Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Последний выдох Томаса Эдисона хранится в склянке в Музее Генри Форда, Детройт.

Еще   [X]

 0 

История Аквариума. Книга флейтиста (Романов Андрей)





Год издания: 2007

Цена: 109 руб.



С книгой «История Аквариума. Книга флейтиста» также читают:

Предпросмотр книги «История Аквариума. Книга флейтиста»

История Аквариума. Книга флейтиста

   «История АКВАРИУМА. Книга Флейтиста» первая книга, рассказывающая о легендарной группе «Аквариум» изнутри. Автор книги Андрей «Дюша» Романов играл в группе в 70-80-е годы. В легкой увлекательной манере в книге повествуется о жизни «Аквариума» на сцене и вне ее.
   Дюша Романов скоропостижно скончался в Санкт-Петербурге 29 июня 2000 года во время сольного концерта в кинотеатре «Спартак». Вторая часть книги знакомит читателя с сольным творчеством Дюши Романова и воспоминаниями о нем друзей и коллег.


Андрей «Дюша» Романов История Аквариума. Книга флейтиста

   © Романова-Черниговская А., 2000
   © Оформление. ЗАО ТИД «Амфора», 2006
* * *
   Спасибо всем друзьям и приятелям Дюши за тексты для этой книги.
   Special thanks to:
   Александр и Инна Липницкие
   АК Троицкий
   Михаил Гольд
   Александр Мнацаканов
   Епископ Маркелл
   (Федоровский Государев Собор г. Пушкина)
   Дмитрий Вересов
   Dr. Eugene V. Zubkov
   Rick Shannon
   Яна Чехановец
   Наталья Иванова
   Марина Беглецова
   Борис и Ирина Гребенщиковы
   Михаил Файнштейн
   Всеволод Гаккель
   Джордж Гуницкий
   Андрей и Марина Решетины
   Olga «Леля Сагарева» Barinov
   Елена Курляндцева и Виктор Сагарев
   Николай Бех
   Александр Кан
   Татьяна Чикадзе
   Виталий Гришечкин
   Вадим Назаров

Предисловие составителя ко второму изданию

   Первый раз эта книга вышла в свет пять лет назад. Мы очень торопились приурочить ее издание к первой годовщине со дня смерти Дюши. Книга была сделана с большой любовью и получилась правильной. Только тираж, ушедший за неделю, превратил ее из бестселлера в раритет через месяц после выхода. Но это казалось тогда не столь важным, главное, что это было осуществление одного из нереализованных Дюшиных планов.
   Еще одним таким проектом был концерт «АКВАРИУМ – ателье искусств». Дюша предполагал собрать на одной сцене музыкантов АКВАРИУМА разных лет с их собственными сольными проектами, что должно было доказать правильность тезиса, вынесенного в заголовок. Такой концерт прошел в клубе «Спартак» 29 июня 2001 года и оказался последним для этого вскоре сгоревшего чуть ли не дотла клуба, на сцене которого Дюша умер за год до того. Концерт был записан на аудио и снят на видео, но опять стал раритетом, не успев попасть на полки.
   Дюшу несколько тревожила оценка его сольного творчества звездными и младшими коллегами. Вышедший в 2003 году трибьют «Мой друг музыкант», по-моему, все расставил на места. По крайней мере, Дюша точно был бы рад слышать свои песни в первых строчках радиочартов, пусть и не в собственном исполнении.
   Дюша очень вдохновлялся новыми технологиями, форматами и идеями. Новое издание «Книги Флейтиста» одновременно выходит на разных носителях. Вы держите в руках традиционную бумажную версию. А очень скоро «Амфора-Медиа» выпускает аудиокнигу. Вместе с книгой впервые выйдут и все десять сольных Дюшиных альбомов.
   Они выходят сразу в формате МР3, окончательно знаменуя если не смерть CD-формата, то его смещение в сторону винтажной и уходящей натуры.
   Первые несколько лет после смерти Дюшино творчество было овеяно некоторым трагическим пафосом: его диски выпускали гламурные мейджоры, его книга вышла в крупном массовом издательстве (пусть и силами правильных людей), на концертах памяти выступали мега-рок-друзья, а передачи о нем показывали центральные ТВ-каналы. Самое время было превратить Дюшу в человека-фестиваль или человека-героя. Вряд ли Дюше бы это понравилось – он был человек несуетный и нетщеславный.
   Я очень рада, что новым издателем Дюшиного творчества стала «Амфора», состоящая также из людей несуетных и нетщеславных, которым отдельная большая благодарность.
Анна Романова-Черниговская

От составителя

   Весной 1998 года некое издательство довольно неожиданно предложило мне написать книгу о группе «Аквариум», которую я всегда любила, а последние годы еще и была связана с ней семейными и профессиональными узами.
   По независимым от заказчика и исполнителя причинам вместо книги родился мальчик Игнатий, которого, впрочем, нельзя было предъявить в издательстве. Из безвыходного положения был найден довольно наглый выход: книгу написал Дюша, неожиданно быстро поддавшийся на мои уговоры.
   Он закончил писать 22 марта 1999 года, по иронии судьбы – в день рождения моей мамы. К сожалению, заказчик оказался несостоятелен, рукопись так и не была опубликована.
   В преддверии месяцами ожидаемого тиража Дюша отдал фрагмент в журнал «СПб Собака.ru». Этот номер пересек границу вечером 29 июня 2000 года. Даже эта публикация, имевшая все шансы стать прижизненной, оказалась посмертной.
   Название «История АКВАРИУМА. Книга Флейтиста» – авторское. Оно определяет жанр повествования, в котором нет ни намека на автобиографию или свод воспоминаний.
   Рассказывая о книге, Дюша всегда говорил, что у нее должен быть подзаголовок «История российского пьянства на примере одной отдельно взятой рок-группы».
   И последнее. Книгу эту, что явствует из посвящения, автор адресовал младшему поколению детей «Аквариума» и его ближайших друзей, которые, как чувствовал Дюша, уже никогда не увидят эту группу на сцене во всем блеске и великолепии.
Анна Романова-Черниговская

Андрей «Дюша» Романов
История Аквариума. Книга флейтиста

   Софье и Игнатию,
   а также
   Сергию и Екатерине
   Название «Аквариум» принадлежит скорее истории, чем настоящему. Это коллектив, с начала 70-х реально возникший и реально же просуществовавший до конца 80-х. Не многовато ли?
Из интервью с Дюшей Романовым[1]
   Интеллигентность подразумевает развитое чувство стыда…
   Основная черта дворянской интеллигенции – занять независимую от правительства позицию…
Ю. Лотман. Из цикла телевизионных лекций
   Ввязываясь в историю написания этой короткой книги, я понимаю, что многое из того, что хочу, написать просто не смогу в силу ограниченности книжного пространства и времени, отведенного на написание этого опуса. Так что события, которым досталось место в этих листах, просто баловни судьбы. И да простит меня не сказанное здесь! Обидно другое, что я не смогу упомянуть многих из тех, кто зримо и незримо участвовал в описываемых событиях.
   Некоторые фактологические и временны́е несоответствия, на взгляд ревнительного историографа «Аквариума», не следует принимать близко к сердцу – я просто так хочу, и все тут! На учебник по истории этот опус не претендует, а значит, истина кроется между строк, а не в каждом конкретном факте. Ищите ее, истину, в тишине и покое…
   Прошу не засчитывать мне это как мемуары, а посмотреть на все с евангелистской точки зрения и принять написанное за выборочное краткое жизнеописание одного объективного процесса, творившегося во второй половине последнего столетия уходящего тысячелетия.
   Оставим ему эту книжку, как и то, что в ней описано…

Теорема о Птице, Сжегшей Землю: «Три равно восьми!»

   Конечно, это может показаться абсурдным, но, с моей точки зрения, свое начало «Аквариум» берет с берегов реки Сестры. Причем с той ее части, которая находилась на территории Финляндии и была так беззаветно возвращена или отдана, если хотите, самим Ульяновым еще в 1918 году финнам, а затем временно возвращена под территорию пионерского лагеря Всероссийского театрального общества (ВТО). Из года в год в периоды между весной и осенью территория сия обычно осваивалась молодой наследной порослью театральной общественности Ленинграда.
   Наш исторический момент обуславливался границами пионерского лета 1969 года и с точки зрения мировой истории для этих «исконно псковских» земель особого интереса не представлял, если не учитывать отличную погоду, а значит, и общее хорошее настроение. Кто знает, о чем мечтал, что придумывал и вообще что думал о себе и о своем предстоящем каждый из будущих создателей группы «Аквариум», и это ли в конечном итоге важно? Просто уже подходило время, когда нечто подобное должно было появиться.
   Из репродукторов каждое утро в воскресенье в 9.15 пели веселые песни и рассказывали анекдоты в программе «С добрым утром!». Beatles намеревались в начале осени выпустить уже записанный «Abbey Road». Израильтяне уже который год расхлебывали преимущества семидневной войны, а СССР стоял в этой связи на пороге невиданной эмиграции, где даже «друг степей – калмык» при определенном усердии мог стать коренным евреем и отправиться обустраивать Голанские высоты. Это было время всеобщей подготовки всего и ко всему. СССР двигался к «застою», а художники к «газа-невской» культуре.
   Из репродукторов неслись игривые: «Я пушистый маленький котенок…» и «Трус не играет в хоккей…», а совсем молодые Алексей Хвостенко и Анри Волохонский[2] писали «Над небом голубым…» и «Хочу лежать с любимой рядом…». Модникам и стилягам дружинники в «пунктах охраны правопорядка» резали ножницами узкие брюки и джинсы, а отчаянные меломаны на «галере» торговали Rolling Stones и Beatles на «костях».
   Советские телеобозреватели, пользуясь элементарной непросвещенностью своих редакторов, умудрялись делать музыкальные заставки к своим программам из «It’s been a hard days night» и «She loves you», а дети в пионерских лагерях хором пели «Анаша, анаша, до чего ж ты хороша…», ни на секунду не догадываясь, что же это такое.
   Это было забавное время наивных открытий и осознания самого себя, без чего, наверное, человек не мог по-настоящему жить и думать… Это был официальный конец хрущевской «оттепели» и начало долгого сна, за время которого и произошли все описываемые ниже события.
   Это было время, в которое просто не мог не появиться на свет этот странный младенец под странным именем «Аквариум». Тогда, в 1969 году, о нем еще не помышляли, но его появление уже начинало определяться последующими событиями.
   Конец июля месяца. Финский берег реки Сестры. «Стереофоническая труба» (которую помнят и Андрей Ургант[3], и Борис Гребенщиков[4], и ваш покорный слуга, и еще несколько парубков из старших отрядов, потерпевших от тогдашнего предводителя пионерлагеря – Шнобеля[5]), загадочные сигареты «ТУ-134» и уникальное для того времени умение брать аккорды на гитаре…
   Те времена вообще отличались удивительным отношением к этому инструменту. В те годы музыкальная фабрика им. Луначарского выпускала шести– и семиструнные гитары в равном количестве, и это уже было проблемой.
   Что выбрать или попросту – «С чего начать?».
   Ну посудите сами – все предшественники, что были лет на десять старше и любили спеть что-нибудь про «Гражданку Никанорову» или про «Порвали парус, каюсь, каюсь, каюсь…», использовали исключительно семиструнку, и только малая часть квартирных певцов имела навык музицирования на шестиструнке. Вся страна ходила в бесконечный поход и у костра пела под семиструнку, наслаждаясь печеной картошкой и искрами на ветру… И никто и никак не мог ответить на вполне естественный вопрос: «А The Beatles на скольких струнах играют?»
   Это сейчас по телевизору круглые сутки MTV, и количество струн можно подсчитать на экране телевизора. А тогда не было никакой информации, кроме как о пленумах Политбюро и заседаниях Секретариата Правления Союза композиторов.
   Но даже они, эти светила-композиторы, не могли тогда с уверенностью ответить на такой серьезный концептуальный вопрос. Так что даже в подобной мелочи приходилось надеяться только на свою интуицию.
   А вот она-то как раз чаще всего и не подводила!
   Выбор был сделан уже тогда! В руках появилась шестиструнка, которая, наверное, и определила все, что впоследствии пришлось делать. Она вынесла нас за рамки обычного романса и ленивого томления за рюмкой водки. Этот выбор дал силы не замерзнуть в лесу самодеятельной песни и спас от «тающих и гаснущих свечей» в том количестве, в котором они могли бы прилипнуть к еще не до конца сформировавшимся юношеским умам.
   Хотя, если быть справедливым, – то, что случилось, случилось бы и без шестиструнки, но, видимо, чуть иначе и, наверное, несколько позднее, чем этому следовало бы произойти…
   …Ну а сейчас Борис брал аккорды на гитаре и пел что-то загадочное из ежедневного репертуара для прилежного учащегося 239-й математической школы города Ленинграда. В те летние, милые, теплые дни это было нечто типа:
Мы приехали в колхоз, весь колхоз молчал,
Только председатель нас приветствием встречал,
А приветствие простое, прямо слово золотое:
«Мать вашу за ногу, куда вас занесло?
Вы приехали работать!» –
«Мы приехали работать?» –
«Мать вашу за ногу! По первое число!»

   Прелесть подобных песен заключалась в том, что их припевная часть была доступна всем. И даже толком не имеющие слуха люди могли лихо подпевать, ну а те, кто мог и хотел блеснуть исполнительским умением, всегда мог в припевной части спеть и второй голос, превращая жизнь соседей по дому, где эта песня исполнялась, из чистого ада в относительно гармоничный вертеп.
   «Мать вашу за ногу!» – неслось из ленинградских окон.
   Вообще о вечеринках того времени надо рассказывать особо. Пели тогда везде. В каждом доме была гитара. При необходимости семиструнка переделывалась в шестиструнку – и дело шло. Не в буквальном смысле переделывалась, а просто перестраивалась из обыкновенного арпеджио семи на более сложный звукоряд шести струн.
   В те времена гитара еще не рассматривалась как объект извлечения высоких энергий, в цене был текст и сам голос, который чаще и являлся достаточным для абсолютного равновесия с окружающим.
   Люди особенно никуда не спешили, да и спешить толком было некуда. «Железный занавес» жестко определял границы пространства передвижения, а перспектива «светлого будущего» со сторублевым заработком и пожизненной должностью «младшего научного сотрудника» давала право до дыр зачитывать «Понедельник начинается в субботу» братьев Стругацких и ждать «счастья каждому, даром и чтоб никто не ушел обиженным…».
   Короче, из года в год по принципу – стрелять друг у друга «трешку» или «пятерку» от аванса до получки…
   Так что пение под гитару было занятием столь необходимым и желанным, что могло порой затмить блеск граненого стакана в руках поющих и даже в какой-то степени изысканность математических коллизий «13», «33», «72» и «777» портвейнов. Хотя одно другому никогда и не мешало, скорее наоборот – придавало банальной «оттяжке» налет гурманства.
   Не могу сказать точно почему, но основным местом для начала пения чаще всего служила какая-нибудь раковина на кухне, точнее пространство под ней, откуда и начинался кухонный концерт. Народ рассаживался рядом на полу и слушал. И какие это были зрители! Не знаю, в чем дело, может быть, напитки тогда были мягче и натуральнее или закуска шла без «консервантов», только миролюбивое качание в такт любой песне «не будило чудовищ» и умиротворяло самых активных, без всякой «травы»…. Да и слова-то такого «трава» – не существовало….
   Woodstock еще только должен был вот-вот случиться. Все хиппи Америки еще только собирались в дальнюю дорогу, а выражение «Are you groovy?» только готовилось завоевать весь мир или хотя бы соответствовать тому, что мы впоследствии под этим подразумевали. Короче, весь набор словесной и жестовой символики только собирался перепрыгнуть через забор «железного занавеса», а нам только предстояло узнать, что есть еще что-то на земном шаре помимо Тамбова и Люберец…
   В те давние времена уже имевшие представление о джинсах граждане еще и не догадывались, что уже скоро в угоду моде им придется носить эти самые джинсы рваными, на манер «последнего писка»; мальчикам отращивать волосы до такой неприличной длины, что военрукам и руководителям военных кафедр по ночам будет сниться все мужское население страны, аккуратненько подстриженное и направленное в армию для прохождения дальнейшего планового подстригания и бритья усов… Да и вообще, ссылка в армию как основной метод работы с молодым мужским населением еще только набирала обороты….
   Иногда доходило до полного абсурда – мальчишки стремились получить «высшее образование» (обучение давало отсрочку) порой лишь как средство туда (в армию) не идти.
   Эталоном красоты уже скоро станут расклешенные брюки и джинсовые куртки, а власти начнут бояться, что за эту ветошь их народ «и родину продаст».
   Или продал?
   Так порой казалось тем многочисленным ее представителям, не занятым в сфере производства, которые отвечали за всеобщую идеологию и цепкий порядок.
   Вообще, в места скопления народа в большей степени ходили как раз эти самые его правофланговые представители, а не народ сам по себе. Народу было интересно потанцевать и оттянуться с девушкой. Правый же фланг занимал наблюдательную позицию и посматривал друг за другом и вообще, как бы кто чего не сделал!
   А если случалось что-то не совсем понятное, то немедля бежал докладывать куда и кому надо, что там-то и там-то, тот-то и тот-то или те-то и те-то то-то сказали, сделали, поставили, спели, нарисовали, подумали или собираются предпринять…
   И так здорово это в масштабе всей страны происходило, что говорить, думать, делать самим толком ничего было нельзя – могли заинтересоваться и не понять
   А вот если тебя не поняли, то это и был, пожалуй, самый страшный грех. Надо делать все просто и понятно, уж во всяком случае для проверяющего…
   Да вспомните любого милиционера, от которого вы чего-то хотите или вам надо ему что-то объяснить. Первое, что он вам скажет в ответ, будет обязательно: «Не понял!!!»
   И не пытайтесь повторить вопрос, ответ будет идеально схож с первым: «Не понял!!!»
   И ваше счастье, если за этим «Не понял!!!» не прилетит дубинка…
   Так вот, чтобы такого не происходило, в те далекие шестидесятые и семидесятые люди стали привыкать все делать так, чтоб этот вопрос вообще никогда не возникал…
   И сотворилось прекрасное общество довольных всем и всегда!
   Но были редкие представители городских джунглей, которые умудрялись на этот стиль жизни не обращать внимания. Они видели себя и себе подобных в некоем абстрактном пространстве, одновременно находящемся здесь и нигде, которое они ощущали и конкретные границы которого могли определить только сами.
   И вот в какой-то момент пришло время не только заполнять и оттенять его собой, но определить его именем. Потребовалось обозначить, а вернее, дать точное название, по которому можно было бы его легко найти в холоде Северной Пальмиры. Нужно было им утолить свою жажду.
   И такое имя появилось, это был – Rock-n-roll[6]!!!

   …Вот тогда и возникла легенда появления «Аквариума». Ни «колом времени» до, ни «колом времени» после.
   Благодаря феномену Beatles и всему, что за этим последовало, у многих появилась надежда на то, что в жизни все же многое может меняться, а значит, появляется смысл в ее исследовании.
   Beatles пели песни, и многие хотели делать это так же, как они, или хотя бы очень похоже… Ах, это сладкое время подражаний! Как быстро оно проходит, и вот уже надо делать что-то дальше, делать свое, делать непохожее, а то и попросту новое… Да кто об этом задумывается в годы молодые?
   Тогда-то Борис и Джордж[7] что-то затеяли. И из этого «что-то» немедля появилась группа. Долгих страданий на предмет названия группы не было. Понадобилось всего несколько дней. Это сейчас, спустя годы, музыканты подолгу собирают аппарат, репетируют, что-то записывают и только после этого с робостью ворон заявляют о том, что появилась на свет новая группа. Тогда было достаточно двух вещей:
   1. Желания!
   2. Названия!
   Все! Остальное прикладывалось само…
   Последняя версия возникновения мифа под названием «Аквариум» такова – будущий математик и социолог Борис Гребенщиков, прогуливаясь со своим дворовым приятелем, будущим врачом Анатолием Гуницким, меж двух скамеек по улице Бухарестской, пришел к выводу, что иначе как «Аквариумом» в своей будущей музыкальной карьере они называться не хотят.
   Случилось это в 1972 году.
   На тот момент для жителей Ленинграда, что интересовались музыкой, не было больших возможностей удовлетворить свою страсть. Всего две программы телевидения на черно-белом экране могли подкармливать стандартный зрительский интерес лишь где-то с 16.00 до 21.00. Радио, конечно, пело с утра до ночи, но было скучным, как газетная передовица. В Кировский театр и Филармонию билетов было не достать.
   Короче, музыкальному подростку можно было только ходить на музыкальные среды в Союз композиторов к Абраму Григорьевичу Юсфину[8] или забежать в «Молоток» на танцы. Ну и, конечно не обойти своим вниманием Клуб любителей музыки, что возник на факультете прикладной математики ЛГУ в территориях, ограниченных акваторией реки Невы, Песками и владениями Смольного института, большей частью с семнадцатого года абонированными под партийные «номера».

   Именно там, в Клубе любителей музыки, Анатолием Августовичем Гуницким впервые были обнародованы тезисы о гастрономической ипостаси любой поп-музыки[9]. В них конкретизировались некоторые особенности процессов пищеварения в свете творчества некоторых музыкальных ансамблей и их влияния на «человека слушающего» в разных бытовых ситуациях, как то: завтрак, обед, ужин.
   Теория имеет своих последователей и по сей день.
   Надо отдельно сказать, что в то время слово «pop» носило авангардистский оттенок и считалось элитным. В конечном итоге те же самые The Beatles в лексике шестидесятых-семидесятых скорее назывались поп-группой, чем рок-н-ролльной. Играли они рок-н-ролл, но само понятие «рок-н-ролл» тогда было исключительно стилевое.
   Слово «рор» ворвалось тогда во всемирный лексикон из художественных салонов и быстро становилось понятием культурологическим. Не отставала в этом направлении и музыка. Играешь Chuck Berry – ты рок-н-ролльщик, не играешь – эстрада! Или культурнее – «рор».
   С 1967 года The Beatles вообще не играли концертов, а только записывались. И называли их современники за это «поп-звездами», как это ни удивительно.
   Любимым делом для настоящего любителя музыки тогда было посещение «сейшенов». Вот настоящее слово в лексиконе!
   Студенческие вечеринки, предназначенные в то время для танцев, превращались музыкантами, приглашенными туда, в это самое слово – «сейшн».
   Да какие там танцы? Туда ходили истинные «фаны». Не танцевать, а слушать!
   «Санкт-Петербург», «Аргонавты», «Зеленые муравьи», «Q-69»…

   Для всех будущих участников «Аквариума» период с 1971 по 1973 годы был весьма выразителен.
   В те годы чаще всего начать играть в какой-то группе можно было только после того, как у человека появлялась электрогитара. Собственная электрогитара… Или барабаны. Их надо было купить. Или сделать самому. И это становилось вопросом «всей жизни».
   На собственном примере могу сказать, что, будучи еще школьником, летом 1972 года ездил с тогдашним Бориным университетским курсом математиков в стройотряд зарабатывать деньги на электроорган.
   Веселое было лето, но не о нем речь!
   Органа я тогда не купил…
   Настоящих инструментов, как можно догадаться, настоящих по большому счету, в магазинах еще не было. И создавались они народными умельцами.
   Чаще же их делали себе сами музыканты.
   Простые акустические гитары фабрики им. Луначарского по 7.50 р., 9.50 р., 11.50 р. и 13.50 р. переделывались в электрические. Многие делали «звукосниматели» сами, но вскоре в продаже появились «заводские» по 9 р. Вообще, всенародное «выпиливание» досок и создание диковинных и с виду, и по звуку инструментов было повсеместным.
   Если Великобритания вошла в историю всемирным феноменом «битломании», то Россия, без сомнения, претендовала бы в этом списке на номинацию – «гитаромания». (Да простят меня Les Paul и Gibson.)
   Двух джентльменов, Анатолия Гуницкого и Бориса Гребенщикова, этот вопрос не особо интересовал, поскольку самой концепции создания группы им было вполне достаточно, а вот Михаил Файнштейн[10] пришел в группу уже со своим инструментом и вполне сформировавшимся музыкантом. Он не только умел играть на басу, но и по-настоящему мог «рубиться» от этой своей деятельности. Что я имею в виду? А вот что.
   Времена тогда стояли уникальные.
   «Поющие гитары», например, выступая на концертах, не имели права не только как-то двигаться в такт своей музыке, но и даже перемещаться по сцене. За каждым музыкантом как бы закреплялось его положение в пространстве, далее которого он находиться не имел права. Вольности грозили увольнением с работы. Да и вообще, гитару нужно было держать «правильно», петь в микрофон с серьезным лицом, а стрижку иметь короткую или модельную на манер Муслима Магомаева[11].
   «Фуз» и «квак»[12] не допускались в приказном порядке. Как это можно искажать суть вещей!
   Так что если учесть, что Джорджа из-за барабанов было не видно, Боря был так увлечен пением и игрой на гитаре, что и улыбаться-то времени не было, то Михаил заполнял собой все остальное эмоциональное пространство сцены. Не удивительно, что уже очень скоро он стал «секс-символом» коллектива. Но не будем об этом особо…
   Основное действо 1972–1973 годов в истории «Аквариума» происходило на сцене большого зала, что был в бельэтаже тогдашнего факультета прикладной математики процессов управления, куда Борис удачно поступил после школы. Конкретно это место было за сценой и представляло большую комнату, забитую динамиками, ящиками для них, чем-то напоминающим усилители, с картинками по стенам с характерным для того времени содержанием типа – „Аквариум“ in barocco rock».
   Находиться в этой комнате было не только познавательно, но и приятно, потому что она излучала настроение музицирования. Вокруг кипел учебный процесс, а внутри нее было свободно и легко. К тому же все, чему она становилась свидетелем, не имело ничего общего ни со студенческой самодеятельностью, ни с городской жизнью тех лет. В любое время дня там можно было застать кого-то из своих. Это были или Боря с Маратом[13] из факультетских, или Джордж с Михаилом.
   Правда, меня туда первое время приносило совсем по другому поводу. Я вместе еще с одним студентом-математиком Лешей Карповичем[14] являл собою другую группу, что пыталась так же появиться на свет, как и «Аквариум». Имя у нее было чуть более загадочным – «Странно растущие деревья», но, видимо, именно по этой причине группа и прошла мимо истории, так и не успев толком ничего натворить.
   Зато этим «Странно растущим деревьям» можно сказать отдельное спасибо – именно оттуда я и был украден в «Аквариум».
   Украден!
   Первоначально этот зал стал репетиционной ареной для всех нас, но как бы в отдельных, независимых плоскостях. Что нами всеми руководило? Да бог его знает. Желание делать первые шаги без чьих-либо комментариев и подсказок…
   С этой высокой трибуны играли те самые «Аргонавты» и «Санкт-Петербург», да мало ли кто мог в то время там оказаться – ведь актовый зал любого вуза по сути дела был первой площадкой, на которую могли тогда выйти и сыграть все, кто хотел и мог. Вот на нее взгромоздились и мы.
   Я со своими «Странно растущими деревьями» и Боря с Джорджем и Михаилом со своим «Аквариумом». Но на тот момент ситуация сложилась вот какая – у меня был только барабанщик и страстное желание петь свои песни хоть только под фортепиано с барабанами, а в «Аквариуме» барабанщик уже был, но в какой-то момент пропал пианист… Плюс к тому «Аквариуму» предстоял концерт, а мне еще нет…
   И вот тут все и началось!..
   Точнее, мое время «Странно растущих деревьев» кончилось – и началось мое время «Аквариума».
   Время проведения того концерта, кроме приблизительно осени 1973-го, установить практически нет никакой возможности. Место проведения – факультет ПМ-ПУ Ленинградского университета. Географическое положение – Пески.
   Странное дело, но в серьезно потерпевшей от войн и строительства нового общества стране, где деньги на выдачу зарплаты были, только это зарплатой нельзя было считать, – в каждом клубе и каждом Доме культуры на сценах стояли рояли. Скажу более того – очень часто Steinway. Порой даже по две штуки! Не помню сейчас, что за инструмент был на факультете, может, это было простое пианино «Красный Октябрь», только ясно одно – любому пианисту играть было на чем! Только подзвучь! Если нет гитары – ты вроде и не гитарист вовсе, а вот пианино было всегда! Так что Россия того времени была ну если не страной Джими Хендриксов, то хотя бы страной Джерри Ли Льюисов!
   После того концерта осталось самое правильное впечатление, какое только может сложиться у начинающего рок-пианиста – ты лупишь по клавишам как сумасшедший, а тебя все равно никто не слышит, даже ты сам! Радует одно – точно такое же ощущение было и у Elton John от его первых выступлений со своими песнями.
   Из программы лучше всего помню как раз не нашу песню, а «Woodstock» Joni Mitchell. Эта песня стала потом на длительное время тем безотказным, берущим любую гору паровозом, что вытягивала на манер «Рок-н-ролл мертв» впоследствии любой концерт.
   Но о «Woodstock» чуть подробнее. Читателю необходимо понимать, что именно тогда было модно. В начале семидесятых короткий всплеск моды на русскоязычные песни сменяет вновь тяга к англоязычности исполняемого. Лютовала одно время группа «Земляне» (не Киселева, а Мясникова[15]), которая первая в стране один в один исполняла «Smoke on the water» и «Space tracking». На их фоне песни про «Гранитную плиту» уже не звучали, зато «Woodstock» перешибал любой «Child in time»!
   Итак, к этому концерту окончательно сформировался основной состав, участники которого на всю оставшуюся жизнь станут самим понятием «Аквариума»: это Борис Гребенщиков, Анатолий Гуницкий, Михаил Файнштейн и ваш покорный слуга, Андрей Романов. Чуть позже произойдет корректировка в сторону Всеволода Гаккеля, но это будет в 1975 году…
   Да простят меня Валера Обогрелов, Цацаниди, Миша Воробьев, Вадик Васильев[16] за умолчание в их адрес, но все, что было связано с ними, происходило до моего отправления в это увлекательное мистическое путешествие, и поэтому я не касаюсь событий, происходивших до 1973 года.
   Я сам играл до «Странно растущих деревьев» с Сашей Ляпиным[17] совсем в другой группе и совершенно в другом месте. И началось это задолго до описываемых событий, и расскажу я об этом как-нибудь в другой книге…
   Когда-нибудь…
   Но вернемся опять в ту комнату за сценой, в которой желаемое превращалось в действительное. Желание нравиться – необходимое для рок-человека свойство. Каждый ищет в этом направлении свои пути и, конечно же, находит. Но для кого это «колокольчик на штанах», а кому и трудные рок-н-рольные будни.
   Для «Аквариума» это были постоянные репетиции. Чаще всего они происходили по воскресеньям, когда на факультете не было занятий, да и весь город никуда не спешил. После того как к своему «пятидесятилетию» советская власть подарила своему народу два выходных взамен одного и «по просьбам трудящихся» промтоварные магазины, все, как один, перестали работать в последний день недели – воскресенье, город в утренние воскресные часы был пуст, как в фильмах Бергмана. От этого настроение, с которым господа музыканты являлись на репетиции, было отменно таинственным и каждый раз обещало явить миру не мышь, но зверя…
   Первый приходящий на таинство включал свой усилитель и начинал производить звуки, присущие только его инструменту, темпераменту и степени его просветленности. Независимо от присутствия соавторов и единомышленников, этот «он» начинал сооружение музыкальной ауры предстоящего магического акта, участниками которого становились все подходящие, независимо от пола, настроения, степени владения инструментом и степени участия в группе.
   Начиналось коллективное перекачивание космической энергии в свои тела, а в просторечии – импровизация.
   Она могла длиться вечность, поскольку в эти мгновения понятия пространства и времени исчезали из стен этой «комнаты за сценой», как, собственно, исчезала и сама комната вместе со своими стенами…
   Двери всегда были открыты, и любой посторонний мог зайти и сильно подивиться той самоотверженности, с которой все участники таинства подчиняли себе смысл двенадцати звуков и трех рок-н-ролльных аккордов и кажущуюся простоту нехитрых ритмических рисунков. В их легкости была истинная красота и гармония. Об этом догадывались и даже знали сами участники восхождения. Они творили каждым своим шагом, каждой нотой, каждым словом или воплем, вырвавшимся наружу. Они каждый день стартовали с Песков, но никто из них не знал – «вверх или вниз…». Они не задумывались об этом – они возносились…
   А после репетиции все участники выходили на улицу, под большое крыльцо, что у входа на факультет, и ждали вожделенную «шестеру» – автобус номер шесть.
   – «Шестера» – забить, не сядем! – все бросались к ней с этим криком, при первом же ее появлении. И «шестера» везла сначала в «Сайгон» – к друзьям и «маленькому двойному», а потом в дом, кого в свой, кого в гостевой…
   Это было удивительное время, когда все, без каких-либо ограничений, было!
   Правда, только в мечтах. Ах, как мечталось в те годы!

   Сколько стояло в Ленинграде пустых, брошенных особняков, флигелей или небольших строений! И как хотелось хоть в одном из них построить студию на манер Apple, поселиться там всем вместе, ходить друг к другу в гости из комнаты в комнату, с этажа на этаж. Пить чай, вино, разговоры разговаривать…
   Как необходимо было каждое мгновение быть вместе! Не терять ни минутки. Чтоб не уходила никуда сила таинства, обретенная в звуках. Чтоб каждое мгновение видеть знакомые лица, чтоб глаза в глаза, чтоб не пропустить ни мысли. И как от всего этого было робко и сладостно.
   Фан – Файнштейн Михаил Борисович – обстоятельный человек. Появлению его в группе предшествовал серьезный опыт, приобретенный во «Фракции Психоделия» – группе скорее мифической, чем реально существовавшей. Но не поймите меня превратно – она была сама реальность, просто легенд вокруг нее, как о многом из того времени, существовало больше, чем, наверно, эта группа имела выступлений.
   Существует, например, твердое мнение, что она исполняла что-то из Zappa (Заппы). Сам по себе это уже факт уникальный, т. к. ни до, ни после них в стране никто этим не занимался, настолько сложно это всегда было и в творческом, и в исполнительском отношении. Да и основной «запповед» – Марат Айрапетян проживает сейчас в Ереване.
   Хотя буду кривить душой, если не добавлю, что многое из того, что «Аквариум» в то время делал, возьмем, к примеру, композицию «Господин Раутбарт», по творческому методу мало чем отличается от приемов вышеозначенного композитора.
   Сам Михаил играл в «Психоделии» не на басу, а на гитаре. Видимо, этот уникальный опыт столь серьезно «психоделизировался» в его подсознании, что на сей день он с радостью играет и поет только одну уникальную песню:
Вот пропел гудок паровоза,
И состав на Одессу ушел,
А за ним все бежал беспризорник… –

   и так далее…
   Совершенно не очевидно, что она исполнялась группой прилюдно, но ее магическое действие и до сих пор вызывает замешательство в рядах слушателей…
   Басистом же во «Фракции» был загадочный человек по прозванию «Сэр»[18]. Всегда в очках и с басом.
   Второе качество, которое Михаила разительно отличало от многих знакомых, – он всегда приходил на репетицию в компании высокой стройной большеглазой брюнетки, которая однозначно вызывала легкое оцепенение в рядах музыкантов.
   Его красный полуакустический бас был самым настоящим произведением искусства, издавал нешуточные звуки и мог кого угодно покорить своей формой, прорезями, ручками и вообще висел на нем, как диковинный, ветхозаветный зверь, производя впечатление творения рук самого Страдивари.
   И последнее – многое из того, что было на Михаиле надето, было создано его же руками, из чего вывод только один – Миша отлично шил. Во всяком случае, джинсы – основной дефицит поколения семидесятых – он строгал так мастерски, что завидовали даже модники с опытом. А в его джинсовой кепке долгие годы ходил сам Коля Васин[19], о чем есть поразительные фотодокументы.
   Фану принадлежит авторство пророческого исследования, смысл которого звучит примерно так: «Самая большая ошибка советской власти в том, что она разрешила производство и повсеместную продажу бытовых магнитофонов, где кроме воспроизводящей головки была и записывающая. С этого момента контроль над распространением информации прекратился».
   И это истинная правда.
   Если за распространение самиздатовского журнала можно было крепко залететь, то с магнитофонной пленкой это не происходило или, во всяком случае, не считалось таким уж криминальным.
   Начало семидесятых ознаменовалось приходом стереозвучания. И теперь появилась возможность не только слушать пластинки на стереопроигрывателях, но и переписывать их на стереомагнитофон. Т. е. появились такие устройства, которые давали возможность «многоканальной» записи, ведь дорожек стало две, прямо как два канала…
   Это было революцией! Причем революция пришла прямо к рокерам в дом, ничего не разрушив, растерзав и уничтожив, а наоборот – создав новые возможности, до этого невиданные!
   Кто это понял – немедленно воспользовался.
   Уж не знаю кто когда, но «Аквариум» сразу же.
   Марат принес откуда-то магнитофон – и теперь пространства «комнаты за сценой» стало мало. Звук был не таким, как хотелось, а может, не было лишней розетки, только мы вышли на сцену…
   И тогда пространство зала стало для нас первым в истории естественным «ревером». Перетащили пианино из комнаты – и ну писаться…
   Сейчас уже трудно сказать, откуда взялась более поздняя традиция – каждый раз перед записью трижды строем обходить по кругу все помещение студии звукозаписи с зажженным ладаном наперевес. С одной стороны, это бесспорно христианская традиция. А с другой стороны – ничем не отличается от окуривания буддистами сандалом любого занимаемого ими пространства.
   Смысл в этом один. Злые духи незамедлительно покидают помещение и уж до окончания действа не возвращаются, оставляя творца один на один со своим гением, не занимая его мысли своим сторонним присутствием.
   Но тогда это был еще не ладан и не сандал. Это был пластмассовый треугольник красного цвета, что использовался в черчении. И никто с ним трижды вокруг сцены не ходил.
   Да это был и не треугольник, а его любой кусочек, какой удавалось отломать. И служил он не для ароматического воздействия на вселенную, а выполнял вполне конкретную роль музыкального инструмента.
   Если этот кусочек, сложенный в несколько раз, поджигать с одной стороны, то он, вместо того чтоб гореть, начинал пахнуть, плавиться и капать жирными каплями на университетский дубовый паркет со звуком крошечного реактивного самолета. Эффект, производимый этим действом, неотразимо сказывался на окружающих девушках, всем своим антуражем походил на натуральное шаманство и при записи на пленку оставлял фантастический по глубине вруба звук.
   Окуривающий момент такой процедуры превосходил все мыслимые ожидания – все мыслимые и немыслимые духи отступали, оставляя за себя дежурного пожарника или кого-то очень на него похожего…

   К тому моменту цивилизация принесла еще несколько странных предметов, дающих неограниченное поле для безграничной фантазии рокеров и других лиц. Ну, например, была изобретена «Квакушка». Тот самый предмет, что с легкой ноги Jimi Hendrix навечно получил прописку в музыкальных кругах. Но если ее взять в руки, то на деле выходил настоящий «электронный» барабан. На самом деле, попробуйте взять эту штуку в руки и включить. Раздастся щелчок… Теперь выключить. Еще щелчок… Ну, а теперь в такт музыке, да включив магнитофон на запись. Вот вам и новая ритм-секция.
   В моем случае это была Борина «квакушка», которой он молчаливо жертвовал во имя звукозаписи. Боже, как уставали от нее руки, но как с ней было весело и ритмично!
   Теперь достаньте из мешка виниловую пластинку, аккуратно, как настоящие «дисковики», зажмите ее ладонями между двух краев и сделайте резкое, короткое движение вперед руками. Пластинка выгнется и издаст удивительный по тембру звук.
   Вуп! Словно табла.
   Как будто часть пространства на мгновение отслаивется от своего законного места, но, опомнившись, тут же встает обратно. Такой звук частенько попадается у George Harrison, особенно на Dark Hourse.
   Но в нашем случае это была пластинка Jehtro Tull. Он в то время писался на фирме Chrysalys, и ее винил считался у «центровиков» мягкой и дорогой массой. Их вкусам надо отдать должное – звучал «А Passion Play» отменно.
   И еще один инструмент.
   «Беломор» и расческа.
   Надо аккуратно разобрать папироску и снять с нее тончайшую папиросную бумагу. После этого развернуть бумажку и положить на расческу, тщательно расправив ее по рядам зубчиков.
   Теперь приложите все к своим губам, только нежно-нежно, и начинайте в полный голос говорить или петь.
   От голоса папиросная бумага начинает «дребезжать», и вы вместо своего привычного тембра звучите какой-то металлической трубой. Потрясающе!

   Еще одним сложным звеном в череде музыкантов «Аквариума» того периода был Майкл Кордюков[20].
   Майкл настоящий пример понятия «деятель культуры» в современном понимании этого слова. Он всю свою жизнь провел в делах музыкальных. Помимо того, что он одно время был барабанщиком «Аквариума», он был первым DJ страны, еще в те времена, когда и дискотек-то не существовало. Он уже тогда крутил и крутит сейчас только винил. Он знает всю музыку с начала пятидесятых, еще с «допрестлиевских» времен и по наши дни с солидностью ЭВМ. Он не только знает ее, но как молодой любовник – обожает ее. Он весь состоит из этой музыки.
   Я очень счастлив, что первым барабанщиком «Трилистника» был именно он… В «Аквариуме» он был как истинный «рок-н-рольный» гуру, то появляясь в аквариумном поле, то исчезая без тени…

«Я ухожу в даль семи морей…»

   Не Джордж придумал театр, его изобрели несколько раньше. Да и в истории рок-н-ролла такие попытки, и весьма удачные, уже имели место, но в истории «Аквариума» это слово могло бы стать поворотным.
   Театр в России настолько самодостаточен, что любые эксперименты с ним выглядят как неумелые попытки дрессуры уже старого опытного тигра. Ну зачем входить в клетку, ничего не понимая в хищниках? Ведь знаешь, что съедят!
   Театр в России поглощает все, что ему попадается на пути. Он не терпит полумер и тем более экспериментов. Или театр – или ничего!!! Но как хотелось обжечься!
   Но прежде чем рассказывать о театре в «аквариумском» быту, необходимо рассказать – что же такое был «Замок».
   Инженерный замок – инженерное сооружение работы Винченцо Бренна постройки 1797–1801 годов, изначально было возведено на искусственном острове, как и многое другое в этом городе, в месте так называемого «третьего Летнего сада». Оказалось оно островом на суше и к началу семидесятых годов ХХ столетия. Не удивительно, что оно было как бы «забито» нашей компанией, в которой позднее и возник «Аквариум», поскольку географическая близость к Невскому проспекту и откровенное удаление от всех посещаемых жителями и туристами центральных торговых точек делали его мало посещаемым зеваками. Удивительная перспектива, открывающаяся со ступеней замка, обращенных лицом к Летнему саду и Марсову полю, делала пребывание там ни с чем не сравнимым наслаждением. А обращение их на закатную для всего города сторону превращало каждое вечернее пребывание там в созерцание единственной и незабываемой палитры, чем вообще славен город Петроград…
   Так вот, на ступенях этого замка мы каждый вечер и собирались в начале, середине и даже конце семидесятых. Надо заметить, что был и еще один тайный смысл в этих встречах – с обратной стороны строения, у главного входа и главных ворот, что обладают внутри себя фантастическим естественным «ревером», а точнее – прямо напротив них, было место, куда с Апраксина двора, когда там «вязали», приходили торговать «фирменными» пластинками «дисковики». «Центровое» братство обменивалось и продавало диски с разными там Jethro Tull’ами и Spooky Tooth’ами.
   Шел настоящий торг и равноценный обмен западной музыкальной продукцией. Можно было купить все, что выходило в мировой грамзаписи, и обменять имеющееся у вас на наиболее интересующее в данный момент. Короче, это был настоящий «рынок» в современном понимании этого слова.
   Так что созерцание светила и его закатов с одной стороны замка очень удобно сочеталось с повышением своей музыкальной эрудиции по другую его сторону.
   Но место обязывало и ко всему другому.
   Рыцарство было присуще нашей компании. Но рыцарство не простое, а ко всему прочему связанное с конкретным владением шпагой.
   Часто со стороны можно было наблюдать странные на первый взгляд поединки между молодыми людьми в белых рубашках, со свисающими до пояса рукавами и цветными перевязями через плечо. Они страстно фехтовали друг с другом на ступенях замка под томными взглядами их спутниц, а затем предавались пению…
   Изредка эти занятия сменялись массовыми играми с готически-острыми названиями типа – «Смерть» или «Безногий Заяц». Их правила восстановить сейчас невозможно, но то, что там были элементы захвата заложников и пытки с целью выведать пароль (этакое невиртуальное хакерство), – факт! Так что даже в таких мелочах дух убиенного императора Павла I проявлялся всенепременнейше и со всей нежизненной остротой.
   Интересно и то, что впервые к песням The Beatles мы с Борей обратились именно в этом месте. На боковых ступенях, что смотрят на Садовую улицу, прислонившись к теплой, нагретой солнцем огромной двери, мы смотрели в ноты какого-то любительски переснятого английского песенника The Beatles и пели. Боря читал с листа аккорды и играл на гитаре, а я читал ноты и пел второй голос. Лучшей вокальной школы тогда было и не сыскать.
   Вообще, если говорить о стиле, в каком впоследствии строились все известные «аквариумовские» многоголосия, то выбор был между Бориной привязанностью к традиции The Beatles и моей страстью, что простиралась чуть далее, через океан, к Crosby, Stills, Nash & Young. В целом получалось нечто среднее, более похожее на Grateful Dead.
   Так вот, в палитре беспечного досуга и репетиций под «небом голубым» в какой-то момент появился и театр. Джордж никогда не скрывал своей страсти к последнему, и он страсть таковую с собой и принес.
   Сначала это были его небольшие, короткие пьесы. Мы их даже не разучивали.
   Происходило все примерно так – на ступенях появлялся Джордж, и в действо вступали все, кто в этот момент там уже находился. Распределялись роли в основном по принципу – чтоб меньше слов. Текст переписывался на листочки из тетрадок, и тут же шел прогон того, что надо было говорить. Это и являлось единственной и генеральной репетицией спектакля.
   После этого все вставали и шли в декорации, а ими в тот момент были строительные леса, что стояли вдоль огромного балкона, возвышавшегося над всеми ступенями Инженерного замка.
   Так что степень абсурда уже была определена как самим методом постановки спектаклей и степенью технической оснащенности самого «театра на ступенях», так и его участниками.
   Зрителями представлений становились прохожие, что также вносило непредсказуемость в происходящее, поскольку культура площадных действ в то время была начисто забыта соотечественниками. На площадях в то время случались только парады да праздничные демонстрации.
   Все это только разжигало наш театральный задор и влекло к продолжению занятий. В какой-то момент интерес к этому делу заставил и Борю написать пьесу, которую тут же исполнили. То же было проделано и мной. Я хочу сказать, что написал короткую, лишенную всякого сюжета сценку на точное по количеству общих знакомых количество действующих лиц. Она вся изобиловала громкими нечленораздельными фонемами и в основном не читалась, а выкрикивалась… Не помню почему, но она не была «поставлена».
   Столь бесшабашно такое увлечение долго продолжаться не могло. Должен был появиться кто-то профессиональный, чтоб поставить все точки над «i».
   И такой человек в конце концов появился – это был Эрик Горошевский[23].
   Со скоростью космического болида был выпущен спектакль. В основе – пьеса Джорджа: «Метаморфозы положительного героя».
   Ставилась она уже не на ступенях замка и не в той методе, о которой я только что рассказал. На сей раз было все – и распределение ролей, и читки, и репетиции, и прогоны, и декорации, и костюмы, и музыка, и интриги… Короче, абсолютно все, что тащит за собой настоящий театр. А что поделаешь, за дело взялся ученик Товстоногова, а у Георгия Александровича и его учеников все и всегда было по-настоящему.
   Но это дело сразу же поставило ряд проблем, о которых никто ранее не задумывался. Все, что мы делали до этого, включая, может быть, и сам «Аквариум», было на грани шутки и уж, во всяком случае, никакой ответственности не предполагало. А тут пришлось иметь дело с громоздким производственным процессом, финалом которого становился спектакль, да который еще и нужно было поддерживать и периодически играть.
   Сложности такой постановки вопроса заставили несколько переосмыслить взгляды на многое из того, что нравилось делать, в отношении к тому, что нужно обязательно делать в театре.
   В театре многое просто «нужно делать», а уже потом рассматривать это в категории «нравится делать». Именно такая постановка вопроса и обрекала театральные эксперименты «Аквариума» на умирание. Не потому, что по своей сути «Аквариум» – сообщество людей, что не собираются ничего делать из того, «что нужно», а потому что на тот момент еще не пришло время обрасти таким количеством условностей, что он, этот театр, за собой несет. Требовалась полная свобода, а театр ее не давал. Он, как известно, свободен только внутри себя, а снаружи очень несуразен и трудоемок…

   Как в этом всем был хорош наш странный и, казалось, вечный знакомый Толик Ромм[24] по прозвищу Китаец. Как известно, получил он его после своего посещения тех мест. Обладатель изысканного баритона, Толик очаровательно пел романсы, был окружен смышлеными девушками приятной наружности и знал толк в напитках. К тому же жил в основном один и от этого был рад гостям. Может быть, благодаря ему в нашем сознании смогли хоть на время объединиться эти несовместные понятия – рок-музыка и театр.
   И не ропщи, читатель! Я не оговорился – они несовместимы. В рок-музыке возможна лишь театрализация, а театр хочет лишь утилитарно использовать рок-музыку.
   И никакой Jesus Christ Superstar не пример! Эта гениальная опера не имеет никакого отношения к театру. Даже в самом названии записано – опера.
   К исходу первой постановки стало понятно – дальше так продолжаться не может. Нужно возвращаться в старую жизнь! Точнее – начинать новую.
   Что касается меня, то я с надеждой молодого фавна и упрямством, присущим скорее парнокопытным, на какое-то время в театре остался. Уж за что взялся, так выпью до дна…
   Но из театральных историй вот что заслуживает обязательного внимания – это как театр обошелся с собственно Джорджем.
   Дело в том, что автор пьесы, как известно, лицо первое, но только для самой пьесы, когда она лежит в столе или на худой конец издана и находится в переплете на чьей-нибудь полке. Вот тут автор сам себе голова и подолгу может в любой компании рассказывать, как, почему и что он имел в виду в том или ином образе, тем или иным словом, той или иной ремаркой…
   Когда же пьеса приходит в театр, то тут берегись! Автора – со сцены. Его слово здесь значит меньше всего. Мало ли что он имел в виду, когда скреб пером о бумагу! Режиссерское решение – вот голова постановки. Как режиссер увидит, как трактует, так дальше и пойдет. А уж артисты, взявшие на себя исполнение ролей, постараются еще глубже закопать тот первоначальный посыл, тот первородный смысл, который его создатель вкладывал в каждую строку.
   Так что авторское дело – только писать, а дальше его детище начинает жить своей автономной жизнью.
   Когда мы шалили на ступенях замка, то автору ничего не требовалось объяснять – наличие абсурда во всем, что тогда было, не требовало серьезной игры, но в «академическом» варианте постановки Джордж не узнал свою пьесу.
   Он не только ее не узнал, но еще и пришел в ужас. Его гнев распространялся до такой степени, что был составлен и подробно написан «Меморандум драматурга», полный еще более глубокого абсурда, чем сама пьеса. Содержание его, наверно, уже невозможно восстановить, но зачитывался он перед всей труппой очень долго, ввел всех в состояние полного транса, собственно и спровоцировавшего скорейшее завершение постановки.
   Труппа, повторяю, как настоящий театр, имела и своих примадонн, в которых все опрометью влюблялись, за что были одариваемы равными порциями улыбок и леденящего участия.
   Марина и Люба нравились зрителю, нравились не только за свою внешнюю привязанность этому делу, но и за то, что были по-театральному красивы и в чем-то безупречны, как античные статуи.
   Играть у них выходило примерно так же!
   И от этого театр, теперь уже Эрика Горошевского, собирал вокруг себя публику примерно такую же, как и они, что никак не могло двинуть общее настроение в сторону весны. Все зарастало льдом и уже не могло выполнить роль чего-то подпитывающего, и более того – тянуло обратно в прорубь, на дно…
   Исход из театра был неизбежен, да, собственно, как и из многого, что в свое время нами придумывалось. Достигнув понимания, необходимо начинать двигаться дальше. Театр к этому моменту уже все сделал!
   Отдельно от себя хочу добавить, что мне все это безоговорочно нравилось, как какой-нибудь пайотль испанскому конквистадору из рук барышни облика Покахонтас. «Любовь зла – полюбишь и козла», – любил поговаривать Эрик.
   И он был прав, и поговорка…
   В продолжение этой истории есть все же то, что вернулось «Аквариуму» тысячекратно усиленным. Это песня Алексея Хвостенко и Анри Волохонского «Над небом голубым».
   Она возникла из ниоткуда, среди музыки, что творилась к спектаклям и оставалась в сознании каждого до того момента, как выскочила на большую сцену и встала на ней благодаря Бориным усилиям. Встала как Джомолунгма или Килиманджаро.
   В то время сама мелодия, оказавшаяся основой «Над небом голубым», часто звучала, спровоцированная на свое рождение выходом на «Мелодии» пластинки «Лютневая музыка» – сумасшедшим бестселлером целого поколения «отъезжавших». Этой песне суждено было выждать свое время, чтоб остаться в истории самой характерной эмоциональной краской своей эпохи.
   В дальнейшей истории «Аквариума» этой песне не единожды пришлось сыграть роль ключа, открывающего все двери…
   Театр остался сам по себе, «Аквариум» – сам по себе! И слава богу!
   Джорджа после этого эксперимента вынесло из музыки окончательно. При этом он оставил свой медицинский институт и стал студентом-театроведом.
   Решение сильное, но справедливое. По отношению к обществу – он не стал чем-то вроде хирурга-барабанщика, литератора-педиатра или стоматолога абсурда, а ведь мог бы по сей день бродить где-нибудь между больничных коек в белом халате и бормотать: «Мария-Луиза семь…»
   Нельзя упустить и такую маленькую подробность семейной биографии Анатолия Августовича Гуницкого: его отец Август Гуницкий – знаменитейший российский психиатр. Один раз в Нью-Йорке мне пришлось выпивать в компании местных психоаналитиков. Рассказывая об «Аквариуме», я вынужденно назвал вслух и фамилию Джорджа…
   – А не сын ли он того самого Гуницкого? – последовал вопрос…

   Спустя уже длительное время, когда в «Аквариуме» появился Сева[25], его также можно было встретить в спектакле «Невский проспект» по Гоголю поющим под гитару великолепный романс на стихи Мандельштама, написанный Володей Диканским[26], и в образе «белого черта», олицетворяющем все светлое в этом произведении Николая Васильевича.
   В его устах удивительно тепло звучали слова Мандельштама:
Я ненавижу свет
Однообразных звезд.
Здравствуй, мой давний бред –
Башни стрельчатой рост…

   Факт сей опять же говорит за живучесть игрового начала во многом из того, что пронизывает рок-музыку. Не может музыкант не полицедействовать!
   Как появился Сева Гаккель? А очень просто – как награда за верность рок-музыке и пренебрежение театром. В тот момент, когда я барахтался в ежедневных репетициях и подготовке будущих ролей, Боря, познакомившись с Севой поближе, начал домашние репетиции у него дома. На тот момент Боря вообще остался, если так можно сказать, практически один, и поэтому Сева не мог не появиться в составе исчезнувшей на короткое мгновение группы.
   Его материализация произошла как бы ниоткуда, но была так необходима «Аквариуму», который, оставшись в единственном лице Бориса, перешел в состояние «внутреннего Аквариума», на манер пелевинской «внутренней Монголии». Михаил был тогда далеко в армии и ни на что серьезно влиять не мог.
   Да и репетиции ли это были? Это было продолжение моделирования того музыкального таинства, что происходило на описанных выше репетициях у Смольного собора.
   И как его всегда не хватало в театре, этого «таинства», а точнее «рок-н-ролльного таинства» там и не было. Было что-то другое, но оно не увлекало так, как это было в «Аквариуме».
   Само же знакомство с Севой произошло во время концерта в «Эврике». Что это за место – расскажу более подробно, когда повествование дойдет до него самого.
   «Аквариум» выступал там вместе с группой Берендюкова[27] «Акварели», в составе которой и играл единственный в ту пору рок-виолончелист. Хотя, поверьте, я до сих пор не понимаю, что это такое – рок-виолончель и чем она отличается от собственно виолончели.
   Может, этого не знает и сам Сева? Хотелось бы в это верить. На сегодняшний день он играет на «гринчелло», которое как две капли воды похоже на «собственно виолончель». Но оставим эти рассуждения музыкальным аналитикам.
   Насколько я помню, выступление «Акварелей» закончилось развеселым по тем временам действом. На манер группы The Who, «акварельский» скрипач к концу выступления полностью разнес все барабаны и половину аппарата без видимых на то причин, что сильно подняло общий дух и настроение зрителей, а это был какой-то то ли бал, то ли вечер отдыха…
   После этого «Аквариуму» выступать было самое то! Полуакустическая и не очень длинная программа привела ситуацию к мирному настроению и логично закончила вечер…
   Но виолончелист не выходил из памяти. Слышно его, конечно, не было, но этот загадочный инструмент среди гитар и барабанов, помноженный на Севин облик, рождал нечто фантастическое, а значит, тянул к себе…
   Наверно, мы в тот вечер и познакомились, вроде ничто не мешало? Скорее всего, так и было. В любом случае обоюдная симпатия возникла сразу в тот день. Ей суждено будет остаться и получить продолжение уже в ближайшем будущем в Борином решении играть вместе. И слава богу! Как он тогда был прав. Я имею в виду Бориса.

Последствия «Мозговых рыбаков»

   До появления Rock Summer оставался еще десяток лет, а в Таллине уже вовсю что-то происходило. На март этого года выпал фестиваль в Политехническом институте.
   Для питерской рок-сцены тех лет это было событие невиданное. Абсолютно все было не так, как в Ленинграде. Никакой тайны, никакой стремы, огромный зал, а соответственно, огромное количество народа, отменный аппарат. Выступающих групп – битком, и все нам неизвестные, включая «Машину времени» и «Магнетик Бэнд».
   Случилось так, что я приехал в Таллин на день позже Бори и Севы. Обстоятельства за древностью лет мне не ясны, но факт остается фактом – знаменитую историю ненависти Севы к подледным рыбакам я прозевал. А дело было вот как.
   Мы ехали в Таллин своим ходом, не организованно, а это значило, что каждый как мог и за что мог приобретал себе билеты на дорогу и, конечно же, должен был заботиться о себе в Таллине сам. Сева с частью музыкальной свиты приобрел себе на ночной таллинский поезд плацкартный билет. Не подумайте чего – просто других не оказалось!
   Прихватил виолончель, хорошее настроение, самую длинную в городе прическу и погрузился в вагон. Здесь нельзя не объяснить, что такое виолончель в чехле и в дороге. Предмет сей невозможно никуда ни поставить, ни положить, ни даже на короткое время оставить без присмотра – жди беды! Хрупкий, требующий нежнейшего обращения, он, этот инструмент, со стороны напоминает большое и бесформенное тело, цепляющееся за все возможные выступы и с виду норовящее кого-нибудь зацепить и поцарапать. Короче, как и контрабас, являясь самыми ранимым представителем семейства «деревянных», – виолончель доставляет своему хозяину наравне с неописуемой радостью музицирования неописуемую муку передвижения с ней. Она третирует даже самых выносливых… Но таковым Всеволод всегда и был.
   И вот теперь представьте – ночь, поезд, плацкартный вагон, отсутствие света и Сева с виолончелью. Замечу, в мягком чехле, т. е. просто в тряпичном мешке. Беспокойство хозяина за свое детище увеличивается с каждой вибрацией вагона на стрелках, в поворотах полотна, ведь опыта длинных перездов в поездах еще нет, и как там она на третьей полке? Как ей там среди другого багажа? Не случилось бы чего…
   Скорее всего, в таких раздумьях и проходит первая часть пути. Изредка приходится вставать и защищать свое багажное место от других пассажиров, чтоб, упаси боже, чего на нее не положили…
   Но вроде бы все спокойно и большая часть пути позади, волнение начинает засыпать, беспокойство уходит, и сладкая дремота подкатывает в такт стуку колес, как вдруг происходит самое неожиданное – появляются рыбаки!!!
   Нет, дело не в том, что появление зимних рыбаков – это всегда громкий и пьяный разговор, это вообще сопутствует многим пассажирам. С ними связан еще один ужас – их сундуки!!!
   Вы думаете, они ходят ловить рыбу по ночам? Ничего подобного, они специально подолгу сидят на льду и пьют горячий чай с водкой, чтоб к ночи, расстегнув шубы и с сундуками наперевес, таранить все окружающее! И вот на их пути встала Севина виолончель!
   Сева всего этого не понимал и в первые мгновения даже с большой теплотой отнесся к их появлению. Так, во всяком случае, утверждают очевидцы. Но рыбаки не заставили себя долго ждать.
   – А что это там на верхней полочке? – произнес один из них и не глядя с силой швырнул свой сундук прямо на Севину виолончель. Ящик уткнулся в препятствие в виде музыкального инструмента и подал назад.
   – А что там еще такое? – крякнул рыбак и с бо́льшим усердием повторил попытку.
   Но сундук не шел в предполагаемую пустоту и с упрямством младенца опять возвратился обратно.
   Третьей попытке не суждено было случиться. На защиту своего инструмента встал наконец вернувший себе дар речи Сева.
   Не буду даже пытаться фантазировать, что мог сказать и сделать в этот момент Всеволод, одно знаю точно – он человек воспитанный и мухи не обидит. Свидетели событий утверждают, что просветленные проповедью рыбаки не только принесли свои извинения, но до самого конца пути, т. е. до Таллина, ни слова не проронили и даже водки не пили.
   Такая вот сила духа!

   Таллин встретил настолько радушно, насколько мог приветствовать любой средний европейский город невыспавшегося русского пассажира. Помню, чистота на тротуарах поразила настолько, что первые три часа я не курил вообще, т. е. выкурив первую сигарету, я все это время не мог выбросить свой первый же окурок под ноги, настолько кругом было чисто. А от этого я и не начинал следующую. Правда, это происходило еще и потому, что в городе не было ни грязи, ни урн.
   Так и таскал смятый фильтр в ладони до открытия первой кафешки, где и оставил его в пепельнице бармена. Кофе также оказался чистейший, какой варили только в «Сайгоне».
   Позже встретились с Борисом, который оказался здесь раньше всех. Он побывал на фестивале и уже многое мог объяснить. Ну, хотя бы то, что мы, скорее всего, играть не будем, т. к. устроители были бы рады нас послушать, но просто нет места в программе.
   Правда, любезность их была все же безграничнее, чем могло показаться на первый взгляд. Велено было ждать и постоянно находиться на фестивале, т. к. в любой момент могла оказаться прореха и нами можно было бы ее заполнить.
   Как «Аквариум» в Таллине находились – Борис, Сева, Фан, Михаил «Майкл» Кордюков и ваш покорный слуга. По инструментам это соответственно – девятиструнная гитара, виолончель, бас, барабаны и перкуссия (скорее звенящая, чем молотящая), фортепиано и три голоса.
   Ожидание – невыносимая штука, если к тому же оно без знания определенного финала. Мишка не мог ждать в Таллине долго. Потому что и находиться-то там не мог. Он ведь в армии служил и должен был со всей мощью и прилежанием молодого бойца отдавать всю свою честь и долг старшим по званию (насчет чести и долга – это я завернул, а вот кирзовые сапоги и вечерняя поверка – это точно). Так что на самом деле вам решать, был ли Михаил Файнштейн в эти дни в Таллине или не был. Но уверен, что есть несколько таллинских девушек, что могут однозначно дать ответ на этот вопрос.
   Но для остальных судьба сложилась более благосклонно. Концерт все же состоялся, но перед ним…
   Вообще каждая настоящая рок-группа исповедует не только свой, отличный от всех других стиль игры, манеру держаться, лирику, инструменты, но и манеру отдыхать. Музыканты любой группы вынуждены проводить друг с другом огромное количество времени, и не только во время концертов, репетиций и звукозаписи (а теперь и во время съемок видеоклипов), но и подолгу находиться вместе на гастролях. Это ставит на первый план грамотную организацию досуга.
   Я не знаю ни одной группы в мире, музыканты которой первые несколько лет не поддерживали бы друг с другом теплых отношений, не только ради рекламы, промоушн и иных финтифлюшек, но и просто так.
   Уже несколько десятков лет музыкальные журналы мира делают систематические опросы своих кумиров на предмет не только какую марку машины вы купили бы прямо сейчас, но и какой любимый напиток вы предпочитаете в это время суток.
   Вот покойный Майк, например, как и ныне здравствующий Mick Jagger, предпочитал ром с «пепси-колой» (правда, Jagger уже больше десятка лет вообще ничего не пьет, наверно, и жив поэтому?). У Майка это сочетание носило магическое название «чпок!».
   Для любителей расскажу способ употребления отдельно.
   В прозрачный стакан наливается какое-то количество кубинского рома «Гавана»[28]. Скорее всего – немного, грамм 30–50, доливается туда же грамм 50–70 пепси. После этого выпивающий садится на край стула, коленки вперед, выпрямляется в спине и распрямляется в плечах. Сидит ровно.
   Теперь потребуется носовой платок, на всякий случай, если пена верхом пойдет. Его необходимо приготовить, разложив на рабочем левом колене.
   Левой рукой вы берете стакан всей ладонью, правой рукой закрываете его рабочую плоскость и, ничего не боясь, правда в разумных пределах, бьете дном стакана, т. е. фактически правой рукой, себя по правому колену…
   И вот тут не терять ни мгновения. Левой рукой быстро подносите стакан ко рту, не отрывая правой руки, и уже только у самых губ освобождаете рабочую грань.
   Выпиваете залпом весь объем! Ни глотка на донышке! Как утверждал Майк – это единственно правильный способ достижения малыми средствами максимально задуманного.
   Так вот, «Машина времени» также обладала уникальным средством, не оставляющим никого равнодушным, своим фирменным изделием для преодоления «девятого вала» лени, что накатывает всегда, когда надо что-то придумать от скуки.
   Секрет напитка в группу принес их тогдашний аппаратчик Саша. Он, наверно, единственный из них всех, кто по-настоящему владел силой воли, поскольку напиток приходилось настаивать длительное время. И хоть рецепт изделия и не был таким сложным, как теперешние блюда программы «Смак», терпение требовалось отменное.
   Если же не соблюсти технологический процесс до конца и «хлопнуть» с приятелями все до срока, то выпиваемое не обладает тем незабываемым эффектом, о котором чуть позже.
   Сначала его рецепт.
   Спирт, настоенный на маленьких острых красных перчиках, прямо со своего деревца, что должно расти у вас в горшке на подоконнике или у приятеля неподалеку, поскольку заправляется продукт только что сорванным плодом. Настаивать две недели!
   Вы понимаете? Две недели!
   Так вот, этот напиток вызывал у незнакомых с ним людей состояние полного просветления. И не смотри на меня, читатель, глазами, полными недоумения, для людей утонченных, с опытом упражнения в напитках всего в несколько лет и еще не утерявших обоняния и осязания для познания бесконечности французских коллекционных вин, – это испытание было равносильно самосожжению.
   Как сейчас, помню свое ощущение – я словно птица Феникс. Я подвергся возгоранию, яркому пламени, медленному и жаркому тлению, а затем наступила пустота возвращения к жизни…
   И вот тут-то и испытываешь наслаждение или кайф, если хотите. Именно путь обратно к жизни доставляет истинное удовольствие. И чем он медленнее, тем слаще и желаннее начинаешь осязать, вдыхать, смотреть, слышать, любить… Если не задохнешься ранее, но тут нужна техника…
   Много с «Машиной времени» мы в тот день «ожидания концерта» успели попробовать этого напитка «возгорающейся птицы»… Только непрост оказался его вкус и не просты оказались люди, его принесшие.
   Именно с того момента и началась великая дружба между двумя столицами. В городе Таллине встретились еще ничего о себе не знающие две российские группы. Как две бурные реки, встретились мы тогда в Таллине, встретились и потекли себе дальше, каждая сама по себе…
   Смешно, но это исторический факт. Встретились, обожглись о край крыла горящей летуньи, и понесло всех дальше так, что не остановить по сию пору…
   Кого Синей птицей, а кого птицей Сирин…
   Ну а потом был концерт. Сейчас даже трудно представить, что его не было бы! Только к этому моменту нас было только трое – Боря, Сева и я.
   Особенность выступления любой группы на любой сцене заключается еще и в настройке звука. Для «Аквариума» в перечисленном составе не было особых проблем в настройке, за исключением Севы.
   Его чудо-виолончель еще только готовилась стать электрической, и необходимо было как-то ее подзвучить, но даже не это было главное. Очень важно было правильно воткнуть шпиль в сцену. Понимаете, о чем я говорю?
   Это такая острая металлическая штука, что выступает из инструмента и упирается в пол. Если бесшабашно ткнуть ею в сцену и на мгновение забыть о ее существовании, то будешь наказан в самый неподходящий момент!
   В мгновения соло, когда, наверно, все девушки зала с замиранием смотрят на тебя и внимают твоим томным звукам, если шпиль выскользнет и виолончель вырвется из рук, оборвав музыкальное повествование в самый неподходящий момент, ты… Короче, Севе необходимо было выйти первым! Так и произошло…
   А вот дальнейшего не мог ожидать никто!
   Мы с Борей находились за кулисами и понимали, что как минимум еще пару минут нам нечего делать на сцене, тем более что по предполагаемой схеме Сева, не дожидаясь нас, должен был начать вступление сам, а мы по мере развития композиции, а это был опять беспроигрышный Woodstock, вышли бы на сцену без особого приглашения. Но Сева еще не успел дойти до своего стула, а зал разразился фантастической овацией.
   Такого не было никогда до! И если учесть, что на такой большой, сравнительно с ленинградскими кафе, сцене пришлось играть впервые, а количество публики превзошло все ожидания, то получить сногсшибательный аплодисмент еще до выступления – было столь неожиданным и ставило нас на одну ступень не иначе как с пришельцами из космоса.
   Кто знает, может, Таллин и посещали жители других галактик, но то, что из нашей «галактики» мы оказались первыми, а заодно и желанными, – это факт.
   Как доиграли Woodstock, я так и не услышал, потому что зал не переставал издавать этот приветственный фон реактивного самолета вплоть до окончания песни. Все 130 децибел и ни на одну меньше!
   После первой песни была вторая, даже была третья и, наверно, четвертая, только это для зрителя не имело никакого значения, ему почему-то все нравилось…
   Вот вам и «горячие эстонские парни»!..
   Трудно объяснить причину этого неожиданного успеха, скорее всего, это был сольный выход Севы. Он, видимо, как предтеча современных «pret-a-porte», своим показом мод уложил всю женскую половину зала – стройный юноша с распущенными, очень черными и очень длинными волосами, виолончелью в одной руке и смычком в другой, а всю мужскую часть – своей обстоятельностью, с которой готовил инструмент к работе…
   Но не в этом суть, важно другое – имеет ли группа выход в «четвертое» измерение, откуда можно, не ведая того самим, изменять поле пространства и поле времени, или она просто так…
   Если имеет, то тут и говорить не о чем, все в норме…
   Об этом не задумываются – это или есть, или нет!

   Так что в Таллине «Аквариум» состоялся как группа, которая может намного больше, чем умеет и даже знает…
   Но Таллин того, 1976 года на этом не прекратил демонстрировать свои чудеса.
   То место, где происходило совместное познание «прелестей вечной и великой птицы Феникс», занимало общежитие Политехнического института.
   В его кафе был устроен небольшой стол для участников фестиваля и увеселительная программа, частью которой был показ любительского кино. Но слово «кино» к увиденному имело мало отношения.
   Молодой эстонец по имени Хейно показывал киноверсии финского телевидения!

   Здесь, читатель, тебе необходимо вспомнить, что это 1976 год – время «железного занавеса». Напомню, что отечественных программ телевидения было всего две. Посмотреть на каких-то иностранных, пусть даже эстрадных, исполнителей не было возможности – их просто не показывали.
   Но Эстония по своему географическому положению находится прямо напротив Финляндии, и от этого прием финских программ там всегда был неплох. Да их и не глушили почему-то, как у нас «Голос Америки» или «Свободу».
   Короче, милый человек Хейно занимался тем, что снимал на свою любительскую восьмимиллиметровую кинокамеру прямо с телевизора музыкальные программы, а на магнитофон, отдельно от изображения, записывал фонограмму передачи.
   Далее он пленку проявлял и демонстрировал публике киноизображение, а фонограмму включал отдельно на магнитофоне и руками контролировал синхрон!
   Руками!
   Представляете, клипмейкеры, – вот истинная самоотверженность просветителя! Он работал пальцами, то чуть притормаживая, то подгоняя звук под идущее на стене изображение…
   Выходило так здорово, что по качеству мало чем отличалось от появившихся заметно позже первых видеомагнитофонов, я имею в виду качество изображения (черно-белое) и звука. Только размер впечатлял – полстены.
   Он прямо как Иван Федоров – первопечатник – принес в российскую глубинку европейское просвещение… Ха-ха!
   Шок от увиденного и впечатление было не меньшее, чем буря апплодисментов на сцене накануне.
   Представьте себе такую ситуацию – любите вы девушку (или юношу), крепко, искренне, беззаветно, но… по переписке. И нет у вас никакого интернета и видеокамеры с видеомагнитофоном. Ничего нет, кроме почты, телефона и ее (его) фотографии.
   И это длится годами. Вы все о ней (нем) знаете, слышите ее (его) голос по телефону, и с годами это чувство только укрепляется и укрепляется… И вот настает момент, когда вам вдруг показывают передачу, где ваш любимый человек снялся, ну, случайно попал в кадр и долго-долго ходит, говорит, приплясывает, о чем-то поет, веселится… В общем, делает это, как живой.
   У вас словно просыпается весь комплекс чувств, до этого спавший и ждущий часа, чтоб вырваться наружу. Вы словно приобретаете обоняние, осязание…
   Но вот уж что точно – вы теряете дар речи. Вы в шоке, потому что только сейчас начинаете понимать, что ваша любовь была не фетиш, она предметна, вот она…
   Так что меломаны тех лет смогут меня понять, что я испытал, увидев «вживую» в 1976 году Jimi Hendrix, да еще с «Hey, Joe», и когда с экрана замелькали Beatles, и когда в очередной раз Alice Cooper отрезал себе голову, а Mick Jagger спел «Angie».
   Тут как никогда к месту пришлась бы цитата из В. Шинкарева[29]: «В этот момент все телезрители, наверно, выронили свои стаканы…»
   Странное это состояние, когда из мира теней, фетишей и кукол переходишь на светлую сторону и начинаешь смотреть на многое другими глазами…
   В этот момент происходило нечто подобное.
   Но и это было еще не все. Кто-то прибежал от Хейно и сказал, что если немедленно подняться к нему в комнату, то нас ждет очередной сюрприз. Кто отказывается от сюрпризов, тем более что вообще последние два дня стали сплошным сюрпризом?
   И что бы вы думали? Прямо с экрана телевизора на нас смотрел… Zappa! Просто по телевизору шло интервью с ним. Шло из той самой загадочной Финляндии, куда так безоглядно стремились многие ленинградские девчонки… Та же Марина…[30]
   Вообще, ощущение, что Выборг очень близко, а Финляндия – далеко, было все те годы. Этот неформальный географический парадокс поддерживался всем нашим жизненным укладом. Но даже здравый рассудок подсказывал, что 350 км – это все же немало, а вот то, что от Таллина до Хельсинки всего-то километров 60–70, никому не приходило в голову. Сейчас этот факт для нас вообще не имеет никакого значения, а тогда это меняло многое. Я имею в виду только одну простую штуку, что Zappa «поселился» в Таллине благодаря телевидению, что это происходило и это происходит благодаря его постоянным концертным наездам в Хельсинки и наездам других музыкантов. И как это близко…
   И ни в какой они не Америке!
   Они где-то тут, совсем рядом…
   В тот вечер мы посмотрели всю часовую программу о его только что прошедшем концерте и до глубокой ночи не понимали, как теперь от всего этого уезжать?
   Одно было понятно абсолютно – жизнь открыла новые горизонты, доселе даже не предполагаемые, и в очередной раз подтвердила славную истину: «Против кармы не попрешь!»
   …Забегая вперед, не могу не рассказать о просветительском самопожертвовании нашего барабанщика Жени Губермана[31]. Непонятно как, но он познакомился с этим Хейно, что крутил киношки с обоймами любимых артистов.
   Нетрудно догадаться, что единственным поступком, который Женя тут же совершил, – было его приглашение в Ленинград.
   Возможность пригласить кого-то в город была серьезным «коммерческим» шагом. Женька отважился «продюсировать» такое дело и затеял показ у себя дома.
   Финансовая сторона дела была проста – мы собираемся, смотрим, по мере сил скидываемся или приводим знакомых, кто может это сделать за нас, и проблема пребывания Хейно решена. Гениально просто!
   На сегодняшний день Женя давно проживает в Голландии, его мама здравствует в той огромной комнате коммунальной квартиры, что стала ареной последующих действий.
   Комната эта являлась частью большой залы, что была на этаже, бывшем в свою очередь частью дома, который полностью когда-то принадлежал родителям его мамы… или папы. Но какое это сейчас имеет для ЖЭКа значение?
   Вот в эту самую комнату Женька его и пригласил.
   На стену натянули самую большую в доме белую простыню, в центре комнаты на большом круглом столе под абажуром установили кинопроектор и стали ждать. Публика должна была подтянуться исключительно своя.
   …В какой-то степени она, конечно, была своя, но то количество знакомых и не очень знакомых людей, которыми она обросла по дороге, превзошло все мыслимые ожидания…
   Я шел на тот просмотр в компании Александра Липницкого и его брата Володи[32]. Саша нес с собой, как истинный московский гурман, целую сумку редкого для того времени в наших широтах вина «Киндзмараули», а Володя постоянно соблазнял его совершить истинный поступок «дзэн-буддиста» – «и немедленно выпить!».
   Саша же по-отечески укорял брата, что нехорошо оставлять без угощения друзей и стоит ли спешить, когда впереди долгий кайф от смакования «живых картинок» любимых артистов в компании приятных знакомых.
   Мечта эта была изумительна, но на самом деле нас ждала другая картина.
   В дом было не войти.
   Смесь знакомых и незнакомых лиц ждала нас уже у парадной. На лестнице мы передвигались бочком, а когда удалось подняться на этаж и подойти к двери квартиры, стало понятно – ой, как Володя был прав!
   Выпить надо было немедленно!
   Истинных «дзэн-буддистов» интуиция не подводит. С большим трудом мы устроились на кухне, что была первым помещением за входной дверью, куда еще можно было войти, и стали пробовать пить вино.
   Оно оказалось очень кстати. За стаканчиком-другим я спокойно рассказал все, что им предстояло увидеть, поскольку в сложившейся ситуации просмотр был невозможен.
   Володю такой вариант «просмотра» вполне устраивал, а Саша со временем и стараниями «Киндзмараули» также «впал в клевость» и стал относиться к нашему занятию как к теле-кинопросмотру со сломанным изображением, где был только звук.
   Но смысл этой истории лежит гораздо глубже, чем может на первый раз показаться.
   Вскоре после описываемых событий в московском доме искусствоведа, собирателя русской православной старины, рок-музыканта и продюсера Александра Липницкого[33] появился один из первых в советской России видеомагнитофонов. Уверен, что эта идея созрела в мозгу будущего бас-гитариста «Звуков МУ» прямо на Женькиной кухне за стаканчиком «Киндзмараули».
   Это был, по-моему, Hitachi, приобретенный для показа всем желающим питерским и московским рок-музыкантам своих кумиров. Сашин Hitachi был тогда единственный в стране видеомагнитофон, который не крутил порно, а сутками работал как видеоконцертный зал. Просветительский эффект был ошеломляющий!..

   А сейчас мы пили вино и ждали окончания «сеанса», чтоб показаться хозяину на глаза…
   Время шло, а народу не убывало…
   И вот в какое-то мгновение все вдруг, как по команде, пришло в движение, и за какие-то считанные мгновения Женькина квартира опустела. Сидя на подоконнике с вином, мы так и не поняли, что произошло. Без ажиотажа, но с поспешностью любовника в предчувствии мужа публики не стало, и из квартиры пахнуло запустением, словно в ней уже много лет никого не было.
   Но ни приезда милиции, ни появления пожарных не наблюдалось…
   Мы зашли в комнату и обнаружили чудовищное количество самодельных скамеек, сконструированных из всего, что можно было найти в квартире, и того, что еще совсем недавно лежало во дворе. Пол был усеян следами ног, окурков и каких-то пятен, похожих то ли на плевки, то ли на следы от «барбарисок»…
   В центре всего этого, рядом с круглым столом, сидела его мама, потомственная дворянка, и, как всегда, улыбалась.
   За киноаппаратом стоял Хейно, а рядом с ним – Женька… Они молчали.
   Только спустя некоторое время я понял, в чем дело. На ресторанном жаргоне это называется «публика ушла, не расплатившись».
   Конечно, никто никого ничем не обязывал, но Хейно жил в Эстонии и ему хотелось домой, обратно, а вот туда еще надо было попасть.
   Но это уже другая история, к «Аквариуму» не имеющая отношения.
   А вот то, что касается новых технологий, так тут было все в диковинку – барабанщик группы оказался первым российским музыкальным кинопродюсером, устроившим, подчеркиваю, первый частный показ музыкальных архивов мировой рок-культуры для российской публики в широком понимании этого слова.
   Придет время, и знатоки истории обязательно установят мемориальную доску на его доме, что по улице Салтыкова-Щедрина, в знак уважения к первому информационному прорыву современной мировой музыкальной видеокультуры на российскую ниву через оседающий «железный занавес».

   Таллинским кино– и телесобытиям предшествовала другая поездка в этот город. Она случилась незадолго до описываемых событий в Политехническом институте и имела своей целью просмотр мультфильма «Yellow Submarine».
   Бессмысленно тратить время на описание его отличий от, например, «Бременских музыкантов» и заниматься сравнительным анализом шедевров, являвшихся символами целых поколений по разные стороны Ла-Манша.
   Я имею в виду жителей берегов Волги и Темзы.
   Представления о добре и зле достаточно ясно выражены в каждом из этих мультфильмов, только вот кумиры тех поколений – разные. Борцы за светлое и человечное очень четко обрисованы авторами обеих картин.
   В одном мультфильме это любимцы всего населения планеты – сами The Beatles, в образе и подобии человеческом, в другом же мультфильме – это осел, собака и петух… Последний еще и в очках!
   Так что думайте сами, с кем мы себя ассоциируем и за кого себя держим?

   Там же, в семидесятых, навсегда осталась и радость от еще одного просмотра «живых картинок». Было это уже в Ленинграде, в том самом месте, с которого началось Севино аквариумовское самоопределение.
   Книжный магазин «Эврика», что находился на пути от станции метро «Парк Победы» в университетское общежитие, – стандартный двухэтажный стеклянный особнячок с торговыми помещениями на первом этаже и большим залом со сценой наверху. Он ничем не отличался в те времена от себе подобных, кроме как своей концертной деятельностью и торговлей книгами.
   Его местоположение и, скорее всего, какое-то отношение к профсоюзной университетской деятельности и сыграло свою роль в чьем-то выборе места для проведения дней Британской культуры, а точнее – огромной по тем временам выставки детской и учебной английской книги. И казалось бы, что тут такого?
   Так и не о выставке речь! Во время открытия и затем регулярно каждый день там показывали общий обзорный фильм про жизнь в Англии.
   Знающий домыслит сам – как можно было в семидесятых рассказывать об Англии, заявившей о себе в шестидесятых ни много ни мало, а исключительно через The Beatles. Конечно, показав их!
   Так и было. Paul McCarthney, улыбаясь во весь экран, играл на рояле и пел, а John Lennon, заложив ногу на ногу, играл, глядя в какой-то листок, на гитаре и занимался тем же, чем и Paul, – тоже пел. Ringo, как всегда, серьезно и очаровательно улыбался, а George был полностью поглощен своим инструментом и не обращал внимания на товарищей.
   Все вместе называлось – «Let it be» и длилось ровно столько, сколько длится вся песня, нотка в нотку.
   В отличие от таллинского, этот «experience» был ошеломляющим – здесь был цвет, хорошее изображение и синхронный звук, да плюс к этому большущий экран во всю стену.
   Вы можете почувствовать разницу, представив себя на месте кинозрителя двадцатых-тридцатых годов, впервые после тапера и черно-белого экрана посмотревшего «Ивана Грозного», да еще с цветными «половецкими плясками».
   Паломничество на этот фильм было ежедневным. Приходилось просить англичан, чтоб они не забывали показывать его каждый день и чтоб установили точное время, когда его можно было посмотреть в очередной раз, исключив волю случая, и уберечь от опоздания знакомых.
   Надо сказать, что рекорд посещаемости, за исключением, конечно, собственно служащих самой выставки, принадлежал «Аквариуму» в лице Севы и меня. Каждый день мы были там с порцией новых знакомых, которых волокли с упорством Петра Первого с его идеей кунсткамеры.
   Нам казалось, что человек, не видевший The Beatles, терял единственное из того, что вообще в жизни имело смысл посмотреть, исключая второе пришествие. Но вот оно-то как раз неизбежно, а прозевать The Beatles – можно… Наверно, мы были правы!

   На этом заканчивается вводная часть «Аквариума» в киноиндустрию, и пока, как вы догадались, в роли соглядатаев, а не соучастников этого великого жанра ХХ столетия…

Каменный остров

   Этот ветхозаветный кусок суши, находящийся в самом центре Ленинграда, по сути дела, ему, Ленинграду, не принадлежал. Т. е. он не принадлежал той части его жителей, которая с утра до вечера сидела у себя на заводах и фабриках, а вечером отстаивала длиннющие очереди в магазинах за колбасой и сыром, если был. Нет! Этой части населения Ленинграда он не принадлежал.
   Это было место, насквозь пропитанное спокойствием и сытостью. На нем располагались городские «пенаты» служителей Смольного института и заодно самая большая городская резиденция Г. В. Романова[34], будущего члена Политбюро ЦК, а тогда – секретаря горкома партии, главного человека города. И вот прямо рядом с ним и поселился в конце семидесятых на длительное время весь «Аквариум».
   Т. е. поселились там Боря и Тит[35]. Они сняли на неопределенное время комнату в доме нашего приятеля Андрея Фалалеева[36]. А мы были там постоянными гостями.
   Хозяева дома отнеслись ко всем нам столь радушно, что до сегодняшних дней помнят и принимают как родных.
   Несколько слов о них.
   Дом-то у них был собственным!
   На дом был документ, из которого следовало, что он безвоздмезно и навсегда переходит в собственность членов семьи Фалалеевых.
   Что за чушь, скажете вы! Что за документ такой, которому нельзя дать обратной силы? Нет для советской власти таких документов!
   А вот и есть!
   Этот документ подписан самим Лениным!..
   Представьте чиновника, который наложит свою резолюцию «отменить!» поверх подписи Ильича…
   Под прикрытием этого документа в самом центре города мы бросали freesby, катались на хозяйском ослике, пили вино, репетировали, слушали музыку, встречали и провожали знакомых и незнакомых девушек и даже гуляли с американскими студентами и студентками, стажерами Ленинградского университета.
   Последнее, наверно, еще больше злило власти…
   Многое было написано в стенах дома Фалалеевых.
   Борис читал тем летом 1979 года «Хроники короля Артура» Томаса Меллори…
   Сделаю краткое отступление – если сейчас зайти в любую поисковую систему интернет и набрать имя и фамилию – Thomas Melory, то на три адреса, которые вы получите для просмотра, два будут находиться на сайте «Аквариума».
   Так вот именно из комнаты второго этажа этого дома впервые и зазвучала «Death of King Artur». Я нафантазировал мелодию, а Борис прямо из книги взял текст и спел его на мою тему…
   И уже очень скоро, во всех предтбилисских концертах, она будет вызывать оцепенение в зале, и не только у зрителя, но и у нас самих.
   Более того, этой мелодии была заказана судьба третейского судьи во многих случаях, когда в обозримом будущем над «Аквариумом» поднимался меч вопроса: «Казнить нельзя, помиловать?»
   Каждый раз благодаря этой песне запятая в вердикте устанавливалась именно в том месте, где я ее указал сейчас.
   – Ну как же, – рассуждали наши защитники, – вы слышали у них песню про короля Артура?
   – Да! – был настороженный ответ.
   – Значит, они еще не совсем подонки?
   – Выходит, так!
   И меч неохотно опускался, не задев наших голов. «Death of King Artur» была легкой попутчицей, что показывала дорогу, и не только нам, но и окружающим. Она была первой песней, предвестницей таких монстров, как «Под небом голубым» и «Я не знаю, зачем и кому это нужно…».
   Каменноостровские мягкие, уютные времена ушли, когда хозяин этой обители отправился в дальнее путешествие, из которого в те времена никто не возвращался.
   А отправиться тогда на таких условиях можно было только в одно место – в эмиграцию.
   Уезжали, чтоб забыть и не вредить впоследствии своим существованием оставшимся здесь! Что Андрей и сделал. Но все же не так, как все.
   Спустя несколько лет он пришлет вместо себя другого человека, но об этом также попозже…
   В море подробностей, что скрывают семидесятые, есть истории, связанные со странным словом «система». Даже не берусь пытаться объяснить вам, что это такое. Смысл этого слова утерян вместе с той эпохой, как ушли понятия «центровик» или «дисковик».
   «Система» – знаковое собирательное понятие, своеобразный внутрисоюзный Интернет, работавший в семидесятые и первую половину восьмидесятых.
   Основными ее способами существования были «автостоп» и «флэтование», что в условиях реального социализма было отвязно, весело и чем-то напоминало настоящую американскую свободу.
   Все эти люди, а «система» была людьми, имели каких-то родителей, жен, мужей и даже детей. Они считали себя «детьми цветов», они появлялись ниоткуда и так же исчезли в никуда.
   Вот в какой-то момент «Аквариум» и решил исследовать поведение системы в природных, близких к естественным, условиях, отправившись в лице Бори, моем и еще двух независимых экспертов в направлении Таллина.

«When I was last летом in the Таллин»

   Хипповой Горкой называлось место напротив здания с вывеской «Таллинфильм», прямо у стены Вышгорода (если так еще говорят по-эстонски). В том месте была небольшая зеленая лужайка, между «Каролинкой», где всегда делали чудный «глинтвейн», и Ратушной площадью. Думаю, по такому «адресу» сейчас ничего не найдешь, время должно было все изменить.
   Так вот именно на нее мы и ехали, предполагая новые знакомства, новые места, новые ощущения.
   И не ошиблись.
   Только добрались до желаемого места – появился «пипл». «Пипл» подошел. Сел. Заговорил.
   Чтоб представить себе «системного» человека, не надо сильно напрягать фантазию. Этот тип людей, уверен, чем-то схож с их предшественниками – «ходоками».
   Есть абстрактные скитальцы, а есть «системные» люди, имеющие какую-то цель своего передвижения.
   Вот ходоки – рвались в Смольный к «дедушке Ленину», были люди и до них, что к царю шли. А это были люди, что и в семидесятые куда-то рвались и шли…
   Да что там говорить, и я только что встретил на Афоне, что в Греции, и на большом «трезубце» ходока, который, умница, туда из Владивостока пришел. Причем не просто пришел. Он туда без паспорта и денег пришел…
   Были среди них и девочки, и мальчики, и даже дяди с тетями. Каждый при своем имени.
   Вот, например, Сеня Скорпион[37] – человек во всех отношениях обаятельнейший. Посмотришь на него – ну личность!
   Хайрище – во!
   Джинсища – во!
   Усищи – во!
   Ну и всякое такое прочее – во!
   Слова говорит быстро и чуть невнятно, глаза не бегают – носятся! Восторг!
   С таким и не страшно, сам кого хочешь напугает – я не в том смысле, что некрасивый, нет! Все «системные» люди внутренне, а порой и внешне – красавцы, просто такой образ жизни накладывает на их облик какую-то тень, то ли как из преисподней, то ли как из царства морского… Смесь дорожной пыли, загара и морской капусты.
   Общались легко и естественно. Девчонки отбегали ненадолго, стреляли у прохожих немного денег и приносили себе и остальным поесть и покурить. Вечером обязательно кто-нибудь приходил и говорил, где сегодня какой-нибудь концерт, и вся Хипповая Горка снималась и шла за этим человеком хоть на край Эстонии.
   Благо и недалеко идти было.
   Так нас один раз занесло на какую-то последнюю станцию местной электрички, и мы целый вечер слушали странное трио «Орнамент». Странного особенно ничего не было, просто у нас в городе ничего подобного не играли – смесь Cream и эстонских народных мелодий.
   В то утро, после концерта, я впервые увидел Олега Даля. Он возвращался с какой-то другой вечеринки, которая, судя по всему, ни для него, ни для его сопровождающих еще не кончилась. По-моему, он тогда здорово ругался по-эстонски – это было моим открытием…
   Один раз нас занесло на самую окраину Таллина ночевать…

   Да, к вопросу о ночевке – все в те времена было поставлено непосредственно. Приходил кто-то из местных ребят и спрашивал:
   – Есть где слипать?
   – Нет, – отвечали ему.
   – Ну, пошли… – звучало в таллинских сумерках.
   И доходило до уникального…
   Один раз мы забрались в чью-то комнату метров пятнадцати вдесятером-впятнадцатером. Причем заходить пришлось через окно и не шуметь, потому что остальная часть квартиры была полна соседей. Но и это не помешало тогда шепотом петь. На флейте из соображений безопасности я в ту ночь не играл.
   Позже Борис написал загадочную песню, точнее загадочными были слова к ней. Корневой вариант «системного» эсперанто. На этом языке тогда говорили все московские центровики, но теперь они об этом и не помнят.
When I was last летом in the Таллин
Maybe it was Ленинград and or
Там was a flat there, whithout any условий,
Whith no plenty of room и без всякой двери at all,
So мы вошли через window…

   Далее идет перечисление присутствовавших, среди которых упоминаются Родион и Скорпион – личности уникальные и всеми любимые….На одной таллинской окраине стоял большой сеновал, куда нас местная девушка-эстонка и привела. Долго не разбираясь, чей это сеновал и где мы находимся, залезли на второй этаж и мирно отдали свои помыслы во власть здорового сна.
   Утро пришло вместе с громкими голосами внизу. Сидящая напротив меня эстонка прижимала указательный палец правой руки к губам, давая понять, чтоб я молчал. Я огляделся и увидел, что все наши проснулись и также молчат. Она подождала какое-то время, слушая, о чем говорят внизу, и наконец подала знак, что можно тихо спускаться.
   Мы стали спускаться, желая остаться незамеченными, разговоры шли внутри сарая, но в последний момент нам все же не повезло и наше присутствие было раскрыто.
   Что тут началось!
   Вывалились несколько здоровых баб, хотя это слово никак не подходит к эстонской внешности, и стали, подскуливая, орать в нашу сторону.
   Мужчин среди них уже не было.
   Только после этого наша провожатая успокоилась.
   Из ее последующего рассказа все стало ясно. Еще вчера, когда она ночевала на этом сеновале, – он никого не интересовал, но сегодня его ценность возросла неимоверно. Умер хозяин, и родня прямо с утра приперлась делить наследство еще до похорон. Нам повезло, заметила она, что ушли мужчины, потому что они собирались драться из-за чего-то, и тогда могло бы достаться и нам.
   Но то, что в конце концов сказали эти эстонские бабы-женщины, привело ее в полный восторг, а меня поставило в странное положение, и я до сих пор не знаю, как теперь относиться ко многим кинорежиссерам, сценаристам, литераторам и вообще…
   Оказывается, по их мнению, если на сене, которое предназначено для животных, заниматься тем, что в бытовом аспекте называется любовью, а заметьте, нас там было много и ничего другого эстонкам в голову и не пришло, то скотина после этого сена не ест!
   Это открытие перевернуло мир, как когда-то яблоко, рухнувшее на голову одному парню много лет назад!
   Иначе чего тогда стоит звучащая почти в каждом кинофильме фраза: «Вы двое – идите ночевать в дом, а вы двое – на сеновал…»
   ???

   Возвращались из Таллина домой уже настоящим «hitch-hike», который стал на многие годы самым правильным способом передвижения между городами Прибалтики и Москвы.
   Так сложилось, что последнюю ночь нам проводить в Таллине было уже попросту скучно, а потаенным желанием для каждого наверняка был домашний уют.
   Очень захотелось для первого раза не затягивать с полной свободой. Скорее в домашний уют, к книжкам и магнитофону. Жизнь Хипповой Горки перешла из исследовательских амбиций в такую стадию, когда надо принимать решение: или ты становишься таким же, или назад в пенаты!
   Поздно вечером мы дошли до последней бензоколонки на выезде из города и встали в надежде немедля уехать в ночь…
   И некому было посоветовать, что ночью на дороге делать вообще нечего, если не сказать – смертельно опасно, тем более что нас было четверо и предположить, что все усядутся в одну машину, – было глупо.
   Еще раз оговорюсь – опыта в этом деле не было вообще, но желание неизведанного звало в черноту дороги…
   Но приключения никак не желали начаться.
   Сообразительности хватило дальше этой колонки не идти. Стоим, ждем…
   Так ждали до утра. Нет, дело не в том, что нас никто не брал, – брать было некому.
   Дорога была мокра и пуста, «словно будущая старость моя». Ни машин, ни тепла не было.
   Ночные часы идут медленно, еще медленнее они идут, когда сыро, неуютно и холодно.
   Когда прошло несколько часов пустого ожидания машины, стало ясно основное правило автостопа – к ночлегу надо готовиться засветло.
   Ночью, в темноте, пусть даже эта темнота подсвечена тусклыми огнями бензоколонки, уже нет никакой возможности обнаружить место для сна.
   Другое правило автостопа, что пришло само собой позже, – это правило двойки – кто с кем едет.
   Оно, конечно, не обязательно, но оставленное на произвол судьбы, в удачный момент для поездки, когда надо садиться в машину, его невыполнение лишает вас инициативы. Несолидно подолгу торговаться, кто с кем едет.
   Третье правило – если вы хотите поддерживать компанию в дороге, а это самое малоэффективное занятие с точки зрения скорости передвижения по трассе, то договаривайтесь заранее о месте встречи, к примеру, на обед.
   Иногда так везло, что можно было от Москвы до Питера проскочить за пару, а то и всего за одну машину, без пересадок (часто ночью так и было), а это означало, что никакого смысла выходить в промежуточных станциях нет.
   Чаще всего встречались у выездных знаков населенного пункта. Какого угодно. Километров через 100–200… На каждом шоссе они всегда хорошо видны, а водители их особенно любят, потому что сразу можно официально быстрее ехать…
   И вот первая машина подкатила к заправке. Было часов семь утра. Дорога начиналась. Нас подхватывали довольно быстро, по двое, и почти один за другим мы оторвались от насиженных вокруг «бензинового гнезда» мест и унеслись навстречу своим дорожным приключениям. Так, во всяком случае, хотелось верить, иначе зачем так мучились всю ночь?

   Шоссе покатило в сторону Нарвы, а там и дальше в Россию.
   Четвертый принцип автостопа – не раздумывая садиться в машину, если по пути.
   Все равно, хоть двадцать километров по трассе, но вперед. В любом случае впереди будет ближе к тому месту, куда едете. Если, правда, таковое есть. У нас было. Мы ехали по гладким дорогам Эстонии и наслаждались очередным милым и, во всем новым, утром в жизни. Было на что смотреть.
   Травка зеленела, солнышко блестело, птичек за шумом мотора было не слышно.
   Я ехал с эстонским шофером по глади асфальта и без умолку о чем-то говорил.
   Пятое правило автостопа: чтоб к тебе не приставали с докучливыми требованиями в конце пути что-то платить, то лучше всего с самого начала поставить в известность шофера, что денег нет.
   Способов много, но вот самый интеллигентный, на мой взгляд.
   Ни в коем случае не начинайте об этом заявлять до того момента, как сядете в машину и она наберет крейсерскую скорость! Останавливаться водителю лишний раз всегда лень! Мало того, что он вас посадил, а значит, остановился, так еще теперь высаживай, значит, опять останавливайся. А вам-то именно это и нужно – вам нужно ехать.
   И когда поймете, что надо начинать говорить, сразу плетите милую историю о вашей непростой судьбе.
   Во-первых – вы студент и учитесь в любом университете города, который находится в том месте, куда вы едете.
   Во-вторых – были ненадолго по делам учебы в городе, откуда едете. Ненадолго – значит, не успели завести знакомств, а значит, и денег одолжить не у кого.
   В-третьих – вас обокрали прямо на вокзале, утащив все (почти все – сумка-то у вас есть!) вещи, деньги, документы, билеты на поезд, самолет, пароход, короче, ситуация – атас!
   Других билетов вам не купить – деньги-то откуда?
   Вот и пошли вы на большую дорогу – ехать-то надо! Как вас обокрали – можете рассказывать хоть всю совместную дорогу, какую вы проделаете вместе с этим шофером. Пикантные подробности, которые вы нафантазируете, только поднимут настроение, и путь пролетит незаметно…

   Так именно в этом ключе я и вел беседу с водителем, катясь по дороге с немалой для того времени и того «Москвича» скоростью, километров 95-100 в час. И все бы ничего, да тут возьми и лопни колесо. Как сейчас помню – переднее левое…
   Машина тут же оказалась на встречной полосе и стала забирать в кювет. Что-то в ней шуршало, трещало, по-моему, даже булькало, только как это неожиданно произошло, так неожиданно и кончилось. Ни я, ни водитель ничего не успели понять, только по огромному клубу пыли, поднятому вдоль дороги, было понятно, что здесь не все так спокойно, как выглядит со стороны.
   Мы, я имею в виду себя, водителя и его машину, – стояли! На самом деле мгновения назад мы чуть не убились до смерти, а сейчас стояли, молчали и смотрели, то друг на друга, то на «Москвич».
   Почему он не перевернулся – не знаю до сих пор.
   …И вот чем автостоп принципиально отличается от любого другого вида транспорта – я пожал оторопевшему водителю руку и спокойно пошел прочь.
   Меня ничто больше не держало в этом месте пути. Я ехал в свой город, и то, что только минуту назад остался жив, – это было всего лишь приключение, не более того.
   Махнул рукой – и дальше…
   И так продолжалось много лет. Флейту в руки, мешок через плечо – и в дорогу.
   Сева умудрялся проделывать такой путь даже с виолончелью…

Тбилиси. «Весенние ритмы»

   Страна, разогнавшись к проведению летней Олимпиады в Москве, незадолго до ее начала умудрилась поступить с Афганистаном таким образом, что посещение Игр многими спортсменами с мировым именем стояло под серьезным вопросом, если не сказать больше – ехать на эти спортивные игры во всем мире считалось делом неприличным.
   Кроме видимой легализации внешних контактов жителей нашей страны с иностранными гражданами, в быт деятелей искусств стали вкрадываться серьезные изменения.
   Самым характерным из них было признание к концу 1979 года Росконцертом группы «Машина времени» профессиональным коллективом. Наши знакомые, как серьезные артисты, начали стремительный бег по стадионам страны. Покоряли уже не десятки, а сразу тысячи сердец юных красавиц. Выступали они тогда совместно с ледовым балетом, который был как нельзя уместен в условиях хоккейных площадок. Это был период начала нового экономического чуда для всех концертных организаций страны, которые за два-три концерта решали проблемы месячного финансирования. Накатила новая стадионная эпоха в музыкальной истории страны.
   Окончательно сформировалась ситуация, когда можно было что-то начинать. Прецедент с «Машиной» был очень показателен для всех, кто хоть чем-то серьезно хотел заниматься.
   К тому времени в Россию уже долетели вихри disco, и более того, на их смену начинали подкатывать некоторые формальные стороны New Wave[38]. Народ плясал «pogo»[39] и что-то в стиле «ska». Побрели по дорогам «новые растаманы», а Bob Marley еще при жизни стал легендой…
   От disco настоящих рокеров серьезно тошнило, а первые ласточки ska и reggae окрыляли и, как глоток холодного пива, начинали снимать свинцовое похмелье тяжелого рока. Specials и Bob Marley были уже первыми номерами во всех хит-парадах Европы, а в Англии пятый год подряд Johnny Rotten плевался до десятого ряда и мог помочиться аж до третьего…
   Новые российские условия предполагали хоть не очень понятные, но все же перспективы. К тому же на экраны страны одновременно с этим вышел утопический фильм Э. Рязанова «Гараж», появление которого создало иллюзию вседозволенности. Складывалось впечатление, что еще чуть-чуть, и станет наконец всё можно. Правда, никто толком не понимал – что такое это всё?
   Тогда был моден такой анекдот. Разговор между двумя демократами. Российским и американским.
   Американец говорит:
   – У вас в России нет настоящей демократии! У нас я могу встать перед Белым домом и ругать президента. И мне за это ничего не будет! А у вас?
   Русский отвечает:
   – Я тоже могу встать на Красной площади и ругать президента. И мне за это тоже ничего не будет!
   Смысл анекдота понятен только современникам. В 1980 году в России не было никакого президента. Был только Генеральный Секретарь ЦК КПСС.
   А вот его ругать не позволялось никому. Даже американскому президенту.
   Но «Машина времени» упрямо пела про «новый поворот», «птицу удачи» и даже в посвящение Галичу – «Снова в мир весна кинулась…». Что там говорить, новое десятилетие начиналось с тысяч маленьких и больших авансов, получая которые можно было на что-то надеяться.
   С наступлением нового 1980 года мы дали всему наступающему десятилетию имя собственное – «ревущие восьмидесятые».

«Ревущие восьмидесятые»

   Это как калька напоминало всю нашу предыдущую жизнь, в которой каждая пятилетка, а затем уже и каждый год носили какие-то странные ментальные символы «пятилетка качества» или «год ускорения». Да чем только мы себя в те годы не называли! На самом-то деле Никита Сергеевич был прав, обещав стране коммунизм к 80-му году. Пообещал – сделал! Нечто похожее было – ездить в транспорте можно было бесплатно, т. е. «зайцем», есть можно было бесплатно, достаточно зайти в столовку и попросить положить гарнира, да побольше, и если раздатчица не старая карга, то и подливочки из-под мяса, хлеб взять бесплатно, он и так ничего не стоил. Вот характерная в те годы надпись у кассы на раздаче: «Хлеба в меру к обеду бери, он драгоценность – его береги»! Какие там окна РОСТа Маяковского! За кулисами для артистов коньяк и водка стоили совсем гроши, а сидеть там можно было до посинения. Зарплату платили вовремя, и, учитывая три концерта в день, на счастливую жизнь хватало! И чем, скажите, это не коммунизм для отдельно взятой специальности? Все эти преимущества уже начинали высвечиваться на горизонте, надо было только выбирать.
   И вот это-то и оказалось самым интересным.
   Для характеристики благосостояния артиста нашего склада ума – благосостояние было скорее необходимо, чем важно, и то только после концерта, а никак не до. Наиболее показательна такая ситуация, которая могла произойти в любом доме, но произошла в Борином.
   Я, только что завязав с армией, после ее одностороннего знакомства со мной, зашел со своим еще свежим боевым приятелем Мишей (Моней – не путать с Фаном) к нему в гости. Дело в те времена нехитрое.
   Надо сказать, что в той квартире, где он тогда жил, – водились муравьи. Такие прозрачные и очень маленькие. Ползали они по проложенным тропкам и никому особенно жить не мешали. Правда, иногда эти тропки проходили по самым неожиданным местам и не всегда доставляли хозяевам удовольствие. Вот и тут было то же самое. Их дорожка проходила как раз через хлебницу.
   Можно было переставлять ее куда угодно по столу – ноль эффекта!
   Они опять оказывались среди булок, при этом ничего не делали, только ползли.
   За разговором и чашкой чая мы чуть размякли, и естественное внимание переместилось на окружающие предметы. Среди них выделялись муравьи. Нет, они ничем особенным не выделялись – они ползли…
   Миша обратил на них внимание и после этого больше ни на что не смотрел. В хлебнице находились две единственные булочки, которые можно было употребить к чаю, и они же одновременно являлись mainstreet для шустроползущих. Зрелище было зачаровывающее.
   Желтый чай. Желтая булка. Желтые муравьи.
   Ничего подобного никто из нас до этого еще не встречал!
   Заметил это и хозяин. Смутившись, он схватил хлебницу и нырнул за дверь, видимо в сторону помойного ведра.
   Спустя несколько минут он вернулся вновь к нам с новой порцией булочек в количестве двух штук…
   Чаепитие еще долго продолжалось, расстались поздно ночью.
   Когда мы с Мишкой Лазовским вышли на улицу, он мне поведал, что стал невольным свидетелем принятия того не простого решения, на которое, оказывается, пришлось пойти хозяину, чтоб не оставить гостей без десерта. А в доме, как выяснилось, ничего кроме этих булочек и в помине не было. И вот он стоял и решал – что делать? А сам тем временем автоматически вытряхивал муравьев в ведро…
   Вывод тут делать и ни к чему – в те годы приходилось решать и более серьезные экономические проблемы.
   Равенство все-таки удивительно индивидуальная штука!
   То было время, когда еще ставили в центре города большие старые дома на капитальный ремонт в плановом порядке, а его жителям бесплатно выдавали квартиры в новых районах в обмен на их комнаты в коммуналках.
   Квартиры были огромны, народу в них проживало уйма, и от этого процесс расселения жилищ тянулся годами. Или месяцами. В конце же процедуры порой выходило так – дом уже пустой, а в нем живет еще несколько семей. Во всем доме – несколько семей.
   Свет, газ, отопление – есть, и хорошо!
   Так было и у Ливерпульца.
   Надо сказать, что Алексей был человеком не простым. Когда его послали от Ленинградского университета на четырехмесячное обучение в Англию в Йоркский университет, первое, что он сделал, – «послал» своего курсового «стукача» и вместо общежития поселился у своих приятелей, тем самым получив уникальную возможность полностью окунуться в настоящую языковую среду помимо официальных лекций и занятий.
   Его погружение дошло до истинных глубин после посещения концерта Sex Pistols и общения с артистами.
   Радость обретения таинства настоящего британского панка он и привез с собой в Россию.
   Вот в его-то пустой квартире мы и готовились встретить предстоящее десятилетие.
   Даже не так! Не готовились встретить, а просто с утра до вечера прожигали жизнь в пространстве свободных комнат его пустой квартиры, общаясь с домовыми.
   Часть концертного аппарата к тому времени перекочевала к нему, это было удобно во всех отношениях.
   Простая кассетная стереоприставка «Нота» без своего усилителя и колонок была превращена нами в одночасье в целый дискотечный комплекс. Ах, как громко и мощно звучали David Bowie, Police, Patti Smith, Madness, Grateful Dead, JJ Cale и еще многие и многие…
   Дом был пуст – музыка для нас звучала круглые сутки.
   Как это было, можно понять по такой истории – окна квартиры Алексея выходили во двор, но это не было спасением для соседей даже из дома через Гончарную улицу, напротив.
   Один раз они и вызвали к нам милицию, чтоб мы сделали потише… Это удивило ничего не понимающий наряд – откуда такой громкий магнитофон?

   Программа, которую начал готовить «Аквариум», взгромоздившись на четвертый этаж ДК им. Цурюпы, была убойна, как китобойный гарпун, но ни мы, ни кто другой еще не догадывались, чем ей предстоит стать.
   Скромная песня про «Летающую тарелку», отрепетированная еще дома у Севы, но без барабанов, в ДК Цурюпы, в комнате с большими окнами, как входишь на высокий третий этаж – направо, прозвучала так обнадеживающе, что сразу захотелось «чего-то еще».
   К слову сказать, в это же самое время там репетировали и «Россияне». Это место делало погоду в российском роке на долгие годы вперед.
   Не понимал этого и художественный руководитель ДК, кажется, его звали Олег Иванович, но я могу чудовищно ошибаться… На репетициях он не появлялся и даже представить себе не мог, с чем ему предстояло иметь дело.
   Олегу Ивановичу было вполне достаточно журнала проведенных репетиций, который исправно вели Борис, оформленный руководителем коллектива «Аквариум», и Фагот, который числился аккомпаниатором. Несколько концертов, что случились за осень и зиму 1979–1980 гг., не имели ничего общего с тем, чему было суждено явиться пред тбилисские очи российских и грузинских зрителей.
   Мы каждый раз, в силу банального отсутствия аппарата, играли в то время тихие акустические концерты, которые, если не вдаваться в содержание произведений, вполне подходили по энергетике под любую редактуру. Инстинкт самосохранения деятеля культуры того уровня, коим был худрук Дворца, серьезно его подвел. Скажу по совести, что все было в его руках и он имел возможность получить полное впечатление от тбилисской программы еще задолго до марта 1980 года. Но судьбе было угодно оставить его в неведении до дня тбилисского концерта.
   Первый раз мы сыграли эту программу в Москве еще осенью. Артем Троицкий[41], молодой московский музыковед, пригласил нас в Москву на фестиваль в Черноголовку.
   Мы собрались официально, от ДК Цурюпы выехать как приглашенный самодеятельный коллектив, и более того, все для этого сделали. Пришли на вокзал и смиренно ждали худрука ДК Цурюпы с билетами на поезд.
   Но тогда его пламенная страсть к выпивке сыграла в нашу пользу, хотя внешне это выглядело ужасно – мы в тот вечер никуда не уехали.
   Уехали на следующий день, уже за свои, и, соответственно, за все отвечали сами.
   Раннее утреннее появление на вокзале в Москве вылилось в бессмысленные, односторонние звонки Артему, который лишь к десяти часам откликнулся, объяснив сразу, что никакой Черноголовки не будет и вообще ничего не будет…
   Настроение от этого не так чтоб и поднялось. Но в конце концов он взял инициативу и, будучи хоть и спросонья, но человеком милым и обходительным, пригласил нас всех к себе. А это уже было ни много ни мало Боря, Сева, Фан, Фагот, Женька, Вадик и я. Для Артемовой однокомнатной квартиры и милой длинной, черной собаки этого было много. Он вынес, собака тоже.
   Вечером нам чертовски повезло, концерт все же состоялся. Это был 20-й этаж какого-то по-московски высокого здания, в конференц-зале издательства «Молодая гвардия».
   Мы еще не успели подъехать к зданию, как стало понятно, что все начнется, как всегда, намного позже намеченного, машина с аппаратом только на наших глазах подкатила к подъезду.
   Здесь скажу, что фраза, спетая в песне «Герои», – «Таскаем колонки в смертельную рань…» – имела к этому случаю самое прямое отношение. Артем, приободрившись увиденным, повернулся к нам и мило произнес: «Ну что, ребята, взяли аппарат и потащили…»
   Эта фраза имела тот же результат, как имел бы неосторожный «чих» в присутствии выпивающего полный стакан залпом. Человек обычно давится в такой момент. Что-то похожее произошло и с нами.
   Двое суток неопределенности, серия абсолютных нестыковок, практическое отсутствие нормального сна в форме перманентной оттяжки да качки в поезде, и после всего этого – быстренько закинуть аппарат на 20-й этаж!
   Это было просто и естественно, как у Гиляровского! За эту фразу можно было укусить. Но как только к нам подбежал еще один устроитель концерта, то «уже никто ничего никуда не таскал». Он распорядился на правах хозяина – мы мирно отправились в лифт и занялись тем, что называется «отдых».
   С этого мгновения Артем вошел в историю «Аквариума» как абсолютно независимая личность…
   Тот концерт принес нам много новых друзей – рижскую группу «Сиполи» («Лук») и московскую – «Последний шанс». С ними нам также предстояло играть в Тбилиси, но это выяснится потом, а сейчас никто о фестивале не говорил. Да и сам Артем еще не понимал, наверно, кого он хочет и может туда пригласить.
   Тут надо сказать отдельно, что этот вариант программы никто из нас еще сам ни разу не слышал.
   Мы еще не играли его на нормальном аппарате, от этого так громко, а значит, хорошо, себя не слышали, хотя исполняли абсолютно те же ноты. Полученное настроение оказалось диаметрально противоположным, чем было до этого. Звук поднимал и подталкивал к полету…
   «Передвигаться» по сцене многие группы стали в те времена более расслабленно, чем это было дозволено их предшественникам, о которых я уже упоминал.
   Перетоптывания, пританцовывания, покачивания и тому подобное уже было не в диковинку. Но вот то, что произошло с «Аквариумом» на том концерте, видимо, перешло черту привычного.
   Мне сложно судить об этом. Я только что сказал, что песни прямо на сцене стали обретать доселе невиданные очертания, и их захотелось исполнять по-новому и вразрез с привычными стереотипами.
   На самом-то деле мы нащупали в тот момент для себя единственно правильный энергетический вектор самовыражения. Это не было слепым порывом, это музыка начала диктовать свои условия, которые нам оставалось лишь выполнять. И сложилась гармония – содержание перешло в качество, а качество родило форму… А уж форма могла или нравиться, или вызывать неприязнь, как это происходит с любой естественной человеческой деятельностью.
   В тот вечер эта, только что появившаяся форма, в которую «Аквариум» влез прямо на глазах ничего не подозревающих зрителей, стала основой, с которой и пошли все дальнейшие исследования в области планомерного преодоления пространства и времени, причем на все ближайшие годы.
   День за днем, год за годом, невзирая на следовавшие за этим события.
   После этого выступления не было уже никакого сомнения, что окончательная судьба «Аквариума» была решена. Артем на нем «запитался» тем количеством энергии, которое было необходимо для получения нами приглашения на фестиваль в Тбилиси.
   Гаез Канделаки был повергнут ниц Артемовым красноречием, и мы получили от него приглашение для выступления на фестивале, а Тбилиси получил шанс войти в российскую историю еще с одной стороны…
   Начинался второй виток группы или ее фактическое второе рождение. В том же составе и с теми же людьми, но в другом, качественно новом ключе…

   Весна 1980 года в Тбилиси выдалась такая, что «мама, не горюй!».
   После ленинградской зимы, которая теперь с каждым годом уходит в историю своими морозами, оказаться на трапе самолета в окружающей температуре воздуха +6 градусов после −15 выглядело отнюдь не театральным чудом.
   Это сразу придало сил, и дышать стало легче. Тбилисская филармония встретила нас по всем законам кавказского гостеприимства. Администратор, автобус и экскурсия по городу. Правда, причина экскурсии с большим количеством остановок стала ясна почти сразу.
   Оказывается, мы приехали в столицу Грузии на целые сутки раньше и, как в таких случаях бывает, наша «бронь» на номера еще не начала действовать. Дальнейшее можно не объяснять…
   Но это была гостеприимная Грузия. Поняв, что исключений никто для нас делать не будет, администратор принял самостоятельное решение, и мы отправились в путь вокруг большой горы, что как раз напротив парка имени Сталина и ограничивает город с противоположной его стороны. А может, это было и другое место, только мы скоро оказались на берегу большущего водоема, который называется Тбилисским морем, и притормозили у единственной большой и очень милой постройки.
   Это оказалась спортивная гостиница, в которой на тот момент проживал весь «Пахтакор». Так что сразу наметился матч. Интересное это могло бы быть зрелище: «Аквариум» – «Пахтакор»!
   Не знаю, как насчет футбола, но вечером Михаил «задушил» не одного мастера спорта, играя в теннис. Это вам не мячик по полю катать!
   Ну а пока суть да дело, вновь прибывший «Аквариум» отправился в ближайший местный ресторанчик хорошенько «запитаться» перед началом гастролей.
   Грузинская кухня нам всем хоть немного, но была до этого знакома, ну хотя бы по своему основному блюду – шашлыку. Можно и нужно сюда добавить хинкали, сациви, лобио, черчхела, киндза или «Твиши», «Ахашени», «Киндзмараули», «Хванчкара», но все эти слова не идут ни в какое сравнение с ощущением, которое от всего этого возникает.
   А возникает одно, но твердое чувство – много!
   Да, в Грузии едят много!
   К этому никогда психологически нельзя быть готовым. Первая же трапеза превратилась в настоящий гастрономический кошмар. Не есть все это просто нельзя, а съесть все это просто невозможно.
   Но у каждой кухни есть свои хитрости, и нам стала в тот же день ясна одна из специальных, грузинских.
   Это – боржоми!
   Именно эта вода восстанавливала силы и помогала вернуть способность правильного пищеварения в условиях жесткого дефицита места в желудке.
   Боржоми возвращало эластичность стенкам желудка для новых и новых блюд. Никакое, даже самое уникальное вино по своему воздействию на вас и ваш аппетит не может идти в сравнение со стаканом холодного боржоми, влитым в горящий от специй рот. Это непередаваемое ощущение.
   На следующий день мы уже жили в самом Тбилиси. Каков был город, да еще когда гуляешь по нему без пальто и шапки-ушанки!
   На этот раз нас приняла гостиница «Абхазетти». Я поселился вместе с Борей и Севой в двухкомнатном номере с телевизором и холодильником – редкостью по тем временам.
   Обнаружив такой подарок судьбы, я использовал его по истинному назначению. Он был немедленно заполнен мной «Кахетинским» до самых краев, и это его состояние поддерживалось вплоть до самого отъезда. А отъезд же, как известно, случился только через десять дней.
   Надо сказать, что поддерживать такой порядок было не так и трудно – бутылка 0,7 литра этого чудного молодого вина стоила тогда 1 руб. 07 коп., что снимало всякие ограничения на его перманентное использование.

   Фестиваль проходил в самом центре города, в здании Тбилисской филармонии, более известной благодаря своей классической и оперной деятельности. Хотя это не совсем точное мнение. Двумя годами до этого здесь прошел Первый Всероссийский джазовый фестиваль, на котором, кстати, выступал и наш барабанщик Женя Губерман в составе ансамбля Давида Семеновича Голощекина. Говорят, прошел успешно, во всяком случае публика была довольна и принимала, по воспоминаниям Женьки, очень хорошо.
   Нечто похожее предстояло и нам.
   И мы были готовы ко всему.
   Сразу хочу сказать, что во внешнем облике группы было только одно серьезно спланированное начало. Мы все были в костюмах, т. е. в пиджаках. Все остальное было полностью предоставлено случаю.
   Пиджаки – это было концептуальное решение. С одной оговоркой – строгость внешнего вида каждого нарушал самодельный значок с каким-нибудь произвольным лозунгом.
   На моем лацкане, например, красовался вопрос: «Где я живу?», на Михаиловом: «Кто я?», а на Женькином пиджаке вообще была расхожая фраза: «Пошли все на х…!» К слову сказать – начертано все было на исконно русском языке.
   Но что это я все вокруг да около!

   Фестиваль открылся на следующий день после нашего приезда. И открыл его White – Алексей Белов. Лучшего начала ожидать было нельзя. И хотя в программе был заявлен «Интеграл» Бари Алибасова, начинать все же пришлось White’у. И поделом! Всем нам!
   Jimi Hendrix в его исполнении прозвучал как никогда кстати и сразу задал настроение всему фестивалю.
   Фестиваль должен был продолжаться в течение всей недели, и заявлено на нем было 27 участников. Бо́льшая половина состояла из профессиональных групп, а меньшая, но тоже значительная – из самодеятельных. За Ленинград выступали загадочные «Кронверк» и «Земляне» Мясникова.
   «Аквариум» присутствовал как почетный гость дирекции филармонии и устроителей самого фестиваля и ни к кому, кроме самого себя, отношения не имел. Первые же два коллектива приехали по комсомольским путевкам, поскольку их пребывание в Тбилиси оплатил Ленинградский горком комсомола.
   Мы выступали в третий день, и нам предстояли еще долгих два дня ожиданий, а это, как известно, лучшее время для знакомства со всеми, кто тебе неизвестен. Знакомиться стали во многом, конечно, благодаря Артему и в том числе Саше Липницкому, старому Артемовскому другу, который тогда впервые появился на аквариумовском пути.
   Знакомиться друг с другом музыкантам было не так и трудно – в зале был аншлаг, но на местах по билетам сидели почтенные коренные хозяева фестиваля, а участники устраивались в проходах вдоль рядов, прямо на полу.
   Очень широкие и невысокие ступеньки позволяли это делать с большой степенью комфорта. И все было сразу понятно – кто на полу, тот участник, и, значит, можно было заговаривать сразу, ну а кто в креслах – значит, местные. С ними также не было проблем в контактах.
   Арифметика проста – если в группе хотя бы 4 человека, то 27 помножить на 4 – это уже 108. Если из нее отнять пять человек из «Машины времени» и столько же из «Землян» Мясникова, которых мы знали, то выйдет цифра, равная почти сотне людей… И это самое скромное число предполагаемых знакомств, которое предстояло преодолеть.
   А кто в Грузии знакомится без тостов?! Удивительное и невероятное ждало нас на каждом шагу.
   Вот история, как никакая другая характеризующая истинное грузинское гостеприимство.
   У Севы обнаружился в этом городе хоть и дальний, но все же родственник. Он не замедлил появиться. Было это, похоже, на второй день фестиваля, когда мы немного освоились и могли адекватно реагировать на многие особенности жизни большого грузинского города.
   Появился он днем и какое-то время общался с Севой, но потом, как и следовало ожидать, полностью переключился на Севиных друзей, то есть на нас.
   Выглядело это вполне пристойно, в форме нескольких тостов, рукопожатий, пожеланий бесконечной жизни нам, нашим родителям, нашим детям. Короче, всему, что могло нас связывать с этой жизнью на земле.
   Время неминуемо катилось к шести вечера, и нужно было собираться на концерт. Мы все время поглядывали на дверь и собирались потихоньку выбираться из гостиницы.
   – Да что вы, не беспокойтесь, я на машине, я довезу! – был немедленный ответ. – Всех довезу, мы никуда не опоздаем!
   – Но мы все не поместимся, нас много!
   – Все доедем! – каждый раз был уверенный ответ, после чего скандирование тостов продолжилось.
   На самом деле это было очень славным занятием – поддерживать хорошую компанию, но ведь и на концерт хотелось. И все же уверенность в голосе нашего нового знакомого взяла свое, и никто не поехал заранее…
   Дальнейшее превзошло все возможные ожидания – мы спустились вниз, где гостеприимный хозяин, мило улыбаясь, ждал нас у своей машины. Удивление было сродни шоку. Его машина была – самый настоящий «Запорожец»…
   Но он и слышать не хотел, чтоб кто-нибудь поехал сам!!! Никакие доводы не принимались – мы должны были ехать все вместе и обязательно одним рейсом! Теперь давайте посчитаемся – Боря, Михаил, Сева, Женька, Фагот, Владик Шишов – наш аппаратчик, Олег Иванович, я и собственно сам водитель. Это девять человек! Притом двое из девяти – Олег Иванович и Севин родственник были людьми далеко не школьного телосложения.
   И упаковка началась. Интерес к ней проявляли все прохожие, что оказались рядом. Они с искренним недоумением наблюдали за погрузкой. Было предпринято несколько попыток, одна из которых все же привела к желаемому результату…
   И мы поехали!
   Надо сказать, что дорога от гостиницы «Абхазетти» до Филармонии не занимает много времени, но зато проходит исключительно по главным улицам грузинской столицы. Любой автомобилист поймет, что это значит для забитой доверху людьми машины, учитывая еще и то, что тосты накануне произносились не всухую, а очень даже по-настоящему.
   Ждать долго не пришлось. На одном из светофоров нам пришлось все же затормозить, и, конечно же, машина встала прямо напротив милиционера.
   Еще когда только мы начинали произносить тосты, я уже тогда обратил внимание на то, что Севин родственник с каждым очередным синхронно багровеет. То же самое синхронно произошло и с появлением инспектора.
   Находясь где-то под самой крышей автомобиля, т. е. двое (или трое) впереди, включая шофера, трое сидели сзади (или четверо), трое лежало сверху (одним из них был я), я мог внимательно наблюдать за его действиями в ту часть окна, что была прямо напротив моей физиономии.
   Он подошел к остановившемуся автомобилю и внимательно посмотрел на наливавшееся багрянцем лицо Севиного родственника. Тот, в свою очередь, неподвижно смотрел на него. Пауза длилась будто целую вечность, но на самом деле все продолжалось не более одного переключения светофора.
   Загорелся желтый свет – милиционер не сдвинулся ни на шаг и не проронил ни слова. Лицо его замерло в мягкой грузинской улыбке, как всегда добродушной, но, казалось, готовой сорваться на крик обладателя черного пояса перед смертельным прыжком…
   Загорелся зеленый свет, и милиционер неожиданно для всех наблюдавших повернулся в противоположную сторону и без всякого интереса направился к встречному потоку автомобилей…
   «Запорожец» в это мгновение, наверно, сам включил скорость и, не дожидаясь каких-либо действий от оцепеневшего Севиного родственника, помчался вперед…
   Мгновение спустя весь салон разом громыхнул от истерического хохота. Невзирая на чудовищную тесноту, сдержать смех не было никаких сил…
   Ну а дальше, уже подъехав к Филармонии, мы и сами серьезно рассмешили всех, кто в это время был на стоянке или рядом с ней. Ну, подумайте сами, стоите вы у входа в концертный зал, «стреляете» лишний билетик, а в это время подъезжает «Запорожец» и из него с большим достоинством выходит сначала вперед ногами один человек, за ним так же второй, потом третий… и так до девяти, и все из одной двери. Помню, кто-то из зевак даже специально забежал с другой стороны машины – не обманываем ли мы их и не ходим ли по кругу?..
   Эта история имела продолжение, ради которого я ее, собственно, и рассказываю. На следующий день наш хозяин «запорожца» был остановлен. И был остановлен именно этим же инспектором. Разговор, который состоялся между ними, выглядел примерно так:

   Инспектор: Бато, как можно таким пьяным ездить по городу?
   Севин родственник:
   Инспектор: Да еще везти столько пассажиров?!
   Севин родственник:
   Инспектор: Бато, не молчи!
   Севин родственник: Гости!
   Инспектор: (длинная пауза, во время которой неприятная гримаса угрозы на лице инспектора переходит в по-человечески доброе лицо. Дальше с уважением…) Ну, так бы сразу и сказал! Езжай, дорогой!

   Но вот наконец и пришел день нашего выступления.
   Тот вечерний концерт состоял всего из двух участников. Первыми играли «Гюнеш», вторыми – мы.
   Концерт «Гюнеш» полностью состоял из бесконечного барабанного соло Рафика Шафиева (кажется, так звали этого чудо-барабанщика), и не думаю, что к остальному хоть кто-то прислушивался. Его соло заколдовало тогда весь зал. К началу нашего выступления все зрители были похожи на заговоренных, столь сильна была его магия.
   Они были готовы находиться в этом оцепенении любое время, пока кто-то не придет и не расколдует их. Они не могли самостоятельно покинуть этот транс, вызванный фантастической игрой барабанов.
   И дело оставалось за немногим – нам нужно было только начать. Нужно было повернуть вспять эту энергию, пришедшую из глубин пустынных колодцев и пространств верблюжьей колючки, необходимо было сделать так, чтоб не пересыхало в горле и не тянуло под левым ребром, чтоб легкие наполнились свежим, прозрачным воздухом и в лицо ударил бы отрезвляющий ветер…
   И нас уже несло в эту сторону.
   Но не дается все так просто, как хотелось бы.
   Ровно за мгновение до выхода на сцену Артем случайно сделал то, что от него меньше всего ждали, – он свернул Борькину гитару на пол. Она шмякнулась о линолеум, и что-то в ней повело. Хоть инструмент был ладно смастерен российскими умельцами под Gibson, хоть до этого он десятки раз падал и бился о сцену, но в этот момент он не выдержал и отказал!
   За минуту до выхода – это уже непоправимо. На дворе 1980 год, а не сегодняшние дни, и, значит, раздобыть где-то новый инструмент невозможно.
   Но после такого долгого подготовительного пути – концерт не мог бы сорваться, как этого не произошло в свое время в Таллине. И что наиболее парадоксально – Артем должен был выполнить свою «дзэнскую» миссию с гитарой. Все шло по какому-то заранее предписанному свыше плану.
   Все рушилось и тут же создавалось вновь.
   Гитара взялась ниоткуда.
   Это был Iris – «гюнешевский» Telecaster, тут же любезно предоставленный их гитаристом.
   В который раз восточное гостеприимство подыграло нам! Вот с этим Telecaster’ом Борюшка и рванул в историю, а мы, как водится, за ним всем скопом!
   Пересказывать то, что происходит с артистом на сцене, – занятие неблагодарное. Что тут говорить, и так все видно как на ладони. Но это если вы в зале или, на худой конец, смотрите концерт по телевизору. А вот описывать это в книге?
   О чем думает музыкант, когда что-то исполняет?
   Плохой – о ноте, которую боится неправильно взять.
   Хороший – о той же ноте, которую ему не страшно не взять, но страшно сделать это без настроения.
   Гениальный же вообще не думает о нотах – он находится в бесконечном размышлении о сущности бытия. Сцена для него лишь предлог погрузиться очередной раз в размышления и что-то для себя в очередной раз решить. Он копит в себе эти состояния и пускается в них только после определенной предварительной подготовки, времени на которую с годами нужно все меньше и меньше. У высоких профессионалов эта подготовка внешне уже практически незаметна, и от этого он адекватен ситуации практически всегда, независимо от обстоятельств.
   В Тбилиси состоятельность группы, которая еще мгновение назад стояла перед полным фиаско, не имея никакого выхода, была доказана всеми последующими событиями. Со словами из «Героев»:
Порой мне кажется, что мы герои,
Порой мне кажется, что мы просто дрянь! –

   «Аквариум» влетел во всероссийскую летопись с натиском и лихостью чапаевской кавалерийской атаки в ответ на «психическую атаку» зала, устроенную той малой частью ответственного зрителя, кого хватила одышка от леденеющего в жилах коньяка.
   Высокопоставленный зритель растворился в буфете где-то под «Марину», заявившую ему, что
Меня ей мало,
Что она устала, она устала,
И ей пора начать все сначала.
Марина мне сказа-а-а-ла!

   И был абсолютно прав, поскольку «Минус 30» его доконали бы окончательно.
   А вот ничего подобного не видавшая и не слышавшая доселе Грузия сгрудилась у сцены и впервые в истории своей филармонии стояла стоймя по всему залу и аплодировала.
   Из каких-то, наверно пожарных, соображений в зале вдруг вспыхнул свет. Но на наступившей за «Минус 30» – «Death of King Artur» свет опять погас – и зал рухнул в средневековую клевость под флейту и аквариумовское многоголосие. Эта песня окончательно расположила к нам тех, кто был к этому готов, – начался сеанс магии!!!
   «С той стороны зеркального стекла…» – встала тихой заводью перед выходом в открытое море всех участников действия. Мы отшвартовались и пошли полным ходом. На пути одна за другой мелькали «Блюз простого человека», «Homo Hi-Fi», «Кусок жизни», «Летающая тарелка», «Блюз свиньи в ушах»…
   Спустя десяток лет на концерте в московском Дворце молодежи «Аквариум» вместе с Андрюшей Макаревичем и Женей Маргулисом, стоя на одной сцене, споет только что сымпровизированный текст – «Моряки смеются, стоя вдоль скалистых берегов…». Как эти строчки соответствуют тому настроению!..
   Все это было смешно и очень задиристо. Но это ни в коем случае не было анекдотично. Это было очень энергично и ново, но это не было излишне серьезно. Это было до разрушительного красиво, но это не было слепым протестом. Это было настолько мило, что нравилось грузинским девушкам. Это не было вульгарно. Это имело право на самостоятельную жизнь и не могло быть закрыто навсегда никем.
   Поразительно другое – без этого сейчас не берут на работу даже в эстрадный коллектив.
   Но тогда сцена накалялась с каждой нотой. На ней уже нельзя было просто стоять – а никто и не стоял!
   Все двигались, все раскручивались по сцене, как пружины каких-то гигантских механизмов. Всех несло вперед вместе с пространством и временем. Даже прикованный к стулу виолончелью и микрофоном Сева в какой-то момент не выдержал и присоединился к этой пляске. Все смешалось – руки, гитары, смычки, фаготы, флейты, рояли… Все пошло кувырком!!! И нас снесло бы, если б намеченная программа вдруг не закончилась.
   А вот так – взяла и закончилась! Мы спели все намеченные песни.
   И все! Можно и нужно было уходить…
   Свершилось!
   Помню даже не бледное, а белое лицо Олега Ивановича за кулисами. Он тихо стоял в уголке гримерки с камерой в руках, которую он так и не включил во время концерта. Забыл! Вот она, сила искусства!
   Вернувшийся из зала от пульта Вадик в те мгновения светился. Он не говорил ничего конкретного, а только светился и лепетал: «Звук был ничего… Звук был ничего…»
   Как он был доволен!
   В коридоре появились финны и утащили Борюшку говорить интервью. За ними ввалился «Рыжий» Димка[42], по-матросски хромая во всю ширь своих ножищ и цепляясь своей улыбкой о дверной косяк. Она потом так и не спадала с его лица до самого нашего расставания с Тбилиси.
   После этого концерта я наконец понял, чего я больше всего хочу сделать в Тбилиси – я хочу выпить с бегемотом!
   Просто выпить красного вина в Зоопарке с бегемотом! И я выполнил эту мечту! Правда, бегемота мы на другой день не нашли, зато в нашу компанию затесался страус, который с фантастическим прожорством ел «Беломор».
   Нет, уважаемые друзья животных, ни одно животное в зоопарке не пострадало, включая падкого на «Беломор» страуса. Он сам, как птица киви в каком-то рассказе Максуда Ибрагимбекова, напал на нас, только мы его за это не задавили, а наоборот, за то, что он украл у нас пачку «Беломора» и тут же съел, подарили ему вторую.
   Пить пришлось в его компании, бегемота в тот день никто больше не искал!

Тбилиси, часть вторая – Гори

   Я не хочу сказать, что мы испытали какие-то трудности – нет! Просто нам сказали, что концерта не будет, и все! Думай что хочешь. А думать тут было нечего, мы продолжали посещать концерты и знакомиться с новыми людьми.
   Ну вот, к примеру, группа «Сиполи», с которой мы вроде бы уже играли вместе, но так толком и не пообщались. А здесь самое время.
   Хочу сказать, что чеховское театральное правило о ружье, которое должно выстрелить к третьему действию, отлично работает и в жизни. «Сиполи» в одной из песен своей большой и серьезной композиции, где поется обо всех бедах человеческих сразу, использовали пистолет. Простой такой стартовый пистолет. Бах! Бах! И все.
   На сцене он был к месту и впечатлял, правда, смешнее всего выходило все-таки в тот момент, когда он давал осечку…
   Так вот – есть в гостиничной жизни момент, когда на постояльцев накатывает чудовищная скука. Чаще всего это случается в первой половине дня, когда ничего не происходит. О некоторых методах ее преодоления я рассказывал в таллинских историях. В Тбилиси же все обстояло иначе. Теми методами здесь никого не удивишь. Но тем и хороши фестивали, что обязательно найдется кто-то, способный вывести кого угодно из того психологического стопора, который называют – спокойствие или затишье. Не помню, кто первый произнес это слово, может, это был Фагот или еще кто-то. Я склонен больше верить, что Фагот.
   В общем, слово «Скука!» прозвучало определенно. Было это среди бела дня, напоминаю, что в центре города и в приличной по тем временам гостинице.
   – Ах вот оно что! – с возмущением произнес Мартиньш Браун – герой «Сиполи», самый молодой член Союза композиторов Латвии. – Скучно?
   Дальнейшие действия были столь молниеносны, что никто ничего не успел понять. Он вышел в коридор, достал свой стартовый пистолет и с криком: «Сейчас будет весело!!!» – трижды выстрелил из него в потолок, если стартовые пистолеты вообще стреляют столько раз.
   Каждый раз после выстрела он выкрикивал в пространство одну и ту же запрещенную на всем ближнем и дальнем востоке фразу: «…твою мать!»
   И ой как стало весело! Сразу!
   Только что абсолютно пустая гостиница мгновенно наполнилась людьми. Но интересовало их не кто стрелял, а кто кричал. И не почему стрелял, а почему кричал?
   Этот град несуразных вопросов и мелькание то ли напуганных, то ли возмущенных лиц привело компанию в такой восторг, что скука исчезла сама собой, а настроение вросло в норму без какого-то ни было допинга. И на долгое время.
   Нам всем пришлось объяснять, что кричали это с улицы и кто это делал – мы не знаем!
   Администрация поверила и удалилась через какое-то время вполне удовлетворенная, оставив нас в недоумении, как они смогли поверить в такую чушь. Но рассудите сами, среди бела дня, в самом центре Тбилиси кто-то ходит под окнами гостиницы и скандирует русскими ненормативными лозунгами! Для 1980 года это было невероятно!
   И ни слова про стрельбу…
   Восток – дело тонкое!
   С этой гостиницей связана еще одна уникальная история, главным героем которой стал Михаил.
   Как-то раз, совсем незаметно для нас, пришло время закрытия даже тбилисских магазинов, а холодильник с вином стал подозрительно и неуютно пустеть. Народу в номере было много, расходиться никто не собирался, и тогда было принято единственно правильное решение – отправиться в этом большом городе на поиски местной достопримечательности – «чачи», тем более что все знатоки местных традиций ее очень нахваливали. Вызвался Мишка, которому тут же были выданы деньги, и совместными усилиями спланирован первоначальный маршрут, с которого нужно было бы начать. Михаил выпил стаканчик вина «на ход ноги» и исчез. За него, как за человека, единственного осмотрительного из всех нас, никто не боялся.
   Засим о нем на время и забыли.
   Дальнейшее можно пропустить и сразу перейти к его возвращению, как к самой колоритной части рассказа. Надобно сказать, что не было его долго, и мы в какой-то момент начали беспокоиться, город-то все-таки чужой… Было не страшно, но все же…
   И вот в какой-то момент дверь в номер с силой распахнулась и на пороге появился Мишка. То есть это был уже не Мишка, а большая на весь дверной проем Мишкина улыбка, и больше ничего в первый момент понять было нельзя.
   В следующее мгновение, не говоря ни слова и не делая даже попытки шага вперед, он плашмя стал падать на гостиничный ковер. Сидевшие ближе к двери с трудом успели его подхватить за раскрывающуюся по ходу падения куртку, из которой вслед за ним начали падать полные бутылки из-под боржоми. Мишка рухнул на подставленные руки и сразу затих. Как раненого бойца, его отнесли на кровать в соседнюю комнату и оставили наедине со сном.
   Ну а веселье продолжалось с новой силой от им принесенного, в ожидании его будущего рассказа о приключениях. А было все так.
   Миша вышел из номера и, как человек с опытом в гостиничной жизни, направился прямиком к дежурному на этаже. В конце коридора за столом сидел человек с бутылкой боржоми и куда-то внимательно смотрел.
   – Мне бы чачи? – спросил Миша.
   Мужчина окинул его испытующим взглядом и протяжно спросил:
   – А ты знаешь, что это такое?
   Миша утвердительно кивнул головой.
   Мужчина на Мишин ответ так же утвердительно кивнул головой и молча протянул ему наполненный больше чем наполовину стакан. Миша залпом выпил.
   Это и была искомая чача! Да какая! Отменная, сделанная «для себя» или, во всяком случае, для друзей. Так Михаилу тогда показалось.
   Мужчина испытующе смотрел на Михаила – дело было сделано, потенциальный продавец его зауважал.
   – Мне бы на все, – стал запрашивать Миша, показывая деньги. Мужчина поманил его за собой, и они пошли вниз.
   У входных дверей в гостиницу сидел другой человек, и тоже с бутылкой боржоми. Он столь же серьезно, что и первый, смотрел на Мишу.
   – Мне бы чачи?! – опять спросил Михаил.
   – А ты знаешь, что это такое? – последовал тот же вопрос. Миша кивнул головой.
   Мужчина протянул наполненный чуть больше чем наполовину стакан. Миша выпил.
   «Как все-таки они отлично умеют ее делать!» – промелькнуло в сознании.
   Второй мужчина внимательно смотрел на Мишку и изучал.
   – Мне бы на все… – повторил тот, как и в первый раз, показывая деньги.
   Второй мужчина кивком показал следовать за ним.
   Они вышли на улицу, свернули в глубь каких-то дворов, чуть поблуждали и скоро оказались у больших железных ворот. Мужчина постучал. Какое-то время спустя их впустили.
   Зашли в дом. За столом, на котором стояла бутылка боржоми, сидел человек. Он смотрел на Мишу. Серьезно.
   – Мне бы чачи?!! – спросил Миша.
   – А ты знаешь, что это такое? – спросил человек.
   – Знаю! – с надеждой ответил Мишка.
   Мужчина протянул ему наполненный в точно такой же манере стакан. Миша выпил.
   «А здесь чача была еще крепче, чем в последний раз!» – подумал Михаил.
   – Мне бы на все, – произнес дежурную фразу Михаил, уже не вынимая денег.
   – У тебя посуда есть? – спросил мужчина.
   Миша отрицательно помотал головой.
   – Тогда надо к соседу идти… – сказал мужчина и тут же потерял к Михаилу всякий интерес.
   С провожатым они вышли за ворота и молча направились к соседу. Ситуация повторилась и в доме соседа:
   – Мне бы чачи?!!!
   – А ты знаешь, что это такое?
   – Знаю!
   Полстакана залпом, опять без закуски, и за это полные карманы посуды из-под боржоми.
   Обратно с посудой к предыдущему человеку, а там новый вопрос:
   – Тебе, генацвали, какой – этой или этой? На, попробуй.
   – Мне любой! – с трудом выговаривая буквы, но не от холода, а наоборот, произнес Мишка…
   – Нет, ты попробуй, чтоб потом на меня не обижаться, – и еще две порции от каждой «марки».
   Дальше скорее по карманам, чтоб не уронить, а вдогонку: «Выпей на дорожку!» – или показалось?..
   Скорее… В гостиницу… На этаж… Так, номер… Дверь открыта… Дома… Все…
   Вот две части истории и замкнулись. Мы увидели Михаила в дверях гостиничного номера именно в этот момент, когда сознание начало его покидать, но он героически донес посылку до компании.
   Ну а теперь о Гори…
   Несмотря на бойкот, объявленный «официальным» Тбилиси в наш адрес, город Гори проявил полную самостоятельность.
   – Ну и что, что у вас в Тбилиси такие порядки, – ответил вместо нас администратор из этого города, – у меня свои правила. У меня полный цирк народу сидит и артистов ждет! – сказал он какому-то человеку из городского начальства и, посадив нас в автобус, повез к себе.
   И концерт состоялся.
   Тогда мы впервые проезжали через Мцхета – это чудное место, где сливаются Арагва и Кура и где над всем этим стоит чудесная церковь, восхищавшая еще Лермонтова, да и любого путника, проходящего через те места. Не знаю, к чему я об этом, но мне кажется, что Грузия вообще не безразличное российскому пилигриму место.
   На самом деле к тому дню, а это был, наверно, уже шестой день в Грузии, нас окружала довольно плотная компания из местных ребят. Их общительность и непосредственность полностью оправдывала те легенды, что ходили о них. Нас приглашали и встречали у себя в домах, как самых дорогих гостей и приятелей. Любое желание исполнялось, и любая прихоть могла стать реальностью.
   В первый раз это настораживало. Не может же так быть на самом деле! Отчего все так удается?! А исполнение желаний длилось и длилось, не прерываясь.
   В какой-то момент это должно было кончиться – и наконец-таки кончилось.
   Эта история к концерту в Гори не имеет никакого отношения, но, прочитав ее, вы, может быть, поймете, почему путешествие туда могло вызывать опасения.
   С первых дней, как мы поселились в гостинице, к нам прибился один молодой парень. Курд. Как и откуда он появился, не смог бы сказать ни один из участников поездки. Имени его не помню, и поэтому условно назову его «Гиви».
   Он прилип к нам намертво. Вел себя просто и поэтому опасения вызывал не более пяти минут, тем более что по-свойски общался со швейцаром и некоторыми другими гостиничными старожилами. Производил впечатление своего… Был обходителен, охотно бегал за вином, сигаретами, помогал организовать еду в местном гостиничном ресторанчике, ничего за это не требуя, и особенно не надоедал. В первый день. Правда, в конце робко попросил провести его на концерт.
   На следующий день он опять появился утром и естественно влился в наш процесс путешествий по городу. Гулял с нами, водил в кафе. И даже умудрялся брать нам кофе без очереди (помните еще такое слово – «очередь»?).
   Делал, правда, он это невероятным образом…
   Заходил в кафе, надевал на нос темные очки, доставал из кармана удостоверение ветерана войны и спокойно требовал ему кофе без очереди. Негодование сограждан по его поводу несложно представить, учитывая, что на вид ему было где-то года 23–24, а война закончилась к тому моменту уже 35 лет назад, как раз весной 45-го, и никакого официального Афганистана еще не существовало!
   Но он умудрялся не только взять себе чашку, но и всем нам, как соратникам ветерана. Он утверждал, что курд, и даже возил в свой район, показывая, где живет. Представлял нам каких-то своих знакомых, родных…
   Короче, усыпил бдительность вообще, если не сказать хуже. Нас должно было многое насторожить, но питерское воспитание не давало права послать его подальше.
   На третий день он уже остался ночевать в номере, не желая далеко уезжать от холодильника, полного вина. Да и мы сами стали допускать ошибку за ошибкой. Первая и самая простая – начали его кормить и не брать денег. Спим, не спим – пускать его в номер. Стали оставлять его за себя, но пока еще ненадолго. И наконец – вообще перестали обращать на него внимание.
   Он ведь ничего не делал. Не прибавлял и не убавлял!
   Я даже один раз заговорил с Михаилом о нем:
   – Странный парень – по всему, должен что-нибудь украсть, а не крадет.
   – Да, – говорил Миша в ответ полушутя, – может, сегодня украдет?
   На следующий день разговор повторился:
   – Смотри, и сегодня ничего не украл?
   – Да, и сегодня! – даже с каким-то разочарованием констатировал Михаил.
   Так продолжалось несколько дней, и терпение начинало лопаться – ну должен же что-нибудь украсть, а не крадет, стервец! Надо сказать, что доверие к нему уже перешло все границы, и как-то раз Женька и Мишка просто оставили его ночевать у себя в номере, когда мы все где-то болтались до утра…
   И опять все спокойно – ничего не украл.
   И вот пришел тот вожделенный вечер, когда все вернулось на место. Он вдруг отказался идти на очередной концерт и попросил у кого-нибудь ключ от номера, мотивируя это желанием посидеть вечерок со своей подружкой у телевизора, а к ночи продолжить общение с нами.
   Все было как обычно и не предполагало никакого подвоха. Он столько раз имел возможность и мог вынести абсолютно все из любого номера, что эти несколько часов без нас, да и в вечернее, а отнюдь не в ночное время, казались безопасными. Что там говорить!
   – Возьми ключи и иди себе с миром, отдыхай.
   Номер был Женькин и Мишкин. Кто играл в тот день, не помню, только еще во время концерта я с интересом подумал – как он там, наш Гиви?..
   Вернувшись, мы первым делом сразу мимо своих номеров пошли к их номеру и…
   Дверь закрыта, никто на стук не отвечает. Быстро за консьержкой, найти запасные ключи, открыть… Открыли…
   Ну наконец-то – украл…
   Как долго пришлось этого ждать!
   Но как и что украл!
   В номере лежали все Женькины барабаны, Мишкин бас, их иные персональные ценности и даже какие-то материальные (имею в виду деньги). Ну ничто не тронуто!
   Гиви надел Женькины джинсы, Мишкины новые ботинки, еще что-то для полного гарнитура и ушел, оставив в шкафу свой потертый плащ и никому не нужные кеды… Короче говоря, он переоделся…
   И тут надо отдать ему должное, потому что выбрал он самые неношеные вещи из всего аквариумовского гардероба. Все, что он надел на себя, – было практически новым! Вот гусь!
   Еще находясь под впечатлением своего прозрения, мы пытались его найти, обратившись к тем людям, с которыми он еще недавно здоровался. Но никакой реакции! Его никто не знал, не видел, не слышал. Короче, что нам еще надо?
   Человек исчез, словно стал тем самым ветераном, за которого себя выдавал, и растворился во времени, соответствующем его удостоверениям…
   Так что, когда мы ехали в Гори, ощущение какого-то подвоха не оставляло ни на секунду. И как выяснилось – зря! День прошел прекрасно, начиная с упомянутого ранее Мцхета вплоть до окончания.

   …Впервые я оказался в Москве в возрасте четырех лет от роду, тогда-то я первый и последний раз попал в Мавзолей. Помню, пришлось стоять многочасовую очередь. Моим родителям и мне. Да куда только в те времена не было очередей?.. Кроме Эрмитажа…
   Они тогда там лежали оба. Оба светились (не как Вадик) и мерцали хрусталем. И вот я на родине одного из них. Я в зрелом возрасте и иду знакомиться с молодыми годами почитаемого здесь человека…
   Странное смешанное чувство возникает, когда один бродишь по каменным пантеонам. Такое же чувство наверняка испытывали Pink Floyd, выступая в гордом уединении в Колизее, или Grateful Dead меж Египетских пирамид…
   В таких местах ты как бы стоишь один на один перед ледяной вечностью, где бы она ни находилась – в Африке или в Антарктиде. Слаб человек думающий. Бессилен он перед периодом полураспада в миллионы лет!!! При жизни многие строят феоды и возводят империи, при жизни даже тлению можно придать цветущий оттенок.
   …И ничто так не стынет перед вечностью, как ничтожность прижизненной силы…

   В музее никого, кроме нас, тогда не было, его вообще, по-моему, ради нас и открыли…
   А московский мавзолей в то мое единственное посещение был битком набит глазеющими…
   А после был цирк!!!
   Вот оно, настоящее ощущение зверя, когда вокруг тебя ревет толпа, а ты проделываешь свои фокусы и носишься, носишься, носишься по кругу. А если ты – лев, то еще и рычишь! Приятное чувство – тебе вовсе и не надо никого съедать – ты накормлен, а тебя все боятся. Как смерти.
   Вот он, цирк!
   Администратор был к нам с самого начала профессионально холоден, но одну фразу себе все-таки позволил, цитирую: «Делайте, что хотите, только „смичек в жепа“ не надо…»
   Над ее смыслом уже не первое десятилетие бьются «аквариумоведы», но ее разгадка еще только впереди.
   Скорее всего, свою роль сыграло природное грузинское любопытство – не бывает так, чтоб грузин сам ничего не видел, а ему только рассказывают про что-то такое, что и видеть-то нельзя. То есть одновременно это и показывать нельзя, и посмотреть хочется! Нет, все надо попробовать самому!
   Но что бы там ни было – концерт в рамках циркового манежа удался на славу. С нами туда заодно приехали Мартиньш Браун и Димка Гусев в обнимку с финским телевидением в лице милой девушки и оператора-чилийца. Камеру он из рук не выпускал никогда. Вообще никогда!
   Почему он это делал, я понял тогда, когда он назвал сумму, которую она стоит. Тихо и на ушко!
   Съемка началась, а точнее, начался концерт, практически повторявший тбилисский, но в иных декорациях. Публика справа, публика слева, публика сзади и впереди, в общем – везде. Такого раньше тоже не было – непонятно куда петь и непонятно куда играть. Вспомнились кадры The Beatles на каком-то стадионе, где они от песни к песне поворачивали колонки в разные стороны и играли то спиной к одной стороне зала, то спиной к другой. Больше всех мучился Ринго. Ему с барабанами крутиться было труднее всех.
   Мы же просто играли каждый в свою сторону, как дрессированные хищники, что сидят на тумбах по периметру арены и рычат. У нас выходило похоже.
   Мне на том концерте достался вместо рояля очень милый синтезатор ARP OMNI, который заливался, как утренний соловей, и не давал покоя. Плохо зная расположение переключаталей на нем, в полной темноте цирка я не мог правильно совладать с этим инструментом в плане поисков нужных тембров и при первой же возможности старался на нем не играть вообще, хотя, судя по записи концерта, это мне не всегда удалось – он там все-таки звучит.
   Для остальных же все было как обычно. Фагот стрелял музыкальной мелкой дробью под купол цирка, Сева перепиливал виолончель и Борю смычком, Женька стоя лупил палочками незабываемый рифф «Homo-HiFi», Мишку плавно выгибало от каждой взятой им ноты, а сам Борюшка заговаривал посредством правой и левой руки свой восстановленный после Артема инструмент и «электричество, смотрящее ему в лицо», в образе микрофона.
   На этот раз все шло по плану. Во всяком случае, нам так казалось. Но другого мнения на этот счет были оставшиеся в районе шпрехшталмейстерского места Димка и Мартыньш. И когда заиграл «Блюз свиньи в ушах», Димкина гармошка, опережая ее хозяина, уже бегала перед свободным микрофоном, а ненадолго оставленный мною ARP вновь приобрел голос и запел рижским морским соловьем в лице Мартиньша…
   Это уже был народный интернациональный оркестр имени всех диктаторов! Массы трепетали, администратор ликовал, кони бились в стойлах.
   Концерт неожиданно закончился, как и его предшественник в Тбилиси. Песни пропелись…
   Никто больше не стоял бледный, и никто, наверно, не светился – все устали… Играть – трудная работа…
   Только в это время в горах раздалось далекое грозное ворчание, будто кто-то устало выдохнул…
   Я подумал – это он отозвался на наше беспокойство…
   А может, это самолет пролетел?

   На улице было свежо и начинало темнеть. Нужно было обратно в Тбилиси. Гори улыбался неизвестно кому, может быть, и нам? Заканчивалась первая, самая безответственная часть истории «Аквариума», не оставившая после себя практически никаких документов, во всяком случае в тех хранилищах, куда вход простому человеку доступен.
   Так и что с того? Помните, как у Бертолуччи? Монахи, всю жизнь творящие небесной красоты рисунок на песке, ради того момента, чтоб мастер, взглянув разок, одним движением руки стер его. Навеки…

   Это время каплями горящей пластмассы легло на старинный дубовый паркет и застыло, навечно въевшись в благородную древесину. Его невозможно ни стереть, ни отмыть, ни забыть, ни уловить, его никак нельзя даже представить, разок не побывав там самому.
   Его можно только любить, любить, любить, и то поверив нам на слово…

Клайпеда – Рига

   Исход энергии, случившийся в Тбилиси, был огромен. Взамен какие-то неотчетливые неприятности, грозящие отчетливыми последствиями.
   Ни вспоминать, ни думать об этом ни к чему.
   Если бы их не было, то Борис наверняка защитился бы на какого-нибудь кандидата, Михаил ну если не опередил бы его, то уж сразу после Бориса непременно сделал бы то же самое.
   Сева со временем дослужился бы до замдиректора фирмы «Мелодия», Женька выиграл бы еще с десяток всесоюзных призов на джаз-фестивалях имени Юрия Саульского под присмотром Давида Семеновича Голощекина.
   А я, со временем опять вернувшись бы в лоно высшей школы, преспокойно закончил бы журналистику в Ленинградском университете и писал бы что-нибудь эзоповым языком про Beatles в «Правде» на радость понимающим меня фанам типа милейшего Коли Васина.
   Но не суждено такое было никому. Власти, сами того не понимая, отредактировали судьбы каждого из нас. Тяжелая возрастная ломка разрешилась в одночасье – идти было больше некуда, кроме как той дорогой, по которой пошли с самого начала.
   И мы двинулись дальше, без тени сомнения в правильности…

   Откровенным выходом из 1980 года, отягощенного своей Олимпиадой, стала поездка в Клайпеду.
   Кратко это выглядело так – сначала мы приехали в Ригу, в дом к устроителю клайпедского концерта, Карлису, а затем поехали собственно в Клайпеду на концерт. Никогда «Аквариум» еще не проделывал столь грандиозных окольных поездок, как на этот раз.
   Клайпеда в Литве, а мы почему-то приехали в Латвию?
   Карлис насторожил нас еще у себя дома, когда стал рассказывать нам просто так, для красного словца, как его семье хорошо жилось во время германской оккупации. Хотя его никто и не просил делиться воспоминаниями. Ему от роду было не больше, чем нам, и от всего этого несло болотной неискренностью. Но он не давал нам таких «надежд», как наш тбилисский Гиви. Так что никто и не беспокоился особо.
   Мы денек проболтались по Риге и ночным поездом отправились в путь. Все шло гладко. Пока.
   Концерт был столь же «спокоен» и столь же дик, как его предшественник в Тбилиси.
   На сей раз это был кинотеатр, а значит, без каких-либо кулис. Мы ютились перед большим экраном, а народ пологим амфитеатром таращился в нашу сторону. Но это слово мало подходит к тому смешанному чувству озарения, пронизывающему вас, как холодным пламенем, на словах:
Минус тридцать, если диктор не врет!
Моя постель холодна как лед!

   Точка замерзания опустилась намного ниже «абсолютного нуля», дав отметке −30 вскипеть, как воде на углях.
   Публику словно выбило, как вышибает горячий пар крышку любого сосуда. Ее несло без тормозов и привязей. Она сметала все на пути и, видимо, что-то все же смела не то…
   Фагот в свете самодеятельных прожекторов направлял свой чудо-инструмент в зал, и зал стонал в ожидании орудийного залпа этого нового сверхоружия…
   Короче, все свихнулись!
   После концерта по улицам ездили все «скорые помощи» города. Они не спасали пострадавших – они заметали передвигавшихся по улицам. Так, во всяком случае, гласит легенда и до сих пор рассказывают очевидцы, которые тогда и в фаготе усмотрели гранатомет…
   Гостиничное утро началось с появления Рыжего Димки, что так и не отставал от нас с самого Тбилиси, заявившего, что сейчас и нас начнут «мести».
   Это ни на кого не произвело абсолютно никакого впечатления, поскольку все находились под впечатлением чудовищной «системной ошибки», допущенной накануне, при покупке сувениров в дом. Но об этом чуть позже…
   Откуда такая информация, Рыжий Димка не распространялся, но говорил так убедительно, что не трудно было сообразить – если этого почему-то не произошло в Тбилиси, то почему этому не произойти здесь? Нет, уж лучше домой!
   Но на беду у нас должен был быть еще один концерт – в помещении местной консерватории.
   Вмешавшийся в события Карлис требовал обязательного исполнения уговора, мотивируя свои слова вполне разумными доводами – будут все ценители музыки города, в отличие от случайной публики накануне.
   Как нас легко купить приличной компанией!
   Все так и оказалось – нас пока не «вязали», а в консерватории собрались все самые лучшие музыкальные девушки и юноши города. Собрались огромной толпой, заинтригованные рассказами о свершившемся накануне…
   Ощущение от места предполагаемого концерта передавалось невероятное – большой двор в центре старинного каменного средневекового здания, напоминающего крепость. А может быть, это она и была. Арочные своды, анфилады, раскрытые настежь окна, а в окнах девушки и кое-где юноши.
   И все это смотрит и ждет. Казалось, что тут не играть? Но одна беда – нет аппарата!.. Его нет! Аппарата!
   Несколько сот зрителей, понятно, что благодушно настроенных, но аппарата – нет! Есть барабаны, даже есть микрофон, но больше ничего нет!
   Можно стоять, можно улыбаться, можно даже помахать кому-нибудь рукой, но играть и петь:
Вчера я шел домой, кругом была весна,
Его я встретил на углу и в нем не понял ни хрена,
Спросил он – быть или не быть?
И я сказал – иди ты на… –

   Нельзя!
   И вот ситуация, когда и играть нельзя, и не играть нельзя! Тебя ждут и не собираются принимать объяснений, почему ты не можешь играть…
   Дальнейшее произошло само собой. Ясно, что программу, которую мы пришли играть, – играть нельзя. Я взял у Бори гитару и, не имея никакого представления о том, что буду делать в ближайшие мгновения, пошел на сцену. Не помню, во что и как я ее включил, но, добившись этого, не понимаю почему, заиграл «Venus»
   Женька, не раздумывая и в стиле «Homo-HiFi», подхватил ее на барабанах, и стало уже ничего.
   Больше ни на один инструмент рассчитывать не приходилось – их просто не было.
   

notes

Сноски

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Марина мне сказала, что меня ей мало,
Что она устала, она устала,
И ей пора выйти замуж за финна,
Марина…

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →