрались из города, и, надсадно взвыв двигателем, Тойота рванула на Елизово по Северо-Восточному шоссе.
   Нину заметили сразу. Она стояла у парадного входа и скучала.
   – Нина, мы здесь! – Алёша окликнул её, выбираясь из машины.
   Она, как кошка, стремительно и мягко сбежала по ступенькам, и остановилась в конце лестницы, сверкая глазами.
   Высокая. Стройная. Лицо холодно и пугающе красиво, будто его вырезали из белой кости, отполировали, а за тем отдали в руки художнику, который расписал его, использую для этого всего две краски – чёрную и красную.
   Чёрные, отливающие синевой волосы, заплетены в толстые косы, перевитые тонкими нитями синего бисера. Высокий открытый лоб. Густые чёрные брови. Раскосые глаза, как два чёрных озера, манят своей страшной глубиной. Чуть приплюснутый прямой нос. Алый маленький рот. Округлый заострённый книзу подбородок. Широкие скулы. Изящная шея.
   Красивая и сильная, как сама природа, она была одета в обыкновенную футболку и джинсы. На ногах белели кроссовки. Зелёный свитер завязан узлом на плечах. В руках оранжевый рюкзак.
   На самом деле завали её Нинвитнэ, что на корякском языке означало принадлежащая духам. Нина являлась представительницей древнего рода, в котором через поколение рождался эньеньялан, дословно «человек вдохновлённый духами». Ей предстояло стать шаманкой, как когда-то многим женщинам из её рода.
   Алёша, закрыв автомобиль, бросился к ней, опережая Максима. Подбежал. Взял за обе руки.
   – Здравствуй Нина!
   – Здравствуй Алёшка! – В её глазах заиграли озорные искры.
   – Нина! Оставайся! Мы будем гулять по ночному Петропавловску.
   – Ещё чего, – Нина звонко рассмеялась и чмокнула Алёшу в щёку. Тот незамедлительно покраснел. – Мне в стойбище надо. Скоро я стану настоящей шаманкой и тогда, Алёшка-а… – Она сделала страшное лицо.
   – Да, я серьёзно.
   – Я тоже.
   – Привет! – Максим подошёл и положил руку на плечо Алёши. – Не пугай его, а то он в Англию сбежит учиться. – Ты чего на улице?
   – Да там, – Нина махнула рукой в сторону центрального входа в здание аэропорта. – Там какой-то американец прилетел. Толкучка. Я ушла.
   – Американец?!
   – Про него по телеку с утра трендят.
   – Судя по вопросам, которые ему задавали – решил баксы в Камчатку вложить. Кстати. – Нина легонько щёлкнула Алёшу по носу. – Несколько раз прозвучало имя твоего отца.
   – С него станется.
   Объявили регистрацию рейса до Паланы3. Все трое двинулись в зал аэропорта, откуда уже вываливала толпа зевак и репортёров. В середине этой суеты шествовал высокий сухощавый человек, одетый по-спортивному, с выдвинутой вперёд как у бульдога нижней челюстью. Его скуластое лицо светилось ослепительной улыбкой и холодным блеском чуть сощуренных серых глаз. Репортёры кружились вокруг него как мухи и непрерывно осыпали вопросами:
   – Мистер Крафт, каковы ближайшие планы?
   – Работа, работа, работа!
   – Мистер Крафт, о чем вы хотите заявить на брифинге сегодня вечером?
   – Терпение, господа. Не будем забегать вперёд.
   – Как вам Камчатка, мистер Крафт?
   И всё в таком духе. Щёлкая затворами фотоаппаратов и сверкая вспышками, процессия прошествовала мимо к автостоянке и быстро рассыпалась по автомобилям и автобусам. Через минуту, гудящим роем, они рванули за джипом американца.
   Регистрация закончилась через полчаса и пассажиров пригласили на посадку в самолёт. Шагнув к выходу, Нина обернулась.
   – Ну, что ребята. Пока? До осени? Не хочется расставаться, но…
   – Да, ладно. Давай, пока.
   – До свидания, Нина. Я напишу тебе письмо.
   – Пришли лучше СМС, Онегин.
   Она рассмеялась, резко развернулась, хлестнув по воздуху жгутами искрящихся бисером кос, и скрылась за дверьми.
   – Максим, скажи, ну вот почему она так со мной?
   – Как, так?
   – Ну, как с маленьким.
   – А, не бери в голову. Все женщины так. Значит, ты ей тоже не безразличен.
   – Да?!
   – Факт.

Глава 2

   В читальном зале сегодня дежурила Ольга Макаровна. Пенсионер и ветеран библиотечного дела. Окончив курсы сразу после школы, она пришла в эти стены молодой девчонкой и вот ей уже за шестьдесят, а она всё здесь.
   – Здравствуйте, Максим.
   – Доброе утро, Ольга Макаровна.
   – Вы снова раньше всех. – Она поправила седые, стянутые аккуратным узлом на затылке волосы и сняла очки. – Впрочем, я уже перестала удивляться по этому поводу. Сейчас редко встретишь молодого человека, так жадно тянущегося к книгам, как это делаете вы, Максим. Хотите кофе?
   – Раньше всех сюда приходите вы, Ольга Макаровна. Спасибо, кофе я не хочу. Я вот книги принёс. – Максим начал выгружать содержимое рюкзака. – Вы знаете, Ольга Макаровна, меня привлекают не сами книги, а загадки, которые скрываются в них. И особенно мне нравится копаться в старых книжках. Все говорят, что я люблю совать нос во всё, что меня окружает. Это так, и я ничего не могу с этим поделать.
   – Но, что же тут плохого?
   – Это вы так считаете, а некоторые думают, что я иногда сую его туда, куда не следует.
   – Ну что вы, дорогой Максим. – Ольга Макаровна вновь водрузила очки на вздёрнутый нос и мечтательно уставилась куда-то вдаль. – Для познаний нет границ, и никто не вправе осуждать это горячее стремление и тем более ему препятствовать.
   – Угу. – Максим выложил последнюю книгу. – Не думаю, что преподаватель, которого я поймал на взятках с поличным и которого потом с треском вышибли из института, разделяет ваше мнение. Скорее наоборот. Попадись я ему, он бы мне наверняка голову отвернул.
   – Ничего не может стать на пути правды, – заключила Ольга Макаровна и занялась книгами Максима.
   – Ольга Макаровна, что у нас на сегодня?
   Приподняв очки, Ольга Макаровна сказала, что на сегодня работы немного, нужно пропылесосить два последних стеллажа левого ряда.
   «Да, уж, немного» – подумал Максим и проследовал в бытовку. Переодевшись, и вооружившись пылесосом, он направился к стеллажам.
   Вот он. Этот таинственный и загадочный мир книг. Он, по своему, опасен. Он манит и притягивает как пропасть, как бездонная глубина, готовая поглотить в один миг и потом уже никогда не выпустить из своих объятий. Он нависает стенами миллионно-, миллиардно-томных стеллажей и подобно горам закрывает, затмевает яркое слепящее сияние суетной обыденности, мешающее разглядеть всю тонкость и разнообразие мира. Проходы между стеллажами, как глубокие ущелья. Они наполнены полумраком, покоем и тишиной. Каждое из них хранит свои тайны, и по дну каждого вьётся узкая каменистая дорога познания. По ней не пролетишь на автомобиле, как по автостраде, едва различая мелькающие за окном, сливающиеся в одну размытую полосу пейзажи, не слыша из-за рёва двигателя ни пения птиц, ни шелеста листвы, ни шума прибоя. По этим бесконечным дорогам можно только шествовать подобно пилигриму или паломнику, пустившемуся в дальний путь. Тихо ступать, дабы не разрушить нечаянно, эту торжественную тишину, беспрестанно останавливаться и подолгу вслушиваться и всматриваться, преклоняясь и жертвуя. И однажды, исполнившись истиной, услыхать шёпот вечности и навсегда остаться бродить по этим покрытым пылью дорогам.
   Задача Максима, как уборщика помещений, как раз и заключалась в том, что бы этой пыли на дорогах познания скапливалось как можно меньше.
   Максим решил закончить с первым стеллажом до обеда, а после обеда перейти ко второму. Надев фонарик поверх развёрнутой козырьком назад бейсболки, он ступил в полумрак междурядья. Работа не сложная. Бери с полки книгу, проводи по её обрезам насаженной на длинный шланг пылесоса щёткой и ставь на место.
   Примерно через час, Максим закончил одну сторону стеллажа и начал спускаться со стремянки. Но в полуметре над полом его нога соскользнула со ступеньки, и он, больно ударившись коленкой, грохнулся на пол. Фонарь закатился под стеллаж, бейсболка съехала на глаза, а сам он сидел на полу возле работающего пылесоса, потирая ушибленное место.
   На шум прибежала Ольга Макаровна. Начала приседать и охать, как наседка над цыплёнком. Максим успокоил её и сказал, что всё в порядке. Она ещё немного покудахтала и вернулась к своим обязанностям.
   Настроение работать пропало. Максим с тоской поглядел на предательницу-стремянку, выключил пылесос и только теперь обнаружил отсутствие фонарика на лбу. Он огляделся. Пол под стеллажом освещался тусклым голубым светом. Отодвинув стремянку в сторону, он полез рукой под стеллаж. Проходила только кисть, и как ни старался, фонаря он не нащупал. Стеллаж находился у стены, и фонарик закатился в самый угол. Нужен был, какой ни будь длинный и тонкий предмет.
   Взгляд максима упал на пылесос. Но достать фонарь с его помощью не получилось. Гибкий шланг всё время присасывался то к стене, то к нижней полке стеллажа. Пришлось идти в бытовку за трубками.
   Вновь оказавшись у стеллажа, Максим опустился на колени. Но с колен ничего нельзя было разглядеть, и ему пришлось лечь, прижавшись щекой к прохладному полу.
   В нос ударил запах книжной пыли и хлорки. Фонарик лежал в самом углу. Часть его скрывалась за стойкой стеллажа. Между ней и стеной образовался зазор, в который и закатился фонарик Максима. Но всю руку, из-за узости пространства между полом и нижней полкой стеллажа, просунуть не удалось. Входила только кисть, с зажатой в пальцах трубкой пылесоса. Максим попытался всё же всунуть руку под стеллаж и почувствовал острую боль.
   – Да, что б тебя! – Максим выпустил трубку, и вытянул из-под стеллажа ободранную руку. Растерев её как следует, он вновь улёгся на пол. Кое-как удалось просунуть трубку в зазор между стеной. Перебирая по поверхности трубки пальцами, он начал продвигать её к фонарику. Когда до фонарика оставалось примерно сантиметров десять, резинка, при помощи которой он крепился на голове, всосалась в трубку. Но фонарик застрял за стойкой, и когда Максим потянул трубку на себя – резинка выскочила из неё. Подняв трубку вверх, Максим продвинул её к самой стене намереваясь присосать сам корпус фонарика. Но трубка вместо этого присосалась к стене. Пылесос взвыл. Максим оттянул трубку от стены и в этот момент заметил краешек белого листа бумаги, показавшийся из-за стойки.
   – Та-ак. А это, что?
   Максим придвинул трубку к листку – тот выдвинулся ещё сильнее. Оказалось, что это не лист бумаги, а книжный блок без переплёта. Максим задвигал трубкой интенсивней и, в какой-то момент книга вывалилась из-за стойки и присосалась к отверстию трубки. Пылесос вновь завыл. Максим потянул трубку на себя и выволок книгу из-под стеллажа вместе с фонариком.
   Усевшись на пол, Максим внимательно рассмотрел находку.
   С первого взгляда было ясно, что книга старая. Мало того, эта книга повидала, так повидала. Верхняя и нижняя переплётные крышки отсутствовали вместе с корешком, форзацем, авантитулом и оглавлением. Затёртый и завернувшийся по краям отстав оголён. Верхний каптал беспомощно болтается, приклеенный только с одной стороны, а нижний отсутствует вовсе. В общем, книга была голой, без корочки. Однако титульный лист сохранился и, осветив его фонариком, Максим прочитал заглавие:
   «ЗАПИСКИ ОБ УВЛЕКАТЕЛЬНЫХ ПУТЕШЕСТВИЯХ ПО ЗЕМЛЕ КАМЧАТКЕ ГЕОГРАФА И ЭТНОЛОГА И. С. САМСОНОВА В 1848 – 1864 ГОДАХ». Год издания 1915.
   Автором книги являлся Кадышев Евгений Станиславович – известный учёный, репрессированный в тридцатые годы. Это имя Максим запомнил из лекции профессора Шкуранского, на одном из занятий в «Обществе».
   Максим бережно поднял книгу с пола. Он машинально оттянул блок за боковой обрез большим пальцем и осторожно изогнул его, надавливая сверху указательным. Затем перевернув книгу боковым обрезом вниз он, перемещая большой палец по обрезу, начал отпускать листы по одному. Книга раскрылась словно веер, но из неё ничего не выпало. Максим производил это действие всегда и со всеми книгами, какие встречались ему. Мало ли. Вдруг выпадет листок, с пометками какого ни будь читателя, или записка. Максим искал тайны, но из книги ничего не выпало. Он повторил действие для верности и перешёл к изучению корешка, вернее того, что осталось под ним.
   Блок сброшурирован с надлежащим качеством. Тетради плотно прижаты друг к другу, прошиты и склеены без зазоров. В месте надрыва, отстав завернулся. В пространство между ним и блоком набилась пыль. Максим осторожно дунул. Поднялось небольшое облачко. Пыль попала в нос и Максим чхнул. Затем ещё и ещё. Утерев заполнившиеся слезами глаза, он вернулся к осмотру.
   Что-то изменилось. Что? Максим вновь пробежал взглядом по корешку. Ага. Из-под нижнего края отстава высунулся уголок папиросной бумаги. Подцепив его ногтем, Максим потянул.
   В его руках оказался листок, сложенный в несколько раз.
   Сердце забилось часто, часто. Пальцы увлажнились и задрожали. Максим положил книгу на колени и бережно развернул листок. Очень мелко весь листок был исписан цифрами.
   – Шифр! – Мелькнуло в голове. – Да это же шифр, – прошептал Максим. – Шифр!
   Глаза расширились. На лбу выступили капли пота. Перехватило дыхание.
   – Шифр! – Выдохнул он опять.

Глава 3

   «Что же делать? Спрятать книгу и не сообщать о находке, пока не выяснится, что же зашифровано на листке?» – На душе сделалось гадко от этой мысли, и Максим тут же отогнал её. – «Нет, так нельзя. Нужно спрятать шифр, а книгу сейчас же показать Ольге Макаровне». – Он поднялся на ноги.
   – Ох, господи! – Ольга Макаровна прижала морщинистые руки к груди. – Да ведь мы её уже и искать перестали. – Она благодарно посмотрела в глаза Максиму. – Вы даже не представляете себе, какая это книга, и что за события скрываются за ней.
   Максим смутился и потёр подбородок.
   – Профессор Шкуранский рассказывал нам на лекции об авторе. Это известный исследователь Камчатки. Его репрессировали после революции.
   Ольга Макаровна всплеснула руками.
   – Ой, да вы же ничего не знаете! Идёмте, Максим, выпьем кофе и я вам расскажу. – Напевая и пританцовывая, она направилась в бытовую комнату и несла книгу перед собой на вытянутых рука. Максим пошёл следом. Звякнули часы, показывая половину двенадцатого.
   – Это два великих русских, с большой буквы, учёных, беззаветно любивших свою Родину Россию. Вы знаете, Максим, Иван Спиридонович Самсонов совершил множество экспедиций вглубь Камчатки и ни разу, вы слышите, ни разу не попросил на это денег у государства. Все его путешествия оплачивал он сам, или известный в те годы предприниматель Чурин, которого Самсонов убедил в том, что на Камчатке может быть золото. Не вернувшись из своей последней экспедиции, Самсонов, однако, оставил множество записок о быте коряков, об их жизненном укладе, о поверьях и религии. Он записал множество сказок и преданий, а так же провёл исследования в области образования и развития корякского языка. Он собрал очень богатый материал. Ходили слухи, что он нашёл золотую россыпь – место, которое корякские шаманы держат в секрете до сих пор. Но в его записках ничего не говорилось о золоте. Да и, что такое золото в сравнении с тем, что он отыскал в своих исследованиях.
   Евгений Станиславович Кадышев тщательно изучил и систематизировал весь материал собранный Самсоновым. Он провёл долгие годы в изучении записок Самсонова о Камчатке. Кадышев лично повторил все маршруты его экспедиций. Лично побывал во всех местах, куда в своё время добрался Самсонов. Он продолжил изучение языка коряков и даже составил небольшой словарь. Результатом его трудов и явилась эта книга, изданная перед самой революцией одно тысяча девятьсот семнадцатого года. Правда, тираж был небольшой, всего около пятидесяти экземпляров, но на большее не хватило денег. И из всего тиража уцелела и дошла до наших времён только вот эта книжка.
   А потом, кто-то написал на Евгения Станиславовича донос. Его арестовали как врага народа, и он исчез во мраке и холоде лагерей. Его библиотека была национализирована и вот эта книжка, – Ольга Макаровна с любовью положила ладонь на книгу, – то же являлась её частью.
   Я, в своё время, посвятила много времени изучению жизни профессора Кадышева. С момента ареста, о нём больше нигде ничего не упоминалось. Сгинул человек. Как в воду канул. Страшное время. Но вот память оставил. Это были настоящие учёные. Неравнодушные. Воистину великие русские люди.
   – Что, вообще никакой информации?
   – Никакой.
   – Так не бывает. Должны быть архивы, не знаю, при НКВД, МВД или ФСБ, где хранятся дела той поры.
   – Возможно. Но кто же согласиться дать такую информацию. Всё наверняка засекречено.
   Ольга Макаровна смотрела куда-то вдаль. Её глаза опять увлажнились. По лицу сеточкой морщин, разлилась добрая улыбка. – Да, кстати, ваш профессор Шкуранский интересовался этой книгой и очень сердился, узнав о её утрате. Он долго ругался с директором библиотеки. Настаивал на расследовании факта утери, на наказании виновных. Но поиски ни к чему не привели. А она на тебе, – Ольга Макаровна смахнула слезу умиления и вновь нежно, как к младенцу прикоснулась к книге. – Лежит себе за стеллажом, да посмеивается.
   Я вспомнила. – Она успокоилась, и её глаза вновь приобрели строгое выражение. – Она пропала около пяти лет назад. Мы как раз получили отдельный зал, для редких, не подлежащих к выносу книг, доступ к которым ограничен. Это произошло в канун Нового Года. Всё делалось в спешке. И скорее всего во время переезда она и затерялась. Вот. Так, что вы просто не представляете себе, что совершили, Максим.
   – Ольга Макаровна. – Смущаясь, Максим отодвинул недопитую чашку с кофе. – А что теперь будет с книгой? Когда её можно будет почитать?
   Ольга Макаровна подняла брови.
   – Даже и не знаю, что сказать. Отремонтируют её быстро. В здании библиотеки для этого есть всё: и оборудование, и люди. А вот когда можно будет ею воспользоваться? – Она задумалась и от этого морщинки собрались у переносицы. – Давайте так – завтра наступит понедельник, руководство будет на месте, и я с утра сообщу о находке. Думаю, после обеда всё прояснится.
   – Ну, хорошо. Спасибо за кофе, Ольга Макаровна. Я, пожалуй, пойду.
   Максим торопливо оделся и покинул библиотеку, забыв про второй стеллаж.
   Усевшись в кресло полупустого маршрутного такси, Максим трясущимися руками развернул листок папиросной бумаги и уже внимательней рассмотрел его.
   Тонкий, матовый, полупрозрачный, немного шершавый на ощупь. Цифры написаны мелко, остро отточенным карандашом. Порывшись в глубине рюкзака, Максим достал складную лупу. Цифры не образовывали столбцов. Весь текст состоял из строчек, разделённых небольшими пробелами на отдельные слова, как обыкновенный буквенный текст, даже в конце предложений стояли еле заметные точки. Но в словах места букв занимали цифры.
   – Интересно, что же тут написано? Почему нужно было зашифровывать этот текст, да ещё прятать в корешок книги? Кто должен был прочитать его и от кого его прятали? И самое главное, кто составил это зашифрованное послание? Неужели профессор Кадышев? Когда? Может перед арестом?
   Выскочив из маршрутки, Максим бросился в расположенное рядом с общежитием интернет кафе. Не большое – двадцать столов – в учебный период заполненное до утра, сейчас кафе пустовало. Заняты всего два стола – мальчишки резались в Контр-Страйк. Админ зевая, указал Максиму на стол в самом углу.
   – Так. – Пальцы забегали по клавиатуре. Заклакали клавиши. – Сначала шифр. – Максим забил в поисковик слово «Криптография». Спустя пару секунд, на открывшейся странице появились заголовки разделов, имеющих в своём составе слово «Криптография».
   «Криптография – Википедия» – Так. Не то.
   «Введение в криптографию» – Угу. Шифр, ключ, потоковые шифры, блочные шифры, цифровые подписи. Не то.
   «Криптография, её истоки и место в современном обществе» – О, как. Посмотрим. И это не то.
   «Основы современной криптографии» – Так. История криптографии, основные понятия и определения, компьютерная криптография. Не то.
   «Криптография: базовые знания о науке шифрования». Опять не то.
   «Криптография. Бабаш, Шанкин» – Ну, так. История. Так. Шифр Цезаря, шифр перестановки, сцитала, диск и линейка Энея, узелковое письмо, книжный шифр, квадрат Полибия… Стоп! Максим прокрутил текст в обратном направлении. Книжный шифр. Ну-ка, ну-ка:
   «…суть в прокалывании незаметных… пометка букв точками» – Не то.
   Вот:
   «…суть этого шифра состоит в замене букв на номер строки и номер этой буквы в строке на оговоренной (обозначенной) странице. Ключом к шифру является сама книга».
   – Есть! – Максим хлопнул себя по лбу и подпрыгнул на стуле. Админ недовольно глянул на Максима из-за стойки. – Всё просто. Ключ к шифру – книга Кадышева. А цифры – это номер страницы, номер строки сверху или снизу, и номер буквы или слова в этой строке.
   Максим взглянул на часы. 21:48. Он весь дрожал. Пересчитывая деньги, системный администратор всё время косился на Максима с подозрением.
   В общежитие он успел ровно к 22:00 часам. Тётя Маша уже готовилась запереть двери и зафиксировать их, просунув в дверные ручки обеих створок свою швабру.
   Телевизор по-прежнему орал вовсю.
   – Явился, Пинкиртонт. – Она подбоченившись рассматривала Максима сквозь толстые линзы очков, пока он входил в двери. Её глаза увеличивались очками, и в них тётя Маша походила на сову.
   Как только Максим вошёл, она проворно вставила ключ в скважину и быстро провернула его два раза. Затем с грохотом просунула швабру сквозь дверные ручки и повернулась. К этому времени Максим уже взялся рукой за вертушку.
   – Протасов! – окликнула его Тётя Маша. – Погоди. Слыхал, чё творится-то?
   – Что? – Максим состроил на лице кислую гримасу.
   – Сенсация у нас. Вот чё. – Тётя Маша победно уставилась на Максима.
   – Какая ещё сенсация?
   – Во-от. Не знаешь.
   – Да, что случилось? – Максим отпустил вертушку и повернулся к тёте Маше лицом.
   – Давеча к нам мериканец приехал. И уже, оказывается не впервой.
   – И, что? Сенсация. – Теперь Максим победно поглядел на тётю Машу. – Я этого американца сегодня в аэропорту встречал.
   – Ох и врать ты, Протасов, горазд! Ох и вра-ать. – Тётя Маша приняла боевую стойку – подбоченилась и чуть подалась вперёд. – Как сообщают информационные источники, этого мистера, встречал лично заместитель губернатора области с представителями прессы и прочей интеллигенцией. А тебя там и боком было не видать.
   – Ладно, ладно. – Максим понял, что от сообщения тёти Маши ему не отвертеться, и решил ускорить процесс. – Так, что там этот американец?
   – Ага! – Тётя Маша победно вскинула кулаки над головой. – Я ж говорю, не знаешь.
   – Тёть Маша, ну, расскажите. – Максим сложил ладони у груди.
   – Ладно, пёс с тобой, Протасов, слушай. Значит так. – Тётя Маша подняла глаза к потолку, прикоснулась к губам указательным пальцем, пару секунд подумала и начала. – Давеча этот мериканец уже приезжал к нам неоднократно, и личность его, оказывается, на Камчатке известная. Зовут его-о… Джим-м Крафт. Ха, запомнила. – Тётя Маша почесала щёку, сощурила глаза и скривила рот. – Чего-то он уже построил у нас тут, но желает построить ещё, что-то такое… – Тётя Маша вновь почесала щёку. – Такое большое, что-то. Как называется, не запомнила. – При этом, тётя Маша выпучила глаза и широко развела руками, показывая какое это большое.
   – Что же? – Не утерпел Максим.
   – Это не важно! – Тётя Маша нахмурилась, прижала ладони к плечам и стала походить на Наполеона. – А главное то, что он хочет вернуть какую-то статую.
   – Какую статую? – Максим быстро погасил улыбку.
   – Золотую. – Теперь тётя Маша сощурила глаза. – Оказывается, хто-то из его родни побывал тут у нас ещё до революции и, значит, тайно вывез эту статую к себе в Америку. А теперь, этот мериканец её, значит, возвращает обратно. – Тётя Маша вновь подняла глаза к потолку. – Как же её звали то?
   – Кого?
   – Да, ни кого, а чего. – Протасов, не сбивай меня, я думаю. – Максим понимающе кивнул. – А! Вспомнила! Эту статую зовут пе-ли-кан, во. Тока, – тётя Маша приняла позу мыслителя. – Тока я не понимаю при чём здесь пеликан. Они чё, у нас водятся, Протасов?
   У Максима брови поползли вверх.
   – Как?
   – Пеликан, как! Ты, что, Протасов, глухой?
   – Может пеликен?
   – О, точно, пе-ли-кен. – Тётя Маша радостно подпрыгнула на месте, но тут же приняла озадаченный вид. – А ты откуда знаешь?
   Максим весь напрягся.
   – Что ещё говорили?
   – Да, там, разное. Говорили, что этот его родич приплывал к нам, значит, во второй раз, да тут и сгинул. И вот этот мериканец, Джим-м Крафт, хочет узнать, значит, о судьбе своего родича, и извиняется за его нехорошее поведение.
   – И всё?
   – Ещё про духов, чего-то. Про какую-то порчу, что шаманы на его родича того, значит, навели. От. – Тётя Маша перевела дух. – А, я те, Протасов, говорила – колда, эта ваша Нинка-шаманщица. Колда.
   – Может быть и так. – Максим находился под впечатлением от услышанного. – Тёть Маш, а утром новости повторяют?
   – Повторяют, Протасов, повторяют. Только в шесть часов.
   – Понятно. Я пошёл.
   – Куда! Протасов! Тут ещё про шашки сообщали! Ты шашками интересуешься, нет?
   – Не-ет. – Послышалось из глубины коридора.
   Влетев в комнату, Максим первым делом решил позвонить Нине. Ведь получается, что легенда о золотом Пеликене, вовсе не легенда, а факт? Но связь отсутствовала. Максим завалился в постель и заснул только к трём часам ночи.

Глава 4

   Ровно в 6:00 Киркоров замолчал, и появилась заставка местного Камчатского телевидения. Ещё через минуту приятный женский голос из-за экрана предложил просмотреть в записи репортаж с брифинга известного бизнесмена из Америки Джима Крафта и прослушать его сенсационное заявление, имеющее за собой глубоко идущие политические последствия (так и сказала). Голос предупредил, что информация о репортаже приводится в сокращении.
   Заставка дрогнула, и на экране появилось счастливое лицо репортёра. Придвинув микрофон к самому рту, и беспрестанно оглядываясь, он возбуждённо затараторил:
   – Уважаемые телезрители! Дорогие земляки! Я веду этот репортаж из зала Дома Культуры Рыбаков. Сегодня здесь состоится брифинг известного бизнесмена и мецената… – и так далее.
   Репортёр ещё пять минут рассыпался в любезностях в сторону американца, потом, на фоне общего гвалта, послышались отдельные возгласы и зал утонул в аплодисментах. Камера повернулась в сторону сцены, и Максим увидел уже знакомое лицо с бульдожьей челюстью. Американец вышел на сцену в джинсах и белой футболке, на которой во всю грудь красовалось изображение двух рук, сплетённых в рукопожатии, причём манжета у одной руки имела вид российского флага, у другой американского. Шум усилился. Все в зале повскакивали со своих мест и стоя приветствовали гостя.
   За спиной зашумел чайник и после непродолжительной возни раздался сонный голос тёти Маши:
   – Протасов, опять ты? – Она от души зевнула и хрустнула позвоночником. – Чего тебе не спится-то?
   – Здрасть тёть Маш, – бросил Максим, не оборачиваясь. – Я только новости послушаю и всё.
   – Ну, слушай, слушай. Чайник выключи – кипит уже. – Она ещё раз зевнула и замолкла.
   Между тем на экране американец уже уселся в кресло. Рядом на стуле присел переводчик. Работник Дома Культуры настроил микрофон и удалился. В зале наступила тишина.
   Выставив челюсть и ослепив всех белоснежной улыбкой, американец заговорил, словно жевал что-то:
   – Дамы и Господа! – Переводчик поставленным голосом доводил до зала всё, что жевал американец. – Сегодня, я хочу поставить точку в истории, которая началась задолго до моего рождения, более ста лет тому назад. Точку в истории, начатой ещё моим прапрадедом, известным, в своё время, на всю Аляску зверобоем, Рональдом Крафтом.
   Ни для кого не является секретом, что это было за время. Время, когда целые флотилии браконьеров, устремлялись к берегам Аляски, Камчатки, Сахалина и Курильских островов, сотнями тысяч истребляя морского зверя и китов, спаивая и грабя коренное население, с одной лишь целью – с целью наживы. Они не останавливались ни перед чем. И только алчность двигала ими. Эти события чёрным пятном лежат на совести всех Американцев.
   Американец отпил из стакана и продолжил.
   – С прискорбием хочу сообщить Вам, господа… – В глазах американца блеснули слёзы. В зале наступила гробовая тишина. – … что сия чаша позора не минула и меня. – По залу прокатился ропот негодования, непонимания и… сочувствия. – Да, господа. – Американец встал. – Мой прапрадед, о котором я уже упоминал сегодня, Рональд Крафт, гарпунёр по прозвищу Ронни Быстрая смерть, принимал непосредственное участие в тех событиях, и покрыл не смываемым позором фамилию Крафтов. Находясь в составе экипажа шхуны с красивым названием «Люсия», он совершил страшное злодеяние. Уподобившись разбойникам, они ограбили и уничтожили, целое стойбище коряков. Они стали богачами, наткнувшись на золото, в их разграбленном и осквернённом святилище. Но сама судьба покарала их. Уже на обратном пути, всего в нескольких милях от дома, «Люсия» разбилась о скалы. Среди её обломков нашли шлюпку с единственным уцелевшим членом экипажа. Им был мой прапрадед, Рональд. Кроме золота при нём обнаружили ещё одну вещь. Вот она.
   Американец подал знак, и из-за кулис двое рабочих вынесли большую, размером примерно полтора на полтора метра, укреплённую на раме, цветную фотографию. Её поднесли к самому краю сцены и установили, подперев сзади, специально приготовленным для этого, деревянным бруском. Камера приблизилась к фотографии вплотную. С экрана телевизора на Максима смотрел лысый пузатый человечек. Его большие раскосые глаза сияли озорством, весельем и хитростью. Из-за больших оттопыренных ушей, топорщились пучки последних волос. Узкий лоб испещрён морщинами. Огромный рот растянулся в улыбке, сияющей рядом больших широких зубов. Шеи не было, а мясистые щёки покоились на узких плечах. От этого его лысая голова казалась непропорционально большой. Всё остальное место занимал могучий живот обжоры и бездельника, из-под которого виднелись босые, кривые и короткие ноги. Фигурка была золотой, и на фоне из чёрного бархата, горела жёлто-оранжевым цветом.
   – Пеликен… – выдохнул Максим. – Золотой Пеликен.
   Зал охнул, тяжело и надсадно. Американец поднял руку. Все затихли.
   – Дамы и Господа, как человек, я понимаю – вина за смерть другого человека безмерна и ничто не сможет искупить её. Но всё же, я хочу, здесь и сейчас просить у вас – жителей Камчатки прощения за то зло, которое принёс мой прапрадед и другие американцы на эту благословенную землю. В знак доброй воли, я принял решение передать, хранящуюся с тех самых пор в банке Крафтов, эту статуэтку, похищенную когда-то у вас, господа, моим прапрадедом-пиратом. – Крафт ловко опустился на колено и склонил голову. Зал буквально застонал от умиления, и через мгновение разразился восторженными криками и аплодисментами.
   Потом на сцену вместе с губернатором области вышла директор Областного музея, широкая во всех отношениях женщина с хищными глазами и под рукоплескания зала приняла из рук американца сертификат на передачу статуэтки музею. Дальше Максим смотреть не стал. Быстро поднявшись в комнату, он оделся и, не позавтракав, пулей вылетел из общежития. Через сорок минут, заскочив по дороге в ближайший ларёк, он был в библиотеке.
   Получив от Ольги Макаровны очередное задание и сообщение о том, что к десяти часам его ждёт у себя директор, Максим прошёл в бытовку. Но переодевшись, он направился не в читальный зал, где его ожидали книги и пылесос, а спустился в подвал. Там, на нулевом этаже здания библиотеки, располагались технические помещения: комплекс очистки и сушки воздуха, вентиляционная и бойлерная станции, слесарная и реставрационная мастерские, узел ввода горячей и холодной воды и отопления.
   На плече Максима висел рюкзак, в котором покоились бутылка водки, колбаса, полбуханки хлеба и два солёных огурца в полиэтиленовом пакете, купленные по дороге в ларьке. Всё это предназначалось для Аркадия Иосифовича Штерна.
   Кроме фамилии имени и отчества Аркадий Иосифович имел прозвище – Грузен Штерн, за изрядную любовь к спиртному и золотые руки. Он являлся единственным на весь Дальний Восток специалистом по реставрации старинных книг, который ещё не сбежал на запад, а заодно исполнял обязанности заведующего реставрационной мастерской, её мастера, рабочего, художника и уборщика помещений в одном лице. Какую зарплату получал Аркадий Иосифович, не знал никто. Администрация буквально молилась на него и потому закрывала глаза на некоторые его причуды.
   В просьбе Максима, Аркадий Иосифович, не нашёл ничего странного. Убрав водку и закусь в стол он, слегка трясущимися руками (понедельник) передал ещё не одетую в переплёт книгу Максиму и, качнув курчавой седеющей головой предупредил:
   – Пусть война, но эта книга, таки, должна появиться тут в тринадцать ноль-ноль, молодой человек. В противном случае, Штерн больше не станет иметь с вами делов.
   Закрывшись в бытовой комнате, Максим приступил к дешифровке.
   Сначала всё пошло как по маслу. На чистом листе бумаги появилось первое слово ПАЛАНА. За словом красовался маленький крестик, который Максим перенёс на лист. За тем появилось слово АНДРИАНОВ, заключённое в скобки. Итог – ПАЛАНА + (АНДРИАНОВ). И… на этом всё закончилось. Дальнейшая расшифровка не приводила ни к чему. Получалась полная белиберда. Только через час он понял, что текст состоит не из одних только букв. Некоторые цифры так и оставались цифрами и отделялись от букв небольшими, заметными только после внимательного рассмотрения под лупой, пробелами. Часы показывали 11:05. До указанного Штерном срока, оставалось два часа. Закусив губу, Максим продолжил.
   В 12:55 последняя группа цифр превратилась в буквы, и на листке появился расшифрованный текст:
   «ПАЛАНА + (АНДРИАНОВ) 15 ИЛГЕТЫК ВЪЫВЪВЪЫН. 315 ЙЫЧЧЫЛЬКЭВЫЛГЪЫН ГЫТГЫН. 0 ТИЛМЫТИЛ КЫЧЧЫЁЛНГЫН. 345 АВЭЛЁКЭЧГЫН ВЪЭЕМ. 0 АЯТЫЛГЪЫН МИМЫЛ. 320 2560 ПШ.»
   – Да это же корякские слова записанные кириллицей! – На семинарах общества Шкуранский знакомил их с основами корякского языка. Корякские слова записывались в словаре кириллицей, ибо своего алфавита коряки не имели. Максим откинулся на спинку стула и выдохнул. Перед его глазами цифры и буквы водили хороводы, сливались в линии, разделялись, снова стекались, образуя различные геометрические фигуры. Он тряхнул головой, засунул листки с шифром и с расшифрованным текстом в карман рюкзака и помчался в подвал к Штерну.
   Когда Максим появился в читальном зале, оказалось, что все сбились с ног, разыскивая его. Ольга Макаровна строгим голосом приказала ему оставаться на месте и по телефону сообщила директору, что Максим нашёлся. Через пять минут, слегка пожурив за отсутствие на рабочем месте, директор вручил Максиму конверт с премией и почётную грамоту за неоценимую помощь в работе библиотеки. Потом директор удалился, а Максим приступил к выполнению своих обязанностей.
   Перед самым закрытием появился профессор Шкуранский.
   Не смотря на духоту, он был одет в тёмно-коричневый в крупную клетку без единой складочки костюм-тройку, безукоризненно сидевший на его худощавой фигуре. Ворот белоснежной сорочки расстёгнут. На ногах лёгкие летние туфли белого цвета. Из нагрудного кармашка пиджака сиял белизной край носового платка. Тонкими, без единого намёка на загар, узловатыми пальцами он удерживал небольшой, коричневый кожи, чемоданчик-дипломат. Его округлое и такое же бледное, как и руки, лицо, снизу обрамляла аккуратная шведская бородка. Острый нос, карие, сверкающие из-под дымчатых стёкол очков в позолоченной оправе, глазки, лучились уверенностью и умом. Эти глазки постоянно метались с одного предмета на другой. И если бы не роскошные прямые до плеч волосы, Шкуранский походил бы на хищного осторожного и проворного зверька – соболя.
   Вошёл он стремительно и, не доходя до отгородки, за которой сидела Ольга Макаровна, замер в живописной позе, как артист, вышедший на сцену и ожидающий аплодисментов.
   – Здравствуйте, здравствуйте дорогая Ольга Макаровна. – Он элегантно приблизился и принялся целовать раскрасневшейся Ольге Макаровне руки. – Вечность, вечность не был здесь, в этом храме, в этом хранилище знаний.
   – Наверное, всё работаете? – Простонала Ольга Макаровна.
   – Ах, работа, работа. Совсем, совсем не выбираюсь. Но… – Он поднял указательный палец. – … покой нам противопоказан. Кто же, кто же, как не мы.
   – Ах, как вы правы, Григорий Авксентьевич. – Вторила ему Ольга Макаровна.
   – Полное, полное погружение. Вот. – Шкуранский, наконец, заметил Максима. – Вот, если бы не наши замечательные, замечательные молодые люди, здравствуй Максим, – он энергично потряс руку Максима и вернулся к отгородке, – что бы мы делали. И вы представляете, как это символично, что именно он, Максим, нашёл утерянную книгу. Мы, старики утеряли её, но именно, именно молодёжь, не равнодушная к истории Родины, отыскала и вернула благодарным читателям. Поздравляю, поздравляю вас, молодой человек. Кстати, Максим. – Он вновь повернулся к Максиму. – Почему вы не на каникулах?
   – Я остался. Родители в партии.
   – Вот как? Тогда, заходите, заходите ко мне. Выпьем кофе, побеседуем о будущем «Общества», о книгах.
   Максим пообещал обязательно зайти и вернулся к работе. Потом Шкуранский запросил книгу Кадышева, убедился, что до него её действительно никто не брал, аккуратно уложил в чемоданчик, ещё раз пригласил Максима заходить к нему в гости и покинул библиотеку так же стремительно, как и вошёл.
   – Ах, – воскликнула Ольга Макаровна. – Какой интеллигентный человек. Мне иногда кажется, что он из другой эпохи. В наше время – и такие манеры.
   Максим ничего не ответил. Он с удвоенной скоростью водил щёткой пылесоса по обрезам книг. Приходилось навёрстывать те три часа, которые он провёл за дешифровкой.
   Для посетителей библиотека закрывалась в двадцать ноль-ноль, но что бы закончить работу пришлось задержаться. Вечно недовольная сторожиха кое-как спровадила его, только через полтора часа после официального закрытия. Когда Максим покидал здание библиотеки, часы показывали 21:30.
   Выйдя из маршрутки, он решил сначала снова зайти в интернет кафе. Максиму не давал покоя расшифрованный текст, и у него на этот счёт появилась одна догадка, которую необходимо было проверить.
   Первой записью, которую он ввёл в поисковик, была – «Андрианов».
   Из множества ссылок в глаза бросилась одна – «Андриа́нов Влади́мир Никола́евич (Санкт-Петербург, 22 февраля 1875 – 24 августа 1938, Осташков) – русский военный картограф, конструктор компасов, художник… В 1907 сконструировал первый российский войсковой компас с фосфоресцирующей подсветкой – Компас Адрианова, и артиллерийский прицел».
   Максим кликнул по ссылке «Компас Андрианова». Появилось описание – «… состоит из корпуса, в центре которого на острие иглы… …Внутри корпуса компаса помещена круговая шкала… … по ходу часовой стрелки от 0 до 360° через 15°. Для визирования на местные предметы (ориентиры) и снятия отсчетов по шкале компаса, на вращающемся кольце компаса закреплено визирное приспособление (мушка и целик) и указатель отсчетов».
   Тут же приводился рисунок компаса.
   – Та-ак. – Максим откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. – Значит, уже в 1907 году компас имел современный вид, и наверняка профессор Кадышев мог уже воспользоваться им в своих путешествиях по маршрутам Самсонова. Потому он и зашифровал вместе с другими и слово «Андрианов». Тогда многое проясняется.
   Первая запись в тексте «ПАЛАНА+» – это, скорее всего исходная точка маршрута. Палана – посёлок, крест – может кладбище, может церковь – это нужно выяснять на месте. Дальше «15», и если, расшифрованный текст – это маршрут движения, то «15» – вполне может читаться как пятнадцать градусов. Это азимут на следующий ориентир.
   – Есть!! – Максим вскочил на ноги и заходил вокруг стола. Админ взглянул на Максима с ещё большим подозрением, чем в прошлый раз. Это маршрут движения, карта движения от ориентира к ориентиру. Но куда она ведёт? – вот, что интересно. Теперь оставалось разобраться с названиями ориентиров.
   Максим вывел на экран карту Камчатки, но тут ему пришлось разочароваться. Ни одного из названий, значившихся в шифре, не существовало на карте Камчатки. Следовательно, для дальнейшего прочтения маршрута нужны были словарь корякских слов, старая, дореволюционная карта Камчатки и книги о Камчатке, изданные до 1910 года. Снова придётся наведаться в библиотеку. Или… Или обратиться к тому, кто может знать. А кто как не профессор Шкуранский разбирается во всём этом?
   Не прояснённым оставался последний отрезок маршрута. Первая цифра сомнений не вызывала – это азимут 320 градусов. А что значит 2560 ПШ. Пальцы вновь забегали по клавиатуре, вбивая в поисковик слово «Ориентирование».
   Помимо прочего, взгляд Максима остановился на следующем абзаце – «Организация и порядок движения воинского подразделения по азимутам. Рассмотрим организацию и порядок движения по азимутам подразделения пешим порядком по маршруту, приведенному на рис. 24». – На рисунке 24 изображалась примерная схема маршрута в виде ломаной линии, которая состояла из отрезков, тянущихся от ориентира до ориентира, и записей в конце каждого отрезка. Запись производилась в виде простой дроби, только трёх этажной. Сначала – 200, потом дробь, потом 1250м, снова дробь, потом 820пш. Вот. И тут «пш». Дальше шло разъяснение. – «…Измерение расстояний шагами. Этот способ применяется обычно при движении по азимуту, составлении схем местности, нанесении на карту (схему) отдельных объектов и ориентиров и в других случаях. Счет шагов ведется, как правило, парами. При приближенном измерении расстояний длину пары шагов принимают равной 1,5 м и на схеме обозначают двумя буквами ПШ»…
   Покидая интернет кафе, Максим решил завтра с утра заехать в библиотеку, а потом, воспользовавшись приглашением, навестить профессора Шкуранского.

Глава 5

   Телевизор орал так же громко, как и утром. В окнах вестибюля, в котором располагалась вахта, двигались причудливые тени и голубые пятна, создаваемые постоянно меняющимся на телевизионном экране изображением. Под крыльцом общежития трезвонили сверчки. Максим обошёл здание и зашёл со стороны пожарного выхода.
   Этим выходом всегда пользовались запоздавшие к закрытию центрального входа студенты. Они пробирались этим путём после ночных бдений в барах или ресторанах, слегка подшофе или упитые вдрызг, подталкивая впереди себя ещё более пьяную спутницу или спутниц.
   Ключ оказался, впрочем, как всегда, на месте.
   Ключ – громко сказано. Дверь запиралась изнутри на стальной засов. Для её открывания студенты-технари придумали нехитрое устройство – стальной прут, диаметром пять миллиметров, с одного конца, у которого был сделан пропил, шириной миллиметра два. После пропила на конце прута образовались два уха, через которые просверлили сквозное отверстие диаметром около одного миллиметра. В отверстие вставлялся кусок миллиметровой проволоки. Проволока являлась осью шарнира, на которой, между ушей прута устанавливалась двух миллиметровая пластина-язычок, длинной сорок миллиметров и шириной пять. Над отогнутой частью дверного засова, за которую берутся пальцами, задвигая или отодвигая его, просверлили отверстие. Отверстие маскировали деревянной заглушкой.
   Ключ действовал просто. Нужно было просунуть прут в отверстие язычком вперёд. Пройдя дверь насквозь, язычок, падал, проворачиваясь на оси, и оказывался рядом с отогнутой частью засова. Оставалось только слегка потянуть дверь на себя и повернуть штырь вокруг своей оси. Язычок давил на засов, и дверь открывалась, не издавая ни малейшего звука. Петли и засов регулярно смазывались заботливыми студентами. Оставалось положить ключ на место и не забыть запереть за собой дверь на засов изнутри.
   Вот таким путём Максим и попал в здание общежития. Тихо ступая резиновыми подошвами по ступенькам, Максим добрался до своего этажа. Всё освещение коридора состояло из единственной лампочки, горевшей над выходом на лестничный марш. Комната Максима располагалась в левом крыле, полностью погруженном в темноту. Добравшись до двери, Максим вынул ключ, взялся за ручку и замер. Дверь со скрипом подалась внутрь комнаты.
   – Да ну на! – Не произвольно вырвалось у Максима. Он толкнул дверь, вошёл внутрь, хлопнул по выключателю:
   – Ух ты ж … – и замер.
   Кровать блестела голой сеткой. Матрас, простыни, одеяло и подушка валялись на полу. Все дверцы письменного стола открыты, книги, тетради, фотографии, аудиодиски на полу. Сверху лежал раскрытый тубус. Папки с бумагой выпотрошены. Чистые листы ватмана раскатаны и заброшены под кровать. Раскрытыми оказались и готовальня, и коробочки со скрепками и кнопками. С кухонного стола сорвана клеёнчатая скатерть. Опрокинуты даже стаканчик для зубной щётки и мыльница.
   На несколько секунд Максим просто замер от неожиданности. За тем выключил свет, тихо вышел из комнаты, закрыл её на ключ и остановился в раздумье. Постепенно до него начало доходить, что в его комнату вломились, внутри закипела злоба. «Кто?!» и «Зачем?!». «Как проникли?!» и «Где, интересно, в это время находилась тётя Маша?!».
   Максим, включил фонарик и двинулся к вахте, но его внимание привлекли грязные следы на полу. Следы привели его в туалет, где по полу разливалась большая грязная лужа. Так как туалет находился в самом конце коридора, то следами в коридоре был уляпан весь пол. Подходили они и к его комнате. Но дверь не выбита, а открыта. Значит или у злодея были ключи, или открыли отмычкой. Максим склонился над замком и внимательно осмотрел его. Замочная скважина сверху и снизу оцарапана чем-то острым. Отмычка. Ладно.
   Тётя Маша, как всегда сидела у орущего телевизора, и пила чай с пирожками. Выпучив на Максима совиные глаза, она взвизгнула:
   – Протасов!! Ты как попал в общежитие?!
   Не отвечая на вопрос, Максим перемахнул через вертушку и, убавив громкость телевизора, двинулся к ней.
   Глаза тёти Маши стали ещё больше. Закрывшись локтем, она затараторила:
   – Ты чёй-то, Протасов? Ты чёй-то? Ни как пьяный? А ну…
   – Погодите, тёть Маш. Трезвый я, абсолютно.
   – А чего кидаисси, а?
   – Кто ни будь, был сегодня в общежитии? – Максим так глянул на тётю Машу, что она прекратила возмущаться и начала рассказывать.
   – Тут, с утра, часов в десять, сантехники были, туалеты проверяли. Потом, значит, перед обедом, в одиннадцать часов, зам по АХЧ. Сказал, что завтра начнут готовить к ремонту коридоры. Потом, в три часа дня, может в полчетвёртого, штукатуры завезли известь и краску. А уже после десяти вечера, значит, я только закрыла дверь и обошла всё, мильцанер пришёл. Если б не удостоверение, то ни в жисть бы не открыла.
   – Какой милиционер?
   – Ну, такой, здоровый, в куртке и фуражке. Чё-то мне в нём не понравилось. Извинился, что поздно и удостоверением тычит. Говорит – «Работа». Сказал, значит, что новый участковый. Спросил, все ли студенты выехали. Я сказала, что ты тут ещё. Записал тебя, да спросил где комната. Потом сказал, что будут сигнализацию менять. Осмотрел, значит, весь первый этаж и ушёл.
   – А, что за удостоверение?
   – А я читала?
   – Вы с ним по этажу ходили?
   – Щас. Делать мне больше нечего, как по сто раз на дню по коридорам гулять. – Тётя Маша прищурилась. – А ты чёй-то выспрашиваешь тут всё, а?
   – Да так. Пошёл в туалет, а там вода на полу и следы грязные. Вот и спросил.
   – Так, то сантехники. Они ещё завтра сказали, будут. Я тут кажный день убирать не нанималася. Закончут тада, значит, и притру. А, ты как сюда попал, а, Протасов? – Повторила она вопрос.
   – Эт, тёть Маш, секрет.
   – Я вот пожалуюсь тому участковому, что ты по ночам шляисси, будет тебе секрет. – Тётя Маша погрозила вслед Максиму кулаком и вдруг вскочила со стула. – Вспомнила!
   – Что вспомнили? – Максим задержался посреди коридора.
   – Вспомнила, чем мне мильцанер не понравился.
   – И чем же?
   – Глаза у него какие-то тёмные такие, злые. Нос кривой как у этих, у боксёров, значит. И на правой руке такая наколка, похожа на… Ну, как солнце из моря выходит. – Она на секунду задумалась и добавила. – Или входит. Он её все в рукав куртки норовил спрятать, а я, значит, всё одно разглядела и говорю ему: «А чёй-то у вас, товарищ участковый, на руке нарисовано?». А он мне: «Да эт морская наколка» – говорит. – «На флоте служил». И ещё. – Она на секунду призадумалась. – Поплёвывал он всё время.
   – В смысле.
   – Ну, не по настоящему, а так, облизнёт губы и тьфукнет воздухом. Я, по началу, значит, подумала, что по-настоящему он, это. И сказала, значит. А он засмеялся. Говорит: «Привычка»…
   Максим ушёл не дослушав. Он направился к окнам первого этажа и обнаружил, что шпингалеты на одной из рам торцового окна выдвинуты. Максим потянул раму на себя, она легко и без шума открылась. Максим выглянул наружу. За окном газон. До карниза метра полтора. Можно легко подтянуться и забраться в окно с улицы. Максим закрыл окно и задвинул шпингалеты на место.
   Невдалеке от окна в беспорядке были расставлены мешки с известью и бачки с краской. Максим вновь включил фонарь. У одного бака, из-под не плотно прикрытой крышки, выплеснулась белая краска, образовав на полу небольшую лужицу. Край лужицы раздавлен чьим-то ботинком и дальше по коридору до самой лестницы на полу отпечатались белые пятна с рисунком подошвы. По мере удаления от бака с краской пятно тускнело и исчезло окончательно на выходе на второй этаж.
   Максим вернулся на вахту.
   – Тёть Маш, а штукатуры наверх не поднимались?
   Та вздрогнула от неожиданности, но головы в его сторону не повернула, а скривив на лице недовольную гримасу, процедила сквозь зубы:
   – Протасов, ты долго ещё мне нервы мотать собрался? Я уже сказала. Они, значит, только сгрузили свои причиндалы и ушли. Всё ясно?
   – Теперь всё.
   – Вот и катись!
   Закончив уборку в комнате к часу ночи, Максим убедился в том, что ничего не пропало. Значит точно, что-то искали. На полу, при внимательном рассмотрении, на пыльных местах остались следы протектора обуви, такой же, которой кто-то наступил в краску. Значит тот, кто проник в комнату Максима, забрался в общежитие через торцовое окно первого этажа. Телек орёт. Тётя Маша ничего не слышит, темно. Он спокойно поднялся по лестничному пролёту на этаж, вскрыл комнату, обыскал её и вышел, так же как и вошёл. Только он не заметил в темноте как наступил в краску. И второе – тётя Маша ещё ни разу не оставила, что ни будь не запертым. Она регулярно, как и положено по инструкции, в десять вечера, после запирания входной двери, обходила этажи, и скрупулёзно проверяла все замки, запоры, задвижки, в том числе, и шпингалеты на окнах. Следовательно, окно открыли после десяти вечера изнутри. А после десяти вечера приходил только участковый.
   Глаза уже слипались. Максим завалился спать и проснулся только в восемь часов сорок две минуты, забыв включить будильник на телефоне.

   – Алло! Александр Степанович, мы так не договаривались.
   – …?
   – Что случилось, вы говорите?! Вы должны, должны объяснить своим дуболо…
   – …?!
   – Да я прекрасно, прекрасно помню, сколько я вам должен, но так мы с вами ничего ни добьёмся. Мальчишка умный и сразу, сразу поймёт из-за чего весь…
   – …?
   – Они без моего ведома, вломились в его комнату и рылись в ней, и естественно ничего не нашли. Теперь он насторожится.
   – …?
   – Конечно у него. Книгу больше никто не брал в руки. Я говорил с реставратором…
   – …!
   Я понимаю, понимаю, что других в вашей фирме нет, но пусть хотя бы делают так, как я говорю.
   – …!
   – Будем спешить – всё, всё испортим!
   – …!!
   – Хорошо. Споко…»

Глава 6

   Небо закрылось тучами, но дождь ещё не начался. В пасмурные дни вся городская запущенность особенно бросается в глаза. Петропавловские строители, перед тем, как производить наружную штукатурку зданий, подмешивают в цементный раствор битое стекло. В солнечную погоду дома в Петропавловске искрятся и сверкают как в сказке. Потому трещины, вздутия, места, где отвалилась штукатурка, кусками слезающая с оконных рам краска, разбитая отмостка, грязь и мусор – всё скрывается за волшебным сиянием. Но когда солнце закрыто тучами, это ужасно режет глаз.
   Максим направлялся к автобусной остановке и шёл, как обычно, дворами. У него из головы не выходило ночное происшествие. Он сломал голову, размышляя над тем, кому бы это понадобилось забираться в его комнату и что-то в ней искать. Кому и что? Ничего ценного у Максима не имелось – ни денег, ни драгоценностей. В комнате то же ничего такого. Единственное, что…. Так может это из-за шифра?! Если так, то о нём знает кто-то ещё. Кто? Значит, шифр кому-то очень нужен, если этот кто-то даже в комнату общежития за ним полез. И этот кто-то знает, где он, Максим живёт. И знает, что шифр у него. Но как? Откуда?!
   – Молодой человек! – Неприятный, с хрипотцой голос оторвал Максима от размышлений. Из, припаркованного у стены дома, автомобиля, с места водителя выбрался крепыш среднего роста, в синих брюках, кожаной куртке и милицейской фуражке. В глазах сквозила полная уверенность в своём превосходстве. В правой руке он держал развёрнутое удостоверение, левая рука покоилась в кармане куртки. Максим заметил на тыльной стороне кисти синеватое лучистое солнце, выходящее из моря. – Максим Протасов, если не ошибаюсь?
   – Да. – Максим слегка растерялся от такой прямоты обращения.
   – Я ваш новый участковый и мне нужно с вами поговорить. – Говоря это, участковый добродушно улыбался и приближался к Максиму. Его язык часто и коротко облизывал нижнюю губу и при этом участковый постоянно сплёвывал воздухом. Справа на подошве правого ботинка белело пятнышко краски.
   Краем глаза Максим заметил, как в автомобиле, из которого вышел участковый, приоткрылась задняя дверца.
   – О чём?
   Когда дистанция между ними составила около полутора метров, Максим отступил на шаг и вынул руки из карманов куртки.
   – Да ты не бойся. Мы из полиции. Вот прочитай. – Участковый протянул руку с удостоверением вперёд.
   В то же мгновение, он быстро вынул левую руку из кармана, и крепко ухватил Максима за плечо. Отвлечённый чтением удостоверения Максим среагировал поздно. Участковый резко потянул на себя, пытаясь ударить головой в лицо. Максим напрягся. Рукав куртки затрещал.
   – Лучше не зли меня, баклан. Давай по-тихому, а? Где эта грёбаная малява? Отдай и разошлись.
   – Какая малява? Вы о чём это? – Максим начал злиться. У него всегда так. Сначала он терялся, что ошибочно принималось за трусость, а потом злился.
   Глаза участкового сделались злобными, он рванул ещё сильнее. Но теперь Максим был готов.
   Кисть его левой руки легла поверх кисти участкового, удерживающей Максима за куртку. Он быстро развернул корпус влево, наложил локоть правой руки поверх руки участкового, а левой, вывернул его кисть ладонью во внешнюю сторону. Раздался хруст.
   – Ай! – участковый осел, но остался стоять на полусогнутых ногах. Удостоверение шлёпнулось на асфальт. Тогда Максим ударил пяткой левой ноги сбоку по колену участкового. Колено хрустнуло. Нога участкового подогнулась и, матерясь от боли, он завалился на бок. Фуражка свалилась с его головы, обнажив стриженый наголо череп, и скатилась в кювет. Откуда-то сверху раздался визг:
   – Хулиганьё! Милиция-а!!
   Тот час из автомобиля вывалился худощавый высокий мужчина в цветастой навыпуск рубахе и джинсах. Огромными скачками он бросился к Максиму, надевая на ходу кастет. Лысый. Лицо коричневое. Глаза страшные в синих обводах.
   – Держи его, Длинный. – Простонал участковый.
   Пришлось бежать, что было духу, петляя по дворам. Длинный отстал быстро. Вскоре он остановился, опёрся о домик на детской площадке. Длинный тяжело с присвистом дышал, держался за впалую грудь, и злобно смотрел вслед удаляющемуся Максиму.
   – Ни фига, себе! – Максим нёсся как ветер подальше от общежития. Так петляя между домами и постоянно оглядываясь, он добрался до Комсомольской Площади, перешёл на ходьбу, пересёк её и спустился к рынку.
   В это время городской рынок кишел покупателями и продавцами, и затеряться среди всей этой толкотни не составило труда. Максим убрал свою красную бейсболку в рюкзак и влился в общий поток.
   Он ходил среди галдящей массы и думал, как поступить дальше. «Малява?». Им нужен листок с шифром. Им известно о записках профессора Кадышева… Но тогда… Тогда им понадобится и книга. А она сейчас у Шкуранского. Бандюки могут в любой момент заявиться к Григорию Авксентьевичу.
   Максим выхватил из кармана телефон.
   – Алёша?!
   – Да, это я. А-а, Мак…
   – Алёша, мне срочно нужна твоя помощь!
   

notes

Примечания

1

2

3

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →