Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

случки приходится подниматься в горы. Внизу слишком жарко для зачатия.

Еще   [X]

 0 

Те, кого нет. Тени прошлого (Климова Светлана)

То, что произошло между тринадцатилетней Мартой и ее дядей – мужчиной втрое старше ее, – заставило обоих исчезнуть. И вместо того чтобы позвонить родителям, девочка набрала номер кузена Родиона. Она совсем не хочет домой, но этому парню не сможет сопротивляться. А когда он узнает, что юная Марта ему не сестра, братская любовь Родиона уступит место другому чувству…

Год издания: 2012

Цена: 112 руб.



С книгой «Те, кого нет. Тени прошлого» также читают:

Предпросмотр книги «Те, кого нет. Тени прошлого»

Те, кого нет. Тени прошлого

   То, что произошло между тринадцатилетней Мартой и ее дядей – мужчиной втрое старше ее, – заставило обоих исчезнуть. И вместо того чтобы позвонить родителям, девочка набрала номер кузена Родиона. Она совсем не хочет домой, но этому парню не сможет сопротивляться. А когда он узнает, что юная Марта ему не сестра, братская любовь Родиона уступит место другому чувству…


Андрей Климов, Светлана Климова Те, кого нет. Тени прошлого

   © Климовы А. и С., 2012
   © DepositPhotos.com / Alexander Raths / Xalanx / Sergey Solomakhin / Lorenz Timm / Lisa Quarfoth, обложка, 2012
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2012
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2012
   Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Книга вторая
Валентин

От авторов

   Семейные тайны – тема практически исчерпанная. Несмотря на это, всегда остается некое незаполненное пространство, соблазняющее авторов заселить его новыми персонажами. Потому что не существует двух тождественных человеческих характеров, есть лишь внешне сходные ситуации. Шаг в сторону – и картина неузнаваемо меняется.
   И сами эти семейные тайны – не что иное, как сумма ошибок, взрывоопасная смесь молчания, покорности, уступок, лжи, уязвленности и душевной слепоты. Рано или поздно приходит день, когда все эти чудовища вырываются наружу, запутывая мертвыми узлами линии судеб и превращая тех, кто еще вчера считался самыми близкими людьми, в чужаков.
   Наш читатель уже знаком с тем, как Марта, тринадцатилетняя героиня первой книги, попыталась разрешить возникшую перед ней мучительную проблему. Но эта во многом наивная и на поверхностный взгляд бессмысленная попытка избавиться от человека, исподволь разрушающего ее мир, неожиданно позволяет девочке заглянуть в прошлое – именно в нем причина тягостного душевного разлада, страха и чувства неизбывной вины, преследующих ее приемную мать Александру.
   Вторая книга цикла «Те, кого нет» – о том, как всего за несколько дней круто изменилась жизнь семьи Федоровых, о психологически крайне сложном возвращении Марты, узнавшей, что она удочерена Сергеем и Александрой в раннем детстве, а также о внезапном исчезновении того, кто преследовал и унижал ее на протяжении последних лет, – Валентина.
   Его исчезновение окружено странными обстоятельствами. К тому же, как скажет позже сама Марта: «Такие, как он, возвращаются. Всегда. Они не умирают, не страдают, не болеют. Их не уносит ветром… Это те, кто стережет в ночи, если вы понимаете, о чем я, и они всегда наготове…»
   Но об этом позже – в третьей, заключительной книге.

Часть первая

1

   Так что младшему поколению Смагиных неоткуда было узнать, что их бабушка по материнской линии, Александра Борисовна Буславина, или, по-домашнему, Шурочка, весной тысяча девятьсот пятьдесят пятого года вернулась из ссылки в Харьков и сразу же принялась разыскивать единственную дочь.
   Прошло больше пятнадцати лет с тех пор, как ее взяли среди бела дня прямо в одном из двориков на Пушкинской, где она жила с родителями и девятилетней Наденькой в двух комнатах на втором этаже. С дочерью проститься ей не позволили – затолкали в серый фургон и увезли. Совсем недавно Шурочке исполнилось тридцать, она работала в солидном государственном издательстве старшим редактором, но причиной ареста стали не служебные дела и связи, а обвинение в шпионаже в пользу буржуазной Польши.
   В конце сентября тридцать девятого никакой Польши уже не существовало, но на суть дела этот факт никак не повлиял. На допросах Буславина не назвала ни одного имени, ничего не подписала и получила по полной только из-за того, что отец ее дочери, хорошо известный в городе детский врач Петр Зенонович Борцух, поляк по происхождению, пошел по этапу еще два года назад.
   Петр Зенонович был намного старше ее – добрый, щедрый, упрямый и неисправимый оптимист. Они очень любили друг друга, однако из-за его тяжело больной и бездетной жены даже не помышляли о женитьбе. Счастье еще, что жена умерла за месяц до его ареста. Свою дочь Петр Зенонович признал и даже позаботился о том, чтобы ребенка окрестили по католическому обряду, пусть и тайком, на дому. А больше ничего не успел.
   Кто мог знать, что все так оборвется, – в один миг.
   Первое время после возвращения Александры Борисовны было жутким и безмолвным. Она лихорадочно высчитывала годы рождения близких и друзей, по крупицам собирала сведения – остался ли кто в живых? И каждый новый день приносил одну пустоту за другой. Сначала отец, потом мать, затем дядя Викентий и его жена Соня, кузены, тетя Лидия, соседка, дворничиха Неля, иногда присматривавшая за ее дочерью, наконец – сам Петр…
   В том, что он, с его характером, уцелел, она сильно сомневалась, а вот маленькая Надюша вполне могла выжить. Но где ей было догадаться, что еще два года назад некто Максим Смагин увез из Харькова и дочь, и ее маленького внука «к месту дальнейшего прохождения службы» – в Белую Церковь, что в Киевском военном округе.
   Тут, в родных местах, все оказалось еще безнадежнее и труднее, чем в далеком Красноярском крае. И с той минуты, как она ступила на щербатый, засыпанный подсолнечной шелухой и провонявший паровозной гарью, но такой желанный перрон Южного вокзала, начались мытарства. Ей не исполнилось и пятидесяти, а признать в этой сутулой, худощавой и настороженной женщине в ватнике, стеганых суконных бурках и линялом ситцевом платке, из-под которого выбивались короткие седоватые пряди, прежнюю синеглазую, пышноволосую, живую и приветливую Шурочку Буславину было невозможно. Впрочем, никто и не обращал на нее внимания, ни один из тех, что суетились на перроне, волокли фанерные чемоданы и зычно окликали отставших в толпе спутников.
   Такие, как она, серые и угрюмые, заполняли улицы, площади и рынки, и все же чудом казалось свободно сесть в трамвай, купить билет, опуститься на лавку у мутного окна и долго следить, как ползут мимо дома и подворотни, и вспоминать призрачное прошлое. При этом никто от тебя не шарахается, не косится с подозрением, не требует предъявить документы.
   То, что она никому не нужна, не было бедой, по ее мнению. Много хуже оказалось другое. Она нисколько не удивилась, узнав, что дворничиха Неля умерла в сороковом, опередив ее родителей на какой-нибудь год. Главная же плохая новость заключалась в том, что она услышала от сына дворничихи, своего сверстника и старого знакомца: их квартира, две комнаты, выходящие на галерею над двором, в которых ледяной осенью первого года войны погибли от холода ее отец и мать, прочно занята чужими людьми. И не кем-нибудь – такими же бывшими ссыльными, как и она сама. Только статья была другая, и возвратились они еще в сорок шестом.
   Наверх она и не подумала подняться. Оставила свой полупустой потрепанный вещмешок в бывшей дворницкой у Ивана, с благодарностью выпила горячего чаю с хлебом и «собачьей радостью», отказалась от стопки водки и отправилась на поиски уцелевших родственников.
   О судьбе ее дочери Иван ничего не знал. «Мать ни слова не говорила. Даже перед смертью, – будто винясь, добавил он. – Ты ведь в курсе, Шурочка, что тут было. Ну а потом меня призвали и – прости-прощай…»
   Сошлись на том, что если она не разыщет родню, то поживет немного у него. Комнатушка Ивановой матери пустовала, а с женой он развелся.
   И конечно же, никого она не нашла. Жернова все стерли в пыль.
   Брат и сестра ее покойного отца в довоенном прошлом жили на противоположных концах города, да так, что туда и трамвай не добирался. Поэтому, когда Александра Борисовна, уже под вечер, вернулась на Пушкинскую, то буквально валилась с ног. По старым адресам ни дядя, ни тетушка больше не значились. Чему удивляться – могли не вернуться из эвакуации или тоже умерли. Однако и в районе парка Горького не удалось обнаружить никаких следов двоюродной сестры Маруси. И о москалевских – кузене Илюше и его младшем брате Мите – тоже никто ничего не знал. Она попыталась расспросить старожилов, но и тем словно память отшибло.
   Иван – она неожиданно вспомнила его фамилию – Сом, и усмехнулась: на сома он походил разве что пучеглазием, а в остальном был тощ и черен, как головешка, – принял ее с распростертыми объятьями. В первую очередь потому, что был уже на хорошем газу.
   «Не расстраивайся, Шурочка, разыщешь свою голубку… Как же иначе? Да ты выпей со мной, отдышись – полегчает. И не топчись там, проходи, присаживайся. Я смирный, приставать не буду, у меня после контузии все мужское хозяйство в отказе…»
   Он переломился в пояснице, закряхтел и выудил из-под стола зеленую бутылку, заткнутую туго скрученной газеткой.
   Буславина только подивилась его простодушию. Села рядом, придвинула тарелку со скудной едой, приняла граненую стопку с мутноватым самогоном и махом опрокинула. Переждала, пока спазм отпустит горло, и потянулась за корочкой серого хлеба. После ареста, а особенно в пересыльных тюрьмах, она пережила такое, о чем уцелевший в военной мясорубке сосед понятия не имел. Так что теперь любые мужские притязания казались ей вполне безобидной детской игрой.
   Немного потолковали, прикончили бутылку, покурили; за окном с недавно установленной решеткой – цокольный все-таки этаж, совсем стемнело, а Шурочка, которую не брали ни усталость, ни зверский шмурдяк, все твердила про себя, как молитву: найду дочь, взгляну хоть издали и – в петлю. Зачем я, такая, ей нужна?
   Тем не менее уснула она крепко – в роскоши: на вдовьей перине дворничихи Нели, на настоящих простынях, натянув до бровей одеяло на вате в ситцевом цветастом пододеяльнике.
   А поздним утром, когда, намахавшись метлой во дворе и на углу Пушкинской у продовольственного, вернулся слегка опухший хозяин дома, загремел на кухне кружками-мисками, Буславина твердо постановила найти младшую сестру Петра – Каролину. Она отдала Ивану большую часть тех жалких бумажек, что у нее были зашиты в подкладке, и простилась с ним до вечера.
   С Каролиной Борцух Шурочка была знакома шапочно, однако твердо помнила дом, подъезд и этаж – третий, – где та жила. Петр пару раз водил их с Наденькой в гости к сестре. Дом стоял за Госпромом, а Каролина была замужем за каким-то шустрым, вечно отсутствующим партработником, фамилии своей на мужнину не сменила и родила ему двоих сыновей-погодков. Шансы на то, что и эти люди уцелели, были микроскопические, однако на этот раз удача все-таки улыбнулась Александре Борисовне.
   Нужную квартиру ей указали, как только она ткнулась не в ту дверь. Всего их – высоких, филенчатых, темного дуба – на площадке было четыре, а фамилию мужа Каролины она начисто позабыла. Придавила кнопку звонка, стараясь унять внезапную дрожь. Открыли не сразу; в глубине квартиры визгливо залаяла собачонка, – потом дверь распахнулась и на пороге возникла пожилая грузная дама в стеганом шелковом халате, щурясь на незнакомую фигуру в сумраке огромной, выложенной скользким кафелем площадки.
   – Каролина… Зеноновна… это я, Александра Буславина. Вы меня помните?
   – А то, – спокойно произнесла женщина, отступая на шажок вглубь прихожей. – Шурочка, как же. Входи, дома никого нет. Муж на службе…
   Ее провели по длинному коридору в просторную светлую кухню с балкончиком, дверь которого была отворена настежь; на газовой плите шумел, закипая, чайник.
   – Садись, дорогая. – Каролина махнула в сторону стола. – Чайку попьем… Уж прости, не зову в комнаты – закрыла там пса, чтоб он околел. Не дает никому в дом войти с тех пор, как мальчишки съехали…
   – Съехали? – осторожно спросила Шурочка. – Сюда можно? – Она устроилась боком к балкону, лицом к хозяйке дома. По давней привычке: больше никогда не садилась спиной к окну и входной двери.
   – Старший в Москве, и младший за ним потянулся. В актеры метит… Не напоминай ты мне об этом, Шурочка, лучше скажи о себе. Ты когда… вернулась?
   – Вчера.
   – Езус! А Петрика мы так и не дождались.
   У Александры Борисовны оборвалось сердце.
   – Да, да, – воскликнула Каролина, с яростью швыряя салфетку на стол. – Мой Владимир Константинович получил справку, совсем недавно. Брата расстреляли сразу, на третий день, без суда: чем-то он их там рассердил… Куришь? Папиросы на буфете. Ведь мы с тобой после его ареста так и не виделись, да? А нас с мужем пальцем не тронули. В эвакуацию отправили одними из первых… до сих пор не понимаю почему. Ну, теперь уже неважно. Влодек и сейчас на хорошем счету, крутится при власти. Чаю?
   – Спасибо. – Александра Борисовна покачала головой. – Не хочу.
   – Ты где остановилась?
   – На Пушкинской. Моих родителей тоже нет в живых.
   – Я не спрашиваю, как там было, все эти годы. – Каролина тяжело поднялась, нависла над столом. – По тебе и так видно. Чем собираешься заниматься? Ты ведь с образованием… Документы в порядке? Первым делом нужно восстановить честное имя, подать на реабилитацию, получить паспорт – без него никуда. По закону тебе полагается компенсация от государства – за ихнюю дурь, но это потом, после реабилитации. Деньги хоть и небольшие, но все же. Влодек посодействует…
   – Не нужно этого, – перебила хозяйку дома Шурочка, и голос ее дрогнул. – Я сама… Вы не знаете, где моя дочь? Я за этим пришла, Каролина Зеноновна.
   – Какая я тебе Зеноновна? Зови по имени. А вопрос непростой. И ответа я не знаю, дорогая, скажу честно. Ходил слух, что девочку забрали и сдали в детприемник. Время было жуткое, все будто с ума посходили от страха. Твой арест был звонком – я на очереди. А как чуть поутихло, даже начали кое-кого выпускать перед самой войной, кинулась расспрашивать – и все впустую… Ниц нема. Никто ничего не знал, кроме твоих родителей, но встречаться с ними муж мне категорически запретил. И я так и не решилась…
   – Мог бы Владимир Константинович помочь мне найти Надюшу? Ведь он… в руководстве по-прежнему, я правильно понимаю? Девочка носит фамилию отца. Я напишу дату рождения: число, месяц…
   – Да знаю я прекрасно, когда она родилась. – Каролина сердито отмахнулась, схватилась за папиросы. – Езус! Как же нам все устроить? Влодек мой стал совсем трусливый, всего боится. Ждет пенсии и думает только об одном – чтоб не отняли квартиру и дачу…
   – Тогда не нужно, – сказала Шурочка и поднялась, чтобы уйти.
   – Погоди, сядь. – Каролина задумчиво прошлась по кухне. – Наберись терпения. Я сама попробую все выяснить. Сюда приходить больше не нужно – звони, телефон я дам. Лучше с утра, часов с десяти я обычно одна… И вот еще что! Я соберу кое-что из одежды – то, что носила до войны. Помнишь, какой я была – тоньше, чем ты сейчас. Тебе нужно прилично выглядеть, когда начнешь ходить по инстанциям. Сиди смирно, я мигом…
   Ждать действительно пришлось недолго. Как только на пороге снова возникла хозяйка дома с объемистым свертком, перетянутым бечевой, Шурочка сразу вскочила.
   – Держи, – проговорила Каролина. – Там платья, блузки, кое-какое бельишко, пара жакеток, кофта. Все почти не ношенное. Для лета сгодится. Туфли новые, лодочки, размер тридцать седьмой, мне жмут… Если не подойдут, продашь. С остальным тоже не церемонься – что не годится, неси на барахолку.
   – Спасибо.
   – Еще – тут немного денег. Бери!.. Твоя дочь, я думаю, уже совсем взрослая?
   – Через месяц Наде двадцать пять.
   – Мои оболтусы постарше… Знаешь, у меня уже внучка. В Москве. Назвали Вандочкой.
   – Поздравляю… Я, наверно, пойду. Спасибо вам за все, Каролина!
   – Позвонишь через пару недель, а пока сиди тихо. Вечерами по городу особо не шастай – шпаны полно… Все, ступай!
   Хозяйка проводила гостью до дверей, постояла, глядя, как та неловко спускается по высоким ступеням просторного парадного с тяжелым свертком под мышкой. Затем вздохнула, заперла все замки, накинула цепочку и прошла в свою комнату. Ворча под нос, выпустила оттуда недовольную болонку, прихватила потертый ридикюль, в котором держала лекарства, и снова побрела в кухню.
   Ее стакан с крепким несладким чаем давным-давно остыл.
   У Каролины Борцух, когда-то гордившейся своим подвижным и стройным телом, отменно крепким здоровьем и легким характером, отекали и болели ноги. У нее была вздута щитовидная, постоянно барахлило сердце, но самое главное, о чем она никому не сказала, в особенности мужу, – врачи отмерили ей от трех месяцев до полугода. Только и всего-то. Диагноз, поставленный после того, как она в очередной раз потеряла сознание на пороге дома, возвращаясь с прогулки с собакой, звучал приговором: «неоперабельная первичная опухоль мозга»…

   До осени, до двадцатого октября, когда хоронили младшую сестру Петра, Александра Борисовна успела найти след своей дочери, увериться, что ее девочка выжила, и даже коротко поговорить с человеком, который знал Наденьку.
   После той, самой первой встречи с Каролиной она позвонила ей ровно день в день, как и было назначено. И сразу услышала ликующий возглас: «Встречаемся через час у памятника Шевченко! У меня адрес детдома, куда угодила твоя Надя. Это единственное, что смог выяснить Владимир Константинович…»
   Шурочка была на месте за полчаса до срока. А когда подошло время, получила конвертик с адресом, деньги на дорогу и пять пачек папирос. На все выражения благодарности Каролина только отмахнулась характерным сердитым жестом, на миг прижалась мягкой щекой к ее лицу и пошла не оборачиваясь. На другой стороне Сумской быстро оглянулась и тенью исчезла в какой-то подворотне.
   Выглядела она неважно, но в своем эгоистическом ликовании Александра Борисовна не обратила на это внимания, а вспомнила много позже, когда наткнулась в местной газетке на траурное уведомление о кончине Каролины Зеноновны Борцух, подписанное ее супругом Богатыревым В. К.
   Открыто появиться на Первом городском, принести цветы, стоять среди родственников, соседей и знакомых покойной – о подобном Александра Борисовна даже не мечтала. Кто она для всей этой толпы чужих людей? Нужно-то ей совсем немного – взглянуть, увидеть и запомнить место, где будет предано земле измученное тело Каролины. Чтобы когда-нибудь потом, неважно когда, показать дочери… Впрочем, никто не обратил внимания на худощавую сутулящуюся женщину в сером чесучевом плаще, стоящую на соседней аллее с букетом слегка тронутых ночными заморозками желтых хризантем в руках. Да и лица ее было не разглядеть из-за низко повязанного, дымчатой тонкой шерсти, шарфа. Шарф этот, как и многое другое, нашелся в свертке, который Шурочка получила в подарок от покойной Каролины. И волосы она им покрывала не впервые – на том же кладбище, в дальнем конце, у самой ограды, едва виднелся бугорок – место, где родня с великим трудом похоронила в первый месяц страшной военной зимы ее отца и мать.
   Туда она и направилась, ненадолго задержавшись на аллее у входа, где что ни могила, то черный лабрадорит, чугун и золоченые буковки. Только и успела разглядеть между серыми драповыми спинами двух рослых молодых мужчин: одного в демисезонном, длиннополом, застегнутом до горла на все пуговицы, схожего лицом с матерью, и другого – попроще, без шляпы, с рассыпающимися на обе стороны светлыми волосами, неуместно подвижного. Братья поддерживали под руки отца, с которого после смерти Каролины вмиг слетела чиновная броня – трясущийся старик, убитый горем.
   Как она была ему благодарна, но вот – даже не могла позволить себе подойти поближе, коснуться, пожать руку, сказать что-то сочувственное…
   Когда они с Каролиной встретились в последний раз, Шурочка дала полный отчет о поездке в райцентр в Полтавской области, где находился тот самый детдом. Со слов заведующей выходило, что Надя попала туда из приемника-распределителя зимой сорокового. В начале войны учреждение было эвакуировано в Заволжье. Девочка пережила эвакуацию, дизентерию и круп, возвращение на Полтавщину, где от прежнего детдома остались зола, битый кирпич да искореженные балки, а в сорок шестом была направлена в фабрично-заводское училище при электромеханическом заводе. Теперь предстояло найти это самое ФЗУ, где должны же остаться какие-то следы…
   Потом трубку перестали брать – видно, съехали на дачу, решила Александра Борисовна. Звонила она и в сентябре, утром, как и велела Каролина, но все безрезультатно, телефон молчал. А позже закрутилась – нашла работу, устраивалась, а заодно и сменила место жительства.
   Нужды она не испытывала – деньги были. В тот раз, у памятника, вместе с адресом детского дома ей сунули в карман кофты такую сумму, что дома, распечатав на Ивановой кухоньке конверт, Шурочка впервые за долгие годы расплакалась. Эти полусухие, судорожные слезы были вызваны не одной только человеческой добротой, которой ей пришлось видеть не много. Скорее – одиночеством и страхом, что тонкая ниточка оборвется и отыскать дочь так и не удастся.
   Да мало ли было причин… Взять хотя бы сложности с Иваном, хозяином квартиры, где она пока что жила. С ежедневными пьянками, без которых он не обходился, Буславина так-сяк смирилась, от гомона, грязи и бестолковщины его приятелей пряталась в своей комнатушке, даже приколотила на дверь задвижку. И вообще старалась пореже бывать по вечерам дома. Но тут Ивану втемяшилось жениться. Два дня он не пил совсем, вид имел задумчивый, и она мигом заподозрила неладное. На третий день он решился, утром встретил ее на кухне с букетом ромашек из соседнего палисадника и сделал предложение. «Тебе, Александра, деваться некуда, – мрачно заключил Иван свою речь. – Будем жить как брат с сестрой…» – «А если я дочь найду? – спросила она. – Я, уж ты прости меня, Ваня, кроме Нади, никого не люблю, мне никто больше не нужен. Зачем тебе такая жена? Я лучше уйду… И она тебя не поймет, ты – пьющий человек…»
   На последнее замечание Иван сильно обиделся, и отношения как будто окончательно разладились. Тогда Шурочка решила поговорить с ним прямо, хотя деваться ей и в самом деле было некуда. Однако снова где-то наверху ей вышла поблажка: сам же Иван помог ей получить место дворника на улице Данилевского, к тому же с жильем.
   Служебное дворницкое жилье показалось ей дворцом. Полуподвал во втором подъезде огромного серого шестиэтажного дома: просторная темноватая комната, от которой узкий коленчатый коридорчик вел в кухню с газовой плитой, ржавой чугунной раковиной и выгороженным из фанеры санузлом. Окна выходили во двор, который отныне становился ее участком, как и тротуар вдоль фасада на Данилевского. В доме было восемь подъездов, сквозных, на два входа, как строили в двадцатых, и, чтобы подзаработать на меблировку, Шурочка подрядилась на пару с еще одной дворничихой мыть эти подъезды дважды в неделю.
   Дело о реабилитации завязло в инстанциях, но Александра Борисовна не особенно и хлопотала. По чести сказать, хотелось ей одного: все начисто забыть и чтобы фамилию «Буславина» никогда больше не вспоминали те, кому по должности положено помнить все и всех. Только через пятнадцать лет она получила на руки ордер на свою квартиру, а к ней – настоящую городскую прописку…

   О Наде ей рассказала девушка по имени Маруся; с ней Буславина виделась всего раз, однако и этого оказалось достаточно. Она нашла то самое ФЗУ в длинном бараке на задворках огромной заводской территории, и завуч, бывший фронтовик, дал ей исчерпывающую информацию: Надежда Петровна Борцух вместе с еще тремя девушками, получив специальность штамповщицы второго разряда, была направлена на Инструментальный завод. Для надежности Александра Борисовна спросила имена и фамилии остальных девушек – и ей сказали.
   Инструментальный находился на другом конце города. Не теряя времени, она помчалась туда, заранее обмирая, однако на проходной появилась одна Маруся. Взглянула с подозрением и сразу же потребовала документ, удостоверяющий личность.
   – Зачем вам? – спросила Александра Борисовна, протягивая еще новенький с виду паспорт. – Вы мне не верите?
   – Доверяй, но проверяй, – усмехнулась Маруся, возвращая документ. – Мало ли че. Вон – и фамилия другая. Мы с Надеждой детдомовские, нас никто никогда не искал, а сироту всякий обидит. Она мне первая подружка была, даже кровати стояли рядом…
   – С чего вы взяли, что Надя сирота? – У Шурочки задрожали руки и туго забухало сердце. – Я ведь сразу сказала, что я ее мать. Давайте, Маруся, где-нибудь присядем…
   Они вышли на улицу, свернули за угол и устроились на чугунной скамейке в грязноватом скверике; тут же, воркуя, слетелись пыльные настырные голуби.
   – Надежда думала, что ее родители погибли в войну. – Маруся жадно затянулась и окинула Александру Борисовну острым взглядом из-под наведенных фиолетовым карандашом век. – Мы о таких вещах вообще редко говорили. Я была старше на полгода, и когда в сороковом ее привезли в детдом, сразу взяла над ней шефство. Она была тощая, как куренок, все время плакала и не спала. В красивом платье… Мои-то все померли в голодуху… Мы с ней были как сестрички.
   – Спасибо, Марусенька, что поддерживали Надю, – понемногу успокаиваясь, проговорила Буславина. – А где же она сейчас?
   – А с чего это у вас разные фамилии?
   – Надюша по отцу записана…
   – Он что – немец был?
   – Поляк, – ответила Александра Борисовна. – Его в тридцать седьмом расстреляли.
   – Ага… – Маруся пнула носком босоножки ближайшего голубя. – Вот как, значит… Надежда ваша выскочила замуж – за курсанта военного училища, я была на свадьбе дружкой. Позже забегала несколько раз ко мне в общагу, еще какое-то время выходила на работу, так что виделись. Потом ушла в декрет и больше не вернулась. Уехали с мужем куда-то, а куда – понятия не имею.
   – Погодите, погодите! – Буславина умоляюще схватила ее за руку. – Не так быстро, Маруся. Значит, Надя вышла замуж и родила ребенка? Что за человек ее муж?
   – Максим Смагин, – с непонятной интонацией произнесла девушка, щелчком отправляя окурок в кусты. – Прикипел к Надьке с первого взгляда. Мы Новый год встречали – в цеху дали пригласительные на вечер в артиллерийском училище. Ну, пошли, и он сразу же ее пригласил. Танцевали. Такой себе: с выправкой, вежливый, вроде бы симпатичный. Хотя если честно – не очень-то он мне показался, я привыкла к парням попроще. Ну, Надежде я этого не говорила, ясно, что влюбилась… Между прочим, фамилия у нее теперь мужнина, так что ищите как Смагину. Последний раз мы с ней виделись осенью пятьдесят первого – она приходила уже с мальчишкой на руках.
   – Значит, моему внуку пять лет?
   – Около того. Назвали Савелием, родился в августе. Крепкий бутуз, спокойный, щекастый, на отца похож…
   – А как они жили с мужем? Ладили?
   – Мне почем знать? Смагин запретил Надежде видеться с детдомовскими, тайком приезжала. Особо не распространялась, а так – вроде бы все как у людей… Еще папироской не угостите?
   – Пожалуйста, не стесняйтесь. Как же вы, Маруся, узнали, что они уехали? – спросила Александра Борисовна.
   – Чисто случайно. Она позвонила Золотову, завучу ФЗУ, которое мы с Надеждой кончали, – попрощаться. Мы его уважали. А тот через время мне сказал. Мол, убыла вместе с мужем-офицером куда-то под Киев. Мне обидно стало, что она не захотела со мной повидаться напоследок. В общем, разошлись дорожки…
   – Видно, не получилось, – смутилась Александра Борисовна. – Обстоятельства… Во всяком случае – огромное вам спасибо. Попытаюсь теперь выяснить в этом училище, куда…
   – Без толку, – перебила Маруся. – Ничего там не скажут, это ж армия. Я пробовала, а потом плюнула. А вы с Надеждой все-таки похожи!
   – Вот как? – рассеянно произнесла Буславина, глядя в сторону. – Что же теперь делать? Может, еще раз попросить этого вашего Золотова? Он незлой человек, и все-таки начальство.
   Девушка дернула острым плечом и поднялась со скамьи.
   – Вам виднее. А мне бежать надо. Есть же там всякие справочные, адресные столы… не иголка в сене, найдется…
   Александра Борисовна еще долго просидела в чахлом скверике у проходной, взвешивая, с чего начать. И пришла к выводу, что самое разумное теперь – снова связаться с Каролиной. Уж ее-то мужу выяснить такую безделицу, как нынешнее местопребывание кадрового офицера Максима Смагина, его жены Надежды Петровны и пятилетнего сына Савелия, – легче легкого.
   Однако ничего из задуманного ею не сбылось.
   Лишь через год все сдвинулось с мертвой точки – когда она наконец преодолела навалившуюся пустоту и отчаяние, а заодно череду мелких, но изнурительных хворей, заработанных в Норлаге и ссылке. Теперь она снова могла упрямо двигаться к своей единственной цели: увидеть дочь, прежде чем умереть.
   Приближались новогодние праздники, было морозно и ветрено. Жители улицы Данилевского давно привыкли к фигуре худощавой женщины в ватнике и сером шерстяном платке, спозаранку скалывающей наледь или орудующей широкой деревянной лопатой, разгребая заносы. Дворник Шура – кое-кто с ней здоровался, но далеко не все. И неудивительно – с этой замкнутой, не по-простому вежливой особой и языками почесать было не о чем. Обитала она в подвале второго от угла подъезда, редко выстаивала в долгих очередях за хлебом или к бочке с разливным молоком. К ней не ходили выпивать женатые слесари и сантехники, оттепельными вечерами она не сидела со старухами на лавочке у подъезда, не нанималась мыть окна, не брала стирку на дом у обеспеченных жильцов и ни разу не согласилась идти в понятые, как ни матерился участковый.
   Никому не было дела до того, что Александра Борисовна, отмахав ломом, лопатой и скребком, едва доползает до своего подвала. Там, стащив мокрые неподшитые валенки и ненадолго освободившись от гула тревожных мыслей, заполнявших ее голову во время работы, она грела в кухне на газу воду, опускала распухшие ноги в таз и блаженно закуривала.
   Думала она всегда об одном и том же: время уходит.
   Чтобы не сойти с ума от этого, по вечерам взялась заново учить языки – польский, немецкий, французский, и для заработка вошла в долю с другой дворничихой – они разделили еще один участок. Напарницу звали Светлана. Она была вдовая, бездетная, еще не старая, но рыхлая, мучилась ревматическими болями. Теперь они три раза в неделю в четыре руки ворочали контейнеры с мусором в соседнем дворе и кололи лед. Собранную за полгода сумму Александра Борисовна потратила на новехонькую радиолу «Минск» и дюжину пластинок классической музыки – только что появились «долгоиграющие». Книги ее больше не интересовали, а газет она и раньше в руки не брала…
   Однако новый, тысяча девятьсот пятьдесят седьмой год Александра Борисовна встретила не в одиночестве.
   Было уже около десяти, она собиралась ложиться – утром предстояло разгребать новогодний сор на участке. Праздник не вписывался в ее планы, не то было настроение, чтобы веселиться. Но тут затрезвонили в дверь. Она отперла, с удивлением обнаружив на пороге слегка уже захмелевшую Светлану, а когда та ввалилась, на ходу дергая крючки лысоватой шубейки, осторожно поинтересовалась:
   – Что-то случилось, Света?
   – А ни хрена, слава те Господи! Дай, думаю, забегу. Ты тут одна, как сова в дупле… Хоть Новый год встретим по-человечески!
   Буславина растерялась. В доме было пусто: остатки мелкой вареной картошки в кастрюле, немного сливочного масла, бутылка кефира, где-то на полке ржавела забытая банка килек в томате. «Все в дело пойдет. – Светлана решительно прошла в комнату. – Стели-ка, мать, скатерку! Закуска у меня с собой!»
   Скатерти не было, пришлось обойтись полотняными салфетками. Два граненых стакана, миска для принесенного гостьей винегрета, блюдца для соленых огурцов и краковской колбасы, тарелки, вилки.
   То ли от «Московской», то ли от жалобных круглых глаз Светланы, блестевших, как мокрые лесные орехи, то ли от безысходности Александра Борисовна впервые выложила чужому человеку все: о дочери, об отце Нади, о норильском лагере, о смерти золовки Каролины и встрече с Марусей.
   – Гордыни в тебе много! – укоризненно кивая, проговорила Светлана. – Что ж ты молчала? Могла бы хоть у меня спросить, мой мужик был здешним участковым. А погиб по-дурному: понесло его в пятьдесят третьем в Москву – вождя хоронить. Идейный был. Ну и задавили в толпе на Петровке. Я беременная на четвертом месяце, не работала из-за ревматизма, квартирку только-только получили в этом доме – две комнаты, балкон, кухня хорошая… Привезли в гробу, у меня выкидыш, месяц на больничной койке… Так о чем это я? А, вот оно! Пенсию за него дали крохотную, зато не забывают – подарки к праздникам, то-се… В райотделе один пожилой хрен по мне сохнет, капитан Бочкин, замуж зовет. Паспортным столом заведует… Идти?
   – Нельзя тебе дворником, – сказала Шурочка. – Если, конечно, хочешь знать мое мнение…
   – Да не о том я. – Светлана со стуком влепила опустевший стакан в столешницу. – Фамилию мне напиши, имя-отчество дочери, возраст и где родилась. А я снесу ухажеру своему. Он нос совать не станет, сделает для меня – и все. Скажу: подружку потеряла в войну…
   Александра Борисовна уже ни на что не надеялась и особо не воодушевлялась. Сказывалась давняя привычка не верить словам. Каково же было ее удивление, когда спустя несколько месяцев, в конце апреля, соседка появилась – и снова с бутылкой. Не говоря ни слова, прошествовала в кухню и торжественно провозгласила:
   – Гуляем, Александра! Повод налицо. Даже два. Первый: я выхожу за Бочкина. Да погоди с поздравлениями! А второй – он таки добыл тебе адрес. И знаешь что? Дочка-то твоя проживает не где-нибудь, а прямо под носом, ходу пять минут…

   Теперь она стояла перед домом, номер которого врезался ей в память навсегда, и впервые в жизни по-настоящему молилась.
   Когда Светлана вручила ей свернутый пополам листок из блокнота, на котором разборчивым канцелярским почерком был написан адрес Нади, Александра Борисовна вместо законной радости запаниковала. Стремиться к цели, оказывается, легче, чем сделать последний шаг. Как примет ее дочь? Какая она, поймет ли все, простит ли ее?
   «Надо же, дичь какая… – подбодрили ее, – ну хочешь, пойду с тобой?»
   Она отказалась, однако Светлана не удержалась и заявилась ровно в тот день, который Шурочка назначила себе для свидания с дочерью. День дважды откладывался – мешали нервы, сомнения, мелочные заботы, – и наконец она решилась.
   Светлана принесла новые туфли, которые не подошли, и дурацкую шляпку с вуалькой. На это Александра Борисовна заявила, что наряжаться не станет, пойдет как есть, хоть в лохмотьях; напарница посмотрела с состраданием, отмолчалась, но потом все-таки настояла на том, что уложит ей волосы и побрызгает духами…
   Надин дом оказался не в пяти минутах, а в районе Сумского рынка, ближе к парку, и эту дорогу Александра Борисовна прошла пешком, убеждая себя, что ходьба ее успокоит. Было около половины двенадцатого. Потом она немного постояла перед домом, поднялась как в тумане, нажала прыгающим пальцем беленькую пуговку звонка. Зачем-то сдернула сиреневый шифоновый шарфик с шеи и застыла, комкая его в руке.
   Высокий мускулистый молодой мужчина в белой майке и спортивных брюках так резко распахнул дверь, что Шурочка едва успела отскочить.
   – Вам кого? – нетерпеливо спросил мужчина.
   – Мне нужно… Надю… Надежду Петровну…
   – Ее нету. Ушла с сыном к врачу.
   – А когда вернется?
   – А вам зачем? Не знаю.
   Он попытался было захлопнуть дверь, но Шурочка отчаянно воскликнула:
   – Постойте! Вы ведь Максим Смагин, ее муж?
   – Допустим. – Светлые, настороженные, с узкими зрачками глаза мужчины внимательно ощупали побледневшее лицо Александры Борисовны. – Муж. И что из того?
   – Мне нужно с вами поговорить. Позвольте мне войти, Максим Карпович…
   Он впустил ее, молча провел по коридору в тесную кухоньку, кивнул на табурет, а сам сел напротив. Александра Борисовна сразу, в два приема, вытолкнула из себя: «Я – мать Нади. Очень долго искала дочь…» – однако хозяин дома и бровью не повел. То, что эти слова никак не подействовали, заставило ее сбиться. Мужчина мучительно долго не разжимал твердо очерченных губ, в лице не дрогнула ни одна черта. Наконец, окончательно переварив ситуацию, он насмешливо спросил:
   – И где же вы все это время пропадали?
   Она хотела ответить, но Смагин резко перебил:
   – Сдали Надежду в детдом, пропали неведомо куда, а теперь сваливаетесь нам на голову? Хм, а ведь вы и в самом деле похожи… Я сразу, как увидел в дверях, подумал: какая-то родственница жены. А оказалось вон что – дорогая теща собственной персоной.
   Оставалось надеяться, что Надя вот-вот вернется и прекратит эту хамскую пытку. Александра Борисовна собралась с силами и, стараясь, чтобы голос звучал ровно, произнесла:
   – Моей дочери было девять лет, когда меня арестовали по ложному обвинению. Она должна многое помнить. И уж во всяком случае, точно знать, почему попала в детский дом. Неужели она вам ничего не говорила?
   – Ни слова. Понимайте как угодно. А я вам все-таки скажу, что это на самом деле значит: ей до вас дела нет, где бы вас ни носило. Моя – жена – вас – не помнит, – отсекая каждое слово ударом ребра ладони по краю стола, произнес он. – Однажды я спросил, кто ее родители и где они, и Надежда однозначно ответила: погибли в войну. На этом тема была закрыта. Навсегда.
   – Но ведь я жива, и вот же – сижу перед вами! Богом клянусь, Максим, мне от вас с Надей ничего не нужно… – Шурочка, дрожа всем телом, вскочила. – Неужели вы не понимаете, что я ее мать, что все эти годы мечтала о встрече с дочерью, что наша семья пострадала в…
   – Ее семья – это я. И Надежду вы не получите! Это понятно? – рявкнул он.
   Буславина задохнулась, но справилась с собой и уже в следующую секунду прямо и твердо шла к выходу. Дверь позади захлопнулась. Она спустилась, шагнула из парадного на тротуар – полдень брызнул в глаза синевой и солнцем. Пришлось до боли стиснуть веки, чтобы не ослепнуть и не разрыдаться.
   Ничего не замечая вокруг, она быстро пошла переулками в сторону городского парка. Внутри дрожала каждая клеточка. Почти рядом со входом, обставленным колоннами, правее клумбы с петуниями и гипсового Горького, пустовала скамья. Шурочка присела, нашарила папиросы и прикурила, ломая одну за другой спички.
   Пока рылась в кармане плаща, на гравий, глухо звякнув, выпала связка ключей – два от квартиры, один от мусоросборника во дворе и еще один – от подвала, где хранился дворницкий инструмент. Второй замок пришлось врезать совсем недавно – уже вовсю орудовали весенние домушники. Шурочка нагнулась и подняла. А когда выпрямилась, твердо сказала себе: «Приду домой и повешусь!»
   Она не знала, что разминулась с дочерью всего на семь минут.

   Возвратившись домой, Надежда раздела сына и отправила играть, а сама прошла в кухню, где муж, сидя за столом, смотрел в газету. Скулы у него были чугунные. Она сразу заметила на полу, рядом с ножкой табурета, чужой шарфик.
   – Что это? – недоуменно спросила Надя, наклоняясь и поднимая лиловую полоску шифона. На нее сильно и приторно пахнуло «Рижской сиренью».
   – М-м? – промычал Максим, не отрываясь от газеты. – Наверно, та тетка обронила. Выброси и забудь.
   – Какая еще тетка? Да посмотри же на меня наконец!
   – Я сказал – в мусоропровод! – Он взглянул на жену исподлобья и добавил: – Которую я выставил отсюда. Сядь, не мельтеши.
   – Почему выставил? – Надежда осталась стоять, скрестив руки под грудью, чем раздражила его еще больше. – Да ответь ты толком!
   – Потому что морочила голову. Заявила, что якобы она тебе – мать.
   – Что?!
   – Явилась, нахамила…
   – И ты ее выгнал? Не выслушав, не дождавшись меня? Она что – к тебе, Максим, приходила?
   – Не ори на меня! Допустим, эта тетка и в самом деле твоя пропащая мамаша. Ну и что? Она отмотала срок, и немалый, а откуда нам знать – за что. Я ее приговора не читал. Может, зарезала кого-то или пособничала оккупантам?
   – Не смей называть мою маму теткой!
   – А как прикажешь? Ее высочеством? – Смагин вскочил, его гладкое, скуластое, недавно выбритое лицо исказилось. Теперь они стояли глаза в глаза, однако он сдержал себя и, понизив голос, продолжал: – Успокойся, Надежда. Сейчас мне только родственников с подмоченной биографией не хватает. У нас в отделе кадров сущие звери, и если выяснится, что я указал ложные данные в анкете… Ты вообще в курсе, что на мое место претендуют еще четверо? У нас семья, и наше будущее – главное. Забудь все, никто никогда не приходил. Понимаешь, о чем я?
   – Нет. И понимать не хочу. – Она покачала головой, не отрывая взгляда от его лица. – Присмотри за Савелием, я сейчас вернусь. Как она была одета?
   – Да не помню я ни черта! Седая, в плаще, самая обычная тет… – Максим осекся, внезапно растерявшись, но сейчас же заорал вдогонку: – Ты еще пожалеешь! Дура набитая, давай, беги, ищи ветра в поле…
   Надежда уже не слышала – крепко зажав в кулаке шарфик, на ходу сдернула с вешалки какую-то домашнюю кофту и помчалась вниз по лестнице. Потом металась по улицам, заглядывая в лица встречных и едва сдерживая злые слезы.
   Женщин в плащах не было. Нигде. Мгновенно устав, она опустошенно побрела на конечную трамвая. Вагон только что ушел, вокруг не было ни души. Ветер гонял мелкий мусор по мостовой, оборванный старик рылся в урне у дощатого, выкрашенного ядовитой зеленью диспетчерского павильона, да двое подростков в одинаковых кепках-восьмиклинках, пересмеиваясь и толкаясь, направлялись через дорогу ко входу в парк.
   Что-то словно толкнуло ее – позже Надежда так и не смогла объяснить себе, зачем последовала за шумными пареньками. Подростки умчались, за порталом открылась пустынная главная аллея, правее шла другая – дугой и поуже, в обрамлении стриженого кустарника. И там она сразу увидела женщину в плаще, одиноко сидящую на скамье.
   – Мамочка! – отчаянно закричала она. – Это я, Надя! Не уходи, пожалуйста!..

2

   – Я виделась с Марусей, она сообщила, что ты была у нее, что ты меня ищешь… В деталях описала твою внешность, манеру говорить. – Надежда, блестя глазами, рассмеялась. – Даже назвала марку твоих папирос. Мне пора бежать, мама…
   – Она добрая, эта твоя подружка, – у Александры Борисовны не осталось сил даже на то, чтобы обнять дочь. – Беги, беги. Ты запомнила мой адрес? Я буду ждать тебя, дорогая моя…
   Однако после всего, что случилось, сидеть в своем подвале, вздрагивать и прислушиваться: стучат или почудилось? – казалось ей немыслимым. Она догадывалась, что Максим Смагин запретит дочери видеться с нею. Это стало ясно уже тогда, при первой стычке, и дочь, если и придет, то тайком от него, а устроить такое свидание Надюше не просто. Промучившись в нетерпении пять-шесть дней, Александра Борисовна отправилась к дому, где жила Надя, побродила по окрестностям и отыскала место, которое раз и навсегда окрестила «постом». Оттуда были видны подъезд, площадка перед ним и окна квартиры, а сама она могла оставаться незамеченной.
   Эта бессменная вахта заполнила весь остаток ее жизни.
   Следить за происходящим оказалось несложно – двери в подъездах шестиэтажного дома напротив никогда не запирались, а высокие окна парадных выходили на проезжую часть улицы. Рядом – остановка троллейбуса, скверик, булочная и аптека, на соседнем углу – захудалый продовольственный магазинчик. Дежурила она, конечно, не с утра до вечера и не каждый день. В мороз и дожди пряталась в подъезде, а при погоде – на воздухе. Жизнь дочери протекала у нее на глазах, во всяком случае ее внешняя сторона, однако Шурочка неукоснительно соблюдала единственное условие: ни при каких обстоятельствах не попадаться на глаза ни Надюше, ни, тем более, ее мужу. Не так-то это было просто, но она справилась…
   Поэтому еще до того, как Надя впервые появилась у нее в подвале – дело было в середине мая, – Александра Борисовна видела свою дочь не однажды, и это доставляло ей ни с чем не сравнимую радость. Ее девочка была красавицей, без всяких преувеличений. Маршруты Нади оказались просты – магазины, сберкасса, прогулки с сыном. Всегда одна, очень внимательная к Савелию, и всегда с лицом, как бы обращенным внутрь себя.
   Максим Смагин уходил утром, возвращался поздно, но нередко являлся домой и в обеденное время. Шурочка ни разу не видела его с женой или ребенком; он выглядел постоянно занятым и озабоченным. Вот почему в тот, самый первый, раз она решилась и все-таки спросила: «Твоя семейная жизнь не удалась?» – «Почему ты так думаешь? – удивилась Надежда. – Разве я выгляжу несчастливой?» Александра Борисовна испуганно замахала, мол, что ты, что ты, просто у тебя всегда такое грустное лицо…
   Дочь провела у нее не больше часу, но успели они сказать друг другу многое. Надя узнала об отце, о Каролине Борцух, о том, что было с ее матерью.
   Потом подвернулся случай, и они провели вместе целый вечер, потому что Наде удалось улизнуть из деревни в Белгородской области, куда ее отправили на лето с сыном к родителям мужа. Сам Смагин находился в служебной командировке, Савелию предстояло идти в первый класс, и предлог нашелся – школьные принадлежности были в дефиците, закупать их следовало заранее.
   Так или иначе, а регулярно видеться не получалось, – Максим запретил жене даже думать об этом. Сказал как отрезал: «Выбирай! Или я, или твоя зэчка… Но знай: сына ты не получишь. И чтоб Савелий о ней ни сном, ни духом, поняла?»
   Они и без того встречались нечасто – несколько раз в году, исключая летние месяцы. Надя приходила всегда тайком, дарила ей какие-то мелочи, совала деньги, расспрашивала, в двух словах отчитывалась о внуке и о своей работе. Все второпях – дочери казалось, что муж следит за ней. К тому же Смагин начал все чаще выпивать. Нет-нет, она не жаловалась – сказала между прочим, как о самой будничной вещи. И добавила: муж хочет еще мальчишку. Савелию уже двенадцать, он им страшно гордится…
   – А ты?
   – Не знаю. Я так устала, мама… Почему ты не напишешь заявление на телефон? Мы могли бы хоть перезваниваться.
   – Не имею права. Это пока еще служебная квартира.
   – Смени работу.
   – Надюша, я останусь без жилья. И кто меня возьмет – в моем-то возрасте, – Александра Борисовна усмехнулась. – Телефон – это опять конспирация, как и наши с тобой письма до востребования. Просто смешно… Ты ведь их уничтожаешь?
   – Нет.
   – Зря, – сокрушенно вздохнула Шурочка. – Если твой муж прочтет, будут большие неприятности. Там все слишком откровенно. Сожги их, прошу тебя.
   Впервые она посоветовала дочери уйти от Смагина вскоре после рождения внучки. Соглядатаем она была отменным, знала и видела все. Безобразно пьяного Максима, девиц из вольнонаемных в его новехонькой машине, то, как тяжело дочь носит беременность, какое у нее осунувшееся и замученное лицо. Надя все реже заглядывала к ней, да и сама Александра Борисовна погрузилась в муторные хлопоты о пенсии и жилье. А спустя три года, получив заветный ордер на свой подвал, она уволилась и тут же увязла в ремонте, которого настоятельно требовало ветхое помещение. Денег было в обрез, прикопить не удавалось, а попросить у дочери она не могла.
   В один из дней неожиданно явилась Надя с маленькой Александрой, спавшей в коляске: нервная, исхудавшая, она с порога попросила теплого сладкого чаю и, со стоном опустошив чашку, рухнула на стул и проговорила:
   – Единственное, чего я хочу, так это выспаться…
   – Сашенька капризничает?
   – Нет. Грех жаловаться. Удивительно спокойная девочка. Это Максим…
   – Может, уже довольно? Разведись с ним, Надюша.
   – Куда я пойду с двумя детьми, мама? К тебе в подвал? Нет у меня на это ни сил, ни средств. На что мы будем жить? И потом: Смагин достанет меня и здесь. Такой характер – все под контролем. Десять лет назад было иначе, но либо армия его сломала, либо мы просто разлюбили друг друга. Знаешь, мне кажется, что и Саша появилась на свет только потому, что он решил окончательно привязать меня к себе…
   – О какой любви ты говоришь? – возмутилась Шурочка. – Твой муж – ревнивый деспот, он просто опасен. Подумай о детях, что их ждет в будущем! Наденька, уходи от него. Уедем куда-нибудь, я буду заниматься внуками, ты найдешь работу…
   – Ничего не выйдет, мама. Видно, такая судьба. Может, со временем что-то переменится к лучшему.
   Однако со временем ровным счетом ничего не менялось.
   Как и прежде, дочь забегала не часто, без детей. Казалось, она окончательно смирилась, и к тому давнему разговору ни одна из них больше не возвращалась. Да и сама Шурочка все реже, особенно в непогоду, выходила на улицу, чему способствовали мелкие назойливые хвори, прежде всего одышка и артрит. Она жила замкнуто, как зверь в норе, пристрастилась к книгам, которые брала в районной библиотеке и глотала запоем; письма к дочери давно отошли в прошлое, а в быту она довольствовалась малым.
   Но жизнь снова выкурила Александру Борисовну из норы, едва она переступила рубеж шестидесятилетия. Надя не появлялась так долго, что она встревожилась, не выдержала и помчалась на «пост»: хоть издали, одним глазком – что там и как.
   И дождалась. Дочь шла по улице с обоими – Савелием, уже плечистым курсантом-первокурсником, и Сашенькой, крепко стискивающей руку матери. Ее внучка была рослой для своих пяти, с не по-детски определенными чертами. Но главное: Надежда снова ждала ребенка, с трудом волокла перед собой огромный живот. Об очередной беременности она и словом не обмолвилась.
   Шурочка ахнула. Она уже была готова сорваться с места, броситься через улицу, но выражение лица дочери ее остановило – там ничего не было, одно тупое равнодушие. «Господи, что ж это такое!» – у нее тяжело заныло сердце; тем временем дочь с детьми скрылась в подъезде. И уже на следующее утро она снова заступила на «пост».
   Все развернулось к концу недели.
   Днем она заметила Сашеньку, опрометью выскочившую из подъезда. Александра Борисовна насторожилась – кажется, девочка чем-то необычайно взволнована. Вскоре какая-то молодая, небрежно одетая женщина неуклюже спустила по ступенькам парадного громоздкую желтую коляску, что-то проговорила, обращаясь к девочке, и укатила. Сашенька уселась на скамейку, обхватила руками колени и съежилась, словно перепуганная зверушка.
   Было безветренно, тепло, тихо, безлюдно. Что за безобразие, – возмутилась Александра Борисовна, – пятилетний ребенок на улице один, без старших! В квартире мать и отец, она это знала определенно, потому что утром в обычное время Смагин на улице не появился и машина его стояла на месте. Савелий дома не живет, он на первом курсе, их пока держат в общежитии…
   Пока она раздумывала, что предпринять, показалась машина «скорой» и круто свернула к подъезду. Тут, как назло, прямо перед ней остановился троллейбус и закрыл от Буславиной происходящее, а когда она перебежала улицу, у подъезда уже никого не было, даже водителя косо приткнувшейся к цветнику «скорой».
   Потом она видела, как торопливо выносили на носилках укрытую до горла серым больничным одеялом бесчувственную Надю и как «скорая», скрипнув тормозами, скрылась за поворотом. Из подъезда никто больше не вышел: ни внучка, ни Смагин, – и Шурочка осталась оцепенело сидеть на скамье и ждать. Теперь ей было все равно, что скажет или сделает муж ее дочери, если вдруг увидит ее здесь. Руки не слушались, и она едва сумела прикурить.
   Прошло неизвестно сколько времени, пока на улице снова появилась молодая женщина с желтой коляской.
   – Послушайте! – Александра Борисовна вскочила. – Вы ведь в этом подъезде живете? Я видела, как вы разговаривали с маленькой Сашей. Что случилось с ее мамой?
   – А вам чего? – грубовато поинтересовалась женщина, нетерпеливо косясь в сторону подъезда. – Вы кто? Из собеса, что ли?
   – Да, – Шурочка машинально кивнула. – Как вас зовут?
   – Ну, Зоя… Я им соседка.
   – Скажите, Зоя, вы знаете, что с Надеждой Смагиной?
   – Рожает вроде бы. – Зоя толкнула неповоротливую коляску и, обернувшись, сказала: – Лучше у мужа спросите, хотя он злой как бес и еще не протрезвился… Вы, дамочка, дверь мне не подержите?..
   Она помогла женщине и, с минуту поколебавшись, сама шагнула в подъезд. Наверху с грохотом захлопнулись двери лифта, и он, гудя, пошел вниз. Александра Борисовна подождала, пока лифт остановится, вышла на улицу и отправилась в свой подвал. Ночью она не сомкнула глаз. Следующий день, который она провела на «посту», не принес никаких новостей.
   О том, что Надя умерла, а ребенок остался жив, и что хоронить дочь будут на двенадцатом городском кладбище, она узнала по чистой случайности.
   До того она жила как в вязком тумане, но с железным упорством снова и снова возвращалась на привычное место напротив Надиного дома. Два-три раза видела хмурого, озадаченного Савелия и ненавистного зятя, потом обоих вместе и еще каких-то двух незнакомых женщин – одна моложавая, а другая приблизительно ее лет. Прибыли они на «жигулях» первой модели. Пожилая была в темном дорогом костюме и крохотной шляпке из черной соломки. Машину вела сама и, едва выбравшись с водительского места, тут же закурила.
   Александра Борисовна все эти дни почти ничего не ела, поэтому вошла в магазинчик и стала в хвост предобеденной хлебной очереди – купить хотя бы городскую булку. Впереди возбужденно переговаривались две старухи из тех, что вечно перемывают соседские косточки, а у нее от голода кружилась голова, и она не обращала на них внимания, пока одна из собеседниц не воскликнула: «Плохо они жили, ох, плохо! Сам-то хоть и офицер, и с виду порядочный, а вел себя как пес. Зойку знаешь из нашего подъезда, шлендру горластую? Говорят, и с самим таскалась, и с сынком его Савелием…»
   Шурочка вздрогнула и вся обратилась в слух.
   «Женка-то его в родах померла, а он чисто взбесился…» – «Что ты говоришь? – затрясла головой другая. – Горе-то, горе какое…» – «Кому горе, а этому с гуся вода. И детей не жалеет; младенец-то выжил, теперь его сестрица прикатила – ухаживать станет. Вместе с их мамашей, видала паву? Будто не из деревни, а из самого что ни есть Парижа… Ох, и знаешь, что я тебе скажу: бедная эта Надя, бедная, ни за что настрадалась. Старший сын ходит как пришибленный, но он-то уже взрослый, а двое младших остались без матери… – Женщина вздохнула и понизила голос: – Он ведь, говорят, бил ее сильно…»
   Близкая к обмороку, Александра Борисовна, как приклеенная, шаг за шагом продвигалась вместе со старухами к кассе, пока не расслышала, где и когда будут хоронить ее дочь. А как только те умолкли и начали сосредоточенно рыться в кошельках, готовясь заплатить, – выскочила из булочной и остановилась как вкопанная, слепо вглядываясь в человеческие лица, будто все еще не веря и пытаясь отыскать среди прохожих, живых, свою Наденьку…

   С кем ей было поделиться несчастьем, ведь ни друзей, ни знакомых вокруг не было – она всегда трудно сходилась с людьми. Иных Александра Борисовна раздражала замкнутостью, скупостью на слова, безразличием к материальной стороне жизни и странной брезгливостью. Даже манерой курить, стряхивая пепел куда попало. Только и оставались – Светлана да еще одна пожилая женщина, с которой она свела знакомство в библиотеке. Прежде она не раз забегала к этой Татьяне Наумовне, утомившись стоять на «посту», – перекусить, перехватить десятку до пенсии. Сблизило их и то, что обе потеряли молодость и здоровье в лагерях: одна в Норильске, другая в Северном Казахстане. К ней-то и бросилась в отчаянии Александра Борисовна, благо приятельница жила близко, у самого Сумского рынка.
   Татьяна Наумовна была веснушчатой старой девой с жидкими кудельками, спаленными хной, увлекалась чтением мемуаров, собирала почтовые открытки и расклеивала по альбомам; в трехкомнатной квартире, доставшейся ей от родителей, пахло котами и слежавшейся зимней одеждой. Раз или два в месяц здесь появлялись троюродные племянницы – наскоро прибраться, а заодно утащить ту или иную семейную реликвию. Залогом добрых отношений между пожилыми женщинами служила своего рода конвенция: не курить в квартире, не обсуждать родственников, не вспоминать лагерные времена и не повышать голос. От всего этого у хозяйки дома до небес взлетало давление.
   Когда в прихожей квартиры загремел звонок, Татьяна Наумовна отперла, охнула и схватилась за косяк. Александра Борисовна стояла перед ней как привидение: пошатываясь, с белым растерзанным лицом и закушенными до крови губами.
   С этого момента женщины больше не расставались до роковой болезни хозяйки дома. И не то чтобы Александра Борисовна осталась здесь жить, – ее просто не отпустили. Все было высказано в тот вечер: загубленная и необъяснимая жизнь, мука и отчаяние, поиски Надюши, – не нашлось только ответа на вопрос: почему же отступила, почему не боролась за дочь и внуков с мерзавцем…
   На кладбище, где хоронили Надю, они отправились вдвоем: стояли поодаль, цепляясь друг за друга, словно на палубе идущего ко дну корабля. Людей было немного, и Максим Смагин нет-нет да и косился в их сторону. Однако ничего не посмел; и когда все было кончено, быстро ушел, у могилы остался только старший сын.
   Шурочка приблизилась, беззвучно уронила принесенные цветы на взрытый суглинок, а затем позволила Татьяне Наумовне увести себя, оглушенная двумя утренними таблетками валиума, с неотвязным привкусом горя и валидола в иссохшем горле.
   Лишь через полгода она снова решилась взглянуть на дом, где жила Надя. Все это время она провела в квартире приятельницы в какой-то зыбкой полудремоте: то изредка поднимаясь с расшатанного дивана в гостиной, чтобы наведаться в свой подвал, получить пенсию, купить продуктов, сходить на кладбище, то лежа без сна и вымаливая в темноте, чтобы скорее пришла смерть и закончились мучения.
   Татьяна Наумовна по своей доброте и глупости без конца тормошила ее, мешая сосредоточиться на самом главном. Пичкала витаминами и травяными отварами, гнала на рынок, в парк, требовала бросить курить, пыталась читать вслух какие-то книжки, но в конце концов сдалась, махнула рукой и вернулась к своим открыткам.
   Не в последнюю очередь от этого назойливого внимания Шурочка и сбегала на свой «пост». Но не часто и ненадолго – шли месяц за месяцем, и приятельница стала все чаще жаловаться на нездоровье. Хотя до того, как у нее случился первый инсульт, Александра Борисовна успела повидать своих внуков. Коляску с младшим везла рослая женщина, в ее лице и повадках отчетливо проступало сходство с Максимом Смагиным, рядом семенила нарядно одетая Сашенька. Видела она мельком и их отца, а однажды нос к носу столкнулась на троллейбусной остановке с Савелием…
   Потом она почти не выходила – ухаживала за частично парализованной Татьяной Наумовной. Это длилось всю весну, лето и начало осени, а когда приятельницу в дождливом и ветреном октябре настиг следующий удар, которого та уже не пережила, Шурочку мигом выставили за дверь бойкие племянницы.
   Она вернулась в свой подвал.
   В день пятилетия со дня смерти дочери Александра Борисовна побывала на кладбище, а потом у нее неожиданно случился сердечный приступ – прямо в парке, на той самой скамье, где когда-то ее окликнула Наденька. Она уже сползала на гравий, ошеломленная огромной болью внутри, дыхание останавливалось, однако успела синими бесчувственными губами прошелестеть бросившейся к ней женщине свои имя и адрес. И в больницу попала, как ей сказали потом, вовремя…
   Хроника дальнейшего существования Александры Борисовны Буславиной, довольно продолжительного по земным меркам, проста. Жизнь ее, никчемная и бесплодная, как она полагала, аккуратно нанизывалась на даты. Дни рождения и смерти дочери, дни, когда ей удавалось хотя бы издалека увидеть тех, кто когда-то был рядом с Надей… Все вокруг стремительно менялось, а она по-прежнему упрямо доползала до остановки троллейбуса напротив того самого дома, усаживалась под навесом и ждала.
   День, когда Шурочка неожиданно услышала рядом с собой детские голоса, тоже стал для нее праздничным. Она повернулась на обшарпанной скамье и увидела двоих – мальчишку лет девяти и девочку-подростка; они не обратили на нее никакого внимания, потому что яростно препирались.
   «Сашка, я не поеду к этому врачу, не хоч-чу!» – Паренек шипел и дергал плечом. «Еще как поедешь, Валька! – Девчонка рванула его за руку. – Отец в командировке, я сейчас старшая, и прекрати этот вой! Шляешься по помойкам, а теперь твои болячки лечи…» – «Ничего я не шляюсь, – у мальчишки перекосилось лицо. – Ты, Александра, – дура набитая! Это меня в школьной столовке каким-то говном накормили…» – «Вот в больнице и скажут – каким…» Она впихнула его в подошедший троллейбус, и Александра Борисовна счастливо улыбнулась вслед.
   «Крупная девочка, – подумала она, – стать от отца, но выражением лица, бровями, ртом – в мою дочь. Мальчик что-то уж очень щупленький, волосики белесые, а глаза Надины, может, чуть посветлее, – но, в общем, тоже симпатичный. Мои внуки. Самостоятельные… Вот, значит, как…»
   Но день, когда из подъезда выносили гроб с телом Максима Смагина, она едва не пропустила. Он умер в канун ее собственной даты – Шурочке исполнялось семьдесят пять. Она с самого утра отправилась на «пост», но шла долго, мешала одышка. А когда добралась, увидела, что у подъезда стоит катафалк, вокруг толпа, в основном военные, какие-то женщины, множество венков и цветов.
   Она спокойно перешла улицу и затерялась среди зевак. С первого взгляда узнала Савелия в погонах старшего лейтенанта, сосредоточенного и угрюмого, затем внучку, уже подросшую, в темном платке, с губами в нитку. Только Валентина нигде не было видно. Потом пошла толкотня, кто-то лупил молотком, отбивая заколоченную створку двери, наконец гроб вынесли и ненадолго установили на двух табуретах у подъезда.
   Лицо ее врага было старым, мятым, желтым, никаким.
   Александра Борисовна глубоко вздохнула и, выбравшись из толпы, неторопливо побрела в сторону своего подвала…
   Теперь она встречала только Сашеньку. Привычное и такое необходимое – хотя бы раз в неделю взглянуть на девушку, которая была ей необыкновенно симпатична. Остальное уже не имело значения, она просто терпеливо доживала жизнь. После того как не стало Максима Смагина, можно было бы прийти к внучке и рассказать, кто она ей, – но зачем? Девушку окружала шумная молодежь, она казалась энергичной, целеустремленной… Через несколько лет Александру все чаще стал провожать худощавый сдержанный молодой человек, тоже как будто славный. А как-то раз, в воскресенье, около полудня, он вышел из подъезда, и Саша окликнула вслед из открытого настежь окна: «Сережка, ты сигареты забыл и зажигалку! Давай, Федоров, поднимайся!..» Молодой человек задрал голову и развел руками – мол, опаздываю, некогда. «Позвоню тебе завтра в больницу!» – крикнул он и зашагал к остановке…
   Александра Борисовна не уставала удивляться – как надолго задержалась на этом свете. Выходила она теперь совсем редко, за ней понемногу присматривала еще раз овдовевшая Светлана – соседка, которая когда-то добыла ей адрес дочери. Вроде бы ничего не болело, только сил становилось все меньше, а мысли все чаще путались. Ей шел уже восемьдесят четвертый, близился Новый год, и Александре Борисовне вдруг нестерпимо захотелось невозможного: увидеться с внучкой один-единственный раз и проститься.
   Она осторожно намекнула Светлане, и та, сразу поняв, твердо сказала: «Сделаем!» Купила коробку конфет, после чего обе не торопясь выбрались из полуподвала и отправились по знакомому адресу. Стоял ослепительный зимний день – не слишком скользко, морозно, безветренно; кое-как доковыляли и уже остановились у подъезда, набираясь духу, когда подкатило такси. Из машины выбрался Сергей Федоров, лицо у него было перепуганное, а к груди он прижимал розовый пухлый сверток.
   Когда мужчина скрылся за дверью, Светлана подтолкнула ее: «Ну, с Богом, что ли, Борисовна?» – «Что ты, Света, – испугалась Шурочка. – Я не пойду. Видела мужчину с ребенком, с девочкой? Это муж моей внучки… Разве им до меня сейчас?..»
   Не прошло и года, как Александра Борисовна Буславина умерла.
   Было это в начале теплой осени. А незадолго до того Шурочка в последний раз ожила, ее высохшее, уже невесомое тело вдруг наполнилось новой энергией. Сама управлялась по дому, чаще стала гулять и допоздна засиживалась на скамейке с такой же, по ее словам, «рухлядью». Чувствовала она себя поразительно. Боли в спине и ногах все так же мучили ее, случались и приступы головокружения, но не в том дело – внезапно она раз и навсегда утратила возраст. По-прежнему курила, живо участвовала в обсуждении политических событий. Светлана притащила в подвал древний черно-белый телевизор с тремя каналами, и Александра Борисовна теперь была в курсе всех новостей, в особенности криминальных.
   А в начале сентября она постановила еще хотя бы разок взглянуть на окна того дома. Колебалась, несколько раз откладывала и наконец – решилась.
   Должно быть, день был выбран неудачно. Не успела она пройти и ста метров, как началась одышка. Идти стало тяжело, но до проспекта Ленина она доковыляла, а там ей помогли сесть в троллейбус и выйти на нужной остановке.
   Она долго приходила в себя: дрожали колени, на лбу выступила холодная испарина. Не было сил сделать несколько шагов, чтобы добраться до знакомой скамейки под навесом остановки… Шурочка набрала полную грудь пряного утреннего воздуха и вдруг молча, боком, повалилась на асфальт, едва не зацепив мусорную урну.
   К ней бросился человек, который вышел из того же троллейбуса и ждал у бровки, собираясь пересечь улицу. Под мышкой у него была большая нарядная коробка, перевязанная лентой.
   – Что с вами, бабуля? – склонился над ней мужчина.
   Она так никогда и не узнала, что последний человек, который к ней обратился, – был ее внук Валентин.
   Мужчина выпрямился и поспешно отошел.
   Перед тем как шагнуть на мостовую, он оглянулся. Старуха неподвижно лежала на безлюдной остановке. Ее допотопная, но аккуратно заштопанная одежда была испачкана пылью, платок сбился, обнажив седые короткие вихры, худые щиколотки стягивала резинка полосатых детских носочков.
   Он подождал, пока проедет дребезжащая маршрутка, перебежал дорогу и скрылся в подъезде напротив.
   Валентин Смагин действительно торопился – он только что вернулся из рейса и вез подарок племяннице Марточке, которой вот-вот исполнится год. В коробке лежала говорящая кукла в кружевном платье. И хотя ростом игрушка была с племянницу, да и в куклы Марта начнет играть еще не скоро, Валентин не смог удержаться.
   В его собственном детстве ничего подобного не было.

3

   Не тут-то было. Душное воскресенье, единственный выходной на этой неделе, выдалось безалаберным, с пустыми хозяйственными хлопотами, и они с женой так закрутились, что не осталось времени даже на вечернюю прогулку вокруг квартала. Эти прогулки Гаврюшенко называл «гонять по пейзажу» и старался не пропускать. Однако не выходило.
   Он уже проваливался в сон, уплывал мало-помалу, когда заверещал мобильный. Жена Ольга сонно зашевелилась, натянула простыню на голову и повернулась к стене.
   Кого там еще нечистый мордует? Гаврюшенко сбросил ноги с кровати, нашарил шлепанцы и поспешно выскочил в коридор, зацепив в темноте угол тумбочки. Номер знают с десяток людей, не больше. Он поплотнее прикрыл за собой дверь спальни, поморщился, потирая бедро – будет приличный синяк, – и косо взглянул на дисплей, где высветился незнакомый номер.
   – Ну, слушаю… – хрипло каркнул Гаврюшенко и тут же узнал взволнованный голос Сереги Федорова, приятеля со школьной скамьи. Который на много лет исчез из поля зрения, и если бы не случайная встреча… Так оно всегда и бывает, но в любом случае оба остались чрезвычайно довольны спонтанными посиделками в кафе и друг другом.
   – Леша, разбудил? Извини. Что это у тебя с голосом?
   – Жена спит. Я тут в коридоре… Але! Что? Что ты бормочешь, Серый, говори внятно!
   – Погоди минуту, сейчас перезвоню. Я за городом…
   Гаврюшенко отлепил от уха умолкший мобильник и прошлепал в кухню. Включил свет и, слегка досадуя, потянулся к сигаретам на подоконнике. Запретил себе курить после одиннадцати, но, опять же, не выходило.
   «С чего бы это?» – успел удивиться Гаврюшенко, и тут мобильный снова заверещал.
   – Что там у тебя? – с ходу спросил он.
   – У меня дочь пропала. Сегодня вечером… Нужна помощь.
   – Стоп. – Гаврюшенко сел, упер локти в стол и потянул к себе пепельницу. – Сбрось пар, успокойся и давай все по порядку. Ты где находишься?
   – Я не могу долго говорить. Это в Шаурах, километров тридцать от города… Знаешь эти места? Были с семьей на юбилее Савелия Смагина, старшего брата жены, у него здесь дом.
   – Так. Теперь чисто конкретно. Что значит – пропала? Она куда-то ушла?
   – Не она, а они. Около пяти Марта со своим дядей взяли катамаран, чтобы прокатиться по озеру…
   – С каким дядей? – перебил Гаврюшенко. – Не торопись, я внимательно слушаю.
   – Это младший брат Александры, живет с нами. Зовут Валентин. Когда стемнело и они не вернулись, мы бросились искать, но без толку – нигде никого. Попытаемся еще завтра с утра. Что делать-то в такой ситуации, Леша?
   – Во-первых, не паниковать. Они могли высадиться на берег, возможно, заблудились. Там, насколько я помню, несколько довольно крупных озер, берега сильно изрезаны, местами лес. А во-вторых… – Гаврюшенко сделал короткую паузу, соображая. – Значит, так. Если к утру ничего не решится – иди к участковому в старый поселок и подавай заявление. Нет на месте или откажется – немедленно возвращайся в город и дуй в райотдел. По месту регистрации сто процентов обязаны принять. Девочке твоей тринадцать?
   – Скоро четырнадцать.
   – Ну вот. Хотя я тебе сразу скажу – участковый особо шустрить не станет. Толку от него – ноль, но мало ли. Тем более что пропавших двое…
   Он не говорил всего – да и незачем Сергею знать, что в Шаурах никто даже не чихнет без ведома областного прокурора, который в позапрошлом году отгрохал там себе трехэтажную виллу. Весь поселок под Шерехом, не говоря о местной милиции, и если случилось серьезное, он сделает все, чтобы спустить дело на тормозах. Плохая реклама на фоне того, что областной, по его сведениям, еще с весны начал скупать через своих людей участки в Старых Шаурах.
   – И последнее. Как только попадешь в город, сразу позвони мне по этому номеру. Я тут наведу кое-какие справки.
   – А ты не смог бы сюда приехать прямо с утра? – Голос приятеля звучал тускло и потерянно.
   – Серый, у меня в понедельник с восьми совещание. И появляться в поселке мне ни к чему. Завтра все прояснится. Так позвонишь? – Он услышал совсем уже жалкое «да-да, обязательно», и Федоров отключился.
   «Бедняга, вот кому не позавидуешь», – подумал Гаврюшенко, морщась и закуривая вторую. В доме было тихо – жена не проснулась. Старший из сыновей, Федор, недавно женился и теперь жил отдельно. Младший спал у себя.
   По многолетнему опыту Гаврюшенко знал, что творят с людьми первоначальная паника и шок в случае внезапной пропажи близких. Знал и то, что процент благополучных исходов в таких ситуациях крайне невысок, но все-таки надеялся – авось обойдется. В конце концов, шанс есть, не всякая случайность кончается трагедией.
   Чем он может помочь приятелю? Если до утра новостей не будет, первым делом необходимо собрать всю информацию о братьях Александры Смагиной. При встрече в кафе Сергей только вскользь упомянул обоих – речь шла в основном о работе, жене и дочери. Они в тот вечер порядком выпили, возбудились, и разговор вышел бессвязный, оба то и дело перебивали друг друга, перескакивали с темы на тему.
   Хорошо запомнилось, что дочь Сереги – спортсменка, отличная пловчиха, чуть ли не мастер спорта в свои неполные четырнадцать. Такие запросто, по нелепому стечению обстоятельств, не тонут, хотя пословица и утверждает обратное. В принципе, вариантов раз-два и обчелся. Тепловой удар, сердечный приступ у мужчины, травма, поломка катамарана. Возможно столкновение на воде – отморозки на гидроциклах и скоростных катерах опасны и неуправляемы. Ну, и конфликт на берегу, что еще хуже. Жара, выходной, у воды полно пьяных и черт знает кого еще. То, что с Мартой был взрослый мужчина, в этом случае не играет роли, наоборот.
   В Шауры же ему ни просто так, ни по службе соваться нельзя, как бы ни хотелось помочь приятелю. Затяжная война с областной прокуратурой, начатая два года назад, в самом разгаре, и о его визите немедленно настучат Шереху. А тот спустит со сворки своих псов, и пошла писать губерния о превышении полномочий.
   Гаврюшенко с чувством, как гадину, ввинтил окурок в пепельницу и поднялся. Хлебнул минеральной, погасил свет и бесшумно прокрался обратно в спальню.
   Нужно взять себя в руки и во что бы то ни стало уснуть. Подъем в шесть: короткая пробежка, душ, овсянка, затем заехать заправиться – и прямиком на службу. Где предстоит выслушать доклад Бумбужеева, начальника отдела финансово-материального обеспечения, и в этом докладе также не предвидится ничего хорошего.

   Сергей Федоров позвонил около полудня, из дому.
   – Ну? – быстро спросил Гаврюшенко, откидываясь в кресле и ероша светлые вихры на макушке. – Есть новости?
   – Нет. – Голос приятеля звучал убито. – Искали с рассвета, по всем озерам и вдоль берегов. Ничего. После восьми вечера никто их не видел. Примерно известно только направление, в котором двигался катамаран, но там мы все обшарили… Что теперь делать? Савелий привез нас с Александрой в город, у него тут какая-то деловая встреча. Я обзвонил больницы, морги, травмопункты. Ничего похожего. Сижу в пустом доме, жене пришлось уйти на работу, у нее дежурство… Да – минут двадцать назад позвонил Родион. Говорит, нашли катамаран, да что толку, если он пустой…
   – О! – оживился Гаврюшенко. – А говоришь – нет новостей. Давай подробности.
   – Мы, значит, уехали, а Родион – это племянник жены – вместе с еще одним парнем пошли с расспросами по соседям, у которых участки вдоль берега. Ну, один там, не помню фамилию, Родион ее называл, – рыбинспектор тамошний… В общем, катамаран стоял прямо у его причала. Пустой, аккумулятор на нуле, но корпус без повреждений.
   – Посудина с электромотором? – спросил Гаврюшенко.
   – Да. И сосед утверждает, что ночью наткнулся на него на Гавриловском плесе, на середине, и отбуксировал к себе. Ничего примечательного, кроме пустого катамарана, не видел и не слышал.
   – А документы на плавсредство где?
   – Родион говорит, на месте. Сосед сказал, мол, собирался сообщить владельцу, да лег спать.
   – Собирался он… – недовольно и рассеянно проворчал Гаврюшенко, косясь на часы и одновременно шаря по столу в поисках зажигалки. – Тогда вот что, Серега. Я смогу официально подключиться к поискам только при одном условии: ты прямо сейчас отправляешься в свой райотдел, в дежурную часть, и подаешь заявление по установленной форме. В дела о пропаже людей городская прокуратура может вмешиваться в единственном случае: если есть основания полагать, что… ну, в общем, если есть на то веские основания.
   Он почувствовал, как Федоров у себя напрягся и опять запаниковал. Поэтому добавил, стараясь, чтоб звучало помягче:
   – Послушай, если Марта не появлялась в городской квартире… Ты не пытался выяснить, может, она у каких-нибудь знакомых? Или у твоих родителей. Такое возможно?
   – Не думаю, – вяло ответил Федоров. – У меня голова кругом. Нет у нее никаких особых знакомых, а мои родители на даче. Если б она там появилась, давно бы позвонили. Сам я соваться туда не хочу – у матери сердце. Старики оба в курсе, что мы собирались к Смагиным в Шауры, и если бы Марта внезапно возникла, это бы их удивило…
   – Ясно. – Гаврюшенко помедлил, закуривая. – Значит, дальше действуем таким образом. Свяжись с женой и уточни паспортные данные ее младшего брата. Дата, место рождения, имена и фамилии родителей, место работы, должность. Потом в милицию. В дежурной части тебе скажут, как написать заявление. Пиши на обоих – на Марту и на шурина своего, но по отдельности. Прихвати фотографии, если есть. Такие, где хорошо видны лица. В заявлении необходимо указать особые приметы, характерные привычки, одежду, которая была на них перед исчезновением, места, где оба бывали чаще всего.
   – Откуда мне знать, где бывает Валентин?
   – Не принципиально, – отмахнулся Гаврюшенко. – Нет так нет. Тебя опросят по обстоятельствам случившегося. Отвечай кратко, по возможности точно. Если у них есть свободные люди, могут предложить выехать на место происшествия для составления полной картины. Но это маловероятно. Розыском пропавших без вести на весь город занимаются два-три оперативника. В лучшем случае пойдет ориентировка постам ГАИ и патрулям. Через десять календарных суток они обязаны открыть разыскное дело.
   – Десять суток? – ужаснулся Федоров.
   – Таков порядок. Закончишь с этим – отзвонись. Где-нибудь встретимся и перекусим.
   – Нету у меня аппетита, – пробубнил Федоров.
   – Вот это зря. – Гаврюшенко снова покосился на часы. – Не валяй дурака. Нужно надеяться. Я уверен – все будет нормально.
   – Уверен?
   – Слушай, Серый, будь мужиком. Как сказано – так и делай. – Гаврюшенко сердито засопел и вырубил мобильный.
   До того, как Федоров позвонил снова, удалось кое-что откопать.
   Савелий Максимович Смагин, старший брат Александры, жены Сергея. Родился восьмого августа тысяча девятьсот пятидесятого года. Так что события действительно пришлись на его юбилей – шестидесятилетие, – куда Федоров отправился вместе с женой, дочерью и шурином.
   Личное дело полковника Смагина, ныне находящееся в архиве ДВО, выглядело гладко. Бывший замначштаба российской 81-й гвардейской мотострелковой дивизии, базировавшейся в Бикине, у самой границы с Китаем, сделал неторопливую, но вполне уверенную офицерскую карьеру. Без особых взлетов и провалов. Взысканий за ним не числилось, но одна деталь бросалась в глаза: за два года до срока, дававшего большие льготы и прибавки к военной пенсии, полковник без всякой видимой внешней причины вышел в отставку. Не в девяностых, когда на Дальнем Востоке целые армии выводились из состава вооруженных сил, не в начале двухтысячных, когда из-за нищенского денежного содержания десятки тысяч офицеров покидали службу, а в самом начале относительно благополучного две тысячи восьмого. И, не теряя ни дня, стремительно покинул Бикин, Хабаровский край, а заодно и Россию. Тридцать лет службы и лакомое генеральское звание псу под хвост.
   Формальным поводом было состояние здоровья, но причина могла оказаться какой угодно. Допустим, осточертели Савелию Смагину эти кулички, лопнуло терпение. Зэки тоже, согласно статистике, чаще всего уходят в побег на последних месяцах срока. Захотелось местечка потеплее, – ведь и отец Савелия предпочитал преподавательскую работу строевой службе.
   Полковник Смагин, однако, не страдал никакими серьезными заболеваниями. Потому что надо иметь стальные нервы и нерастраченный запас физических сил, чтобы сразу по возвращении в город, который за три десятилетия стал чужим, развить такую бурную активность. Кроме того, из России отставной замначштаба вывез солидный капитал, происхождение которого оставалось пока не ясным. Он зарегистрировал риэлтерскую фирму, приобрел просторное помещение в новом офисном здании и квартиру в центре города, а затем в считаные месяцы возвел комфортабельный дом в элитном поселке, куда простым смертным ходу нет. Разве что по грибы в окрестный сосняк…
   Гаврюшенко доводилось бывать в Шаурах. Место действительно отличное. Ничего лучше вблизи города не найти. Сонные озера, сосновый воздух, на удивление чистые берега. Угодья областной прокуратуры, главу которой ему так и не удалось схватить за руку по нашумевшему делу с земельными махинациями в пригородах. Сцепились они с Шерехом тогда не на шутку, отголоски скандала докатились до столицы, и оттуда последовало распоряжение: прекратить дискредитацию представителя закона. Дело закрыли. Память на обидчиков у Геннадия Ивановича длинная, но уголовное дело – особый литературный жанр, и если сегодня ему нет ходу, завтра оно у всех на слуху.
   Знаком ли областной прокурор с отставным полковником? Без вопросов. Иначе ему ни за какие деньги не удалось бы приобрести участок в поселке. И нюх у Шереха безошибочный, поэтому проще простого предугадать, как он поведет себя в обстоятельствах, когда на контролируемой им территории бесследно исчезают два человека, один из которых – девочка-подросток. Первым делом – избежать утечек информации… И что у нас там еще по отставному полковнику?
   Гаврюшенко тронул «мышь», погасший монитор вспыхнул. Женат, сын Родион – студент факультета международной экономики. Жена Инна, домохозяйка, два транспортных средства, по налоговой порядок, не участвовал, не привлекался…
   Весь его опыт следственной работы подсказывал одно: чем чище «личное дело», тем больше в нем спрятано. Поэтому снова взялся за мобильник и набрал номер коллеги, в чьих возможностях было выяснить если не все, то очень многое. «Петруша, дорогой, – как бы извиняясь, проговорил Алексей Валерьевич, – опять я с этим экс-полковником. Копни-ка ты его поглубже, особенно период перед увольнением из армии…»
   Младший в семействе Смагиных, Валентин, был почти на двадцать лет моложе старшего брата, но с Александрой их разделяло всего пять лет. Родился… – взгляд наискось скользил по экрану, – так… учился… дальше… в возрасте четырнадцати лет, после смерти отца, переехал в Хабаровский край, в город Бикин, известный единственно тем, что через него проходит Транссибирская магистраль. Там же располагался штаб мотострелковой дивизии, где к тому времени уже несколько лет служил Савелий Смагин. Пребывание в интернате закрытого типа… «Какого рожна? – удивился Гаврюшенко. – При чем тут интернат?» В дальнейшем проживал в семье старшего брата…
   По сравнению с Савелием шурин Сереги Федорова был мелковат, хотя жизнь у него, судя по всему, выдалась довольно беспокойной и бестолковой. Это только с первого взгляда, не вникая, может показаться, что профессия проводника – мирная, почти что женская. В последние два десятилетия вокруг железных дорог скопилось столько криминала и бешеных денег… не говоря уже о специфике контингента. Окончил среднюю школу в том же Бикине, но учиться дальше не стал и вскоре нашел работу на Транссибе. Затем перешел на уренгойскую линию, еще несколько раз менял места работы, пока, наконец, не покинул Дальний Восток и не обосновался у сестры.
   Почему? Вопрос хоть и за скобками, но подразумевает единственно логичный ответ. Доходы ниже средних и отсутствие постоянного жилья. А квартира, в которой обитает семья Федорова, по праву наследования принадлежит в равных долях Александре и ее младшему брату.
   В качестве обвиняемого и подозреваемого по уголовным делам Смагин-младший не фигурировал, не проходил он и по агентурным базам транспортной милиции. Единственный раз был допрошен как возможный свидетель происшествия в поезде № 27 °Cевастополь – Санкт-Петербург, однако по существу дела ничего показать не мог. В последние годы вел скромный, замкнутый образ жизни: служебные поездки, дом, ничего особенного. До сорока лет так и не удосужился жениться, но ведь у каждого, как говорится, свое…
   А теперь взял и исчез, прихватив с собой юную племянницу. Ни с того ни с сего.
   Предполагать можно все что угодно. Если закончится благополучно, на что Гаврюшенко, жалея приятеля, осторожно надеялся, – обычным недоразумением, семейной ссорой или чем-то в этом роде, то и черт с ними, с этими Смагиными. А нет – первым делом следует обстоятельно присмотреться к обоим братьям. Что-то здесь многовато вопросов…
   Тяжело вздохнув, Алексей Валерьевич закрыл файл, шагнул к окну и стал вертеть регулятор полудохлого кондиционера. Не добившись результата, вызвал по внутренней связи помощника. Предстоял малоприятный разговор с начальником службы внутренней безопасности.

   С Федоровым они увиделись уже под вечер у входа в «Лидо» – заведение типа прежних кафе самообслуживания, но с понтами: кондишн, вежливые девушки в униформе, охрана, снаружи летняя терраса с маркизами. Кормили вкусно и не слишком дорого, низкопробного спиртного не подавали, и хоть всегда было людно, без особого труда удавалось отыскать уютный закоулок со столиком на двоих.
   Приятель, поколебавшись, выбрал салат, фирменный пирожок и стакан томатного сока. Гаврюшенко же нагрузил поднос по полной программе, с утра во рту крошки не было, и до тех пор, пока не очистил все тарелки, глаз не поднимал и разговоров не вел. Потом, когда Федоров курил на улице, сходил к стойке и вернулся с двойным зеленым «Гринфилдом» без сахара для себя и чашкой «эспрессо» для приятеля. Заодно прихватил с лотка плитку черного шоколада.
   Федоров выглядел паршиво, тут ни прибавить, ни убавить.
   Он и по жизни был худощав, но теперь осунувшееся небритое лицо приобрело зеленовато-землистый оттенок, чисто у язвенника. Серый разрушался буквально на глазах, как перестоявший гриб. Алексей Валерьевич в точности знал, что там у него сейчас внутри. Давить нельзя – мгновенно сорвется в истерику, но и от расхожей психотерапии типа: «Дружище, держись, не раскисай, сейчас главное – быть собранным, ведь ничего, по сути, еще не случилось…» – пользы не жди.
   – Давай, выкладывай… – Гаврюшенко отхлебнул, поморщился, покрутил носом: – Ох, и дрянь, хоть медики и советуют. Говорят, после напряженного рабочего дня…
   – Что?
   – Как что? В райотделе был?
   – Ну, – безразлично отозвался Федоров. – Они мне с порога: трое суток еще не прошло.
   – А ты?
   – Не придумал ничего лучшего, как сослаться на тебя. Мол, такой-то из городской прокуратуры велел обращаться непосредственно к вам. Тут один мент, младший лейтенант, мигом притащил бланки и сел со мной.
   – Сработало? – усмехнулся Гаврюшенко. – Я утром с ними свяжусь, потороплю с ориентировкой. – Он согнал с лица улыбку. – Нового ничего?
   – Не знаю, Леха. Я дома после милиции еще не был. Бродил по городу, наведался к родителям на квартиру – заперто, сунулся было в бассейн, да вспомнил, что тренер Марты до десятого в отпуске. Потом позвонил Александре, говорят – на операции. Посидел в каком-то скверике, подумал… Нет, все равно не понимаю, почему…
   – Ты вот что скажи, – перебил Гаврюшенко. – Что там было, на этом… на юбилее? В первую очередь меня интересуют гости. И момент, когда Марта с твоим шурином собрались на прогулку.
   – Зачем это тебе?
   – Потом спросишь. Рассказывай.
   – Что там рассказывать? Приехали после полудня – Марта, Александра, Валентин и я. Привез нас Родион, сын Савелия. Гости начали собираться только часа через два. Инна – жена Савелия – готовилась к застолью. Осматривали новый дом, пили кофе. – Федоров слегка оживился, на скулах пятнами проступил румянец. – Сад у них отличный, все ухожено, роскошный газон, водоем с карпами… Да, и вот еще что, чуть не забыл: пока мы оставались в доме, Марта с Родионом возились с катамараном, даже поплавали немного. Вот почему я уверен, что она знала, как с ним управляться. Наверняка Родион все объяснил и показал. Племянник этой штукой гордится – подарок отца.
   – Какие у него отношения с Мартой?
   – Дружеские. Он парень мягкий и отзывчивый, не чета Савелию. К нашей дочери относился чуть свысока, но по-родственному, бережно… Я был просто потрясен, когда Родион вдруг взорвался и стал орать на отца и мать, когда узнал, что Марту с Валентином отпустили на озеро без его ведома. Я ничего подобного от него раньше не слышал…
   – Погоди-погоди, – перебил Гаврюшенко. – Он что, был не в курсе? То есть у владельца катамарана даже не спросили разрешения?
   – Не в том дело. Инна как раз послала его в город с поручением. Вот когда он вернулся и не обнаружил ни Марты, ни катамарана, то поднял шум. Вроде бы они сговорились порыбачить, а вместо этого Марта вздумала кататься. Из-за этой рыбалки мы даже решили заночевать у Смагиных, хотя в понедельник всем, кроме меня, на работу. И как только Родион уехал, Марта стала приставать к матери, а чтоб та не нервничала и не отказала, уговорила ехать и Валентина. Как-никак, взрослый мужчина. Когда это было? Вероятно, около шести – гости уже начали расползаться.
   – Хорошо. Теперь о гостях. Был среди них квадратный солидный господин с выпяченной нижней губой? Редкие волосы, шатен, зачес справа налево, прикрывает плешь. Очки в золотой оправе, ну и прочая экипировка в том же роде. Звать Геннадий Иванович Шерех.
   – Вроде бы да…
   – Кто еще?
   – Да не помню я, хоть их там было немного, с десяток. За столом я сидел между женой и Валентином, причем так, что большую часть присутствующих впрямую не видел. Потом все это мне надоело – не люблю я эти юбилейные ритуалы. Бродил по саду. Выпито было порядком, Савелий из тех, кто трезвым гостя не отпустит… Какой в этом смысл, Леша?
   – Смысл? Ты уверен, что среди тех, кто присутствовал у Смагиных, не было никого, с кем у твоего шурина могли сложиться… допустим, нестандартные отношения? Он с кем-нибудь беседовал? Что-то вроде ссоры?
   – Чепуха, – отмахнулся Федоров. – Савелий даже не нашел времени толком познакомить нас, родню, со своими гостями. Абсолютно посторонние люди. Посиделки как посиделки. Прорва выпивки, стол ломится, шум, тосты. Потом все почему-то рано засобирались, а Шерех твой часу не просидел и отчалил. Осталась только одна пара – живут по соседству. Женщина симпатичная. Мы с этой Ксенией с четверть часа поболтали у прудика с карпами… Да, забыл – была еще девушка…
   – Что за девушка?
   – Люся. То есть Наталья.
   – Люся или Наталья?
   – Собственно… Тут вот в чем дело. Пару недель назад она появилась у нас в доме. С Валентином. Он представил ее как невесту, называл Люсей. На следующий день девушка исчезла, и Валентин больше о ней ни звука. И вдруг я встречаю ее у Смагиных – в обличье прислуги от специализированной фирмы. Здороваюсь, называю по имени, но получаю в ответ, что на самом деле зовут ее Наташа. Совпадение, надо полагать.
   – В чем совпадение-то?
   – В том, что она оказалась там именно тогда. Причем у меня сложилось впечатление, что общаться с Валентином у нее нет ни малейшего желания. И это еще мягко сказано. Во время застолья она старалась держаться в стороне, чтобы не попадаться Валентину на глаза. Хотя он-то ее засек, точно.
   – Кроме того, что у нее два имени, ты что-нибудь об этой Наталье знаешь?
   – Ничего. Валентин говорил, что собирается устроить ее на работу… в резерв проводников, вроде того. А тут – прислуга. Можно выяснить название фирмы, если имеет смысл. В конце концов, Савелий или Инна ее нанимали, значит, имели дело с ее хозяевами.
   Гаврюшенко кивнул и стал выбираться из-за столика.
   – Давай на террасу, – сказал он. – Там курить разрешают.
   Прихватив чашки, оба сели на сквознячке под маркизой. На столике не было ничего, кроме тяжелой, голубого стекла, пепельницы, салфеток и поникшего от жары розового бутона в высоком стакане. На них никто не обращал внимания.
   – Выходит, шурин твой с экс-невестой не общался?
   – Я все равно не понимаю… – снова начал Федоров, но Гаврюшенко остановил его коротким жестом:
   – Потом, Серый. Просто ответь на вопрос. Пока не ясно, что для нас существенно, а что нет.
   – Думаю, не общался. Хотя… – Федоров потер лоб. – Черт, все путается, каша в мозгах… Валентин почти все время вертелся рядом со мной. Мне это показалось не совсем обычным, я даже слегка разозлился. Никто не подходил, и сам он больше чем на минуту-две не отлучался.
   – Можешь описать, что он за человек?
   – Хрен его поймет, – поморщился Сергей, – живем столько лет вместе, а я толком и не разобрался. Александра в нем души не чает: после смерти их матери она мальчишку сама воспитывала. Это уже позже Савелий забрал Валентина к себе в Бикин. – Он представил, что сейчас творится с женой, и затосковал. Домой хоть не показывайся. – Если честно, Леха, его приезд был мне сильно не по нутру. Мы с Александрой в ту пору переживали не лучший период, характер у нее сложный, а тут на голову сваливается неизвестный мужик средних лет и вдобавок с правами на жилплощадь…
   – Марта тогда у вас уже была?
   – Года не исполнилось. Но и ему некуда было прислониться. Александра тут же заквохтала: Валик то, братец се, а я взял и уехал. На заработки. Потом как-то утряслось, попривыкли. Сделали ремонт, каждому нашлось место… Он почти сразу устроился проводником на украинских линиях, с тех пор постоянно в разъездах. Неплохо зарабатывает, вносит свою долю на питание и коммуналку. А несколько лет назад дела у него пошли в гору: обзавелся крутым ноутбуком, стал покупать брендовую одежду и обувь, легко тратил деньги, хотя вообще-то он прижимист… Ну что еще? Мы вообще с ним редко пересекались – привет-привет, у всех работа, дел по уши. Обычная жизнь.
   – А женщины?
   – Что – женщины?
   – Ну, подружки там какие-нибудь. Невесту же он приводил?
   – Это его проблемы. У Александры спроси. Я совершенно не в курсе.
   – Что ж он, все эти годы один? Может, шурин твой другой ориентации? – усмехнулся Алексей Валерьевич.
   – Да плевать мне, какой он там ориентации! – буркнул Федоров. – Чужой он и есть чужой. Но для Александры – обожаемое чадо, а я стараюсь уважать чувства жены… Марта, между прочим, тоже от него не в восторге. Вечные подковырки с приколами… Одно слово – Смагин. У них у каждого по таракану в голове. Взять хоть старшего: Александра извелась, пока добилась, чтобы тот согласился повидаться на юбилее с младшим братом. По сей день понятия не имею, что за кошка между ними пробежала.
   – Выходит, не жаловали друг друга старший и младший?
   – Судя по всему.
   – Любопытно. А я-то ломаю голову. Савелий Максимович человек обеспеченный, мог бы и помочь брату с жильем…
   – Послушай! – неожиданно вспылил Федоров. – Да плевать мне на все эти дрязги. У меня дочь пропала, это сейчас главное! И никому никакого дела…
   Он замолчал, будто внезапно перехватило горло, вскинул руки и тут же уронил на столешницу. Звякнула кофейная ложечка.
   – Ну, тут ты не прав. – Гаврюшенко физически ощутил, сколько сейчас в Сергее страха и отчаяния. – Тебе нужно расслабиться. Схожу в бар – по паре рюмок нам не помешает. После расскажешь, что происходило перед тем, как они отчалили. Это важно, имей в виду. Ведь Марта была не одна, и тот, кто сел с ней в катамаран, тоже исчез. Какое у нее было настроение вчера?
   – Отличное… – Пока Федоров прикуривал, пальцы у него прыгали так, что ему едва удалось справиться с зажигалкой. – Какое ж еще?
   – И вот что, Серый. Я хочу, чтобы ты запомнил одну вещь, – голос Гаврюшенко зазвучал тверже. – Мы форматируем действительность так, как нам удобно. Потому и живем в придуманном мире. А исходный файл сильно отличается от того, который у нас в голове. Понятно?
   – При чем тут это? – оторопело спросил приятель.
   – Притом. И нечего тут воздевать клешни! В таких обстоятельствах нужно быть готовым ко всему…

   Домой Алексей Валерьевич вернулся в начале одиннадцатого. Перед тем он подбросил Федорова из «Лидо» домой, у подъезда они еще посидели, не выходя из машины, перекурили и молча расстались.
   Коньяк не помог, наоборот: приятель выглядел окончательно раздавленным. Плечи опущены, едва переставляет ноги, словно через силу заставляя себя двигаться. Смотреть на такое тяжело, и помочь пока нечем. Словно их разделяет невидимый барьер беды, через который друг до друга не дотянуться.
   Ольга встретила его вопросом:
   – Ужинать будешь?
   – А ты?
   – Мы уже поели, – неодобрительно сообщила жена. – Нам не привыкать.
   – Я тоже перекусил, – сказал Гаврюшенко и добавил: – Посидишь со мной, Оля?
   – Что-то случилось?
   – В общем, да. Идем в кухню…
   – Ты бы хоть переоделся, – заметила она, но послушно пошла следом по коридору.
   В комнате младшего сына было тихо.
   – Митька где? – спросил Алексей Валерьевич, втискиваясь в угол кухонного диванчика. – Неужто спит?
   – В каком-то клубе со своей пассией. Ты вообще-то в курсе, что он уже совсем взрослый? С этой твоей работой… Выкладывай… – Она привычным жестом достала из шкафчика пепельницу, поставила перед мужем и уселась напротив.
   – Я говорил тебе, что недавно встретил Серегу Федорова? – Ольга терпеливо кивнула. – Мы в детстве жили по соседству и много лет просидели за одной партой… Кореша, одним словом. Его родители преподавали в нашей школе, позже отец стал директором… Ну, не в том дело. Мы оба подавали документы в юридический, но Федоров струсил, смылся и в тот же год поступил на свою радиоэлектронику… Тут мы разошлись, а потом совсем потеряли друг друга из виду..
   – Обычная история. Я по сей день не знаю, что там с моими одноклассниками. А все эти социальные сети – ну их к лешему. Все всем врут.
   – Вот! А мы случайно встретились – и почти через четверть века.
   – Да помню я, – Ольга усмехнулась. – Незабываемая картина. Оттопырились по полной. Хорош же ты был, да и он, я думаю, тоже. Интересно, что сказала его жена?
   – Чепуха! – Алексей Валерьевич с досадой поморщился. – Мы были в порядке. Кстати, о жене. Там не все так просто. В тот раз Сергей ничего не говорил…
   – Интересно! Что-то я тебя, Гаврюшенко, сегодня не узнаю. С каких это пор ты стал интересоваться чужими семейными проблемами?
   – Не перебивай, ради бога. Тут дело серьезное. Вчера у Федорова пропала тринадцатилетняя дочь. На прогулке по озеру в Шаурах. Вообрази, в каком состоянии они оба!
   – Ну я же сразу спросила: что случилось? А ты с этими воспоминаниями… – Ольга мгновенно расстроилась, и чтобы скрыть это, поднялась, не глядя на мужа, и спросила: – Чаю заварить?
   Алексей Валерьевич отрицательно покачал головой.
   – Не будешь? Тогда я себе. И не кури одну за другой.
   Он взглянул в приоткрытое окно, за которым ничего не было, кроме пустоты плохо освещенного двора, задержал взгляд. С Федоровым было договорено, что, если Марта объявится или возникнет любая другая информация, он сразу же позвонит. Однако мобильный тупо молчал.
   Жена снова уселась, обхватив ладонями любимую фаянсовую, в васильках, чашку, – будто зябла, и спросила:
   – Как это случилось?
   – А как, по-твоему, случаются такие вещи? Девчонка отправилась со своим дядей прокатиться по озеру на катамаране. И вот уже больше суток ни слуху ни духу. Утром был обнаружен катамаран – пустой. Других следов пока нет.
   – Несчастный случай?
   – Сергей и мысли такой не допускает. Марта плавала как дышала. Тут напрашивается что-то вроде: мужчина тонул, а девочка попыталась помочь, и все такое. Но и это как будто отпадает. Племянница своего сорокалетнего дядюшку недолюбливала, и в критических обстоятельствах могла действовать совсем иначе.
   – Это почему же? – удивилась Ольга.
   – Так мне кажется. Интуиция. Дело в том, что Валентин Смагин, младший брат Серегиной жены, поселился у них, когда Марта была еще крошкой. Казалось бы, дети быстро привыкают и привязываются к тем, с кем живут. Но тут все по-другому. Федоров говорит, что у Валентина с Мартой отношения всегда были напряженными, а временами просто враждебными.
   – И они поехали вдвоем? Почему?
   – Вопрос здравый. Однако ответа на него нет. И кто был инициатором этой прогулки, тоже не очень ясно, – устало пожал плечами Гаврюшенко. – Скорее всего – Марта.
   – Какое это теперь имеет значение, – сказала жена, прислушиваясь: из прихожей донесся звук осторожно отпираемой двери. – Не знаю, что и подумать, Алеша. Страшно все это… Кажется, Митька явился…
   Через минуту сын заглянул в кухню.
   – Привет, полуночники! Что у вас тут за консилиум? – подозрительно поинтересовался он и тут же скрылся у себя в комнате, сообщив на ходу: – Иду баиньки. Завтра на первую пару.
   – Нам тоже пора. – Ольга вопросительно взглянула на мужа. – Ты устал, я же вижу.
   – Погоди, – жестом остановил ее Алексей Валерьевич. – Тут вот что странно. Жена Федорова, Александра, по его словам, настолько привязана к младшему брату и в таком отчаянии от случившегося, что о дочери почти не вспоминает. По крайней мере я так понял.
   – Ну, это, скорее всего, просто шок, потрясение… Ты упоминал об их отношениях. Там какие-то проблемы?
   – Вроде того. Во-первых, братья…
   Он умолк – в окно со двора влетела серая ночница и закружилась вокруг плафона над плитой. Звучно ударилась о матовое стекло и поползла по столу, рассыпая пыльцу.
   – Но главное не в том, – продолжал Алексей Валерьевич, сосредоточенно следя за оглушенным насекомым. – Марта – приемная дочь Федорова. Александра, вскоре после того, как они поженились, напрочь отказалась заводить детей. Но Сергей все же уломал ее, и они удочерили девочку. Александра работает хирургической сестрой в детской клинической больнице, а из родильного отделения как раз сбежала молоденькая мамаша, бросив ребенка. Взяли они Марту совсем крошечной, и Федоров на ней просто свихнулся.
   Он потянулся через стол и точным щелчком отправил бабочку в темноту за окном.
   – Так этот Валентин ей даже не родственник? – удивилась жена.

4

   Если честно – Марта побаивалась этой лупоглазой Ляли. Кукла была ростом почти с нее, с ярким ртом, стеклянным взглядом и неподатливым, спрятанным под нарядными кружевцами телом. Если нажать на выпуклость между лопатками, Ляля произносила несколько фраз: электронный голосок был тонкий, как у китайской принцессы, и довольно противный. Так, без всякой надобности, Ляля и провалялась среди прочих игрушек почти десятилетие, и в конце концов Марта принесла ее в комнату Валентина.
   – Вот, заберите, – хмурясь, сказала она. – Мне это больше ни к чему.
   – Моя детка выросла, – ухмыльнулся он. – В куклы мы уже не играем. Пришло время других забав, правильно?
   – Мне играть некогда, – отрезала Марта. – Я вообще все игрушки выбросила… Ну-ка, пропустите, мне надо идти!..
   Валентин оставил куклу у себя, хотя долго не мог найти ей места. В итоге Ляля утвердилась в кресле у окна, став его молчаливой собеседницей…
   Вот и сегодня, девятого августа две тысячи десятого года, она приветствовала возвращение Валентина Смагина домой полным скрытой издевки взглядом.
   Едва рассвело, когда он, озираясь, торопливо отпер дверь безмолвной квартиры, а затем и собственной комнаты. Первое, на что наткнулся его сосредоточенный взгляд, была Ляля. Удивительно, но именно ее присутствие мигом привело раздерганные нервы в порядок, заставив сосредоточиться на главном. То есть на мысли: необходимо в считаные минуты, не оставив в доме ни единого следа, исчезнуть. Не только отсюда, но и вообще из города.
   Час-другой, и вернутся из Шаур Сергей, сестра Александра и Марта. Что там девчонка успела им наплести – не его забота. Можно ожидать всякого, особенно от Федорова. Поэтому сейчас нужно дать утихнуть страстям, то есть убраться с глаз и спокойно, без суеты, все обмозговать. Жить-то придется дальше. Наилучший и самый технически простой вариант – взять на работе давно положенный отпуск и двинуть в Луганск, к Наталье; без девушки ему никак не обойтись.
   Несмотря на раннее время, он снял трубку со стационарного телефона и по памяти отщелкал номер ее мобильного. Внимательно выслушал сообщение автомата, что абонент вне зоны досягаемости, и ухмыльнулся.
   «Придется все-таки на ней жениться, – подумал он, стаскивая с себя рубашку и брюки, сохранившие следы ночных приключений, и запихивая в пакет, чтобы по дороге в управление выбросить в мусорный бак. – Привезу прямо сюда. Рано или поздно надо становиться солидным семейным человеком. Может, снимем квартиру, а может, немножко поиграем в домашний террор… Это я-то приставал к собственной племяннице? Придет же в башку! Девчонка черт знает что навыдумывала… из ревности. Да разве я ее когда-нибудь пальцем тронул за все эти годы? Бред чистой воды. И Ксении этой никто не поверит – доказательств никаких…»

   Он на мгновение вспомнил глаза той женщины, соседки брата Савелия, и коротко втянул воздух сквозь зубы – будто обжегся. Только судьба умеет шутить такие шутки. Надо же: ночью, в незнакомом месте, грязный, зачумленный, ошалевший от выходки Марты, ткнулся в первую попавшуюся калитку и угодил чуть не в преисподнюю!
   В квартире стояла нестерпимая духота, но Валентин и не подумал прикоснуться к окну. Как был, нагишом, отправился в душ, наскоро сполоснулся, а затем досуха протер ванну. А когда вернулся в комнату и наклонился, чтобы сунуть мокрое полотенце к вещам в пакете, которые предстояло забрать с собой и выбросить, неожиданно вспомнил, что деньги так и остались в заднем кармане брюк.
   «Сдаешь, Валик, не контролируешь ситуацию…» – упрекнул он себя. То-то местные бомжи были б довольны. Три штуки зеленых как с куста… И где эта бесноватая девчонка их раздобыла? Хотя гадай – не гадай, а, кроме Родиона, больше некому. Он же и стволом ее снабдил. План, значит, у них был такой: выжить его из города. Ну что ж, надо признать – кое-что у них получилось…
   Теперь Валентин занялся вещами в дорогу. В поездки он брал с собой небольшую сумку, куда помещалось ровно столько, сколько требовалось: пара футболок, джинсы, оставалось еще место для термоса и пакета с бутербродами. В дороге не ел покупного, имел горький опыт. Был там и тугой карман на молнии для документов и записной книжки, и парочка секретных отделений, которые, даже зная где, отыщешь не сразу. В одном из них постоянно лежал складной охотничий нож – отличный «Вэнгард», с рукоятью шлифованной карельской березы, медной полированной пяточкой и классическим закаленным лезвием, которым хоть гвозди руби…
   Он как раз запихивал пустой термос, когда грянул телефонный звонок. До того тревожный и настойчивый, что руки зачесались выдернуть шнур из розетки.
   Нужно торопиться. Валентин рванул молнию и вынес сумку в прихожую. Сейчас же вернулся, достал с верхней полки растрепанный томик неизвестного автора, в котором хранил расходные деньги в гривнах, и все, что там находилось, переложил в карман. Затем покосился на ноутбук, поколебался, но все-таки решил оставить дома – отсутствие компьютера сразу бросится в глаза, если кто-нибудь вскроет замок и посетит его комнату. Зато старый глухой мобильник, валяющийся в ящике письменного стола, пригодится и весьма, только по дороге придется купить новый стартовый пакет. Его эппловский айфон, новенькая и недешевая штучка третьего поколения, вчера вечером сгинул – должно быть, Марточка позаимствовала на долгую добрую память…
   С сумкой и пакетом в руке Валентин вышел на площадку, напоследок оглядев прихожую – не наследил ли, запер дверь и спустился по лестнице, не дожидаясь лифта. Мусорные контейнеры обычно стоят во дворе, сразу слева от въездной арки.
   Быстро осмотревшись – у подъезда и вокруг не было ни пса, – он направился прямо туда. Запихнул пакет со шмотьем поглубже в переполненный контейнер, почему-то вдруг вспомнив, что забыл проверить – заперта ли комната Марты.
   Заперта, это уж как пить дать. С месяц назад девчонка со скандалом заставила отца врезать замок. А жаль! Не помешало бы покопаться в ее вещичках, может, и нашлось бы что-нибудь любопытное. Или имеющее отношение к тому, что случилось вчера.
   Спроси – он не сразу бы смог ответить, когда именно понял, что племянница его терпеть не может. Поначалу это Валентина даже забавляло. Хотя такого, как учудила Марта, он и вообразить не мог. Не в ее характере – обычно она холодноватая, сдержанная, колючая, не то что ее крикливые и хохочущие сверстницы. Да и сам он повел себя как последний кретин: дал заманить себя на паршивый катамаран, клюнул на ее неожиданную раскованность, круглую попку под тонкими шортиками, перемену тона. И слишком поздно сообразил, что тут к чему. Но откуда такая ярость? Вместо того чтобы по-простому отшить – мол, катись-ка, дядюшка, не люблю я тебя, старого козла, – сначала едва не подстрелила, а потом сунула пачку зеленых и велела убираться на все четыре стороны.
   Наивная малолетняя дурочка, – а сколько же ненависти читалось на ее лице. Если б смогла переступить через себя, наверняка бы прикончила его на той самой лужайке, чтоб ей! Обидно, но факт.
   С этими мыслями он машинально сел в нужную маршрутку и протянул деньги водителю; чуть не впервые в жизни тупо заныло сердце. Эта девчонка, помимо его собственной воли, стала для него мечтой, желанной добычей и наградой – за все. А чем кончилось?
   Валентин с трудом заставил себя забыть о Марте. Именно сейчас нужно было действовать максимально осторожно и осмотрительно.
   Полжизни он провел в поездах, скоро предстоит разменять сороковник, а ни собственного дома, ни жены, ни друзей-приятелей. Мать умерла, когда ему и дня не исполнилось, отец… Лучше бы его и вовсе не было, и слава богу, что освободил их с Александрой, когда он был еще подростком. С Савелием, после того как тот увез его к себе в Бикин, не сложилось, и только Саша всегда оставалась другом, нянькой, единственным близким человеком. Теперь у нее своя семья, и все бы ничего, но тут вернулся Савелий, и пошло-поехало… И хватит об этом!
   Было начало девятого, и только теперь Валентин почувствовал, что жара и не думает отступать. Он вышел из маршрутки на конечной, спустился в метро и уже через десять минут стоял на привокзальной площади перед до тошноты знакомым серым зданием управления, смахивающим на солидный купеческий комод. Предстоял разговор об отпуске с непосредственным начальством.
   Однако получился он не совсем таким, как Валентин рассчитывал.
   – Как? Сегодня? Ты что, Валентин Максимович, без ножа меня зарезать хочешь? Где я тебе сейчас найду замену? И не заикайся!
   Пускать в ход аргумент о том, что за время работы у него накопилось неоплаченных переработок и отгулов на полгода, Валентин не собирался. У него был наготове другой, куда более веский аргумент.
   – Вообще-то, Анатолий Кириллович, за вами должок, – проговорил Смагин, понижая голос. – Так ведь?
   – Да знаю я…
   – Мне нужна неделя, за свой счет, без оформления приказом и прочих формальностей. Не буду лишний раз напоминать, что я всегда шел вам навстречу.
   Весь фокус заключался в деликатных поручениях начальства: ничего особенного, обычная транспортировка неких малообъемистых грузов. Валентину, одному из немногих, доверяли.
   – Да я бы с радостью, – нахмурилось начальство, – однако и ты меня пойми: время летнее, только на южном направлении пятнадцать дополнительных. Откуда взять человека тебе на замену? И без того в бригадах по двое на три вагона. Когда твой рейс?
   – В тринадцать сорок.
   – Вот что… Ты пока погуляй немного, а я попробую найти человека хотя бы на обратное плечо… Устроит?
   Валентин нехотя кивнул – рассчитывал на другое, но тут уж спорить не приходилось, и спустился в ведомственную столовую. Дорожную сумку оставил под столом у секретарши – заходить в диспетчерскую резерва, где обычно толклись другие проводники, не хотелось. Плотно позавтракал; несмотря на раздражение, аппетит был отменный, и отправился послоняться по привокзальному району.
   Начальство не подвело, – когда он снова заглянул в кабинет к Анатолию Кирилловичу, тот сообщил, что все вроде бы срослось: по прибытии в конечный пункт вагон под расписку сдать такому-то. Через стол перепорхнула бумажка, где были записаны незнакомые фамилия и имя.
   – Полагаюсь на твое слово; оформлять ничего не буду. Со своим напарником объясняйся сам, а я к вечеру подыщу человека подменить тебя на следующие три рейса. Ровно через неделю чтоб был как штык… Может, поделишься, что за муха тебя вдруг укусила, а?
   – В Ялту хочу смотаться, – с наглецой усмехнулся Валентин, – жарко тут у вас, Анатолий Кириллович… В следующий понедельник, я понял. Не подведу.
   Благодарить особо было не за что, поэтому он покинул кабинет, даже не попрощавшись. До чего же опостылели все эти рыла из отдела пассажирских перевозок, а уйти пока некуда, да и сама работа… Не то чтобы по душе, просто притерся за эти годы к вольной жизни на колесах и другой не представлял.
   Забрав в приемной сумку, Валентин вышел на площадь и огляделся. Времени до подачи его маршрута на посадку было еще порядочно, и он решил просто пересидеть в тени, в каком-нибудь малолюдном местечке вроде скверика на прилегающей к площади улице. Но до того надо было приобрести новый чип, воскресить дохлый мобильник и связаться сначала с напарником по вагону, а уж потом и с Натальей в Луганске…

   Нечего и говорить – на личном фронте все у него шло не так, как обычно бывает у мальчишек. Отец глаз с него не спускал и жутко доставал учебой. Пьяный ли, трезвый, – едва он произносил: «Ну-ка, подай сюда дневник!», как Валентин начинал заикаться, а в мочевом пузыре возникала острая резь. Поэтому в сторону одноклассниц он даже не смотрел, не до того было. А если бывал замечен с девчонкой, тут же следовал допрос с пристрастием: кто такая, что за семья, как учится, о чем у вас разговор… Сестра тоже, пока они жили вдвоем после смерти отца, держала его в ежовых рукавицах. Полный контроль, гоняла его приятелей, и даже во двор выпускала под присмотром и по часам. Но тут другое: Александра до слез расстраивалась его плохим оценкам, а он был так сильно привязан к ней, что лет до тринадцати без всякого результата корпел над уроками, на улицу не бегал и девчонок презирал.
   Только тогда, когда братец Савелий надумал единолично распорядиться его судьбой и уволок с собой на другой край света, в Бикин, а затем сплавил в интернат на станции Вяземское, с Валентином случилось невообразимое – он влюбился.
   Предмет его страсти звали Цыплячья Роза. Почему именно так – покрыто мраком. Прозвище, неизвестно откуда взявшееся, прилипло к пацанке намертво. Тощая, чернявая, криво стриженная и вечно простуженная, она не вылезала из мужских спортивных штанов, повсюду шлялась с мальчишками и считалась среди них самой отчаянной. И плевать ему было на слухи, что Роза дает направо и налево кому попало – он любил ее до слез. Она же на него – ноль внимания, как ни пытался Валентин выпендриться и хоть чем-нибудь поразить воображение своего предмета. Правда, шансов у него было не много – он и тогда не отличался физическими данными, да и вообще не выделялся среди сверстников.
   То, что творилось с ним, не осталось незамеченным.
   По большому счету, интернат в Вяземском, да и не только в Вяземском, был уменьшенной копией зоны. Даже не малолетки, а взрослой. Со своим Хозяином, буграми, авторитетами, отрицаловкой, мужичьем и прочим. И дело не в режиме – тут, как и повсюду, царил бардак, – а в иерархии, в системе подчинения. Причем, как он позже понял, никто эту систему не насаждал специально: она сложилась сама собой, потому что почти каждый из тех пацанов и девчонок, которые попадали сюда, уже имел ее в голове и, может, и хотел, чтоб было иначе, но не получалось. Видно, и там, где они жили раньше, с родителями или без, все было точно так же, и такой порядок вещей считался нормальным.
   Главным бугром в мужском корпусе был Штакет – восемнадцатилетний переросток по фамилии Маштаков, который вроде бы и закончил школу, но по неизвестной причине все еще околачивался в интернате. Он имел с десяток прихлебателей помельче, и эта бригада вершила суд и расправу. Никто из штатного персонала – ни воспитатели, ни учителя, ни директор – никогда пальцем не трогали воспитанников, никакого рукоприкладства. За них все делали Штакет и его свора, причем с изощренной жестокостью.
   Как повсюду в таких заведениях, Штакет, запугав самых младших, создал из них сеть осведомителей и держал под контролем всех остальных, в том числе и женский корпус. Что бы ни затевалось, он узнавал об этом первым. Если считал необходимым, докладывал начальству, а остальное придерживал и распоряжался информацией по собственному усмотрению. Валентин застал его в самом зените карьеры – до падения Штакета, а с ним и директора интерната, оставалось еще несколько месяцев.
   На первых порах в интернате он ни с кем не сближался, держался особняком, полагая, что он здесь ненадолго и скоро все кончится – старший брат заберет его обратно в Бикин. Оттого и не сразу разобрался, что здесь к чему, повел себя вызывающе, допустил кучу оплошностей и в конце концов привлек к себе внимание Штакета. Не последнюю роль в этом сыграла Цыплячья Роза – Валентин так ошалел от своей влюбленности, что ни о чем другом и думать не мог.
   Чувства его были – сплошная каша. Смесь обиды, восторга, слепоты, зависти и ненависти к тем, кто водит Розу в угольный сарай за кочегаркой. Что, как ни странно, только подогревало его тягу к ней. Однажды, сидя на уроке тригонометрии, он даже нарисовал ее безо всего. При его более чем скромных художественных способностях, коротко остриженные вихры и напряженный взгляд раскосых глаз из-под темных, словно сажей подведенных бровей получились похожими. Ниже он допустил немало ошибок – знакомство Валентина с женской анатомией в ту пору было самым поверхностным.
   За партой в последнем ряду у окна Смагин сидел один, никому вроде бы не было дела до того, чем он там занимается, поэтому, полюбовавшись на свое творение, он сунул клетчатый листок в учебник и на некоторое время начисто позабыл о нем. И, между прочим, напрасно.
   В тот вечер он был назначен диск-жокеем – «дискотекой» в кухонном наряде называлась посудомойка, и с отвращением ворочал в оцинкованной ванне с тепловатой жирной водой гору оставшихся от ужина тарелок и ложек. Рядом на подхвате стоял другой пацан, шустро метавший вымытое на стеллажи сушки. Остатки перловки и хребты вареной трески то и дело забивали сток, Валентин полез было его прочищать, когда сзади его взяли за шиворот, оттащили от раковины, и голос одного из Штакетовых холуев прогнусил:
   – Пошли.
   – Какого? – дернулся Валентин. – Я на дежурстве!
   – Бугор зовет.
   Деваться было некуда, и он, как был, в сальном клеенчатом фартуке и с мокрыми по локоть руками, подчинился. Тем более что его крепко держали с двух сторон, заранее пресекая любую попытку смыться.
   Штакет сидел верхом на табуретке в «красном уголке», где стоял сломанный телик, а по стенам болтались какие-то невнятные вымпелы с кистями, обрамляя карту СССР. Внешность его в точности соответствовала погонялову – длинный, зеленовато-бледный, тощий как богомол, с такими же травянистыми, навыкате, глазами без всякого выражения. Он уже брился, и острая, «топориком», долгоносая физиономия местами была в порезах от тупого лезвия. При всей кажущейся хлипкости, руки у него были как рычаги, и в интернате ходили слухи, что Штакет с одного удара может вырубить взрослого мужика вдвое тяжелее себя. Кроме него тут было еще четверо парней, двоих Валентин знал по именам.
   Его втолкнули, дверь захлопнулась.
   Штакет некоторое время молча смотрел, а потом ухмыльнулся и спросил, обращаясь к своей обслуге:
   – Этот?
   Сзади подтвердили.
   Штакет покачался на табуретке, выудил из нагрудного кармана мятый листок в клетку, разгладил на колене и, держа двумя пальцами, показал издали.
   – Ты, что ли, малевал, Смагин?
   Валентин тут же опознал листок и понял, какого свалял дурака, не уничтожив рисунок сразу. Запираться было бессмысленно.
   – Ну, я, – буркнул он, даже не делая вида, что присматривается.
   – Хорошо ответил, честно, хвалю, – одобрительно закивал Штакет. – А рисунок – дерьмо. Ты что ж это, до сих пор живой пизды не видел?
   Валентин пожал плечами и на всякий случай вытер все еще мокрые руки об штаны.
   – Это ненормально. Никуда не годится, – гнул свое Штакет. – Тебе сколько уже?
   – Тринадцать.
   – О! – Он прицелился пальцем в кумачовый вымпел, болтавшийся под самым потолком. – А ставишь себя так, что на кривой козе не обскачешь. Скромнее вообще-то надо, у нас тут свои порядки, соображай, если еще не въехал… Ну, а раз ты у нас художник, мы тебе сейчас устроим вернисаж. В натуре. Чтоб никаких сомнений в дальнейшем.
   Будут бить, решил Валентин. Угодливое хихиканье пацанов, которые привели его сюда, как будто подтверждало такое предположение. Не то чтоб он так уж боялся побоев, но все еще недоумевал – в чем тут дело. Мало ли какую чепуху кто рисует. Похабелью всех мастей были исписаны и изрисованы не только беленые стенки мужских и женских туалетов, но и сараи, и заборы на задворках.
   – Давайте ее сюда! – скомандовал Штакет, и Валентин, внезапно прозрев, тут же сообразил, о ком речь. Внутри, в животе, образовался тугой шевелящийся узел.
   – Сесть-то можно? – спросил он.
   – Стой где поставили, – приказали ему.
   Валентин переступил с ноги на ногу, сглотнул, тут дверь снова открылась и вошла Роза. Ее никто не тащил, она шла сама по себе, и, едва окинув своим диковатым взглядом «красный уголок», мгновенно оценила ситуацию.
   – Чего? – быстро и неприязненно спросила она. – Что надо?
   – Розочка не в настроении, – хмыкнул Штакет. – Розочка дуется.
   Потом помахал в воздухе листком и протянул девчонке.
   – Видала, какие у нас живописцы завелись?
   Роза взяла, мельком глянула на бумажку, потом на Валентина, скомкала, уронила рисунок на пол и выпрямилась.
   – Ну и что? – снова спросила она.
   – А ничего, – сказал Штакет. – Какие непонятки: штаны скидай.
   – Это еще с какой радости? – Роза как бы и не удивилась.
   – Скидай, скидай. И все остальное тоже.
   Валентин ожидал чего угодно, только не того, что Роза безропотно подчинится. Однако она повиновалась. Спустила безразмерные треники, с каменным лицом перешагнула через них, стащила голубые застиранные трусики и осталась без ничего.
   Штакет встал и скомандовал:
   – Давай на табуретку.
   Роза подняла тонкую ногу, мелькнули курчавый взлохмаченный мысок на лобке, впалый живот, ослепительные округлости маленьких ягодиц, и у Валентина мигом пересохла гортань и почернело в глазах. Она тем временем вопросительно взглянула на Штакета – сверху вниз.
   – Присядь и ноги расставь, – распорядился тот. – Пошире. Пусть смотрит.
   Роза послушно присела, повернулась к Валентину и раздвинула колени.
   – Ой, держите меня семеро! – насмешливо пискнул кто-то сзади.
   – Заткнись! – гаркнул Штакет и обратился к Валентину:
   – Ну, все видал?
   – Ч-что? – стуча зубами, еле выдавил Смагин.
   – То самое. Дыру. И знаешь, что я тебе скажу? Ничего, кроме этой дыры, в бабах нет. Объективно. И не хрен из-за нее дурью маяться. Понял?.. Надевай трусы, Розка, и пошла отсюда!
   Штакет лениво засмеялся и наотмашь шлепнул девчонку по ягодице. Ладонь у него была мосластая, в ранней шерсти, а ногти длинные и грязные. От шлепка осталось розовое, неопределенных очертаний пятно.
   И пока Роза слезала с табуретки и без особой спешки натягивала одежонку, Смагин не мог оторвать от нее глаз.
   Валентин сильно удивился, когда из «красного уголка» его отпустили без всяких последствий. Остаток вечера он провел в «дискотеке», яростно, до изнеможения сражаясь с посудой, и лишь спустя несколько дней ему удалось найти в себе достаточно мужества, чтобы жить дальше и сопротивляться тому, что против него.
   Он так никогда и не понял, зачем Штакету понадобилось разыгрывать весь этот спектакль. В конце концов он его возненавидел, и дело не в том, что Маштаков этот был садист и мразь, каких поискать. Просто от любви к Цыплячьей Розе ничего не осталось, кроме паршивого осадка на душе. У него ее отняли, а таких вещей он, и сам далеко не ангел, никому никогда не прощал.
   С последней парты, где все шестнадцать интернатских месяцев Валентин просидел в одиночестве, в окно была видна насыпь главного хода и часть сортировочных путей станции Вяземское. Только поезда помогли ему пережить тригонометрию и Штакета, а в особенности гадину Еремея, начальника этого богоспасаемого заведения, который в итоге получил все, что ему причиталось…

   Вот так и вышло, что Валентин Смагин ни в ранней юности, ни потом, уже работая проводником, не испытывал особой нужды в женском обществе. Не тянуло. Насмотревшись всякого в плацкартных и купейных, он постепенно стал относиться к женщинам как к слабой, низшей расе; вдобавок его первый сексуальный опыт оказался плачевным и закончился унижением.
   Он не любил вспоминать об этом и только однажды, по молодой глупости, рассказал кое-что Оксане – своей напарнице по вагону. Да и то не все и не так, как оно было на самом деле. Эти две истории – с Цыплячьей Розой и с красавицей кореянкой – лежали в нем одна поверх другой. Тронь одно, тут же выползет на свет другое. Поэтому он привирал и приукрашивал, как бы вслух поправляя то, что с ним случилось давным-давно, а врать он умел убедительно, с блеском, это было, можно сказать, профессиональное.
   С чего они неожиданно напились вместе с этой чумовой Оксаной – Валентин уже и не помнил, да и саму Оксану, которую лет десять назад свел в могилу рак, помнил едва-едва. Дело было ночью на длиннейшем перегоне, где-то за Читой. Пассажиры спали, в вагоне все было спокойно, и они могли позволить себе расслабиться.
   Пили спирт, разбавляя клюквенным морсом, который Оксана брала с собой в термосе, и едва напарницу взял первый хмель, как она завела о своем: начала тягуче жаловаться на мужа-кобеля. Но едва перешла к интимным подробностям, засекла на его лице брезгливую ухмылку и споткнулась на полуслове.
   – Чего кривишься? Ты чо, педик, что ли, Валька? – захихикала Оксана. – А я-то все голову ломаю: мы с тобой уже второй год на этом маршруте и ни разу не переспали. Лучше б я за тебя вышла, жилось бы спокойнее…
   – Не знаю, – проговорил он, метнув за щеку ломтик лимона. – Мне что с женщинами, что с мужчинами – ничего интересного. Первый опыт, понимаешь, негативный. И хорош лыбиться как дурочка! Не вижу повода.
   – Расскажи! Ну Валик!
   – Что тут рассказывать? Все просто. Человек никогда не знает, когда ему дьявол в затылок засопит… Представь, мне было шестнадцать, а я еще ни одной девушки не поцеловал. Сестра не в счет… Не очень-то они меня и жаловали, им Штирлицев подавай.
   – Вот не надо этого, Валя! Ты у нас очень даже ничего, особенно в форме, – энергично запротестовала напарница. – И глаза красивого цвета, и кожа нежная, и сам вежливый такой, интеллигентный. Под моего бугая бабы стелются, а толку? Кусок говядины.
   – Сама выбирала, – пожал плечами Валентин. – Я как-то и не задумывался о своей внешности. А тогда был обычный пацан-старшеклассник: тощий, прыщавый, дерганый… Инна, жена брата Савелия, однажды взяла меня с собой – проведать папашу-генерала. Дача у них километров сорок от Бикина, под сопкой, прямо у реки. Место – зашибись… Она мне как бы сочувствовала, понимаешь? Норов у моего братца крутой, детей у них тогда еще не было, вот он и взялся меня воспитывать. Кроссы, обливание ледяной водой, гантели, то-се, в общем – чистая пытка. Это ведь я из-за него, сволочи, так и не выучился плавать. Месяца не прошло с тех пор, как они забрали меня из интерната, и Савелий в один прекрасный день усадил меня в машину и отвез на речку. Ты ведь хабаровская сама?
   – Хабаровская.
   – Значит, знаешь, какая водичка у нас там в конце сентября. Высадил на берегу, заставил раздеться и погнал в воду. «Плыви, – орет, – а то прямо здесь и пристрелю! У Смагиных в роду от века трусов не было!..» Напился в тот день как последняя скотина! Я зашел по колено – и назад: куда, говорю, тут же перекаты, течение сумасшедшее, а он меня по шеям и обратно – плыви, и все. И так раз пять подряд, пока самому не осточертело…
   Он и теперь, вспомнив, как было дело, занервничал, на скулах забегали желвачки.
   – Выброси из головы! – Оксана погладила его по рукаву. – И плесни еще по капле. Так что там вышло, говоришь, на даче у генерала?
   – Да это я так, к слову…
   Валентин разлил граммов по тридцать, разбавил морсом. Спирт был хороший, хлебный, не «сучок» какой-нибудь. Выпили, пожевали копченой кеты, накромсанной щедро, толстыми ломтями. Напарница вытерла руки полотенцем, закурила, а он, не терпевший табачного дыма, пересел поближе к приспущенному вагонному окну. Позади в темноте и ранней осенней прохладе мерно отсчитывали стыки колеса, скорый Хабаровск – Москва пересекал огромное безмолвное пространство.
   – Все дело в том, что Инна, жена брата Савелия, была сильно привязана к родителям, – проговорил он. – Корни у их семейства московские, однако генерал, выйдя в отставку, решил доживать под Бикином – очень ему таежные места пришлись по вкусу…
   – Жив?
   – Умер… недавно. Дождался внука, оставил кучу добра, похоронили с положенными почестями. Генеральшу Савелий забрал к себе, год сидели друг у друга на головах; я, может, из-за того и ушел от них… Короче говоря, приехали мы с Инной на дачу, она с родителями, как водится, а я вроде как не при делах, сам по себе. А там по соседству с гарнизонными дачами был корейский поселок. Корейцев этих видимо-невидимо, все на одно лицо, и в каждой фанзе куча детей. Жил там и один деловой кореец – держал молочную ферму, торговал всякой всячиной, а заодно и самодельным мороженым – знал какие-то старые рецепты, еще от япошек. Ты такого в жизни не пробовала. Вот меня и погнали туда – купить мороженого на десерт. Не помню имени этого корейца, хоть убей. Подворье у него огромное, семья жила на три дома, коровник, службы, свиньи в загонах… Пришел я туда, а куда дальше идти, не знаю, и спросить некого. Мимо какой-то пацаненок бежал, я его перехватил: так и так, говорю, а он по-русски ни бельмеса. Махнул рукой в сторону двери и смылся. Поднимаюсь по ступенькам, толкаю – открыто. Длинный темный коридор, везде чисто, пусто, полы глинобитные. И главное – ни одного окна, только какие-то отдушины под потолком. Сплошные двери вокруг, за каждой – тесные комнатушки, выстланные циновками, похожие на кельи. И опять ни души. Иду дальше – слышу, где-то в глубине не то музыка, не то смех, и пахнет, как в оранжерее, душный такой запах. Я уже ничего не соображаю и как заговоренный двигаюсь в полутьме, почти ощупью, дальше. Приоткрываю дверь одной из комнатушек, а оттуда тонкий, тягучий такой женский голос: «Входи, чего испугался?»
   Оксана оглянулась на запертую дверь купе, облизала пересохшие пухлые губы:
   – Ты, братишка, не сочиняешь?
   Валентин усмехнулся.
   – Зачем мне сочинять? Что – жутко? А мне каково было, пащенку сопливому? Чую, волосы на затылке сами шевелятся, голоса нет, но иду, будто кто в спину толкает… В комнате тоже света немного, везде свечи, у стены низкая широкая лежанка, покрытая синей шелковой тряпкой, а на ней – абсолютно голая кореянка лет двадцати двух…
   – Да ты чо? – ахнула напарница.
   – Вот провалиться мне на месте! Тело точеное, смуглое, будто статуэтка, маленькая, лицо круглое, румяное, как пион, глаза блестят, волосы черные, змеятся… «Задвинь засов на двери…» – говорит. У меня руки трясутся, не могу найти, где задвижка, перед глазами все плывет от запаха курительных свечей. Я и думать забыл, зачем пришел…
   – А дальше-то? Что было? Ты с ней переспал?
   – Да как тебе сказать, – с неохотой процедил Валентин. – Только эта корейская сучка сильно меня обидела. Я ведь первый раз… понимаешь, впервые в жизни обнимал взрослую женщину. Нервничал, понятно, – опыта никакого. Вам-то что – ноги раздвинула, и все дела. А я чуть концы не отдал от страха и напряжения… Она вокруг меня обвивается и все такое… ладно, детали опустим… я весь трясусь, ничего не получается, а она вдруг как расхохочется – и с такой силой оттолкнула, что я отлетел к самой двери…
   – Не повезло, – вздохнула Оксана. – Ох, надо было тебе русскую женщинку, настоящую, нашу! А с мороженым-то что?
   – Что, что… – уже слегка заплетая языком, передразнил Валентин и снова взялся за флягу, где еще оставалось на донце. – Пока я штаны натягивал, она мне спокойненько так, птичьим голоском: «Отец, муж и братья в городе. Скоро вернутся. Мать в коровнике, там ее ищи. Мороженое сегодня с абрикосами и черникой…» Ну, я и пошел, – прищурился Валентин, глядя мимо собеседницы. – И ведь что удивительно: о том, что меня к ним за мороженым послали, я до того ни словом не обмолвился…

   Наталья, к которой он сейчас, хоть и кружным путем, направлялся, странным образом напомнила ему ту давнюю кореянку. Хотя внешнего сходства не было никакого. Девушка, которая через двадцать с лишним лет робко обратилась к нему на богом забытом полустанке, была ростом много выше среднего, острижена по-мальчишески, с высокими скулами и прозрачной бледноватой кожей. А больше всего его зацепило выражение ее лица – настороженное, готовое к отпору, замкнутое на все замки. Такое бывает у детдомовских или только что из зоны, подумал он тогда и, в общем, не ошибся.
   Он посадил ее с собой в купе проводников, дал горячего чаю и накормил, а когда Наталья отправилась привести себя в порядок и покурить в тамбуре, в два счета вывернул наизнанку потертый рюкзачок. Документы нашлись в боковом отделении на молнии: девушка возвращалась домой, в Луганск, отсидев столько, сколько полагалось по нестрашной статье. Правда, сейчас направлялась не прямо к месту жительства, а в Харьков. Память у него была тренированная, цепкая, и луганский адрес отпечатался в ней намертво.
   То, что Наталья о себе навыдумывала, не имело ни малейшего значения. Какая там студентка – он видел ее насквозь. Причины, по которым девушка собиралась задержаться в его городе, также Валентина не интересовали. И только по прибытии, отпирая двери тамбура и пропуская на выход бестолково сгрудившихся пассажиров, он вдруг почувствовал, что ему жаль с ней расставаться. Вот почему прямо на платформе он настоял, чтобы Наталья записала номер его мобильного.
   Вечером того же дня девушка, расстроенная в пух и прах, позвонила. Подружки, к которой она ехала, в городе не оказалось, должна вернуться только через день-другой. «Приезжай, – запросто предложил Валентин, – не торчать же тебе на вокзале неизвестно сколько…»
   Сразу же после звонка он подумал: видно, судьба. Должна же в конце концов появиться какая-то женщина рядом – почему бы и не эта, случайно встреченная? Тем более что по некоторым, одному ему знакомым приметам, он решил – такую легко переделать, слепить «под себя». Чтобы потом владеть ею безоговорочно.
   Однако Наталья оказалась из упрямых, и это раззадорило Валентина до последней степени. Свернувшись в комок и сцепив зубы, за всю ночь, проведенную с ним в одной постели, она не обронила ни слова, и тем самым лишила его еще одной возможности доказать, что он – мужчина. Ни разу не застонала, не заплакала, и только длинно вздрагивала всем своим худощавым телом, когда его руки уж совсем распоясывались. Эту девушку можно было только убить, предварительно унизив и растоптав, и все-таки он решил, что она ему необходима…
   А потом она просто сбежала.
   Аккумулятор старого мобильника еще сохранил половину мощности, и вскоре телефон ожил. Валентин активировал пакет, затем набрал десяток цифр и стал ждать гудков вызова. Номер Натальи по-прежнему молчал.
   «Вот, значит, как… – усмехнулся он, – ну, ладно. Все равно, милая, послезавтра увидимся в Луганске. И если снова заупрямишься, тебе не жить…»
   Марта, сама о том не подозревая, пусть и частично, но добилась своей цели – нарушила то состояние равновесия, в котором он пребывал в последние год-два. Все спуталось и пошло вкривь и вкось… Что ж, пока один-ноль в ее пользу. Правда, в таких ситуациях выигрывает самый терпеливый, и еще неизвестно, какой счет высветится на табло в финале…
   Еще около часа Валентин проблуждал по привокзальным переулкам, изнемогая от жары и то и дело накатывавшего бессильного раздражения. Купил бутылку минералки, выпил и сразу облился липким потом. Забрел в тесный загаженный дворик рядом с вендиспансером, поискал глазами будку нужника, не нашел и помочился прямо под кустом сирени, не обращая внимания на женщин и собак. А когда к нему с визгливым лаем бросилась науськанная какой-то старой ведьмой кудлатая дворняжка, норовя тяпнуть за брючину, метко пнул псину, угодив в шершавый бок.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →