Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Акула единственная рыба, которая может моргать обоими глазами.

Еще   [X]

 0 

Юность Барона. Потери (Константинов Андрей)

Всем, кто смотрел легендарный телесериал «Бандитский Петербург», небезынтересно будет узнать, что один из ключевых персонажей фильма – старый вор в законе по прозвищу Юрка Барон, блестяще сыгранный Кириллом Лавровым, в молодости прошел через невероятнейшие жизненные испытания, которые, в итоге, и предопределили его трагический конец. А начиналось все еще в довоенном Ленинграде, когда подросток Юра был пионером, мальчиком из интеллигентной семьи. И его судьба могла сложиться совсем по-другому, кабы не крестный его матери, некогда персональный шофер самого Ленина, имевший неосторожность написать исключительно крамольную по тем временам рукопись…

Итак: 1962 год. Ленинград. Молодой, удачливый вор, провернув очередную квартирную кражу, едет в столицу, чтобы встретиться с человеком из своего далекого и страшного прошлого…

«Юность Барона. Потери» – первая книга нового цикла Андрея Константинова.

Год издания: 2015

Цена: 129 руб.



С книгой «Юность Барона. Потери» также читают:

Предпросмотр книги «Юность Барона. Потери»

Юность Барона. Потери

   Всем, кто смотрел легендарный телесериал «Бандитский Петербург», небезынтересно будет узнать, что один из ключевых персонажей фильма – старый вор в законе по прозвищу Юрка Барон, блестяще сыгранный Кириллом Лавровым, в молодости прошел через невероятнейшие жизненные испытания, которые, в итоге, и предопределили его трагический конец. А начиналось все еще в довоенном Ленинграде, когда подросток Юра был пионером, мальчиком из интеллигентной семьи. И его судьба могла сложиться совсем по-другому, кабы не крестный его матери, некогда персональный шофер самого Ленина, имевший неосторожность написать исключительно крамольную по тем временам рукопись…
   Итак: 1962 год. Ленинград. Молодой, удачливый вор, провернув очередную квартирную кражу, едет в столицу, чтобы встретиться с человеком из своего далекого и страшного прошлого…
   «Юность Барона. Потери» – первая книга нового цикла Андрея Константинова.


Андрей Константинов Юность Барона. Потери

   Светлой памяти Кирилла Юрьевича Лаврова

Авторское предисловие

   На самом деле это полная ерунда. Я никогда не говорил, что окончательно и бесповоротно расстался со своими былыми героями. И с теми, что сюжетно остались живы (навроде Андрея Обнорского), и с теми, чьи истории и судьбы, в принципе, могли заслуживать более обстоятельного рассказа. Взять, к примеру, Юрку Барона, роль которого в сериале блестяще исполнил Кирилл Юрьевич Лавров. Мне этот персонаж очень симпатичен, хотя, конечно, это есть преувеличенно-романтизированный, опригоженный, далекий от реального прототипа образ. А поскольку и в книге, и в фильме совсем мельком говорилось о детстве и юности Барона, о том, почему именно так, а не иначе сложилась жизнь у мальчика из приличной семьи, у меня порой мелькали мысли в какой-то форме вернуться к этому персонажу.
   Параллельно разные продюсеры, памятуя об успехе сериала «Бандитский Петербург», периодически подкатывались ко мне, намекая, что эту «корову» можно еще немножечко подоить. Это вообще такой тренд нашего времени: если народ, скажем, любит «Иронию судьбы, или С легким паром», то обязательно надо снять продолжение. При этом кинодеятели как-то забывают, что продолжения крайне редко дотягивают хотя бы до уровня первого, завоевавшего сердца зрителей фильма. А уж случаи «переплюнуть» крайне редки: что у нас, что в западном кино. Так что на предложения создания прямого продолжения «Бандитского Петербурга» я всегда отвечал отказом. Но, опять-таки, не потому, что некогда зарекся, а просто не хотелось участвовать в создании машины по зарабатыванию денег за счет надежд телезрителей.
   Но вот однажды генпродюсер кинокомпании «Фаворит-фильм» Анатолий Чижиков, с которым мы в свое время плотно сотрудничали, и итогом той работы стали сериал «Защита свидетелей» и книжка «Гоблины», увидел на каком-то телеканале мое интервью в программе, посвященной ретрокриминалу В данном случае речь шла о Юрии Алексееве, он же – вор в законе по прозвищу Горбатый. То бишь тот самый человек, с материала о котором, по сути, начиналась моя журналистская карьера и который позднее был выведен в моей книге «Вор» в образе Юрки Барона.
   Чижиков книги не читал, но вот мой телерассказ его заинтересовал. Мы встретились, и, когда я поведал некие дополнительные подробности, он загорелся идеей снять про Барона отдельный художественный фильм в стилистике «судьба человека». Как ни странно, эта идея не показалось мне привнесенной извне. По-видимому, и во мне самом нечто подобное вызревало и было настроено на схожую волну Так или иначе, я согласился, и мы, с моим давним соавтором Игорем Шушариным написали сценарий для 12-серийного сериала с рабочим названием «Экспроприатор».
   Как мне кажется, история получилась. А потому было бы глупо оставлять ее только лишь сценарным материалом, потому что любая нормальная сценарная работа предполагает литературную основу. Даже если эта основа изначально была зафиксирована не на бумаге, а в голове. Опять же – в кино всего не расскажешь, да само кино еще неизвестно когда выйдет.
   То, что у нас начало получаться, – это не вполне кинороман. Я бы сказал, это своего рода литературная версия сериального сценария, живущая самостоятельной жизнью. Тем более что по ходу работы какие-то мотивировки героев оказалось более уместным и логичным изменить, в каких-то выписанных характерах пришлось сместить акценты, добавить разные «вкусности», характеризующие время, в котором развивается сюжетная линия.
   В общем, «не думали – не гадали», а в результате – у собрания моих художественных книг, которое многие читатели условно именуют циклом «Бандитский Петербург», неожиданно появился приквел. И сейчас я с удовольствием представляю читателям первую книгу из трилогии «Юность Барона».
   Сразу оговорюсь: мы не собирались писать сугубо приключенческую, разворачивающуюся в разных временных пластах воровскую сагу. «Юность Барона» – это попытка рассказа о непростой судьбе интересного человека, который жил в невероятно сложный исторический период. Жил небезгрешно, но при этом, несмотря на злоключения и превратности судьбы, сохранил в душе благородство, остался патриотом, не превратился в закостеневшего злодея и человека, мстящего за свои жизненные трагедии. А насколько таковая попытка удалась – оставляем сие на суд читателя.
   Эту работу мне хочется посвятить Кириллу Юрьевичу Лаврову, с которым в процессе съемок «Бандитского Петербурга» у нас сложились очень теплые, очень человеческие отношения. К слову, Лавров совершенно не стыдился своего участия в этом фильме, тогда как существует отдельная категория актеров, что нынче брезгливо морщатся: дескать, «нуда, был такой грех, снялся в свое время в бандитском». Короче, позиционируют себя так, словно бы не в кино сыграли, а с нацистами посотрудничали, на оккупированной территории.
   А вот Кирилл Юрьевич наоборот – благодарил меня за своего героя. Притом что вплоть до самой смерти Лавров не был обижен ролями, он признавался мне, что в последние годы именно по Юрке Барону его узнавали люди. Подходили, говорили какие-то хорошие слова. Более того, выяснилось, что Кирилл Юрьевич, оказывается, некогда был мимолетно знаком с прототипом Барона – Горбатым… Так что хоть на самом деле и не вполне уместно писать посвящения человеку, который при всей своей неоднозначности, все-таки по жизни был вором, с толикой благодарности не вспомнить здесь и Горбатого, было бы в высшей степени несправедливо.
Июнь 2015

Книга первая
Потери

Пролог

   – А скоро – это когда? Завтра?
   – Нет, не завтра. Скоро – это скоро. А пока слушайся во всем папу и маму. Поняла?
   – Это никакой не папа, а дядька Женька противный. Тетя Люся – хорошая. А дядька Женька – противный!
   – Оля! Мы же с тобой договорились?! Не тетя Люся – а мама. Не дядя Женя – а папа. Это игра такая, понимаешь?
   – Как в дочки-матери? – Да.
   – А НАША мама тоже приедет? Настоящая?
   – Конечно. Я ее здесь, в Ленинграде, дождусь, и мы вместе к вам приедем.
   – И папа?
   – И папа.
   – Прямо из Северного полюса?
   – Да, прямо оттуда.
   – А Лёля?
   – Хм… И Лёля.
   Стоящий на охраняемом милицией кордоне человек со списками зычно забасил в толпу:
   – Граждане отъезжающие, поторопимся! Провожающие – сдайте назад, мешаете работать.
   Реагируя на его призыв, в сцену прощания брата и сестры вклинилась Самарина:
   – Всё, пора. Юрочка, храни тебя Господь! За Олю не волнуйся. Мы напишем сразу, как только доберемся.
   Людмила торопливо чмокнула паренька в лоб, подхватила девочку на руки и… И… и Ольга заревела в голос.
   – Всё будет хорошо. Слышишь, Оля? Честное слово! – Готовый и сам вот-вот разрыдаться, Юрий, мучительно сыскивая нужные, правильные слова, вдруг неожиданно даже для самого себя… запел:
   – Протекала речка, через речку мост…
   – …На мосту овечка, у овечки – хвост, – улыбаясь сквозь слезы, подхватила сестра.

   Сторожащий узлы и чемоданы Самарин выразительно, с крайним неодобрением зыркнул на супругу. Та часто-часто закивала головой, и секунды спустя все трое уже протискивались к кордону, провожаемые полным отчаяния Юркиным взглядом и завистливыми глазами остающихся.
   – Фамилия?
   – Самарины.
   – Документы!
   Человек-шлагбаум долго и пристально изучал протянутые ему документы, поочередно сверяясь со списками. Он уже собирался было поставить напротив фамилий галочки, подтверждающие право на шанс остаться в живых, как вдруг…
   – Как тебя зовут, девочка?
   – Оля, – вопреки полученным накануне инструкциям с готовностью отозвалась пятилетняя девочка.
   – Как-как? – нахмурился человек со списками.
   – Она же вам говорит, товарищ! ЛЁЛЯ! – нашелся в экстремальной ситуации Самарин.
   – Проходите сразу к вагонам. Не задерживайтесь.

   Отъезжающая троица направилась к перрону. Перед самой посадкой Ольга испуганно обернулась на стоящую за кордоном толпу, состоящую из обреченных, не попавших в спасительные списки людей-теней, ища и не находя среди них брата.
   И тогда, встав на цыпочки, Юрка вытянулся во всю свою подростковую долговязость и, призывно замахав рукой, закричал, обжигая горло ледяным февральским ветром:
   – Я скоро приеду! Слышишь? Жди меня! Я очень скоро приеду за тобой! О-БЯ-ЗА-ТЕЛЬ-НО ПРИ-Е-ДУ!!!

Глава первая

   Здесь царила эклектика в худшем ее проявлении – хаотичное, бессистемное нагромождение антикварной мебели, картин, светильников, бирюлек и иже с ними безделушек самых разных эпох и стилей. Ну да, на неискушенного посетителя сего сакрального места, предназначенного для раздумий о снижении себестоимости продукции, улучшении ее качества и повышении рентабельности производства, все это сумбурное великолепие воздействовало должным образом. С одного обзорно-беглого взгляда не оставалось ни тени сомнения в том, что директор ленинградской обувной фабрики «Восход» Сергей Борисович Амелин – человек крепко стоящий. Пускай и не на земле, и не в обуви из модельного ряда возглавляемого им предприятия. Зато – на наборном дубовом паркете и в ботинках производства страны-участницы Варшавского договора.

   Первое, что невольно бросалось в глаза, был даже не красного дерева письменный стол, иметь каковой не побрезговал бы любой из великих князей, а висящая напротив оного картина в массивной потускневшей позолоты раме. Сюжетно полотно не шибко настраивало на деловой лад, поскольку изображало сцену подглядывания телохранителя Гигеса за раздевающейся перед вступлением на ложе супругой его патрона – лидийского царя, тирана Сарда. Картина была профессионально выписана под стиль и кисть Жана-Леона Жероме, но даже Барону, с его дилетантскими познаниями в живописи, не составило труда удостовериться в новоделе. Тем более в оригинале Жероме царица поворачивалась к супругу передом, а к зрителю – задом. Тогда как здесь, явно в угоду потенциальному обладателю шедевра, шалунья развернулась на 180 градусов, со всеми вытекающими отсюда анатомическими подробностями…

   – Уфф… Умаялся как Жучка, – выдохнул за спиной заступивший в кабинет Хрящ.
   Он сгрузил на паркет округлившиеся от барахла хозяйственные сумки и ладонью в платяной перчатке вытер со лба капельки пота.
   – А пылища-то у них на антресолях – у-у-у! Весь перемазался, пока лазил, – взгляд блатаря застыл на пышных формах мадам Сард. – Хороша баба, сисястая. Берем?
   Одновременно с вопросом Хрящ достал из кармана безопасную в делах мирских, но абсолютно убийственную в ситуациях экстремальных бритву.
   – Нет, – качнул головой Барон. – Это подделка. Причем халтурная.
   – А я бы взял. Брательнику в подарок. Он у меня такие сУжеты – ох и любит!
   Хрящ фривольно изобразил жест рукоблудия, продемонстрировав как именно его родственник обращается с произведениями искусства, после чего подошел к висящему на стене, диссонирующему с прочей обстановкой копеечному отрывному календарю. Исправляя хронологическую неточность, он оторвал вчерашний листок и зачел вслух исходные данные дня наступившего:
   – 14 июля 1962 года. День взятия Бастилии. Слышь, Барон? А правда, что ихняя Бастилия – она навроде наших «Крестов»?
   – Вроде того, – рассеянно подтвердил напарник, сосредоточившийся на изучении книжных корешков хозяйской библиотеки.
   Один из них, внешне наиболее потрепанный, привлек его внимание, и, осторожно вытянув оный, Барон понял, что угадал. То был редчайший экземпляр сатирического журнала «Живописец» образца 1772 года, издания господина Новикова. Да-да, того самого русского просветителя и лютого франкмасона, коего матушка Екатерина особо привечала в ту пору, когда оне изволили баловаться интеллектуальным либерализмом. Каким образом данный артефакт оказался в книжном шкафу товарища Амелина, оставалось только гадать. Возможно, ушел в качестве бесплатного бонуса к своим ровесникам – игривому бронзовому амурчику, исполняющему роль подсвечника, и малахитовому чернильному прибору из шести предметов.
   – Да-а… Кабы у нас был такой праздник, День взятия «Крестов», уж я бы ТА-АК погулял!
   – Хорош языком молотить! Прибери лучше во-он те два парных блюда со сценами охоты и салатницу.
   – Нам еще посуды для полного счастья не хватало, – проворчал скорее для порядку Хрящ и полез в буфет исполнять поручение.
   – Между прочим, это поповский фарфор, – уточнил старший – не по возрасту, но авторитету.
   – А чего, попы тоже охоту уважают? А как же «не убий»? Интересно, где он его вообще надыбал? Небось у батюшки какого сменял?
   – Заверни во что-нибудь, бестолочь! – приказал Барон, заметив, сколь беспардонно обращается подельник со старорежимным фарфором. – Кокнешь ведь по дороге.
   – Ты прям как в магазине: оберните, упакуйте.
   Осмотревшись, Хрящ вытащил из сложенной на хозяйском столе стопочки прессы несколько газет, расстелил на паркете и занялся процессом упаковки.

   Наблюдавший за его телодвижениями Барон невольно уткнулся взглядом в разворот вчерашней «Правды» и, уцепившись за некий текст, со словами «Погодь-ка! Погодь!», подошел ближе. Присел на корточки, вчитался. После чего, к немалому удивлению напарника, оторвал заинтересовавшую страницу, аккуратно сложил и убрал во внутренний карман.
   Комментариев к сему странному действию не последовало, так что заинтригованный Хрящ, изобразив саркастическую ухмылочку, взял другую газету и продолжил заниматься упаковкой. Впрочем, в какой-то момент все равно не выдержал, хихикнул:
   – Легаши так и запишут в протоколе: из квартиры директора обувной фабрики похищены художественные ценности и бесценная «Правда» за вчерашнее число.

   Напарник на шутку не отреагировал. В состоянии глубокой задумчивости он подошел к окну и чуть сдвинул тяжелую пыльную портьеру.
   Глядя с высоты третьего этажа на фигуры грифонов, стерегущих переброшенный через изгиб канала Грибоедова Банковский мостик, вполголоса сам себе напел:
Протекала речка,
через речку мост,
на мосту грифоны,
у грифонов хвост…

   Грифоны безмолвствовали. Будучи, согласно мифологии, символами стражей сокровищ, они охраняли свой, банковский объект. А вот до сохранности имущества товарища Амелина им не было совершенно никакого дела.
   И это правильно. Всяко не их, не трифоновского, полета была сия номенклатурная птица.
* * *
   Тем же вечером гуляли в Орехово[1], в двухэтажном флигельке, что на заре своей финской юности знавал много лучшие времена. Стоящий на самом отшибе домик этот достался в наследство разбитной шмаре Райке от покойной бабки – жены лихого красного командарма, некогда взявшего сию недвижимость столь же лихим самозахватом. Предварительно самолично раскассировав в ближайшем овраге не успевшую уйти на дальний кордон семью прежних хозяев-чухонцев.

   Поляну накрывал Хрящ. Он вообще был охоч до широких жестов и любил сорить шальными деньгами, руководствуясь блатным постулатом: «Бабки есть – Уфа гуляем, бабок нет – Чашма сидим». А учитывая, что и Барон щедро подбросил в общий котел сотню новыми из поднятых на Грибоедова наличных призовых, поляна вышла на загляденье. Глядя на разносортицу деликатесов и суммируя количество выставленных на стол бутылок со спиртосодержащими жидкостями, трудно было поверить, что в это самое время на большей части территории СССР народ не отошел до конца от шока, вызванного правительственным сообщением, озвученным в первый день лета…[2]

   – …На-а-апрашу уважаемое собрание разобрать стаканы́. Ощущаю потребность сказать, – перекрикивая пьяный гомон, объявил Хрящ. – Имею желание выпить за праздничный, хотя и не красный, день календаря.
   – Напомните, братцы, какой нынче праздник-то? – заинтересовался Муха.
   – Известно какой, – гоготнул Слоёный. – Райка триппер залечила.
   – Да пошел ты! Придурок! – вспыхнула де-юре хозяйка загородного притона – краснорожая деваха с едва угадываемой грудью и, как следствие, носившая обидное прозвище Райка-плоскодонка.
   – А сегодня, друга мои, День взятия Бастилии. Сто, или сколько-то там, лет назад, французские блатари собрались кодлой, разломали на хрен главную ихнюю тюрьму, а всех вертухаев, конвойных и ссученных на ножички поставили. И вот за это, а еще за Нормандию-Неман я их, французов, с тех пор шибко уважаю.
   – А за Наполеона, случа́ем, не уважаешь?
   – А чё? Наполеон – он… он тоже фартовый пахан был. Ну, вздрогнули!

   Слетевшийся на халявное угощение народ общим числом в полтора десятка рыл дошел до той кондиции, когда смысловое наполнение тоста более не имело значения. Потому стаканы слаженно стукнулись боками во славу свержения французского абсолютизма, и их содержимое полилось в луженые глотки под одобрительный гомон и патефонное скрипение контрабандного шеллакового Петра Лещенко:
В баре я увидел тебя,
Ты танцевала фокстрот.
Всё в тебе меня пленяло,
Ты красотой блистала…

   Пригубил на четверть за подвиг французских революционеров и скромно примостившийся с краю стола Барон. После чего, отставив стакан, обвел взглядом гуляющую компанию и внутренне поморщился, преодолевая припадок острого презрения ко всему, что суетилось и гомонило вокруг.
   На самом деле Барону дико не хотелось, трясясь электричкой, а затем добрых полчаса пешкодралом тащиться на вечерний, переходящий в ночной свальный грех, банкет. Нуда языкастый подельник уговорил. Этот и мертвого уговорит. Опять же – ночевать в съемной однушке на Автовской, превратившейся в камеру временного хранения взятого у обувного директора товара, было не с руки. Мало ли что? Или – кто? Вроде и сработали чисто, но супротив роковых случайностей и Госстрах не сдюжит.
…Кто ты? Кто ты?
Милая моя,
Я тебя чужую
Так люблю и ревную…—

   продолжал скрипеть и паясничать Лещенко.
   – А все-таки, Хрящ, колись: с каких подвигов такой богатый банкет упромыслил?
   Неделикатный, во всех смыслах не по понятиям вопрос прозвучал из щербатых уст Вавилы – неприятного вида мужичонки неопределенного возраста, которого Барон видел третий раз в жизни. И, кажется, все три раза – здесь, на Райкиной даче.
   – А ты чё, до сих пор не в курсе? – охотно отозвался Хрящ.
   – Нет. Расскажи?
   – Ну ты даешь, Вавила! Да ведь мы с Бароном сегодня утром на Невском тележку с эскимо угнали. Полную.
   Хрящ, а за ним остальные заржали, а купившийся на дешевую разводку Вавила набычился и захрустел соленым огурцом. Словно зажевывая обидное.
   Барон же, реагируя на экспромт Хряща с эскимо, лишь невольно усмехнулся, припомнив, что персонально его первый воровской опыт был связан именно с кражей мороженого. И хотя та, еще совсем детская, попытка закончилась неудачей, тем не менее, отчего-то осталась заметной зарубкой на стволе его самых ярких жизненных воспоминаний…

   Ленинград, октябрь 1940 года
   Глубокая осень. Пара недель до вожделенных каникул.
   Сбежавшие с последнего урока пятиклассники Юрка, Петька Постников, Санька Зарубин и Давидка Айвазян весело топают по проспекту 25-го Октября[3], возвращаясь из кино, где они смотрели «Дубровского» с Борисом Ливановым в главной роли.

   Стоящую на боевом посту на перекрестке с проспектом Володарского[4] погодно-невостребованную мороженщицу в накинутом на фуфайку белом халате приятели приметили издалека. На этой точке тетка работала третий месяц, и вся их дружная компания ее прекрасно знала. Так же, как, наверное, и она успела запомнить малолеток, частенько покупавших у нее обалденные сахарные трубочки.
   – Давидка, дай десять копеек до завтра! – попросил Постников.
   – Не дам. Нету.
   – Дай, не жлобись! А то я сегодня всё на сайки потратил. От которых, между прочим, ты два раза откусывал.
   – У меня правда нету. У самого только семь копеек.
   – Санька, у тебя?
   – У меня есть. Только я тебе не дам.
   – Почему?
   – Потому что ты потом фиг отдашь.
   – Отдам! Вот честное разбойничье! – бухнул кулаком в грудь Петька, все еще пребывающий под впечатлением лихих подвигов пушкинского героя.
   – Вот как раз разбойники, они никогда ничего и не отдают.
   – Много ты понимаешь в разбойниках!
   – Да уж побольше твоего.
   – У меня есть, – предложил свои услуги по кредитованию отзывчивый Юрка.
   – Не-а, у тебя не возьму. Я тебе и так двадцать копеек должен.
   – Ну и что? Будешь должен тридцать.
   – Не надо. Пацаны, у меня есть классный план!
   – Какой?
   – Разбойники никогда ничего не отдают. Потому что они сами всегда все забирают. Бесплатно.
   – И чего?
   – Сейчас у тетки попросим четыре трубочки, и я буду как бы доставать деньги. А когда она трубочки выложит – хватаем и бежим.
   – Ага, а она за нами погонится и так треснет, что мало не покажется. Вон какая толстая. Значит, и дерется больно, – усомнился в скороспелом плане Давидка.
   – Не погонится. Что она, дура, тележку без присмотра оставлять? Да если и побежит – фиг догонит. Сам же говоришь – толстая. Ну чего, разбойники, грабанем? – От предвкушения наживы узкие хитрованские глазки Постникова заблестели. – Санек, ты как?
   – Грабанем! – согласился покладистый Зарубин.
   – А ты, Давидка?
   – Ну, если все будут, то и я.
   – Юрка, а ты чего молчишь? Ты с нами?
   – Да я… Не знаю… – замялся тот. – А зачем? У меня же есть деньги?
   – Ты чё, до сих пор не понял? Так же интересней! А за деньги любой дурак может.
   Юрка отчаянно задумался, но, как ни старался, не смог достойно возразить на такой железный аргумент. Между тем до тетки с тележкой оставалось пройти всего с десяток шагов.
   – Ша, делаем как я сказал! – перешел на шепот Постников.
   Он первым подошел к скучающей работнице уличной торговли и небрежным тоном миллионера объявил:
   – Четыре сахарных трубочки… Я угощаю!
   Пацаны обступили тележку и стали напряженно наблюдать за тем, как теткина рука поочередно достает вожделенные объекты предстоящего преступного посягательства.
   – Руки в гору! Это ограбление! – неожиданно рявкнул Петька и, схватив ближайшую к себе трубочку, бросился к пешеходному переходу. Благо там как раз горел зеленый свет.
   – Ур-рааа! – на редкость слаженно, хотя заранее и не сговариваясь, завопили Айвазян с Зарубиным.
   В следующую секунду они на всех парах неслись следом за «атаманом Постниковым», сжимая в кулаках трофейное мороженое.
   Впавшая в замешательство тетка довольно быстро очухалась и, проявив недюжинную прыть, пустилась в погоню. Вот он, наглядный пример того, что любое преступление требует тщательной подготовки: вопреки прогнозам «разбойников», торговка, мало того что оставила тележку, так еще и оказалась, невзирая на комплекцию, весьма неплохим спринтером.
   И кто знает, чем бы закончились эти бешеные скачки, кабы на переходе не загорелся спасительный красный, и стартовавший трамвай не отсек мороженщицу от улепетывающих пацанов. Сообразив, что при такой форе малолеток не догнать, она сердито побрела обратно и с удивлением обнаружила возле тележки остолбеневшего четвертого подельника.
   – Та-ак! – грозно прорычала торговка, уперши пухлые руки в еще более пухлые «боки». – А ты почему не убежал? С остальными воришками?
   – Они не воришки, тетя, – шмыгнул носом Юрка. – Они… они просто пошутили.
   – Хороши шуточки! Я вот сейчас милицию вызову и заявление напишу. О краже в особо крупном размере. Вот тогда и поглядим: кто над кем смеяться будет!
   – Не надо милицию. Вот… – Юрка вытащил из кармана мелочь и дрожащей рукой ссыпал на блюдечко: – Это за всех… До свидания.
   – Стоять!
   Несостоявшийся разбойник испуганно втянул голову в плечи.
   – Сдачу забери! Мне от воришек лишнего не надо!
   Сгорая от стыда, паренек сгреб сдачу и понуро поплелся к переходу.
   – А ну вернись! Трубочку возьми! Давай-давай. Раз уж уплочено…

   Ночью, снова и снова переживая эпизоды ограбления, Юрка долго не мог уснуть. В детской голове его роились не по годам взрослые вопросы: «…Почему я это сделал? Посчитал, что пацаны совершили ошибку и ее надо исправить? Или всего-навсего испугался? Но чего? Понятно ведь, что никакую милицию тетка вызывать бы не стала. Не убыло бы от нее, с четырех мороженых. А если так… Чего в моем поступке было больше: нормальной пионерской и папа-маминой правильности? Или все-таки страха перед возможным наказанием?.. Яне смог, потому что струсил? Или потому что не захотел? МОГУ ЛИ Я И В САМОМ ДЕЛЕ УКРАСТЬ МОРОЖЕНОЕ? Или способен только на то, чтобы расплатиться за тех, кто убежал?»
   О как! При всей, казалось бы, мелочности повода, вопросы, тем не менее, ставились вполне сопоставимые с гамлетовским «to be, or not to be». Ничуть не меньше…
* * *
   – … Ты чего такой смурной сегодня? – прозвучало за спиной игривое.
   Барон поворотился и почти уткнулся в рвущийся на свободу из условных приличий платья роскошный бюст Любы. Бабы во всех отношениях столь же интересной, сколь строптивой. На протяжении всего вечера Люба метала в его сторону пытливые, зазывалистые взгляды, что, в общем-то, неудивительно: Барон был мужчиной видным. Да и манЭры, в отличие от прочих здесь присутствующих, какие-никакие присутствовали.
   – Я? Смурной?
   – Ага. Как ни посмотрю: пьешь мало, ешь – еще меньше.
   – Аппетита нет.
   – Молодой, здоровый, а аппетиту нет? – Люба слегка изогнулась в пояснице и, коснувшись припухлыми губами профессиональной минетчицы баронова уха, заговорщицки зашептала: – Пойдем наверх? Я тебе и аппетит, и еще кой-чего подыму, а?
   – Так рановато вроде. Подымать?
   – Окстись, ночь на дворе! Просто она все еще немножечко белая, ночь-то. Потому и незаметная. И вообще – в этих делах только поздновато бывает. Но рановато – никогда.
   – Мудрая ты женщина, Люба.
   – На том стоим, хотя другим кормимся. Ну и?
   – Не части. Может, потом, позже?
   – Дело твое. Я два раза навязываться не стану, – оскорбившись, потемнела глазами Люба. Фыркнув «ночи стоят белые, мужики не смелые», покачивая кормой, она направилась к патефону с намерением сменить зануду Лещенко на нечто более экспрессивное.

   В свою очередь Барон, подхватив недопитый стакан, поднялся и, стараясь не привлекать внимания, вышагнул – сперва в темные сени, а оттуда на летнюю, некогда застекленную, а ныне открытую всем ветрам веранду…
   Плотно затворенная входная дверь надежно погасила фоновый гул пьяного разгуляева, а на смену табачному угару явился горьковато-сладкий аромат печного дымка. Среагировавший на движение Матрос, высунувшись из будки, бросил недовольный взгляд на потревожившего его сон человека. Хотел было сбрехать для порядку, но передумал, заленившись, и задним ходом сдал обратно.

   Барон вдохнул бодрящего ветерку, поставил стакан на перильце, не без опаски присел на обнаруженный колченогий табурет и достал из кармана давешнюю газетную страницу Развернул, вгляделся в плохого качества печати портрет, размещенный под неприлично длинным заголовком «Новая встреча со старым большевиком. Политиздат выпускает дополненное издание книги С. К. Гиля "Шесть лет с Лениным"». С портрета смотрело умное, немного угрюмое, изборожденное морщинами худое лицо. Лицо человека, который в жизни повидал столько, что давно отвык чему-либо удивляться, а потому глядящего на мир снисходительно, отчасти по-барски.

   В очередной раз пробежав невеликую заметку глазами, Барон отложил смятый листок, допил теплую водку, достал папиросу и задымил в ночь. В части белизны которой Люба малость погорячилась: на провисшем, резко почерневшем небе сейчас отчетливо угадывались очертания медвежьего ковша. Притом что звезды об эту пору и в этих широтах обычно проходили по разряду дефицитного товара…

   Ленинград, апрель 1941 года
   Последняя мирная весна запаздывала: минус четыре градуса в день рождения Ленина – это, извините, ни в какие ворота. Впрочем, пацанов с улицы Рубинштейна природными катаклизмами не напугаешь. Опять же, игра в войнушку – она не для слабаков.
   Аккурат в тот момент, когда Юрка и Санька забрасывали комками грязно-снежных гранат временно переоборудованную во вражеский штаб горку, во двор с шиком вкатил лакированный ЗИС-101 с тремя завораживающими хромированными дудочками справа от капота.

   – Юрка, зырь! Вроде в ваш подъезд?
   – Ага, – напрягшись, подтвердил взлохмаченный, без шапки и в расстегнутом на все пуговицы пальто двенадцатилетний паренек.
   Несколькими секундами спустя он во всю прыть несся навстречу выбравшемуся из машины худощавому седовласому мужчине в полувоенном френче и в заправленных в высокие сапоги галифе.
   – Деда Степа-аа-ан!
   – Узна-ал, узнал старика… – демонстрируя прокуренные желтые зубы, расплылся в улыбке Гиль и, крепко стиснув паренька за плечи, окинул его внимательным изучающим взглядом. – А вырос-то как! Еще не мужик, конечно, но уже мужичок, факт. Знакомься, это дядя Володя.
   Только теперь Юрий увидел, что крестный матери прикатил не один. Со стороны задней двери вылез человек в длинном черном кожаном пальто-реглане. Был он много младше Гиля, да и явно помоложе Юркиного отца, но кому это сейчас было интересно? Вот настоящее летчицкое пальто со стягивающимися на запястьях рукавами и специальными застежками, с помощью которых полы можно обернуть вокруг ног и застегнуть как штанины, – это да! Вещь!
   – Привет! – весело произнес обладатель «вещи», протягивая крепкую ладонь.
   – Здрасьте.
   – Как там? Ждут? – Степан Казимирович поднял глаза на балкончик Алексеевых.
   – А то! Бабушка в шесть утра встала, пироги готовить.
   – Пироги? Неужто с капустой?
   – И с капустой, и с вареньем.
   – Да, Володя, нам сегодня вдвойне подфартило. Потому как пироги по-кашубски – это, я тебе скажу, наслаждение: еще не райское, но уже и не райкомовское, факт. Юрий, ты как – с нами или еще погуляешь?
   – Лучше еще. А то придешь, а там заставят с девчонками сидеть. С Олькой и Лелькой.
   – Так там и семейство Самариных заявилось?
   – Ага. Бабушка говорит: у дяди Жени – как на чужую гулянку, так «приходим загодя», а как на свою – так «приходите завтра».
   Гиль расхохотался – весело, заливисто.
   – Вот прямо так и говорит? Да, Ядвига Станиславовна умеет припечатать. Ладно, тогда гуляй. Ах да, совсем забыт. Володя, где там у нас?..

   Спутник Гиля забрал с заднего сиденья роскошного авто пузатый портфель и несколько разновеликих, перетянутых шпагатом свертков. Один из них он протянул Степану Казимировичу а тот торжественно переадресовал пареньку:
   – На вот, подарочек тебе.
   Не желая заморачиваться с узлами, Юрка нетерпеливо разорвал бумагу, сунул руку и…
   УХ ТЫ! Да и шут-то с ним, с кожаным пальто. Ведь внутри свертка оказался…
   Нет, не может быть?!
   – Он… он что… настоящий? – дрожащим голосом уточнил Юрка, вытаскивая в нескольких местах потертый, обалденно пахнущий кожей танкистский шлем.
   – Разумеется. Знакомые ребята в Осоавиахиме выделили, специально для тебя.
   От волнения забыв поблагодарить, счастливый обладатель «настоящего» нахлобучил оный на голову и бросился к издалека наблюдавшим за сценой встречи ребятам.
   – Юра, подожди! – притормозил его дядя Володя, открывая портфель. – Подставляй ладошки. Только, чур, на всех! – предупредил он, ссыпая в мальчишескую горсть кучку конфет «Старт».
   – Конечно на всех! – даже оскорбился Юрка. – У нас во дворе никто, кроме Петьки Постникова из восемнадцатой квартиры, не сундучит.
   И с воплем: «Пацаны, смотрите, что у меня есть!» – он рванул к собратьям по оружию…

   … То был воистину его звездный час.
   Побросав военные дела, мальчишки завороженно глазели на шлем, даже не решаясь попросить подержать. За «поносить» речи и вовсе не шло, так как все присутствующие прекрасно понимали истинную ценность и статусность подарка. Что несомненно проходил по разряду «это не нужно всем – это нужно одному».

   Но Юрий был счастлив, а потому великодушен. Разумеется, почетного права первым примерить шлем удостоился дружок-закадыка Санька. Остальным, соблюдая принцип справедливости, было велено выстроиться в порядке живой очереди. Так что вышедший во двор пять минут спустя уличенный в сундучности Постников оказался немало удивлен, узрев в центре двора странную, непонятную движуху.

   – …Здорово. Чего тут у вас?
   – Петька, гляди, какую Юрке вещь подарили! Шлем танкистский, настоящий!
   – Да? Ну-ка, дайте позырить.
   Опоздавший к празднику попытался нахально стянуть шлем с головы очередника, но тут же получил по рукам:
   – Не лапай! Хочешь посмотреть – становись, как все, в очередь.
   – Щас, разбежался! Не больно-то и хотелось. Подумаешь, шлем. Тем более старый он какой-то, потрепанный.
   Юрий нашелся практически мгновенно:
   – Потому что настоящий! Прямо из боя.
   – Ага, врать-то. Откуда он у тебя?
   – Дед Степан подарил.
   – Что еще за дед?
   – Из Москвы. Вернее, сейчас из санатория, из Крыма возвращается. А по дороге к нам заехал. Дед Степан – он самого Ленина возил! Целых шесть лет, пока тот не умер.
   – Ага, врать-то, Ленина. Еще скажи – Сталина!
   – Ничего я не вру. У нас дома даже журнал есть, там статья про него, с портретом. И все-все написано: и как возил, и как от покушения спасал.
   – Брехня, – презрительно протянул Постников и для придания весомости своему умозаключению сплюнул.
   – Ничего и не брехня! – вступился за приятеля Санька. – Мне Юрка этот журнал показывал. Деда Степан Казимирович зовут, а фамилия евоная – Гиль.
   В поисках дополнительных аргументов Петька повертел головой и углядел на земле фантик от «Старта».
   – А кто это тут конфеты жрал?
   – Все жрали. Юрке, кроме шлема, еще и конфет отсыпали! А тебе – фиг. Надо было раньше выходить.
   Вот тут-то нужный аргумент и сыскался:
   – Нужны мне ваши конфеты! Пусть их девчонки хавают. А у меня – вон чего есть! – Озираясь по сторонам, Петька воровато сунул руку в карман и засветил начатую пачку папирос «Пушка». – Видали? Кто со мной на чердак покурить?
* * *
   По случаю особой торжественности момента обед накрыли в гостиной, размеры и остатки интерьерной роскоши которой свидетельствовали, что принимающая сторона происходит из средней руки «бывших».
   Пока не подали горячее, посаженный на почетное место во главе стола Степан Казимирович спешил докончить рассказ об истории своего знакомства с введенным в дом крестницы гостем…

   – …Знаете, случается порой так, что совершенно чужие, незнакомые люди вдруг сходятся сразу, с первого слова? Большая то, разумеется, редкость, но инда случается. Так вот, каюсь, сей молодой человек очаровал меня сразу. Аки ту институтку гвардейский поручик.
   – Любовь с первого взгляда?
   – Ну можно и так сказать, Ленушка.
   – Интересно-интересно. И чем же это? Очаровал?
   – В первую очередь – умом. Умом и скромностью.
   – Степа-ан Казимирович! Перестаньте! – зарделся от столь лестной оценки Кудрявцев.
   – Во-от, господа хорошие, они же товарищи! Результат, что называется, на лице: еще, конечно, не маков цвет, но уже и не заурядный румянец, факт. Так о чем бишь я?
   – Об очарованности, – подсказала крестница.
   – Совершенно верно. Сдружились мы с Володей в первый же вечер и на оставшиеся две недели сделались собратьями не только по разуму, но и по санаторной палате. Равно как по медицинским, включая клистир, процедурам.
   – Ф-фи, Степан! – поморщилась супруга покойного профессора Кашубского. Она же – ответственная квартиросъемщица и бабушка Юры.
   – Прошу прощения, милейшая Ядвига Станиславовна, но я привык называть вещи своими именами. К тому же… помните, у Гашека? «Даже если бы здесь лежал твой отец или родной брат, поставь ему клистир. На этих клистирах держится Австрия».
   – И где теперь та Австрия? – ухмыльнулся Самарин. – Нетути. Гитлер сожрал. Вместе с клизмой.
   – Терпеть не могу эту книгу. Сплошь солдафонщина и мужланство.
   – Я тоже не понимаю, почему ее все так нахваливают? – поддержала мать Елена.
   – Иной реакции я и не ожидал, потому как ни разу не встречал женщины, которой понравился бы Швейк. Это сугубо мужское чтиво. А тебе, Володя, как? Надеюсь, читал?
   – Разумеется, – подтвердил Кудрявцев и, желая сделать приятное сидящей напротив Елене, подыграл: – Признаться, мне тоже… не очень.
   – Ура! – воскликнула та и задорно показала крестному кончик языка. – Нашего полку прибыло!

   Нынешним вечером Елена вела себя непривычно раскованно. Что не ускользнуло от зоркого глаза Ядвиги Станиславовны, прозорливо распознавшей причину подобного оживления: похоже, оно было вызвано появлением в доме новичка, легко и непринужденно вписавшегося в их устоявшуюся невеликую компанию. Опять же и сам Кудрявцев, неприлично часто по меркам хозяйки дома, воспитанной в суровой аскезе Смольного института, бросал в сторону ее дочери совсем не дежурной вежливости взгляды.
   – Включение товарища Кудрявцева в состав женского полка комплимент, мягко говоря, сомнительный. Ну да, в таком разе вы точно споетесь. Товарищи искусствоведки! Крестница! Люся! Открою страшную тайну: сей товарищ два месяца как перевелся из Мурманска в Ленинград, но до сих пор не был в Русском музее!
   Самарина картинно всплеснула руками:
   – Как?! Не может быть?! Да это просто преступление! Правда, подруга?
   – А в Эрмитаже? – уточнила Елена.
   – К сожалению, тоже. Сразу после перевода куча работы навалилась. Опять же – еще мало с кем успел познакомиться из ленинградцев. А одному скучно по музеям ходить.
   – В музее не бывает скучно! – менторски произнесла Самарина. – Тем более в таких, как Эрмитаж и наш Русский. Кстати, как вы вообще относитесь к живописи?
   – Так что ж? Нормально отношусь.
   – Это не ответ.
   – Мне с природой картины нравятся. Пейзажи. Вот, например, – не заморачиваясь насчет манер, Кудрявцев ткнул пальцем в сторону висевшей над гостевым диванчиком акварели. – Очень красивая.
   – Браво! – захлопала в ладоши Самарина. – А вы, Володя, оказывается, способны на тонкие комплименты.
   – Как это?
   – А так, что это работа нашей Леночки.
   – Да вы что? Правда? – Теперь Кудрявцев куда как с большим интересом уставился на картину.
   – Между прочим, и в самом деле оригинальное решение. Согласитесь, Володя, что акварель и море словно бы созданы друг для друга – вода для воды?
   – Ага, здорово! Вот честное слово, здорово!
   – Перестаньте, – смутилась Елена. – Нашли оригинальное решение. Всего лишь детский лепет, и ничего более.
   – Ничего и не детский! – запротестовал Кудрявцев. – Да ей, акварели этой, в вашем музее самое место!
   – На помойке ей место. И там бы она и очутилась, кабы в свое время чем-то, уж не знаю чем, не приглянулась отцу.
   – Леночка у нас – уж такая скромница! Ну да решено! С этого дня, Володя, мы берем над вами культурное шефство. И не вздумайте увильнуть!
   – Напротив, буду только рад. Обязуюсь стать самым послушным в СССР подшефным.
   – Считай – попал! – прыснул Самарин. – Теперь наши бабы…
   – Евгений!
   – Пардон, Ядвига Станиславовна! Я хотел сказать: теперь наши женщины с тебя, Володька, не слезут. Гарантирую: месяца не пройдет, как взвоешь от всех этих Рубенсов, Рублёвых, Врубелей и прочего номинала живописЬцев. Правда, Сева?
   Самарин панибратски хлопнул соседа по плечу, и тот неопределенно пожал плечами: – Хм…

   Отец Юры, инженер-путеец Всеволод Владимирович Алексеев, был человеком угрюмым и малоразговорчивым. А если и удавалось втянуть его в спор или подбить на подобие откровенности, говорил медленно, слова подбирал осторожно, будто тут же, на ходу, додумывая. По этой причине речь его неподготовленному собеседнику представлялась вычурной, тяжелой.
   Те немногие оставшиеся, что знали Всеволода в юности, в ту пору, когда он был студентом – первым на курсе, умницей, весельчаком, балагуром и любимчиком профессора Кашубского, – неизменно отмечали полную противоположность Севки тогдашнего Алексееву нынешнему Таковая смена внутренних полюсов произошла в нем осенью 1914 года, когда девятнадцатилетний Всеволод, несмотря на имевшуюся бронь, добровольцем ушел на фронт. С которого вернулся в самом начале революционного 1917-го с двумя Георгиями на груди, ставшими ничтожной компенсацией за оставленную на полях сражений левую руку.

   Происходивший из сословия разночинно-технической интеллигенции Алексеев октябрьские события ни сердцем, ни разумом не принял. Но и не пошел против них. Двигаясь в одном раз и навсегда установленном для себя направлении, сверяя свой путь исключительно с такими понятиями, как Долг и Убеждение, за минувшие с той поры двадцать с хвостиком лет советской власти Всеволод постепенно лишь привыкал к ней. Вплоть до того, что с определенного момента готов был признавать и некоторые ее, новой власти, достоинства.
   И все же ключевое слово в данном случае – «некоторые». Хотя о таковом персональном отношении Алексеева к происходящему, по понятным причинам, не знал никто. А если и догадывались, то лишь самые близкие и проверенные люди. Такие, к примеру, как Степан Казимирович. У того, несмотря на многолетнюю профессиональную близость к сильным мира сего, имелись свои вопросы и претензии к нынешней генеральной линии партии. Часть из них, поддавшись неясного происхождения порыву, Гиль опрометчиво зафиксировал на бумаге. О чем вскорости ему придется очень горько и очень не единожды пожалеть…
   – …То есть вы прямиком из Мурманска в Ленинград приехали? – уточнила Ядвига Станиславовна, в очередной раз с неудовольствием перехватив взгляд Кудрявцева, направленный на ее дочь.
   – Так точно. Переведен из Северного управления гражданского воздушного флота.
   – Вы летчик, Володя? – мечтательно расцвела Елена.
   – Увы. В свое время не прошел медкомиссию. Так что я всего лишь скромный авиационный чиновник.
   – Между прочим, этот скромный чиновник переведен на вышестоящую должность. Так что, хотя еще не нарком, конечно, но уже и не механик с накидным ключом, факт.
   – Ай, бросьте, Степан Казимирович. Куда мне до наркома?
   – Ничего-ничего, – снисходительно встрял Самарин. – Не боги горшки поджигают.
   – Евгений! «Об-»! А не «под-»!
   – Чего? Я не понял, Ядвига Станиславовна?
   – И что ж это вас, Владимир, всего через три месяца так вот сразу в Ялту отпустили? – Игнорируя Самарина, хозяйка дома продолжала допрос.
   – Не отпустили – силком заставили. Еще в Мурмане врачи в легких какую-то ерунду застарелую выискали. Вот и приказали ехать на юга, подзалататься.
   – Мама! Ну ты уж совсем запытала человека!
   – Да ничего страшного, – деликатно заступился Кудрявцев.
   – И как оно там, Володька, в Мурманске? Небось никакой цивилизации и скука смертная?
   – Ничего подобного! За последние пять-семь лет наш Мурманск преобразился буквально на глазах. Теперь ни за что не поверишь, что всего четверть века назад это был город с провинциальной судьбой, населенный преимущественно сбродом: дезертирами, уголовниками и всех мастей спекулянтами. Здесь я, разумеется, не беру в расчет моряков – это у нас всегда была особая каста, элитная.
   – А давайте еще шампанского откроем? – звонко предложила Елена, задорно тряхнув челкой. – Сто лет его не пила. Есть за столом мужчины?
   – Найдутся! – с готовностью отозвался Володя.
   – Нет уж, пусть эту шипучку дамы пьют, – запротестовал Самарин, хватаясь за графинчик и фамильярно подмигивая Гилю. – А мы, по-нашему, по-рабоче-крестьянски, водочки дернем. Верно, Степан Казимирович?
   – А что, складские кладовщики ныне тоже по рабоче-крестьянскому званию числятся?
   – Ох и язва вы, прошу прощения за образное выражение, Ядвига Станиславовна.

   В этот момент из детской в гостиную выбежала Лёля Самарина и капризно заявила:
   – Мама, мне скучно.
   – Так поиграйте во что-нибудь с Олечкой.
   – Мы уже во всё поиграли. А теперь она рисует, а мне скучно.
   – Так и ты садись рядышком и порисуй.
   – Не хочу-уу. Олька красиво умеет рисовать, а я так не могу. И мне обидно.
   – Сейчас я Юру домой позову, – поднялась из-за стола Елена. – Он вам книжку почитает…
* * *
   Пацанвы во дворе заметно поубавилось – запретный плод Петькиных папирос оказался заманчиво-сладок. А так как в войнушку куцым личным составом не поиграешь, мечи временно перековали на мяч. Который после коварного дальнего удара Юрки поразил импровизированные ворота и, прокатившись метров двадцать, угодил точнехонько под ноги пересекающему двор участковому Антонову.
   – Привет честной компании! Она же вверенный мне контингент, – поприветствовал тот мальчишек, возвращая мяч в поле.
   – Здрасте, дядя Костя.
   – Как делишки?
   – Порядок в танковых войсках! – ритуально отозвался за всех Санька, отдавая честь.
   – Да я уж вижу. Откуда такое богатство?
   – Это Юрке дед Степан привез.
   – Никак Казимирыч приехал?
   – Ага, – подтвердил Алексеев-младший. – Заходите, дядя Костя, он радый будет.
   – Я бы с удовольствием, но – служба. Ладно, народ, продолжайте культурно отдыхать. Только с мячом поаккуратнее.
   – Само собой.
   – Само собой, говоришь? А кто на прошлой неделе Синицыным стекло высадил?
   – А это не мы.
   – А коли не вы, тогда кто?
   – Мы своих не закладываем.
   – «Закладываем», – ворчливо передразнил участковый. – Вы мне эти блатные словечки прекратите. Тоже мне, Мустафа и компания.
   Едва участковый удалился, как с балкона раздалось раскатистое и ой-как-некстатишное:
   – Юра! Домой!
   – Мам! Можно еще полчасика?
   – Нет. Нужно посидеть с девочками.
   – Тьфу. Опять Лёлька всё испортила, – Юрка сердито отпасовал мяч ребятам, подошел к Саньке и стянул с его головы шлем. – Мяч занеси, когда доиграете.
   – Ладно. Завтра выйдешь?
   – Ага.
   – А можешь еще раз шлем вынести?
   – Конечно, – обнадежил приятель и поплелся к подъезду.
   – Юрка!
   – Чего?
   – А нисколечко он и не потрепанный. Шлем. Это Петька из зависти сказал.
   – Я знаю…
* * *
   – …А ведь еще в апреле двадцать второго года, когда генеральным секретарем избрали Сталина, на чем, заметьте, яростнее прочих настаивал нынешний враг народа Зиновьев, Ильич решительно возражал против подобного назначения!

   Пока женщины в гостиной готовили финальную чайную церемонию, мужская половина переместилась на кухню – покурить.
   – Не может быть? – не поверил Кудрявцев.
   – А вот тебе и не может! Знаете, что он по этому поводу сказал? «Не советую. Этот повар будет готовить только острые блюда». Каково? Вот с тех пор только и делаем, что расхлебываем. Кашу. С перцем.
   На кухне повисла немая пауза.
   Оно и понятно: подобная фраза, пускай даже из уст старого ленинца, запросто тянула на срок. И отнюдь не маленький.
   Вусмерть перепугавшийся Самарин нервно загасил окурок и поспешил вернуть разговор на исходные рельсы:
   – Так вы, мужики, считаете, войны с Германией не избежать?
   – Боюсь, что нет, – вздохнул Всеволод.
   – Разумеется, войны с немцами не миновать, – согласился с ним Гиль. – Вот только мы к ней пока не готовы. Впрочем, вспоминая многовековую историю, приходится признать, что для матушки-России это абсолютно привычное состояние.
   – Да бросьте, мужики! «Мы войны не хотим, но себя защитим».
   – Само собой, защитим. Только в части «малой кровью» советую не обольщаться[5]. Вон твоя Лёлька потащила Юрика читать им про Мальчиша-Кибальчиша.
   – А при чем здесь?..
   – А при том, что Аркашка Гайдар, возможно сам того не ведая, выдал наш главный стратегический секрет. Закамуфлировав оный под более доступную детскому воображению «военную тайну».
   – И что за секрет?
   – А секрет заключается в том, что вечно у нас беда приходит «откуда не ждали». И пока не «засверкали огненные взрывы», пока Красная армия очухивается, готовясь перейти в наступление, всякий раз немало будет положено таких вот необученных «мальчишей». Именно они, что тот Ганс Бинкер, своими телами станут затыкать дыры в очередной прохудившейся плотине.
   – Что за Ганс? Небось фашист?
   – Ты, Евгений батькович, вообще, как, книжки в детстве читал?
   – Конечно.
   – А «Серебряные коньки»?
   – Да я как-то больше по Нату Пинкертону ударял.
   – Оно и видно. А возвращаясь к тому, с чего начали, сиречь к войне и готовности к ней, дай бог, чтобы у нас в запасе имелся хотя бы годик. А лучше два. Иначе – швах.
   – Почему это швах? – снова возмутился, и снова абсолютно искренне Самарин. – Мы еще покажем Гитлеру, где раки зимуют. Я давеча читал в «Правде» доклад товарища…
   – Угу, – хмуро перебил его Гиль. – Одному тут о прошлом годе уже попробовали. Показать. Хотели-то раков, а показали – сраку.
   Заглянувшая на кухню на последней фразе Елена, реагируя на «сраку», неодобрительно покачала головой, однако замечания делать не стала. Молча сгрузила на поднос чашки и, восстанавливая мужской тет-а-тет, поспешила ретироваться. От греха.
   – Вы это о чем сейчас, Степан Казимирыч?
   – Это я сейчас о ком. О Маннергейме. К слову, довелось мне однажды видеть сего господина – вот буквально как вас.
   – Да вы что? – поразился Володя. – Как? При каких обстоятельствах?
   – Было это в тысяча девятьсот… если память не изменяет… двенадцатом году. Я в ту пору в императорском гараже шофером служил. И Маннергейм аккурат в мою смену в Зимний приезжал. Удостоился аудиенции у великого князя Николая Николаевича за успешное проведение летних маневров под Ивангородом. Полк Густава был единственным, не получившим тогда ни единого штрафного очка.
   – А мы с частями Маннергейма в марте пятнадцатого разминулись, – негромко заговорил «молчальник» Всеволод. – Наша 37-я пехотная тогда в Залещики вступила.
   – Это где ж такие?
   – Северная Буковина, под Черновцами. А Маннергейм со своими кавалеристами накануне как раз оттуда на форсирование Днестра выдвинулся. В этих самых, будь они неладны, Залещиках меня в первый раз и ранило.
   – Это тогда тебя? – Степан Казимирович хмуро покосился на пустой левый рукав Алексеева.
   – Нет. Руку мне отшрапнелили в самом конце 1916-го. Буквально за неделю до Рождества. Словил подарочек.

   На кухне снова подвисла тишина. На сей раз уважительная.
   – Удивительно фартовый мужик этот Карл Густав Эмиль, – невесело продолжил Всеволод. – Я слышал про целых четыре случая, когда Маннергейм выходил из землянки, и в нее тут же попадал снаряд. Так погиб его первый адъютант в Русско-японскую и еще трое – в империалистическую.
   – Значит, теперь пять, – поправил Володя. Все это время он почтительно помалкивал, хотя ему и не терпелось вставить словечко, дабы обозначить свое участие в разговоре. – Про схожий случай я слышал уже в период нашей финской кампании.
   – Вы, мужики, еще царя Гороха вспомните! – фыркнул белобилетник Самарин. – Нынче, слава богу, не те времена. У нас сейчас и вооружение самое передовое, и армия не чета царской. В конце концов, кто кому навалял? Кто в итоге хвост поджал и мира запросил? Ваш хваленый Маннергейм!
   – Да, наваляли. Но какой ценой? Ты вон спытай у Володи, он тебе как непосредственный участник расскажет. Володь, поведай ему за ту историю.
   – Какую?
   – Помнишь, ты мне в санатории рассказывал? Про минную войну и бутылки зажигательные?
   – Может, не стоит?
   – Стоит-стоит. А то привыкли, понимаешь, жить по принципу: знать ничего не желаю – моя хата с краю, – Степан Казимирович завелся не на шутку– В итоге: одни вон руки теряют, воюя непонятно за что. А другие, которые ура-навалялыцики, доклады в «Правде» изучают.
   – Вы, конечно, извините, Степан Казимирович, но… это что за намеки такие?
   – Они самые и есть, намеки. А тебе, Евгений батькович, желательно открытым текстом? Так я готов. Сам знаешь, за мной не заржавеет.
   Неизвестно, чем в итоге мог обернуться этот принципиальнейший спор, кабы не Елена. Болезненно реагируя на повышенные тона, она снова заглянула в кухню:
   – Что за шум, а драки нет?
   – Во-от! Золотые слова, Ленушка! Есть такая персидская пословица, я ее от товарища, который нам ныне совсем не товарищ, Троцкого слышал: «Когда дерутся два дракона, гибнут мирные зверьки», – Гиль вызывающе, в упор, уставился на Самарина. – Ничего не напоминает?
   – Как дети малые – на минуту одних оставить нельзя, – решительно взялась гасить страсти Елена. – Пойдемте уже чай пить, спорщики… Сева, ты принял лекарство? – Муж виновато пожал плечами. – Так я и знала. Выпей немедленно! Хотя… Теперь уж, после водки, все равно не в коня корм…
* * *
   – …А Мальчиша-Кибальчиша схоронили на зеленом бугре у Синей реки. И поставили над могилой большой красный флаг. Плывут пароходы – привет Мальчишу! Пролетают летчики – привет Мальчишу! Пробегают паровозы – привет Мальчишу! А пройдут пионеры…
   – …салют Мальчишу! – всхлипывая, докончила за брата Ольга.
   – Всё, конец, – выдохнул Юрий, с облегчением закрывая книгу.
   – А теперь что-нибудь веселое почитай, – не терпящим возражений тоном потребовала Лёля. – А то я совсем-совсем расстроюсь.
   – Не буду. Я устал.
   – А я твоей маме пожалуюсь. Что ты нам мало почитал.
   – Ну и жалуйся. Подумаешь, напугала.
   – Юра, а поиграй тогда на пианине? – предложила компромиссный вариант сестра. – Про овечку.
   – Опять овечку? Надоело.
   – Ну пожалуйста-препожалуйста. Умоляю!
   И так уморительно-смешно произнесла она это свое «умоляю», что Юрий сразу смягчился:
   – Ладно. Только один раз.
   Он подошел к фамильному «Беккеру», чьих клавиш некогда касались пальцы самого Гартевельда[6], поднял крышку и принялся одним пальцем выстукивать незатейливую мелодию, негромко напевая:
Протекала речка, через речку мост…
На мосту овечка, у овечки хвост,—

   привычно перехватила эстафету Ольга.
Не было бы речки, не было б моста…
Не было б овечки, не было б хвоста…

   А на большом письменном столе, за которым некогда трудился профессор Кашубский, а ныне не слишком успешно грыз гранит науки его внук, лежал, подсыхая акварелью, портрет смешного человечка в сапогах и в галифе, напоминающих скорее казацкие шаровары.
   Дабы ни у кого не оставалось сомнений в части персонификации персонажа, в правом верхнем углу была выведена размашистая корявая надпись: «Деду Гилю все мы любилю»…
* * *
   Бухнув входной дверью, запредельно хмельной Хрящ вывалился на веранду, выдергивая Барона из воспоминаний:
   – О! Тебя там все обыскались, а ты, оказывается, и не терялся.
   – Все – это кто? – возвращаясь в реальность, досадливо скривился Барон.
   – Я, Любка.
   – Положим, это еще далеко не все?
   – Эта Бастилия нонче всех обламывает и никому не дает. Себя взять, – пожаловался о своем Хрящ. Юмор в нем, хотя и дремучий, проживал. – Правда, я так нажрался, что даже и не шибко хочется. Брать.
   – Я заметил.
   Хрящ почти влюбленно посмотрел на подельника и с пьяной восторженностью принялся сыпать комплиментами:
   – Барон – ты… ты такой фартовый бродяга! Я… я с тобой – веришь-нет? – в любую делюгу, с пол-оборота готов вписаться. Вот хошь прям сейчас. Потому как ты – голова! Эти, которые там, которые остальные, они супротив тебя…
   – Знаю-знаю. Как столяр супротив плотника.
   – Какого плотника? При чем здесь плотник?
   – Неважно. Ты вот что: завтра, когда проспишься и похмелишься, поезжай к Бельдюге и подробно обрисуй подходы к адресу на Автовской. Мы с ним предварительно всё обкашляли, так что он со своими парнями на днях товар аккуратно вывезет и раскидает куда надо.
   – Дык вместе и съездим?
   – К Бельдюге поедешь один.
   – Чего вдруг?
   – Завтра мне потребно отскочить из города.
   – Куда это?
   – Подробный адрес запомнишь или тебе на бумажке записать?
   – Понял-понял, – часто закивал головой Хрящ, клятвенно прижимая руки к груди. – Не хочешь – не говори. Тесс! Тайна вкладов гарантируется.
   – И тебе тоже советую: поменьше языком молоти. Особенно при посторонних.
   – Ка-аких посторонних? У нас тута все свои.
   – Вавилу давно знаешь?
   – Месяц точно знаю. А может, два. А чего?
   – Много вопросов задает. И все не в кассу.
   – Полагаешь?
   – Не полагаю, но допускаю.
   – Пфу. Вааще не вопрос. Хочешь, я прямо сейчас пойду и на перо его поставлю? Да я за ради тебя!..
   – Единственное, чего я сейчас хочу, чтобы ты вернулся в хату, зарылся мордой в тряпки и до утра не отсвечивал. Доступно излагаю?
   – Понял, не дурак. Только поссу сначала, можно?
   – Сделай такое одолжение…

   Рассказывает Владимир Кудрявцев
   Порожняковый военно-транспортный борт из Варшавы благополучно приземлился на запасной полосе летного поля в Жуковском, и менее чем через час я уже был на Лубянке. Где, признаться, испытал немалое облегчение, когда дежурный офицер сообщил, что с Грибановым[7] мы разминулись на каких-то десять минут. Это означало, что в загашнике образовалось достаточное количество времени, дабы подготовиться к обстоятельному, а не «с крыла» докладу, – раз. И оперативно разобраться с накопившейся за неделю командировочного отсутствия текучкой – два.
   Правда, знай о таком раскладе загодя, я, возможно, и не стал бы спешить с отлетом в Первопрестольную. Когда теперь доведется (и доведется ли?) скоротать расслабленный, праздный вечерок в заведении пана Печеневского, что на улице Новы Свят? Откушать галицийские деревенские колбасы на доске или ребрышки с мёдом и орехами, опростать пару стаканчиков местной зубровки. У-у-у! Мечты, мечты, где ваша сладость?
   С другой стороны – я любил эти вечерние, плавно перетекающие в ночь часы, когда в управлении становилось относительно тихо, когда пустели коридоры, умолкали телефонные звонки, а за окном выходящего на Лубянскую площадь кабинета зажигались разноцветные рекламные огни беззаботного «Детского мира». (Э-эх! Мне бы в детстве такие игрушки!) Возможно, от того, что большая часть моей службы в органах госбезопасности пришлась на ныне многажды оплеванные и охаянные сталинские времена, я абсолютно не испытывал дискомфорта от работы по ночам. Чего, однако, нельзя сказать о моих молодых подчиненных.
   Вот и сейчас, пройдя в отсек «десятки»[8], я застал в приемной томящегося Маркова. Судя по несчастному выражению лица, на этот вечер у молодожена строились далекие от служебных планы, и он никак не ожидал, что начальство вернется военным бортом, а не завтрашним рейсовым пассажирским.
   Ну да в этот раз я и не собирался мурыжить его особенно долго. А что касается молодой супруги – ничего, пусть привыкает…
   – …и еще одно: как нам стало известно, Твардовский, дабы попытаться пропихнуть рассказ Солженицына в своем журнале, решил выйти на Хрущева, – бесхитростно уходя от скользкой темы с потерянным наружкой венгром, Марков переключился на прозу. В прямом смысле слова.
   – Горбатого могила исправит, а упрямого – дубина. Да, Олег Сергеевич, в качестве ремарки – это все-таки не ЕГО, не Твардовского журнал, а государственный. Ну-ну продолжай.
   – Твардовский подготовил письмо на имя Никиты Сергеевича, в котором дал собственную оценку солженицынского произведения. И теперь, похоже, будет искать возможность передать его Первому вместе с рукописью.

   – Даже так? А текст письма?
   – Так точно. Имеется, – Марков раскрыл папку и протянул машинописный, судя по оттиску – второй кальки, лист.
   (Любопытно бы узнать: в чьих сейфах хранятся сейчас первые два?)
   «…Речь идёт о поразительно талантливой повести А. Солженицына "Один день Ивана Денисовича". Имя этого автора до сих пор никому не было известно, но завтра может стать одним из замечательных имён нашей литературы…»
   (На самом деле завтра оно может стать сладкой пилюлей для них и хреном с редькой для нас.)
   «Это не только мое глубокое убеждение. К единодушной высокой оценке этой редкой литературной находки моими соредакторами по журналу "Новый мир", в том числе К. Фединым, присоединяются и голоса других видных критиков и писателей, имевших возможность ознакомиться с ней в рукописи…»
   (Та-ак, то бишь и Федин туда же? На восьмом десятке повелся на колядки?)
   «…если Вы, Никита Сергеевич, найдёте возможность уделить внимание этой рукописи, я буду счастлив, как если бы речь шла о моём собственном произведении…»
   (А ведь это пишет, на минуточку, автор Тёркина! Вишь как: снаружи костистый, а внутри-то – дряннистый.)
   Я дочитал панегирик Твардовского и убрал в ящик стола:
   – Эту слезливую цидулю пока у себя подержу. При случае подсуну Семичастному[9], пусть ознакомится.
   – Хотите через голову Грибанова действовать? – понимающе кивнул Марков. – В принципе, зная отношение шефа ко всем этим борзописцам, оно правильно. Помните, как он чихвостил Пастернака? Еще будучи секретарем ЦК ВЛКСМ? [10]
   (Вот терпеть не могу, когда свежеснесенные яйца, хотя бы и с новенькими капитанскими погонами, начинают учить пожившую курицу при лампасах. Причем замечаю, что это уже не первый случай. И не только с Марковым. Чегой-та мой личный состав в последнее время не по-детски рассупонился? Может, тоже пресловутой оттепели нанюхались? Так я им в таком разе легко обеспечу заморозки. На раз-два.)
   – Когда мне понадобится твой, Олег Сергеевич, компетентный комментарий к моим соображениям, я обязательно дам знать.
   – Виноват, извините.
   – Признание суть есть половина исправления. У тебя всё? Или еще что-нибудь?
   – Вы просили уточнить, когда и где состоится читательская встреча со старым большевиком. Послезавтра, в 18:00. В актовом зале ДК коммунальщиков.
   – Да-да, спасибо, что напомнил.
   Я перелистнул страничку настольного календаря и чирканул себе напоминалочку: «Пн-к. 18:00. ЦК им. Зуева. Гиль».
   – По линии младших братьев на неделе было чего интересного?
   Марков зашелестел страницами:
   – В Свердловской области подломили сельскую церковь. Злоумышленников взяли в райцентре два дня спустя.
   – Профессиональные клюквенники[11]?
   – Судя по тому, что за три иконы девятнадцатого века рассчитывали выручить двести рублей, – любители.
   – Понятно. Еще что?
   – В Одессе задержали механика сухогруза «Профессор Волчанский», некоего Скаргу Г. Б., при попытке реализовать контрабандно ввезенные из Греции журналы «Плейбой».
   – То-то праздник для одесской милиции! Небось уже раздеребанили весь товар постранично?
   – Во вторник в Ленинграде обчистили квартиру замдиректора Кузнечного рынка Карапетяна. А буквально сегодня утром нанесли визит в жилище директора местной обувной фабрики «Восход». В обоих случаях взяли наличность и антиквариат. Много.
   – Полагаешь, действовала одна и та же группа? Марков пожал плечами:
   – Подождем до следующего обноса.
   – В смысле?
   – Вы же сами, Владимир Николаевич, учили, что один раз – это случайность, два – совпадение, а вот три – закономерность.
   (Хм… Ну, допустим, я тебя и другому учил. Например, тому, что фактов всегда достаточно. Не хватает фантазии.)
   – Ладно, бог с ними. С ленинградскими директорами и их антикварным барахлом. А про американцев ты мне, часом, ничего сказать не желаешь?
   – Каких американцев? – насторожился Марков.
   – Тех, что взалкали приобщиться к русской художественной культуре и намерены завтра посетить Третьяковку?
   Олег Сергеевич облегченно выдохнул, а следом выкатил восторженное:
   – А откуда вы?.. Они же только этим утром с запросом обратились?
   – Э-эх, Марков-Марков! Ты девиз Первого мукомольного комбината знаешь?
   – Нет.
   – «Где хороший учет – там зерно не утечет». Сколько человек планируете прицепить к сопровождению?
   – Троих. Плюс – экскурсовод, разумеется, будет из наших.
   – Оксана или Марья Сергеевна?
   – Честно говоря, не в курсе.
   – Пусть будет Оксана – она и порасторопнее, и пофигуристее. Не картинами же единственно жив экскурсант? Да и акцент у Ксюшки не столь груб, как у бабы Маши.
   – Хорошо, я пометил. Может, есть смысл на время экскурсии американцев ограничить доступ прочим посетителям?
   – Много чести! Музей должен работать в обычном режиме. Не думаю, что за культпоходом наших заморских друзей скрывается нечто большее, но бдительности все равно прошу не терять. В случае возникновения любых внештатных ситуаций – докладывать незамедлительно.
   – Так точно. Если что, вас на квартире искать или?..
   – Или. Я буду на даче.
   – К какому времени прикажете вызвать шофера?
   – Ни к какому. Сам доберусь.
   Тут Марков в очередной раз позволил себе вне-уставную панибратскую ухмылочку:
   – Значит, вскорости очередную телегу от орудовцев[12] ждать?
   – А ты им Гоголя процитируй: какой, мол, русский не любит быстрой езды.
   – И все-таки вы бы, Владимир Николаевич, поосторожнее за рулем. Не ровен час…
   – Жену поучи! Щи варить. Кстати, как она, супружеская жизнь? Не разочаровался еще? В своей Катерине?
   – Никак нет, – расплылся в довольной улыбке Марков.
   – Ясно: медовый месяц не показатель. А знаешь, откуда пошло такое выражение? Медовый?
   – Да как-то не задумывался.
   – В средневековой Британии молодожены в первый месяц совместной жизни галлонами – или что там у них тогда было в ходу? – потребляли мед. Считалось, существенно повышает половую потенцию. Равно как и плодовитость.
   – У меня, Владимир Николаевич, с этим делом и без меда все «хоккей».
   – Ну-ну Главное, чтобы это пагубно не отразилось на умственных способностях.
   – Как это?
   – Еще Ньютон, а за ним старина Фрейд доказали, что воздержание стимулирует творческую деятельность… Все, свободен. Единственное что – свяжись перед уходом с бригадиром наружки, которая просрала венгра, и передай, что я страстно жажду видеть его в понедельник, в десять нуль-нуль, у себя в кабинете.
   – С рапортом?
   – С подробным рапортом и с вазелином. Хочу, чтобы он тоже прочувствовал, что с потенцией у меня пока все в порядке…

   После ухода Маркова я еще какое-то время поработал с документами, но усталость от перелета давала себя знать. И то сказать – над маразматиком Фединым потешаюсь, а ведь и сам при этом, мягко говоря, не мальчик. И с каждым разом совершать без видимых последствий для здоровья подобные, одним днем, марш-броски становится все затруднительнее. Тем паче в брюхе транспортника, с его едва ли не во дворе удобствами.
   Убирая бумаги со стола, я невольно задержал взгляд на записи: «Пн-к. 18:00. ДК им. Зуева. Гиль».
   – Эге ж! А вот и еще один старый конь нарисовался. Этот, пожалуй, даже и постарше Федина будет. Сколько Казимирычу было тогда, в год нашего знакомства? Пятьдесят три, кажется? Выходит, аккурат столько же, сколько мне сейчас.
   А ведь тогда, весной 1941-го, я и помыслить не мог, что мы с Гилем доживем-сравняемся. Оно, конечно, Казимирыч – старого лесу кочерга: скрипит, трещит, да не ломится. Но вот конкретно в моем случае загадывать на подобное долголетие в те смутные предвоенные дни всяко не приходилось…

   Ленинград, апрель 1941 года
   На следующий после визита Кудрявцева к семейству Алексеевых – Кашубских день капитан госбезопасности Иващенко принимал Володю в своем служебном кабинете. Из окна которого открывался классический панорамный вид на Литейный мост, Неву и на здание Финляндского вокзала. Правда, вот Магадан, вопреки сложившейся народной мифологии, сколь ни напрягай зрение, все едино не просматривался…[13]

   – …Долго спать изволишь, – бросив взгляд на «командирские» проворчал Иващенко.
   – Виноват, Валентин Сергеевич. Всю ночь отчет писал, а под утро сморило, соснул пару часиков.
   – Да ладно, это я так, из зависти. Бессонница, зараза, замучила. С работы раньше одиннадцати не выползаю. Пока до дому доберусь, пока то-сё. Встаю в шесть. И, матка, понимаешь, боска, не уснуть, – начальник разложил перед собой исписанные Кудрявцевым листы. – Отчет, я так понимаю, о посещении квартиры Алексеевых?
   – Так точно.
   – Любопытственно. А почему от руки?
   – Не успел до машбюро дойти. Сразу к вам.
   – Я к тому, что почерк у тебя – «я вас умоляю», – пояснил Иващенко, насаживая на нос очки. – Да ты присаживайся, не маячь.

   Валентин Сергеевич прочитал текст дважды: сперва бегло пробежав глазами, а затем сосредоточившись на конкретных абзацах и фразах.
   После снял очки и протер красные от недосыпа глаза.
   – Что ж, толково и все по делу. Вижу, воды лишней не лил. Конечно, за это семейство мы и поболее твоего знаем, но все же кое-какие детальки интерес представляют. Да, а вот этот Самарин – что за фрукт?
   – Работает старшим кладовщиком на складе готовой продукции чулочно-трикотажной фабрики «Красное знамя». Сам себя величает материально ответственным лицом. Гордец, хотя и без весомых на то оснований. Болтлив, как торговка на базаре. На мой взгляд, весьма заурядная личность. Даже не представляю чем он смог увлечь Людмилу? Слишком разные у них интересы и интеллектуальный уровень.
   – Как минимум один общий интерес имеется – один складирует тряпки, вторая их носит.
   Кудрявцев дежурно улыбнулся и резюмировал:
   – По первому ощущению, Самарин производит впечатление редкостного прохвоста. Но прохвоста всяко не нашего профиля.
   – В смысле приворовывает?
   – Возможно, но, скорее, по мелочи. Потому как трусоват.
   – То бишь на твои словесные провокации не повелся?
   – Напротив, всячески пытался пресекать.
   – Понятно. А Гиль?
   – А вот старик был в своем репертуаре. Тому даже дровишек подбрасывать не нужно – так, уголечку сыпанул немного – и понеслось.
   – «Старик»! – передразнил Иващенко. – Гилю сколько сейчас? 53? А мне, между прочим, в сентябре полтинник стукнет. Равно как и отцу твоему. Могло бы… Э-эх, Коля-Коля…

   В тревожном 1918-м петрозаводские рабочие Валентин Иващенко и Николай Кудрявцев записались добровольцами в Красную армию и были направлены в расположение части, воевавшей на Нарвском фронте. Затем принимали участие в боях с войсками генерала Юденича и белофиннами. Воевали, по словам Иващенко, отменно, а отец маленького Володи – так и вовсе геройски: без специального военного образования дослужился до должности командира пулеметного взвода, затем умудрился попасть в плен, бежать из него и снова вернуться в строй.
   В 1921 году Кудрявцев-старший попал под демобилизацию по ранению и укатил на родину, к семье, где вскоре скончался от дизентерии, подхватив оную в госпитале, в процессе заурядного медицинского обследования. Перешедший к тому времени на службу в ОГПУ и сменивший карельский Петрозаводск на балтийский Петроград Иващенко все последующие годы, чем мог, помогал лишившейся кормильца семье друга.

   Вот они, зигзюги и превратности судьбы: шестилетка, рабфак, работа на Прионежском судоремонтном заводике. Казалось, все шло к тому, что Володя Кудрявцев повторит жизненный путь своего отца – потомственного рабочего. Как вдруг вручили парню комсомольскую путевку в Мурманск, на строительство нового, столь необходимого стране северного порта. Так Володя сделался мурманчанином, о чем нимало не пожалел: полусонный, никогда и никуда не спешащий родной Петрозаводск, в сравнении с молодым, живым и бурлящим Мурманском, казался ему теперь унылой провинцией.
   В насквозь морском городе Кудрявцев неожиданно заболел… небом. Он взялся запоем читать книги и учебники по авиации, стал завсегдатаем установленной в парке парашютной вышки и одним из первых записался в открывшийся в городе аэроклуб. Но вскоре выяснилось, что летчиком Володе не быть, – врачи обнаружили какие-то проблемы с вестибулярным аппаратом, некритичные на земле, однако недопустимые в воздухе. Пришлось довольствоваться работой в мурманском отделении Осоавиахима, где пару лет спустя его избрали секретарем комсомольской ячейки.

   Ну а в 1939-м случился в его судьбе новый, столь же крутой и столь же неожиданный поворот: Кудрявцев получил предложение поступить на службу в управление НКВД по Мурманской области. Так только-только разменявший четвертый десяток Володя стал чекистом. Для старта новой головокружительной карьеры, пожалуй что, и поздновато. Но, разумеется, то было предложение из разряда тех, от которых не отказываются.
   Так что весьма бойко и убедительно излагавший накануне легенду зашифровки Кудрявцев-младший в отдельных мелочах не врал. Он и в самом деле был переведен в ленинградский аппарат всего два месяца назад. Переведен, как нетрудно догадаться, не без участия все того же Иващенко. Другое дело, что, при всех своих, в чем-то близких отцовским, чувствах к Володе, на людях, да и при нем самом Валентин Сергеевич особого отношения к новому сотруднику не выказывал, – чужих любимчиков он не выносил, а своих не заводил…

   – …Согласен, Валентин Сергеевич, погорячился. Кстати, память у Гиля и в самом деле совсем не стариковская. Ленина цитирует целыми абзацами и без единой запинки.
   – Лучше бы он его не по памяти, а по тетрадям своим цитировал. Тогда бы вся эта бодяга, глядишь, и закончилась. Хорошо, Володя, предлагаю на этом месте взять паузу. Потому как – есть время разбрасывать мысли, но требуется время и собраться с ними. Ты неплохо отработал, так что сегодня даю возможность отдохнуть. Поезжай домой, выспись. А завтра, с новыми силами…
   – А можно вопрос?
   – Валяй.
   – Вы сказали, что про семейство Алексеевых поболее знаете. А их что, уже брали в работу? По нашему ведомству?
   – Просто так любопытствуешь или с прицелом?
   – Да пока и сам не знаю, – честно признался Кудрявцев.
   – Руководствуешься принципом «информация лишней не бывает»? Похвально. Только, скажу тебе по секрету, еще как бывает. А что касается Алексеевых – тут все просто. Там же, у Елены этой, старшая сестра имеется. Ты в курсе?
   – Вчера вскользь прозвучало. Нелли, кажется?
   – Она самая. Нелли Кашубская. С полгодика взад из Москвы пришел запрос отработать ее и ближайшее окружение в связи с рассмотрением данной кандидатуры для технической работы в нашем дип-корпусе в Швеции.
   – Ого! Так она?..
   – Нет, это не то, о чем ты подумал. Кашубская – филолог, специалист по скандинавской литературе. Самое главное – в совершенстве владеет шведским и финским языками.
   – И что же? Отправили ее в Швецию?
   – Отправили. Причем невзирая что происхождение там отнюдь не пролетарское, а сама Кашубская даже не комсомолка. Посему, думается мне, и тут без Гиля не обошлось.
   – А здесь какая связь? Гиль – он же крестный Лены, а не Нелли?
   – За Кашубскую хлопотала сама Коллонтай, которая доселе эту барышню в глаза не видела. Однако некогда Коллонтай состояла в приятельских отношениях с Гилем.
   – Вы намекаете, что?..
   – Не намекаю, а предполагаю. Скорее всего, Казимирыч сыскал способ порекомендовать Нелли для подобной работы. Не удивлюсь, если москвичи дали добро на выезд, рассчитывая, что с Кашубской тот постарается переправить свои тетради на Запад.
   Кудрявцев секундно задумался.
   – В принципе, версия вполне состоятельная.
   – Состоятельная, но не состоявшаяся: не обнаружили в вещах Кашубской ничего крамольного…
   Ладно, хорош. У меня тут и других дел, помимо отработки московских капризов, по горло. Марш отдыхать! Пока я не передумал.
   – Всего доброго, Валентин Сергеевич.
   – Володя! – уже в дверях окликнул Иващенко. – А вот ежели без отчетов и провокаций? Как персонально тебе за эти две с огузком недели Гиль показался? Если не хочешь, можешь не отвечать.
   – Врать не буду. Нравится мне этот старик. Ой! Извините!
   – Вот то-то и оно, что нДравится. Матка, понимаешь, боска…
* * *
   Неожиданно сделавшись обладателем полноценного отгула, Кудрявцев выкатился из центрального подъезда Большого дома[14], однако повернул свои стопы вовсе не в направлении Выборгской стороны, где снимал комнатку в коммуналке на Лесном проспекте.
   А двинулся он в сторону строго противоположную – через тихую и славную улочку Пестеля да через речку Фонтаночку, держа ориентиром Михайловский сад. Конечной же целью неспешной прогулки залегендированного сотрудника госбезопасности являлся Русский музей. Вернее, его штатная единица – искусствовед Елена Алексеева (в девичестве – Кашубская). Важный момент! Кудрявцев направлялся в храм искусств, движимый отнюдь не служебными, а исключительно личными интересами. А все потому, что накануне оказался буквально очарован этой женщиной.

   Елену нельзя было назвать в строгом смысле слова красавицей. Однако выразительные голубые глаза, густые, совершенно пепельные волосы, не потерявший стройности, несмотря на две беременности, стан – все это, в соединении с привлекательной улыбкой и образцово-славянским типом лица, делало эту женщину словно бы… нездешней. То бишь совершенно не соответствующей типичному образу советской женщины с киноэкрана или с агитплаката. С ходу считывались и угадывались в ней: и мощная энергия характера, и потаенная (до поры?) чувственность, и утонченность аристократической породы предков – польских шляхтичей. Такого рода женщин на жизненном пути Кудрявцева не встречалось ни разу. Неудивительно, что он запал на Елену сразу и вдруг, хотя весь вечер и пытался старательно скрывать свое эмоциональное потрясение.
   Казалось бы, для разведчика такая задачка из разряда начальной школы. Но…
   То ли временно подрастерял Володя свое мастерство, то ли женская интуиция в данном случае проходила по разряду высшей математики. Так или иначе, но каких-то пару часов назад, когда Кудрявцев еще только подходил к Большому дому, в служебной подсобке Русского музея состоялся весьма эмоциональный женский диалог. В коем имя Кудрявцева всплывало не единожды и совсем не всуе.
* * *
   – …Да я тебе верно говорю: он весь вечер с тебя глаз не сводил. Причем ТА-АК смотрел!..
   – Как?
   – Сама знаешь как. Чай, не девочка. О! Вот, кстати, и чаек подоспел…

   Непосредственные участницы сего диалога дружили давно, еще со времени поступления на курсы при РИИИ[15], хотя все эти годы редко сходились во взглядах даже по такому ничтожному вопросу, как оформление стенгазеты. Спорили они вечно, но, как ни странно, это обстоятельство их не ссорило. И, что еще более странно, напротив, словно бы еще сильнее сближало.
   В отличие от довольно рано вышедшей замуж тихони и домоседки Елены, Самарина двигалась по жизни легко и стремительно, руководствуясь принципом «женщина захочет – мертвый захохочет». Сменив за несколько лет несколько мужей, лишь к двадцати восьми годам Людмила слегка остепенилась, некстати залетев от тогда еще бригадира фабричных складских грузчиков Самарина, с коим сошлась на почве взаимного интереса к новинкам текстильной промышленности. Остепенилась, но все же не настолько, чтобы перестать заводить, пускай и не с прежней частотой, легкомысленные знакомства и интрижки. Самарина ощущала свое предназначение в том, чтобы в первую очередь быть Женщиной. И только потом, в порядке убывания, – матерью, женой, искусствоведом и советским гражданином. К слову, те же приоритеты у Елены были отранжированы в совершенно ином порядке.

   В общем, эти двое являли собой классическое схождение «воды и пламени» – только в нечасто встречающемся женском варианте. При всем при том Людмила была единственной настоящей подругой Елены, и только она единственная знала обо всех ее проблемах и переживаниях.
   Забавно, но даже дочери у подруг родились в один год, с разницей всего в пару месяцев и с разницей в именах всего в паре букв (Оля и Лёля). Первенцу Алексеевой, Юрке, тетя Люся приходилось крестной. Досадно только, что совершить схожее крестное алаверды в отношении маленькой Лёлечки строго-настрого запретил Самарин. Болезненно радеющий за чистоту партийной анкеты и фабричной карьеры.

   – …Да ну тебя, Люська. Глупости говоришь.
   – А оно, которое «это самое», как раз с глупостей и начинается. У замужних-то баб, – со знанием дела заявила Самарина, разливая чай по стаканам. – С умного-то с нами другое приключается. Втрескался в тебя Володя. Вот как пить дать! И, в общем-то, я его понимаю.
   – Чего ты понимаешь?
   – Кабы уродилась мужиком, я бы в тебя, Ленка, тоже влюбилась. В такую разумницу и раскрасавицу.
   – Та-ак… Мы свалились в откровенную неприкрытую лесть. А ну-ка, признавайся, лиса Люся, ты это к чему клонишь? Никак снова собралась удрать с работы?
   – Э-эх, и ничего-то от нее не скроешь. Да я всего на часик хотела отпроситься. Женькин товарищ из ДЛТ[16] позвонил. Корольков, помнишь?
   – Не помню.
   – Да ты что? Леонид Олегович, завсекцией? У нас еще в 1938-м с ним роман скорострельный закрутился?
   – Если я буду помнить все твои романы, Люська, ни на что другое в памяти места уже не останется.
   – Бе-бе-бе! Очень смешно! Короче, Корольков по секрету рассказал, что у них сегодня, после двенадцати, чулки фильдеперсовые должны выкинуть. Так я хочу пораньше пойти, очередь занять. Прикроешь?
   – Ладно уж, беги. Хотя чует мое сердце, в ДЛТ одним часиком не обойдется.
   – Я и на твою долю возьму. Тебе, в свете последних событий, фильдеперс очень даже пригодится.
   – Опять начинаешь? – нахмурилась Елена.
   – А что я такого сказала? Я ничего. Просто учишь тебя, учишь, а все без толку.
   – Что-что ты делаешь?
   – А то! Хотя бы изредка, Ленка, но и о себе подумать не грех. Если хочешь знать, легкий флирт женщине еще никогда не мешал. Напротив – исключительно на пользу.
   – Угу. Разве что твоему доктору Шнеерзону или как там его? На пользу? – не удержалась от язвительного укола Елена.
   Однако Людмила ничуть не обиделась, а лишь снисходительно пожала плечами:
   – Да. И от подобных случайностей наш брат, баба, к сожалению, не застрахована. Но в свете последних достижений отечественной медицины по части средств предохранения…
   – Люська, кончай! Противно слушать.
   – Противно как раз другое.
   – И что же?
   – А то, что, при твоем пуританском образе жизни, еще два-три года – и ты превратишься в музейную селедку. У которой на уме одна только семья да художники-передвижники. Сплошь безрыбье, короче.
   – Ну знаешь!
   – Нет, я, разумеется, ничего не имею против твоего Алексеева. Севка – мужик работящий, неконфликтный, тихий. Опять же – тебя обожает, да и дети от него без ума. Но вот скажи, только честно, когда у вас последний раз было?
   А вот ЭТУ тему Елена не желала обсуждать даже с лучшей подругой.
   – Ты хочешь, чтобы мы сейчас поссорились?
   – Так я и думала. Неужели, Ленка, тебе самой ни разу не хотелось попробовать чего-то иного? Так, исключительно разнообразия и сравнения ради?
   – Люська! Шла бы ты уже? В ДЛТ!
   – Да пожалуйста. Если ты так настаиваешь…
   – Ах, так это, оказывается, я настаиваю?
   – Всё-всё-всё… Молчу-молчу-молчу… – Самарина допила чай, схватилась за кошелек и контрольно пересчитала наличность. – Думаю, хватит. Если что, перехвачу у Королькова, пусть только попробует не дать. Всё, Ленка, я побежала.
   – И не долго, пожалуйста! – тоном строгой учительницы напутствовала подругу Елена. – Пал Палыч и без того на тебя зуб точит.
   – Если что, соври этому лысому зануде, что я пошла в Публичку. Чтобы… э-э-э… короче, по поводу атрибуции последних поступлений…

   После разговора с подругой настроение у Елены резко упало, так как многое из того, что минутами ранее внушала ей Самарина, было чистой правдой. К примеру, вчерашние восхищенные взгляды приведенного крестным гостя Елена, безусловно, заметила. Заметила и оценила.
   Она и в самом деле соскучилась, да что там – истосковалась по комплиментам, по состоянию легкой влюбленности, по мужскому вниманию. В конце концов, двое детей – это не повод перестать ощущать себя молодой. Особенно когда тебе вот-вот стукнет всего-то (или все-таки уже?) тридцать четыре. Когда ты, если доверять зеркалу, по-прежнему красива, пускай и особой, взрослой красотой. Когда у тебя угрюмый, скупой на нежные слова и на мужскую ласку супруг-инвалид, что старше тебя на десять лет. Супруг, за которого она, Елена, некогда вышла замуж в знак благодарности за все то, что Алексеев сделал для семьи презираемых победившим классом «их благородий» Кашубских. По большому счету, исключительно стараниями Всеволода все они, включая проживающую ныне в Швеции сестру, умудрились выжить в те голодные и страшные первые постреволюционные годы.

   Но то случилось настолько давно, что уже могло числиться по разряду «неправды». Нынешняя же жизнь искусствоведа Алексеевой протекала монотонно и заунывно и более всего походила на регламентное течение обязательного к посещению профсоюзного собрания. Тянется, тянется нечто липкое, тягучее и бубнящее, обволакивая и убаюкивая. А коли сделаешь над собой усилие, прогонишь морок да очнешься ненадолго, так и не вспомнишь: «А про что, собственно, кино-то?» Вроде бы ты в этом фильме и главное действующее лицо, да только никакого мало-мальски от тебя зависящего действия в нем не происходит. Так, катится что-то куда-то само по себе колесом, а ты, словно та белка, сидишь в оном. Покрутился – задремал, очнулся – еще немного повертелся и – обратно в лёжку.

   Самое обидное, что Самарина в наблюдениях и оценках своих не ошиблась: с некоторых пор Елена и в самом деле перестала ощущать себя Женщиной. И близких интимных отношений со Всеволодом у нее и в самом деле не было примерно… Даже и не вспомнить с ходу – сколько месяцев кряду. Но, в отличие от Люськи, которую всегда окружали поклонники, любовников Елена не имела и даже не помышляла о них. Нет, она не была ханжой, но ложиться в постель с чужим мужчиной просто так, «для здоровья», считала пошлым, а влюбляться столь безоглядно и часто, как делала это Самарина, не получалось.
   Понятно, что признавать правоту подруги в данном случае Елена никогда бы не стала, но и врать самой себе попросту глупо. А с подобной самооценкой новую жизнь, согласитесь, не начнешь. Да и взаимной любви не добьешься…

   Противно скрипнувшая дверь вывела Елену из невеселых размышлений.
   – А Люська и где? – вопросила заглянувшая в подсобку уборщица, служившая при Русском музее, наверное, еще со времен Александра III.
   – Она в Публичную библиотеку пошла, тетя Паша.
   – Есть нужда туды ходить, когда у самой, под носом, натуральный публичный дом.
   – А что стряслось?
   – Занова́ фановую в сортире порвало. Говно аккурат в ее запасники́ текёт.
   – О господи!
   Елена торопливо набросила на себя казенный хозяйственный халат и, раздраженно пробормотав: «Одним фильдеперс, другим – фекалии», – бросилась на борьбу с дурнопахнущей стихией…
* * *
   Пока подчиненный капитана Иващенко использовал выделенные для восстановительного сна часы неподобающим образом, сам Валентин Сергеевич стоял перед столом Томашевского и терпеливо ждал, когда на него снова обратят внимание. Вот только, завершив телефонный разговор, начальник еще нарочито долго и нарочито резкими движениями красного карандаша расчеркивал поданный ему документ.
   Наконец Петр Семенович отложил карандаш, откинулся на спинку кресла и не без яда уточнил:
   – Ты сам-то читал? Или подмахнул не глядя и мне приволок? Ну чего стоишь-маячишь? Садись.
   Иващенко подсел к столу, положил перед собой красную папку с золотым «секретно»:
   – Читал. Разумеется.
   – Прелестно, – Томашевский уткнулся в собственноручно подчеркнутое и, не без сарказма, зачитал вслух:
   – «По стечению обстоятельств, вагон случайно сорвался с маневровой горки, покатился вниз и случайно столкнулся…» Три «случая» на одно событие – не многовато ли?
   – Согласен. Могли иные синонимы подобрать. Хотя… Обилие лишних слов не может способствовать рассеянию скуки жизни.
   – Чего сейчас сказал?
   – Это не я. Это Максим Горький.
   – Вот-вот, ключевое слово «горько». Горько сознавать, что твои сотрудники, снимая с себя ответственность, спихивают черновую работу на других.
   – По правде, я сам распорядился, чтобы ребята передали материалы в железнодорожную милицию, – взялся выгораживать своих Иващенко. – Считаю, это сугубо их подведомственность. Сто восьмая, часть первая УК. До трех лет.
   – Нет, я решительно отказываюсь тебя понимать! Валентин Сергеевич, ты сейчас сам себя слышишь?
   – Слышу.
   – А если бы на станции произошел взрыв? Представляешь, какие могли быть последствия?
   – Да не могла она взорваться. Там цистерна старорежимная, австрийского производства. Судя по следам от пуль и осколков на бортах, две войны прошла. Ее разве из пушки прямой наводкой прошибить можно. А тут – вагон-порожняк.
   – Хорошо, я обязательно озвучу на докладе руководству твое особое мнение. А покамест отзовешь материалы у милиции и отдашь на доработку людям Синюгина. Раз уж твои архаровцы в упор не видят разницы между нарушением технического режима и возможной диверсией.
   – Да какая там див…
   – Я сказал: отзовешь, передашь и доложишь! – хлопнул ладонью по столешнице Томашевский. – Теперь второе: москвичи все телефоны оборвали, торопят с делом Гиля. Что-нибудь там вытанцовывается? Или обратно скажешь: не по вашему профилю?
   – Работаем по Гилю, Петр Семенович. Но, сами понимаете, и объект, и тема непростые.
   – А у нас, Валентин Сергеевич, простых тем не бывает. Мы, между прочим, государственной безопасностью занимаемся, если ты вдруг подзабыт.
   Долго, слишком долго раскачиваетесь. Телодвижений лишних много, а конкретных результатов нет. Может, тебе людей подкинуть, в помощь?
   – Сами справимся.
   – Ну гляди, – коротко произнес Томашевский. Причем таким тоном, что можно было догадаться: он и без того полагал, что людей Иващенко добавлять не нужно.
   – А что касается результатов… Вот, к примеру, внедрение Кудрявцева в целом, можно считать, прошло успешно. Он пользуется у Гиля если не полным, то близким к тому доверием. Не далее как вчера вечером введен им в дом крестницы. Представлен. Обласкан.
   – Погоди-ка! Это которая крестница? Чью сестру мы отрабатывали? Как бишь ее? Кашинская? Каширская?
   – Кашубская Нелли. Да, она самая.
   – Очень интересно, – Томашевский потянулся к телефону и ухнул в трубку: – Литвин! Вызови Кудрявцева.
   – А Кудрявцев… его… он сейчас не в конторе, – нехотя признался Иващенко, понимая, что далее последует очередной нагоняй. Нет, до крика и прямых жестких слов дело не дойдет, вот только легче от этого все равно не станет.
   – Литвин, отбой! – Томашевский сердито возвернул трубку в гнездо. – И почему же это твой, Валентин Сергеевич, сотрудник отсутствует на служебном месте? Которое ты столь презрительно именуешь «конторой»?
   – Я отправил его в местную командировку.
   – При этом и мысли не допустил, что тема Гиля на контроле Лубянки, а значит, Кудрявцев может мне понадобиться в любую минуту?
   – Выходит так.
   – Вот потому в подразделении твоем и дисциплинка соответствующая. Каков поп – таков приход. И до которого часу изволишь теперь ждать его возвращения?
   – Затрудняюсь сказать. Но, перед тем как отъехать, Кудрявцев составил подробный отчет о вчерашнем визите.
   – И где же сей отчет?
   – У меня, с собой.
   – Так давай его сюда. Что ты, в самом деле, кота за яйца тянешь?
   Иващенко выудил из папки утренний кудрявцевский отчет и переадресовал Томашевскому.
   – А почему от руки? Ни хрена же не разобрать? – проворчал тот и с интересом углубился в содержимое документа.
   Некоторое время спустя он оторвал глаза от бумаги и небрежно бросил:
   – Я тебя более не задерживаю. Отправляйся к железнодорожным милиционерам, и чтоб не позднее завтрашнего утра материал был у Синюгина.
   – А? Э-ээээ?..
   – А отчет Кудрявцева покамест побудет у меня…
* * *
   Так совпало, что к служебному входу в Русский музей Володя с букетом, а Людмила с пакетами подошли одновременно, хотя и с разных сторон.
   – Володя? Здравствуйте. Вот уж кого не…
   – День добрый, Людмила.
   – Вы как тут очутились?
   – Да вот неожиданно образовался отгул. И я решил, не откладывая в долгий ящик, приступить к обязанностям подшефного.
   – Ах, вот оно что! И правильно сделали… Ой, какие цветы красивые! Это, наверное, Леночке?
   – Вам обеим.
   – Понятно. Что-то вроде аванса?
   – Вовсе нет. Просто цветы.
   – Хорошо, пусть будет просто. Идемте…

   К немалому разочарованию Кудрявцева, в подсобке, куда его завела Самарина, Елены не оказалось.
   Тем временем Людмила, азартно предвкушая умопомрачительную интригу, забрала с подоконника пустую трехлитровую банку, сходила с ней в туалет, набрала воды и, вернувшись обратно, не без умысла водрузила букет на рабочий стол подруги.
   – Так, Володя: я пойду поищу Ленку, а вы пока здесь посидите. Вон альбомы наши полистайте, там есть довольно редкие издания. Если захочется курить – пепельница в шкафчике.
   Самарина прошла к двери, распахнула ее и…
   …едва не лоб в лоб столкнулась с Еленой, на которой по-прежнему был надет ужасный, стираный-перестираный, штопаный-перештопаный унифИрменный халат.
   Углядев через плечо подруги сидящего в каморке Кудрявцева, та ойкнула и отшатнулась. Окончательно прибрав инициативу к своим рукам, Людмила решительно выскочила в коридор, плотно прикрыла за собой дверь и возбужденно зашептала:
   – Слава богу! А я уж было отправилась тебя разыскивать… Хм… Ленка, а чем это от тебя так… пахнет?
   – Не пахнет, а воняет! Дерьмом! Которое я убирала в твоем запаснике.
   – Никак опять фановую прорвало? Да я этих сантехников лично, своими руками придушу! Ладно, времени на разговоры нет! Дуй в душ, а я его пока соответствующим образом обработаю.
   – Чего ты сделаешь?
   – Володю подготовлю. К твоей персональной экскурсии.
   – А почему к моей? – слабо запротестовала Елена. – Это была твоя идея, вот сама и проводи. А у меня работы непочатый край. В том числе – по твоей милости.
   – Дурища ты, Ленка! Неужели ты до сих пор не поняла, что он не за картинами, а к тебе пришел? Вон какой букет приволок. Заметь, не мне – тебе на стол поставил. Короче, давай бегом!
   Деморализованная стремительным натиском подруги, Елена покорно поплелась по коридору.
   – Что, так и пойдешь?
   – А как надо?
   – Погоди…
   Самарина занырнула в подсобку и через пару секунд возвратилась с сумочкой Лены и с одним из раздобытых в ДЛТ свертков.
   – Держи, моську подкрась. А вот это наденешь.
   – Что это?
   – Вот словно чувствовала, помимо чулок кофточку новую прикупила. Давай-давай, мойся-переодевайся. А мы тебя здесь ждем… Фффу, Ленка, ну как же от тебя воняет!
   – Да, но…
   – И никаких «но»!
* * *
   Внимательнейшим образом ознакомившись с отчетом Кудрявцева, Петр Семенович незамедлительно затребовал на ковер Синюгина.
   То был большой, грузный человек с гладко обритым, лоснящимся черепом. Холеное лицо его, с отвислыми щеками и тяжелыми мешками под глазами, несло на себе отпечаток сытости и самодовольства. Словом, Синюгин являл собой типичного представителя «кабинетного оперативного работника», звезд с неба не хватающего, зато старательно подбирающего чужие упавшие. А уж сколько таковых в управлении «упало» в период чисток 1937–1939 гг., лучше не вспоминать. Как пелось в покамест малоизвестной широким кругам песне, «навеки умолкли веселые хлопцы – в живых я остался один»[17]

   – …Завтра Иващенко передаст твоим, Ван Ваныч, орлам на доследствие материалы по Сортировочной. Ты в курсе за эту историю?
   – В общих чертах.
   – Валентин Сергеевич склонен думать, что там имели место быть техническая неисправность и ошибка работника депо. Но лично МНЕ кажется, не все так просто. Знаешь, как это бывает? Всё вышло случайно, хотя на самом деле так и планировалось?
   – Виноват. Яне вполне… э-э-э-э… – Синюгин скорчил гримасу, должную, по его мнению, отображать мучительную работу мысли.
   Томашевский гримасу считал и внутренне ругнулся. Болезненно припомнив, что с сидящим напротив выдвиженцем тонкие намеки не срабатывают. Тут надобно разжевывать предельно конкретно.
   – Есть информация, что к этому ЧП, более смахивающему на диверсию, может быть причастен инженер-путеец Алексеев. Вот этот самый. Читай где подчеркнуто.
   Старательно шевеля губами, Синюгин прошелся по выделенному тексту.
   Не постигнув сути, он невольно перекинул взгляд в начало документа, намереваясь добрать информацию из «шапочного» зачина, но Томашевский эту уловку решительно пресек:
   – Отставить! Прочее тебе пока знать необязательно.
   – Виноват.
   – Короче, в ближайшее время нужно брать этого инженера. Равно как сцепщика Истомина и дежурившего в тот день механика мастерских Штильмана. И уже здесь, у нас, поработать с этими железнодорожниками плотнее. Как говорится, гуртом и батьку мутузить сподручнее.
   Последняя фраза была произнесена хоть и цинично, но зато вполне откровенно.
   – А-а-а?.. Э-э-э… Сцепщик, механик – оно понятно. Но вот… – Откровенности начальства Синюгин не оценил. Точнее – не распознал. – А что там за… информация? Я к тому, что Алексеев вроде как не имеет прямого отношения к Сортировке?
   – Алексеев числится по железнодорожному ведомству с 1918 года, – едва сдерживаясь, на пальцах начал раскладывать Томашевский. – Следовательно, за эти годы был знаком с огромным количеством обслуживающего технического персонала – как нынешнего, так и бывшего. Равно как досконально знает местные тонкости и нюансы. Включая посты охраны и пути подхода-отхода к станциям. Смекаешь, куда клоню?
   – Кажется, да.
   – И еще: полгода назад на Сортировке проводили реконструкцию с частичной заменой полотна. Проект и последующий инженерный надзор осуществлял отдел, где сейчас трудится Алексеев. Теперь все ясно?
   – Так точно, – посветлел лицом Синюгин.
   «Ну наконец-то! Кажется, дошло?»
   – А коли ясно – иди, работай. Горячку пороть, разумеется, не стоит. Но и не затягивайте с этим делом, время дорого.
   – Слушаюсь…
   Синюгин с облегчением выкатился из начальственного кабинета, а вымотанный диалогом Петр Семенович внутренне собрался и пододвинул к себе телефонный аппарат.
   Властно бросил в трубку:
   – Литвин! Соедини меня с Москвой. Да. Жду…
   Все то время, пока дежурный обеспечивал соединение, Томашевский нервно постукивал костяшками пальцев по зеленому бархату столешницы.
   – Алло?! Пал Григорич? Город Ленина беспокоит! Не отвлекаю от трудов праведных? – В голосе Томашевского отчетливо зазвучали несвойственные ему подобострастно-угоднические нотки.
   Зазвучали, к слову, совсем не фальшиво. Так что, присутствуй сейчас в кабинете покойный Станиславский, наверняка вынес бы свое решительное: «Верю!»
   – Тут, Пал Григорич, мои орлы одно дельце разматывают. По факту подготовки диверсии на железнодорожной станции… Так что ж? Стараемся. Враг не дремлет, но и мы бодрствуем! Именно… Я к чему веду: похоже, один из подозреваемых – близкая связь вашего… Ну вы понимаете о ком я?.. Насколько близкая? Да, можно сказать, почти родственная. Представляет интерес?.. Прекрасно. В таком случае, как только мы его возьмем, я сразу просигнализирую, и мы скоординируем дальнейшие действия… Да-да, именно в таком аспекте… А как в остальном? Супруга, детишки?.. Па-аанятно… Приветы им от меня, всенепременно… Ну не смею больше… Хорошо. Всего доброго.
   Томашевский вернул трубку на прежнее место, сердито посмотрел на телефон и, спуская пар, выругался в адрес столичного собеседника:
   – У-уу, холуй в лампасах! Почесалася свинья о лубянский тын!
   Благо собеседник его уже не мог слышать…
* * *
   – …а ведь я знала, Барон, что этой ночью ты от меня никуда не денешься.
   – Откуда такая проницательность, Любаша?
   – А у меня бабушка колдуньей была.
   – Да неужто? Настоящей колдуньей?
   – Ну вещуньей. Или как правильно? Ведуньей?
   – Да неважно.
   – Согласна, неважно. Главное, я наворожила, что сегодня ты обязательно будешь мой. И, видишь, все получилось?
   – Вижу. Вернее – плохо вижу, темно.
   – А так?
   – У-у-у! Теперь – да.
   – И как я тебе?
   – Хорош-ша! Крыть нечем.
   – Так уж и нечем?
   – Ну постараемся сыскать. Дополнительные резервы.
   – Обязательно сыщи. А пока обними меня! Еще крепче… Еще… Еще… Еще…

Глава вторая

   Барон осторожно повернул голову. Та нехотя повиновалась и уткнулась в колосящуюся, благоухающую потом Любину подмышку. Обладательница оной, облаченная соответственно в костюм Евы, спала, смешно причмокивая во сне пухлыми губами. Словно бы продолжала добирать недополученные ночью поцелуи.
   Барон перекатился на другой бок, спустил босые ноги на грязный пол, сел и осмотрелся. Пиджак висел на вбитом в стену гвозде, брюки и рубашка валялись метрах в трех от кровати, но вот трусов окрест решительно не наблюдалось.
   Пришлось заняться раскопками в постели. В том числе осторожно пошарить под горячим женским телом.
   – А? Что? – не открывая глаз, пробурчала потревоженная Люба.
   – Кто угорел?
   – Никто, спи.
   Трусы нашлись. Отчего-то под подушкой, но главное – сыскались, и Барон принялся одеваться.
   – Ты чего в такую рань вскочил?
   – Мне в город нужно. Хочу на семичасовую электричку успеть.
   – И я с тобой! – встрепенулась Люба и с немалым усилием приподнялась, демонстрируя завораживающую белизной и бесстыдством полную грудь.
   – Да спи ты, спи.
   – Ага. Ты уедешь, а мне весь день с ЭТИМИ кантоваться? Не хочу, надоели.
   – Как знаешь, – пожал плечами Барон.
   – Подождешь пять минут? Я хоть немного себя в порядок приведу?
   – Ну если действительно пять… Собирайся, я тебя во дворе обожду.
   Барон покинул альков, по скрипучей лесенке спустился на первый этаж и прошел через горницу, где всего пару-тройку часов назад бушевала безудержная гульба.
   На неубранном столе громоздились грязная посуда, пустые и полупустые бутылки, консервные банки с разбухшими хабариками внутри, разномастные пищевые остатки и огрызки. На топчане, под аляповатой картиной, изображающей не то взятие снежного городка, не то гибель Помпеи, густо похрапывал Хрящ. А из-за занавески, разделяющей горницу и спаленку Райки, доносились всхлипы скрипящих пружин и слабое прерывистое покряхтывание, свойственные процессу совокупления.
   Но едва Барон толкнул входную дверь и сделал шаг за порог, как мир мгновенно преобразился. И в лучшую сторону…

   Дача выгодно располагалась на самом отшибе поселка, и сразу за ней начинался сосновый, источающий сладкий аромат хвои лес. Немного правее и много вдали, над не проснувшимся пока озером, рассеивался туман, сквозь который робко, несмело пробивались первые солнечные лучи. В нарушаемой лишь птичьими пересудами тишине была разлита такая целительная благодать, что Барон сразу и практически полностью протрезвел.
   Он неспешно подошел к колонке, запустив мощную струю, много и жадно напился, а затем с наслаждением сунул в воду рано начавшую седеть стриженую голову.
   Из будки лениво выбрался давешний цепной страж порядка. Смачно зевнул, шумно почесался и вопросительно уставился на Барона.
   Дескать: какого лешего ты тут, с утра пораньше, шоркаешься?
   – Что, Матрос? Всё срок мотаешь? – поинтересовался в ответ Барон и, заметив, что собачья шлёмка пуста, плеснул в нее свежей водички.
   Страж в охотку налакался и в знак признательности начал ластиться к благодетелю. Доброе слово, оно ведь не только антагонисту-коту приятно.
   – Ладно-ладно, не мельтеши. Обойдемся без телячьих нежностей, – усмехнулся Барон, но по загривку все же потрепал, уважил.
   Полторы выкуренные натощак папиросы спустя из дому вышла Люба, облачившаяся в кричаще цветастое крепдешиновое платье, выгодно подчеркивающее женские выпуклости.
   На плече висела модная пляжная сумка.
   – А вот и я. Уложилась в норматив ГТО?
   – Почти. Но надо будет еще потренироваться.
   – Ты так думаешь? – Люба выгнулась, озорно прильнула к Барону пышным и пышущим телом и насмешливо-мечтательно уточнила: – А когда и где мы проведем следующую тренировку?
   – Идем уже, – недовольно буркнул Барон. – А то и в самом деле опоздаем.
   Он сдвинул щеколду, толкнул и придержал калитку, галантно пропуская даму вперед.
   – Счастливо, бродяга, – напоследок напутствовал он пса. – Мой тебе совет: при первой возможности уходи на рывок. Иначе – век воли не видать. Тем более собачий век человечьего короче. Хотя бывают, конечно, нюансы…
* * *
   Они едва успели. Буквально влетели в последний вагон, прошмыгнув в узкую щель закрываемых дверей.
   Народу внутри было много, хотя по причине воскресного дня и не биток. Выцепив взглядом единственную свободную лавку, Люба решительно потянула Барона за руку и с немалым облегчением плюхнулась, занимая местечко у окна.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →