Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

На протяжении суток объем стопы человека может изменяться на 8 процентов.

Еще   [X]

 0 

Хранитель ключа (Марченко Андрей)

Колдун Гелдо, механик паровозов Ольга, красный командир Аристархов, белый офицер Геллер и очень непростая собачка отправляются на поиски таинственного артефакта, способного изменить мир. Найдут ли? Смогут ли дойти? Вокруг – Белая гвардия, Красная гвардия, бандиты всех цветов радуги.

Год издания: 2011

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Хранитель ключа» также читают:

Предпросмотр книги «Хранитель ключа»

Хранитель ключа

   Колдун Гелдо, механик паровозов Ольга, красный командир Аристархов, белый офицер Геллер и очень непростая собачка отправляются на поиски таинственного артефакта, способного изменить мир. Найдут ли? Смогут ли дойти? Вокруг – Белая гвардия, Красная гвардия, бандиты всех цветов радуги.
   Да и нечистая сила разгулялась. То оборотень загрызет товарищей из ЧК, то аэроплан с ведьмой в небе столкнется. И так Гражданская война в стране, а тут ещё и нечисть…


Андрей Марченко Хранитель ключа

   © Андрей Марченко, 2011
   © ООО «Астрель-СПб», 2011

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

   …На Южфронте сложилось архинеблагоприятное положение с авиацией и военлетами. Нельзя ли хотя бы для нужд аэроразведки привлечь ведьм и прочую летающую нечисть, сочувствующую большевикам?..
Из письма В. И. Ленина
председателю Реввоенсовета Республики
Л. Троцкому от 5 февраля 1918 г.
   …You say you want a revolution well you know
   We all want to change the world
   You tell me that it’s evolution well you know
   We all want to change the world
   But when you talk about destruction
   Don’t you know that you can count me out (in?)
   Don’t you know it’s gonna be Alright
   Don’t you know it’s gonna be Alright
   Don’t you know it’s gonna be Alright…
The Beatles. Revoluton

0. Вместо предисловия

   Или нет… История завязалась, когда один старый дракон, возможно последний в этом мире, стал страдать цингой, и целое поле оказалось засеяно драконьими зубами. А что вы, собственно, хотите от дракона? Ему не положено быть вегетарианцем: братья-чудовища просто засмеют. Вот и накладываются друг на друга нездоровый образ жизни, вечная изжога, нервы опять-таки. Насчет нервов дракона можно понять: в те далекие времена, когда драконы летали над землей, слова «непорочная» и «красавица» не противоречили друг другу. Хотя что для взрослого дракона полдюжины субтильных девственниц? Так, перекус на один зуб. Даже если свалить рыцаря, разумеется благородного, то вместе с конем еды поболе будет. Но ты попробуй их выковырять из доспехов! К слову, некоторые считают: драконы исчезли из-за того, что не стало больше благородных рыцарей и непорочных красавиц. Был нарушен экологический баланс, и драконы натурально вымерли с голодухи. Впрочем, последнее предположение для нашего повествования никакого значения не имеет. Как и стоматологов, нас интересуют зубы, но не личная жизнь субъекта. По крайней мере данного субъекта.
   Если смотреть шире, у любой истории обычно имеется более одного начала. Ниточки из разных земель, времен сходятся, переплетаются, образуя его самый – Клубок Жизни. Он катится, сталкивается с иными историями, теряет обрывки некоторых нитей, подхватывает совершенно чужие судьбы и имена. Иные волокна истончаются, рвутся, зато в самом клубке, будто ниоткуда, рождаются совершенно новые истории. Но обычно клубок распадается, веревки рвутся на клочки, являя то, что в синематографе любят обозначать пошлейшим словом «Fin». Как бы история ни завершалась, жизнь продолжается. То или иное приключение может закончиться, но никогда не оборвутся все ниточки. Пройдет время. Дни, года, может быть, столетия. А может, и четверть часа… И кто-то своей рукой, необязательно сильной, необязательно умелой, соберет обрывки, добавит что-то свежее, все перепутает, бросит новый клубок и скажет ему: «Катись!»

1. Бой на рассвете

   – Вон он, едет… – сказал Мор, указывая на далекого всадника. – Жаль его. Чем-то он мне симпатичен. Лет через двести из него получился бы толк.
   – Чепуха, – ответил Хлад. – Выкрутится и тут. Он всегда выкручивался.
   Мор задумался, из кармана достал счеты. Рука в черной перчатке стала перебрасывать костяшки.
   – Один к ста двенадцати… – заключил Мор. – Неважные шансы. Если хочешь – мы поспорим.
   – Я не спорю. Я – Хлад…
   – Давай со мной поспоришь? – предложил Глад.
   – На что?
   – Да на чью-нибудь жизнь. Идет?
   – Идет!.. Эй, Война, разбей…

   Хотелось спать, но для этого не имелось никакой возможности: шинель, которой укрывался Евгений Аристархов, на исходе ночи пропиталась холодом сверх всякой меры – на дворе был сентябрь. По утрам уже было прохладно, и солдаты кутались кто во что, но ближе к обеду солнце еще по-летнему жгло нещадно, и к вечеру можно было запросто купаться в реке. Но было ясно: вот и осень пришла.
   Спросонья хотелось чаю, да покрепче, погорячей. Просыпаясь на ходу, Евгений направился к выходу из палатки, и тут далече послышались звуки перестрелки – рубанул пулемет, потом защелкала винтовка. В отряде было три пулемета, но Аристархов по звуку понял: это чужой. Кричали что-то неразборчивое. Евгений быстро выскочил на улицу, протирая глаза, чуть не налетел на отрядного комиссара Чугункина.
   – Что происходит? – спросил у него Аристархов.
   – Это я у вас должен спросить: что? У нас тут бой, а вы спите! – вспылил комиссар.
   – Вас послушать, – ответил комбат, – так я вообще никогда спать не должен. Лучше доложите диспозицию.
   Клим Чугункин не нашел ничего веского, что бы ответить ни на первый, ни особенно на второй вопрос. Вдвоем заспешили к реке, на полдороге выяснилось: недавно к речке отправились трое с ведрами, ну и, разумеется, с оружием. Времена неспокойные, по нужде и то лучше идти с наганом. И действительно, скоро началась стрельба. К месту пальбы подтянулись солдаты из ночного. После – на ноги поднялся весь батальон. Многие рванули к реке, кто в чем был, но их встретила пулеметная очередь. Залегли.
   – Ваше высокоблагородие… – по старой привычке начал доклад солдат, но тут же исправился: – Товарищ комбат, противник прижат к реке, но отстреливается.
   Как раз пронесли первого раненого. Им оказался один из тех троих, ушедших поутру за водой. Паренек был молодой, всего боящийся, а потому и осторожный. С его слов выходило так: отстал от сослуживцев, к месту стычки подошел последним. Вроде бы возле водопоя его товарищи с кем-то зацепились, началась перестрелка. Этому раненому пареньку батальон был обязан тем, что противник не вышел из соприкосновения. Когда началась заварушка, молодой упал на землю, перекрыл единственную дорогу, ведущую с водопоя, и стал патрон за патроном посылать в сторону места столкновения. Повредил он при этом только камыш, но зато его самого задело рикошетом. Ничего толкового сказать паренек не мог: ни сколько было противников, ни что случилось с его товарищами. Чугункин сурово покачал головой: дескать, надо будет взять человека на карандаш. Но Аристархов потрепал раненого по плечу:
   – Молодец, что не побежал…
   Комиссар с комбатом пошли к месту боя, залегли в рощице, осмотрелись: за полем и дорогой стояло рассыпавшееся здание, откуда и стрелял противник. Бил нечасто: из винтовок одиночными, а стоило пехоте поднять голову, кратко вступал пулемет. Развалины находились чуть на возвышении: с одной стороны их прикрывала река, с трех имелось достаточно широкое простреливаемое пространство. Солдаты из камышей бросали бомбы, но не добрасывали. Они рвались, едва долетев до стен, наверное, оглушали обороняющихся, но не причиняли им серьезного вреда. Подойти ближе никто не решался.
   – Надо атаковать! Поднимайте людей! Мы возьмем противника штурмом! – Чугункин старался быть главным.
   – Возьмем, конечно. Но двоих уже убили, и еще человек двадцать положат. Приказа так расходовать людей я не имею.
   Комиссар просто отвернулся.
   – А что за здание такое? Мельница, что ли? – спросил Аристархов. – Не похоже что-то…
   – На вашем месте я бы об этом думал в последнюю очередь, – сделал ехидное замечание Клим.
   – Энто насосная была, – пояснил лежащий рядом солдат. – Тута помещик имелся, так он построил, поля поливал. Год назад сожгли мироеда, видите, стеночка прикопченная? Все растащили, только трубы остались, они в цемент залиты – не достать. Они к реке выходят…
   – К реке? А что за трубы? Велики?
   – Ага. Дюймов по семь…
   – Это интересно… Ну-ка, вы двое – за мной…
   – А я? – забеспокоился комиссар.
   – А вы – за старшего!
   И Аристархов отправился куда-то назад, в тыл.
   Чугункин злился на Евгения до такой степени, что уже даже жалел – не стрельнул ему в спину как бегущему с поля битвы. Оставил, понимаешь, комиссара наедине с противником. И что самое обидное: бой продолжался совершенно без участия Клима. Бойцы посылали пулю за пулей, целя в разрушенное здание. Среди развалин кто-то мелькает, отстреливается, порой затихает.
   У комиссара появилась крамольная мысль: поднять батальон, повести его в атаку на многочисленного врага, добыть первую славную победу. С иной стороны, опыта таких отчаянных атак было ровно никакого. И что командовать? Крикнуть: «Вперед»? А дальше что? Вернее, что именно – ясно. Дальше – неширокое поле. Сбоку густые камыши, вероятно заболоченный берег. Вот, скажем, крикнет он: вперед! Даже рванет сам. А вдруг за ним никто не побежит? И стрелять противник будет только по нему. Бежать до развалин далече, за неимением иных целей его, Клима, успеют уложить раз пять. Умирать в самом начале блестящей полководческой карьеры не хотелось. Ничего, вернется Аристархов, поведет солдат в атаку, будут погибшие – а куда деваться? И вот тогда… тогда Чугункин напишет докладную записку куда надо…
   Аристархов вернулся скоро, но вышел не к Чугункину, а пробрался за излучину реки. Выслушал последние объяснения солдата и принялся раздеваться, голый, но с гранатой в руках вошел в реку. Проплыл камышами. Трубы были там, где показал рядовой. В одну трубу Евгений и зашвырнул гранату. Вместо взрыва она зашипела и стала выделять желтый ядовитый дым. Немного его выплеснулось на речку, но большая часть пошла наверх, в бывшую насосную. Скоро развалины, словно чаша, начали наполняться едким дымом. Желтый туман лез из-под плит, стелился по полу. Казалось, чего проще – надобно держать голову повыше, пока дым не достанет до уровня окон, а после начнет стекать с холма вниз… Но в гордо поднятую голову слишком легко схлопотать пулю, паче что противник активизировался. Слезились глаза, веки смыкались. Из камышей Аристархов крикнул:
   – Прекратить огонь! – и после паузы добавил уже в сторону насосной: – Эй, там, сдавайтесь, что ли…
   Из здания выбрался человек, он пошатывался, его крутило от кашля.
   – Бросай оружие! – крикнул Аристархов.
   На песок полетел ручной пулемет, две винтовки, за ними шлепнулся и пистолет.
   – Пусть и другие выходят! – крикнули ему.
   – Нету других, – прокашлял сдавшийся, – я тут один.
   На всякий случай подождали, пока развеется дым. И комиссар лично проверил, но действительно никого не нашел – ни живого, ни мертвого… Против батальона стоял один человек.
   Пока пленного вели к комбату, тот кашлял, тер глаза, из-за чего лица долго не было видно. Но еще шагов с двадцати Аристархов его опознал:
   – О нет…
   Зато пленный, протерев глаза, широко улыбнулся:
   – Женька, боже мой, ты ли?
   – Товарищ комбат, – заговорил комиссар иным, официальным голосом, – вы знаете пленного?..
   – Служили вместе…
* * *
   Допрос за неимением какого-либо помещения проводили на свежем воздухе. Все формальности будто были соблюдены. Пленный, комбат и комиссар стояли на маленькой полянке. Саженях в десяти скучал солдат с винтовкой – вроде караульного.
   – А что рассказывать? – пожимал плечами пленный. – Поил лошадь. Подходят двое, просят закурить. Я отвечаю: сам не курю и другим не советую… Один взбеленился, дескать, будет мне какой-то хмырь советовать! И за винтовку схватился… Ну я быстрей оказался – а то меня положили бы.
   – А вам не приходило в голову, что солдаты рабоче-крестьянской армии хотели вас просто испугать? Пошутить? – предположил Чугункин.
   – У меня с империалистической войны три ранения и одна контузия, – врал пленный, – я таких шуток не понимаю напрочь. На войне ведь как: если в тебя целятся – в тебя стреляют.
   – А когда набежали солдаты, неужели вы не заметили на фуражках звезды, красные околыши?
   Допрашиваемый пожал плечами:
   – Вы знаете, из здания был неважный обзор. Оно ведь как – подымешь голову, тебя сразу и хлопнут. Да и не знал я, что это солдаты рабоче-крестьянской армии. Мне показалось – бандиты бандитами. Если бы они представились – может быть, не стрелял бы. Хотя, честно говоря, в том не уверен…
   Чугункин нетерпеливо кивнул и задумался: да, действительно, моральное состояние вверенной части оставляло желать лучшего. Недавно двух поймали на мародерстве. Суд тянулся десять минут, приговор к расстрелу был приведен в исполнение публично взводом красноармейцев. Чтобы разбавить молчание, комиссар спросил:
   – А как вас звать-то?
   – Геллер моя фамилия, – ответил пленный. – Рихард Геллер.
   Чугункин посмотрел на Аристархова. Тот коротко кивнул: именно так. Молчание продолжалось. И тут Клим поднялся и сообщил, что ему надо отлучиться по делам. Хотя по лицу было видно: не по делам, а по нужде. Может, стоило отойти за ближайшие кусты, но отчего-то Клим не стал этого делать. Возможно, намеренно оставил старых знакомых наедине. Глядишь, пока его не будет, все и решится: может, пленный рванет, а его кто пристрелит. Может, побегут оба, часовому придется тяжелей, но этот военный специалист уже давно был под подозрением комиссара. И если случится предательство, то пусть это произойдет сейчас. Проходя, Чугункин что-то шепнул часовому. Тот кивнул и напрягся.
   Молчание, оставленное комиссаром, продолжалось и далее. Аристархову не хотелось разговаривать вовсе, он злился на Клима Чугункина за то, что тот ушел, оставив его в дурацком положении. Первым заговорил пленный:
   – Когда мы с тобой виделись последний раз? Кажется, совсем недавно…
   – В прошлом году, – отрезал Евгений.
   – Я же говорю – недавно.
   Аристархов кивнул:
   – Ну да, еще недавно было лето, а нынче уже пол-одиннадцатого… Сейчас год – целая эпоха.
   Еще когда они служили вместе, Геллер заметил: с Аристарховым совершенно невозможно говорить, когда тот сам того не хочет. Будет отвечать односложно. Станет использовать то, что все его считают чужаком, делать вид, что не понимает, о чем речь. Ну вот, времени все меньше и меньше. Придет комиссар – и выбраться отсюда станет сложней. Что делать, что делать, ведь действительно: так могут и убить. Потому Геллер пошел напролом:
   – Евгений, ты же меня не убьешь? Приятель, отпусти меня.
   Строго говоря, приятелями они никогда не были. Бывало, пили вместе, играли в штос по маленькой, не столько ради выигрыша, сколько для удовольствия. Везло все больше Геллеру, но поскольку ставки были невелики, то Евгений зла на штабс-капитана не держал. Правда, и нежных чувств не испытывал…
   – Отпусти, не убивай, – частил Рихард, – глядишь, и я тебя когда-то отпущу.
   – Если я тебя сейчас пущу в расход, – ответил Аристархов, – то и в перспективе мне тебя бояться не надо…
   Геллер замолчал и кивнул: в словах Аристархова была просто убийственная логика.
   В вихре Гражданской войны пленных часто не брали, раненых добивали. Геллер не питал иллюзий: его никто не любил. Женька Аристархов, которого он за глаза звал «жиденком» или «выкрестом», наверняка не был исключением. Мало того: Геллера боялись многие, подавляющее большинство тех, с кем он сталкивался. Говорится же, что католические храмы строят не для красоты, а для того, чтобы вселять в сердца грешников страх. Геллер был человеческим аналогом католического собора. Сослуживцы думали, что как раз Аристархова Геллер не пугает. На самом деле это все обстояло не совсем так: чувство было загнано так глубоко, что о нем часто забывал и сам носитель.
   Может, и вправду: если расстрелять Геллера, одним полуврагом станет меньше? Но что это меняло глобально? Евгению внезапно стало жаль пленного: все же, как ни крути, человек смотрит в глаза смерти.
   – Ты уж прости… – Аристархов задумался, подбирая обращение. – Прости, старина, но тут не от меня все зависит. Здесь от меня вовсе ничего не зависит на самом деле. Есть у нас комиссар – как он решит, так и будет…
   – А может, рванем отсюда вдвоем?..
   Аристархов покачал головой.
   Когда Чугункин вернулся, то застал лишь хвост разговора:
   – Тебе надо было бросать оружие и уходить за речку вплавь.
   – Да ну тебя! И что б я там делал мокрый без коня и оружия…
   Затем Геллер похлопал себя по карманам. Опровергая данные ранее показания, из кармана достал коробок со спичками и портсигар, серебряный, тяжелый. Отщелкнул крышку – внутри было пусто.
   – Ну вот… – обиделся Рихард на портсигар, затем повернулся к Евгению и спросил: – У тебя не будет закурить?
   – Я не курю – ты знаешь…
   Геллер пожал плечами.
   – Мало ли, вдруг начал? Времена нынче нервные. А у товарища комиссара нету?
   – Он тоже не курит, – отрезал Аристархов даже раньше, чем Чугункин успел открыть рот.
   – А у солдат попросить? Хотя бы махорочки…
   Прием был стар как мир, и Аристархов его, безусловно, знал: сперва выторговать у хозяев папиросу. А уж если они для тебя сбегают – так это вовсе хорошо. Затем закинуть ногу на ногу, прикурить, повести разговор неспешно, словно пленный здесь на самом деле – господин.
   – Не боись, до смерти еще покуришь! – пресек его порыв Аристархов.
   …И улыбнулся. Но улыбочка у него получилась настолько кривой, что Геллер заметно вздрогнул.
   – И на что ты надеялся?
   – Да как-то особых планов не было… Думал, может, удастся просидеть в камышах до вечера.
   – До вечера еще далече… – заметил Аристархов.
   Геллер сделал жест рукой – отмахнулся, как от несущественного:
   – Был случай, меня прижали вот так же к реке, только ближе к вечеру и бандиты настоящие. Уже думал: смерть ко мне крадется. Ну а затем сбросил кожух в воду, его понесло течением. Бандиты давай по нему палить. Пока догнали кожух, пока вытащили его на берег, пока разобрались, что их надули, – от меня и след простыл. Да и стемнело. Тужурки, конечно, жаль, но оружие я тогда не оставил. А вот помню, мы как-то с Гришкой Мышковским…
   – Вы знаете товарища Мышковского? – ахнул комиссар.
   – Ну да, а как же! – встрепенулся Геллер. – Глыба, а не человек! А как он стреляет по-македонски!
   – И чем вы с товарищем Мышковским занимались? Вероятно, экспроприациями?
   Геллер покачал головой:
   – Да нет, меня пригласили, дабы найти и устранить одну личность, врага трудового крестьянства. Я был уполномочен Румчерод’ом, а товарищ Мышковский определялся мне в помощь и, соответственно, как наблюдатель.
   Чугункин открыл рот так широко, что чуть не вывихнул челюсть: надо же какой человечище: не просто знаком с самим Мышковским, а даже…
   Еще через пять минут Геллер уже курил злые солдатские папироски, набитые не то табаком, не то чаем. Допрос превратился в пересказ Геллером событий старых, посвежей и совсем новых. Из разговора выходило, что Мышковского, знаменитого экспроприатора и убежденного большевика, пленный действительно знает хорошо. Аристархов в этом практически не сомневался. Заодно был уверен: за этот год, пока они не виделись, Рихард наверняка обзавелся знакомствами и среди анархистов, и среди эсеров. С монархистами, пожалуй, он был знаком ранее. Однако Геллер это не уточнял, а Аристархов наводящие вопросы не задавал. Особой выгоды от смерти бывшего сослуживца не предвиделось. Да и вообще, комбат в этом разговоре чувствовал себя совершенно лишним. Сказать будто было нечего: Мышковского он не знал, идеям марксизма он сочувствовал лишь формально, в анкетах. На самом деле коммунистическое учение ему было до фонаря. Равно как и миллион иных догм и заветов. В этом он был схож с Геллером. Однако последний мог беседовать на тему любую, оказывался в центре внимания хоть в великосветском салоне, хоть среди взбудораженных крестьян. Аристархов же терялся часто в компании даже трех человек. Краем глаза это заметил Чугункин и постарался вовлечь в разговор уже зевающего комбата.
   – Кстати, а как тут в мое отсутствие вел себя товарищ пленный? – справился комиссар у Аристархова.
   – Просил отпустить, – не стал скрывать комбат.
   – А ведь в самом деле! – улыбнулся Чугункин. – Отчего не отпустить товарища Геллера? Я вижу, он наш человек! Сочувствует большевикам, помогает нам не словом, а делом! С самим товарищем Мышковским работал. А что до перестрелки – сочтем это досадным недоразумением.
   Аристархов неопределенно мотнул головой, дескать, решайте сами.
   – Впрочем, может, вы, товарищ Геллер, присоединитесь к нашему батальону? Рабоче-крестьянской армии нужны квалифицированные командиры.
   Геллер улыбался широко, совсем не пытаясь скрыть свою радость: очевидно, что оставаться пленным ему недолго.
   – Нет, спасибо… – ответил он. – У меня имеется совершенно иное задание. К сожалению, не имею права его разглашать…
   Чугункин едва не всплеснул руками. Определенно наш человек, бдительный, умеет хранить секреты. Вот если бы его расстреляли, кто бы выполнил задание партии? В том, что Геллер выполняет задание партии, Чугункин практически не сомневался.
* * *
   …Прощались довольно тепло.
   Пленному не только вернули коня, но выдали сухой паек на три дня. Отсыпали бы и дефицитных боеприпасов, но пулемет Рихарда снаряжался редкими французскими патронами…
   Когда Геллера простыл и след, Аристархов, наконец, заговорил:
   – Ваш Мышковский – грабитель… Гангстер. И мы отпустили бандита…
   – Да полно вам. И Мышковский, и ваш знакомый – наши, благородные революционные разбойники. Те, кто отбирает деньги у богатых… И отдает их партии.
   – А как же бедные?
   – Ну сами подумайте – что можно отобрать у бедных? Как говорил Маркс: только цепи…
   «Пролетарию нечего пропивать, кроме золотых цепей буржуазии!» – подумал Евгений. Но промолчал…

2. Завод бронепоездов

   – А, в общем, тут ничего сложного… – вытирая ветошью руки, проговорила Ольга. – Этот рычаг одну шестерню из коробки убирает, а вторую, наоборот – в зацепление вводит. Верхняя идет на ходовой винт, а нижняя – на ходовой вал. Чтоб зацепление раньше не случилось – на одной стороне рычага три десятки снято. На глаз и пальцем это не почувствуешь. Надо брать штангенциркуль… А вы этот рычаг вверх ногами поставили. Здесь три десятых не хватает, тут три десятых лишних. Итого имеем шесть десятых нахлеста. Потому у вас две шестерни сразу и включалось. Нортон тянет суппорт и ходовым валом, и ходовым винтом – двойная подача во всей красе. Как результат – постоянно срезало шпонку. Ну что, понятно?
   Ответа не последовало. Механики крепко задумались. Сказать, дескать, да все ясно – что расписаться, будто эта деваха больше мужиков знает. Оно-то, конечно, так и есть. Да вот признавать это обидно. Молчать дальше? Еще хуже. Этак все решат, что остальные механики ничего в своей профессии не смыслят. Оно и так худо – девчонку над ними поставили. Куда уж дальше. И самое плохое в этом положении то, что девка действительно оказалась права: да, рычаг с проточкой, которую никто не заметил. И это хорошо, что станок ограничился только тем, что срезал шпонку, коей цена – копейка. Если бы двойная подача включилась в коробке скоростей, то вместо половины шестерен была бы сплошная стружка.
   – Ну так что, понятно? – переспросила Ольга. – Я могу идти?
   Слесарь – старый, седой, промасленный – наконец проговорил:
   – Замуж бы тебе надо, Ольга.
   Как ни странно, это сработало. Ольга фыркнула, швырнула ветошь в поддон и пошла прочь.

   В столовой Ольга взяла обычный обед и чашку чая с плюшками. Села в уголке, у окна. Попивая чаек, принялась листать книжку: справочник Хютте. Книга эта служила пособием по всему механическому на свете и была читана-перечитана. Но девушка ее все равно любила и, даже зная некоторые страницы наизусть, читала с удовольствием. Около стола остановился молодой застенчивый инженер, пробормотал:
   – Разрешите…
   Ольга смерила щуплого мужчину взглядом, буркнула:
   – Полдвенадцатого!
   И вернулась к чтению книги.
   В столовую забежал мальчик-посыльный, гордый своей первой работой, заметил Ольгу, заспешил к ней:
   – Эй, мадмуазель! Вас к себе управляющий требует!
   – Так-таки и требует? – уточнила Ольга. – Может, просит?
   – Не-а! Требует!
   – Хорошо… Я сейчас приду.
   – Он требовал немедля!
   – Если немедля, мог бы и сам прийти – не велик начальник, – и, видя замешательство мальчишки, добавила: – Скоро подойду. Чай только допью.
* * *
   Управляющего Ольга не любила – в технике он был совершенным кретином. К примеру, частенько случались такие диалоги:
   – Отчего сидите, не работаете? – спрашивал управляющий у отдыхающих подчиненных.
   – Да вот, надо отверстия просверлить, резьбу нарезать, – объясняли рабочие. – Метчики есть, а за сверлами уже пошли…
   – Ах вы, бездельники! Давайте пока нарезайте резьбу, отверстия потом просверлите!
   Складывалось впечатление, что управляющий нравится только себе. И то не всегда. Как бы то ни было, через четверть часа Ольга по гулкой лесенке поднялась в его кабинет. Постучала. Ей разрешили войти. Хозяин кабинета почувствовал, как тут же запахло померанцем.
   – Что вам угодно? – спросил управляющий с милой улыбкой.
   Как подсказывал опыт, улыбка та не сулила ничего хорошего.
   – Вы меня вызывали…
   – Ах да, – управляющий сделал вид, что запамятовал. – Действительно вызывал.
   Он улыбнулся еще шире, так, что казалось, будто его рожа вот-вот от этой самой улыбки треснет. Ольга почувствовала смутное желание ему врезать и даже нащупала лежащий в кармане гаечный ключ. Но в последний момент сдержалась.
   – Дорогая Ольга Константиновна! Я должен признать, что ваш труд заслуживает наивысшей оценки. Благодаря вам мы получили много призов, дипломов. В частности, я бы отдельно хотел отметить модель бронедрезины. Нам неимоверно тяжело будет обходиться без вас. И тем не менее со следующей недели мы постараемся с этим справиться…
   Сначала Ольга даже не поняла, что ей сказали. Начали за здравие, а закончили за упокой. Она уволена…
   «За что?» – подумала Ольга.
   – Ну, понимаете… – начал управляющий и замолчал.
   Нет, наверное, не подумала, а спросила вслух…
   – Вас не устраивает мой кругозор? – спросила задумчиво Ольга.
   – О нет! Думаю, даже на тульских оружейных заводах не найти столь одаренного мастера.
   – Вам не нравятся мои чертежи? Мои изобретения?
   – Ну что вы!
   – Так в чем же дело?
   Приказчик потупил взгляд.
   – Вы смущаете мастеров.
   Чем именно Ольга их смущала, было понятно. Пусть она ходила все больше в комбинезоне, прически носила короткие, да и волосы прятала под беретом. Но была девушкой молодой, красивой, а стало быть, чужой здесь, в мире мужском… Нет, конечно, женщины на заводе имелись. Порой положение занимали особое, работали на уникальных станках. Но всегда оставались работницами, никогда не поднимались даже в самое незначительное начальство. Лица здешних работниц отражали накопленную из поколения в поколение усталость. Периодически им даже дарили цветы – как правило, пышные, но дешевые хризантемы или одну изначально тощую гвоздичку. Цветы стояли в банках рядом со станками, рядом с припасенными резцами или заготовками. На них садилась пыль, оседали пары масла. И через неделю-другую цветы не вяли, мумифицировались, становились цвета бурого, словно изготовленные из проржавевшей стали.
   – Я понимаю – каждый из них хуже вас, – оправдывался управляющий. – Да что там… Вероятно, все вместе они не сделают того, что можете вы. В то же время много ли проку будет, если вы останетесь единственным механиком на заводе?
   В кабинете имелось два окна: одно выходило в цех, другое на улицу. Ольга посмотрела сначала в первое, но рассмотрела немного – в цехе было темнее, чем в кабинете. А за другим окном бесновалась настоящая осень. Седели поля, ветер все чаще рвал лист с деревьев. И внезапно Ольга рассмеялась. Сделала это громко, безудержно, так что задрожали стекла в рамах. Управляющий испуганно стал наливать воду, протянул ее девушке дрожащими руками, но та покачала головой и вытерла слезы.
   – А какого черта? – весело спросила Ольга, продолжая смотреть в окно.
   Управляющий покосился на икону в углу кабинета.
   – Какого черта, – повторила Ольга. – Какого черта я должна цепляться за эту работу?
   Затем встала и вышла из комнаты.
* * *
   К проходной Ольга пошла не через заводские переходы. Просто вышла из цеха сразу на улицу, где убедилась в верности принятого решения. На дворе стояла та самая разновидность осени, которую легче всего спутать с наиромантичнейшей весной. Погода была теплая, солнце светило хоть и ярко, но в воздухе присутствовало нечто, что говорило: лета сейчас нет. Но завершилось ли оно, приближается ли с каждой минутой – понять было трудно. Ибо такой закон природы: зима может закончиться несколько дней назад, сгореть дотла в солнечном свете, быть отпетой птицами… Но с каждым часом, с каждым днем приближается зима новая, может, еще более жестокая, холодная.
   Несмотря на смутное время, завод не оставался без работы. Вдоль цеховой стены, на запасном пути стоял бронепоезд, на его локомотиве красовался двуглавый орёл, монархистами он был уже оплачен. Напротив, в сборочном цеху последние доводки велись на другом бронепоезде, заказанном малороссийскими бандюками. Война империй переросла в войну гражданскую. Нужда в бронепоездах не пропала. Даже напротив, нужда в них росла. Зато рекламаций приходило гораздо меньше. Фронты были нестабильны, бронепоезда то и дело переходили из рук в руки. Часто случалось, что владельцы сами подрывали свое имущество, дабы оно не попало в руки к врагу.
   Проходя мимо ремонтного цеха, Ольга увидела механиков, с которыми общалась до обеда. Сейчас они пытались вынуть вал из корпуса редуктора. Как бы они ни вращали вал, получалось, что та или иная его часть не могла выйти, цеплялась за выступы, приливы, ребра жесткости. Кто-то заметил девушку. Улыбнулся ей. Улыбка получилась такой же фальшивой, как и у управляющего. Ольга опять сжала ключ в кармане.
   – Кстати, Ольга Константиновна, как же отсюда вынуть вал?
   – Меня это совершенно не волнует. Я тут больше не работаю.
   Кто-то чертыхнулся.
   – Ну хоть объясни, как этот вал попал внутрь корпуса? – не сдавался механик.
   – Так же, как мухи попадают внутрь оконного переплета, – весело ответила Ольга и, не прощаясь, пошла дальше, собирать свои вещи.
* * *
   Здесь лампы светили так странно, что при ходьбе в определенном месте человек обрастал несколькими тенями одновременно. Казалось, будто за твоей спиной вдруг встает еще один человек. Новички здесь часто вздрагивали, но затем многие к этому привыкали и проходили место без остановок. Вот появились две тени, третья выскочила откуда-то сбоку и стала догонять остальные. Внезапно вспыхнула тень четвертая. Ольга обернулась:
   – Здравствуй, Игорь.
   – Здравствуй, Ольга. Говорят, ты уходишь.
   – А кто такое говорит?
   – В данный момент я.
   Удивительно – к своему кабинету девушка шла дорогой короткой, остановилась лишь на минутку возле слесарей. Меж тем Игорь уже все знал. Вообще, складывалось мнение, что Игорь знает слишком многое, но предпочитает молчать. На заводе он начал работать давно, задолго до появления Ольги. Был человеком сухого телосложения и разговаривал соответствующе: казалось, будто в нем что-то хрустело и ломалось. Выглядел не то чтобы старым, но седым. Меж тем седина та казалась странной. Вот он помотает головой, и она слетит с него, словно какая-то пыль. Пост он все эти года занимал небольшой – сменного мастера, но многие произносили его должность, упуская первое слово и подчеркивая второе, словно оно шло с заглавной буквы. Обладал чувством юмора странным, ходил по верхним галереям без страховки и попадал туда каким-то таинственным образом. Говорили, что Мастер даже живет где-то в цеху. Во всяком случае, никто и никогда не видел его в городе…
   – К себе идешь? – спросил Игорь, хотя, безусловно, знал ответ и на этот вопрос.
   – Ага. Собрать вещи.
   – Все-таки уходишь? Жаль, мне будет тебя не хватать.
   – Не я ухожу, меня уходят.
   – Не говори глупостей! Если бы ты не хотела уходить, сейчас бы стало все. Где-то в шестерни бы попала стружка, где-то кто-то насыпал бы в масло пыли. Почему этого не произошло? Или, может быть, завод рассыплется в прах, как только ты выйдешь за ворота? Может, мне самому следует паковать вещи?
   – Не стоит… Я действительно ухожу по доброй воле. Вслед за колесами…
   – Почему?..
   – Я долго жила на заводе и не замечала, как за стенами лето сменяет осень. Или весну? Видишь, я уже сама путаюсь. Дни, годы. Здесь – всё не так, все – не те… А может быть, устала от одиночества. Игорь, мне четверть века, наверное, правда пора замуж. Разве ты позовешь… и…
   Ольга грустно улыбнулась последней фразе, словно шутке, но Мастер остался серьезным, отвернулся, покачал головой. Пробормотал:
   – Нельзя…
   Внезапно Ольга остановилась, вспомнила что-то.
   – Мне нужна твоя помощь… У тебя ведь есть резцы, сверла, заготовки?..
   – Смешной вопрос.
   Мужчина вдруг нырнул в совершенно темный боковой проход, загремел ключами, открыл дверку, зажег тусклую в десять свечей лампу. Свет озарил маленькую каморку, забитую заготовками, инструментами, приспособлениями. Игорь пнул ногой лежащую на земле болванку:
   – Гляди, эта пойдет?
   – Самое оно! – кивнула Ольга. – Еще бы мне инструмент: обычный набор, резцы проходной, отрезной, резьбовой… Сверла…
   – Какой диаметр сверл?
   – Какие тебе не жалко.
   Игорь ухмыльнулся:
   – Я не узнаю тебя… Но для тебя не жалко ничего – возьми лучшие. Зачем это тебе? Расскажешь?..
   – Одно дело осталось недоделанным…

   На заводе имелся довольно странный токарный станок. Имелись штифты, на которых когда-то крепилась табличка с наименованием, ныне сорванная. Ольга думала, что сделано это было не из хулиганства, а из нежелания позориться. Подобные станки производились на одной немецкой фирме, стоили баснословно дорого, но надо признать, цена была обоснованна. Оригинальный станок был прямо-таки напичкан коммерческими тайнами, загадками и просто хитростями. Отечественные конструкторы некоторые секреты не то не заметили, не то просто проигнорировали. В результате безымянный токарный станок работал, но как-то странно, словно не обращая внимания на токаря. Самопроизвольно переключал скорости, набирал обороты, врубал фрикцион, менял резцы. Определить заранее, что именно изготовит станок, не представлялось возможным. В цехе постоянно не хватало болтов, подшипников, и слесаря на ремонтируемые станки запчасти снимали с агрегатов списанных, брошенных, да и просто ненужных. Но непонятный станок не трогали – бытовала легенда, что снятые с него детали будут заражены этой хаотической болезнью, и станок, на который они будут поставлены, тоже начнет выделывать фортели… Ольга слыла слесарем замечательным. Раз она без чертежей разобрала и собрала хитрый английский винторез. Но за этот станок никогда не бралась. Сперва издали, чтоб не стоять над душой, смотрела, как возятся другие. После просто подходила, рукой проводила по станине, словно гладила какого-то металлического зверя. Себе давала зарок, что обязательно изучит повадки неуправляемого станка, выдрессирует его, но все откладывала, как иной гурман оставляет самое вкусное блюдо на конец обеда. И вот внезапно настал день, когда откладывать стало некуда.

   У станка они остановились. Всю дорогу через цех Игорь нес заготовку и инструменты, будто даже не чувствуя их веса. Но около станка роли поменялись: Ольга принялась зажимать заготовку, устанавливать резцы, сверла…
   – Управляющие кулачки проверять будешь? – спросил Игорь, когда все было будто готово.
   Ольга покачала головой.
   – Я так и думал… Включаем?
   – Включаем.
   Засвистели ремни, загрохотали шестерни. Ольга не прикасалась к рычагам и маховикам – станок был автоматическим. Полетела первая стружка.
   – Что ты собралась выточить? – спросил Игорь. – На этом станке еще никто не выточил что хотел.
   Ольга пожала плечами, она знала это. Станок всегда изготавливал не ту деталь, которую от него хотели. Порой мог сделать партию одинаковых никому не нужных железяк, а иногда выдавал на одной настройке из десяти заготовок десять различных фитюлек. Девушка решила рискнуть и проверить одну догадку, а скорее просто подумала: пусть будет то, что необходимо. И станок загудел…
   – Что удивительного ты видишь?..
   Игорь пожал плечами.
   – Его пытались отремонтировать, но никто не пытался понять…
   – А ты?..
   – И я не понимаю пока. Как так выходит: станок, изготовленный из металла, лишенный глаз, не ломает резцы. Смотри: он замедляет подачу перед торцом, уводит инструмент по свободному пути… Как он это делает?
   – Зачем он это делает? В этом есть смысл, но какой?
   На минуту заработал резьбовой резец. Прорезал коротенькую нитку, всего витков в пять. После станок просверлил отверстие. Затем вдруг отключился шпиндель. Игорь успел подумать: вот и все. Но нет. Мертво застопорив шпиндель, станок стал двигать вперед-назад суппорт, пробивая в детали пазы. Снова включился фрикцион, на нужное место стал отрезной резец. Через несколько секунд в лоток полетела готовая деталь. Ее, еще теплую, Ольга взяла в руки. Это было нечто среднее между штоком, штопором и фланцем.
   – Что это? – спросил Игорь.
   – Откуда мне знать. Какая-то важная деталь – но, к чему она подходит, я пока не знаю. Смысл есть, но он не тут, не на этом заводе. Я не знаю станка, к которому бы подошел этот предмет.
   Изготовленная деталь весила немного – может с четверть фунта, и заняла свое место в рюкзаке девушки.

   Ольга покинула завод.
   Сделала это на борту бандюковского бронепоезда. С крыши цеха состав взглядом провожал Игорь – как он попал туда, было непонятно. Всем было известно, что специальной лестницы на крышу не имелось. Бронепоезд перегонял старый опытный машинист вместе с двумя молодыми кочегарами. В отсеках у орудий скучала обслуга, навербованная приморскими бандитами прямиком с какого-то миноносца. По отношению к даме, да и к прочим все вели себя крайне пристойно… Не пили сивуху, не играли в карты, даже на интерес. Было понятно – среди бандитов имеются люди серьезные. Когда от города отъехали верст на десять, послышался рев гудка скобелевского завода бронепоездов. Он как раз будил рабочих, извещая их о начале нового трудового дня. Говорят, в хорошую погоду да при соответствующем ветре этот звук можно было расслышать за сорок верст от завода. А у птиц, пролетающих рядом с гудком, разрывалось сердце. Но сейчас, уже на расстоянии десяти верст, да еще за шумом бронепоезда гудок слышался словно плач, стон.
   Кому-то могло показаться, что завод оплакивает уход своего лучшего механика…
   Но Ольга так не считала.

3. Жизнь в селе

   Если вдуматься, в обезлюдевшей деревне нет ничего странного. Всякое случается: молодежь тянется в города. Сначала в ближайший, потом побольше. Самые удачливые умирают в столицах. Старики и неудачники доживают век самостоятельно в деревнях. И наступает день, когда последний, похоронив предпоследнего, умирает в своей постели или падает лицом меж недополотых грядок капусты. Или вот бывает, положим: живет народ, никто его не трогает. Или почти никто. И соответственно он никого не беспокоит. Но приходит время, и что-то меняется, появляется на ровном месте. Не то шило в заднице, не то бес в ребро, не то луч из космоса лупит в голову. Или же напротив – в ту же голову бьет иное, довольно приземленное вещество. И народ срывается с места, закладывает детей и жен, рубит лодки, из домов переселяется в повозки, уезжает.
   В своих поисках места потише старик уже миновал много брошенных деревень. Попадались ему и вовсе старые, такие, где деревья прорастали прямо в избах, выбрасывали ветки в окна. Там тоже никого не было – жители ушли давно, неведомо куда, даже выкопав с местного жальника кости своих предков. Были и другие, где жители помирали от болезней, эпидемий. Самым странным было село, где все обитатели скончались в один момент: умерли младенцы в люльках, рука, качающая колыбель, повисла как плеть. Кто-то заснул вечным сном, запрягая лошадь. Сама кобыла полегла рядом. По улицам той деревни старик прошел почти безбоязненно: что бы их ни убило, того уже не было. Но задерживаться в деревне все же не стал: что случилось раз, может произойти вновь.
   В нынешней же деревне старику понравилось: прежние обитатели ее покинули, но сделали это с толком, с расстановкой. Собирались не в панике, когда хватают первое попавшееся, а ценные вещи забывают. Нет, тут уходили спокойно, готовились несколько дней. Хозяйки даже не забыли про комнатные цветы. Они оказались выставлены на улицу – авось не пропадут. Особенно старику нравилось, что деревня не была обозначена на картах. Даже река, вдоль которой старик вышел к этому поселению, была обозначена неправильно, неуверенной тоненькой ниточкой. Да и та была заштрихована горизонтальными черточками – болотами. Это вполне устраивало вчерашнего странника.
   Старик стал обживаться: исследовал окрестности и дома, проверяя, что и где хозяева оставили за ненадобностью. Особо обрадовал его найденный в одном доме самогонный аппарат. Прошелся по огородам, посмотрел, где чего не убрали. Там сельдерей с петрушкой зеленеет. Сям – морковку хозяева начинали дергать, да бросили: мелкая. Вот она в земле и дозревает. Нашлось даже немного съестного. Но все больше такое, попорченное: горшки с вареньем неизвестной давности, крупа, наполовину с жучками. Яблоки моченые, бочонок с солеными огурцами… Больше всего в деревне нравилось собаке. На цепь старик ее никогда не сажал, да и вообще считал это человеческое изобретение вредным. Потому животное пользовалось полной свободой. Порой отсутствовала весь день и возвращалась хоть и уставшая, но довольная. Старик сносил в выбранную хату всякую разность, что-то складывал в сарай. Целую комнату забил всем стеклянным, что удалось найти, – все больше пустыми бутылками. Затем стал эту посуду наполнять. Ловил жаб, затем резал их острым ножичком. Каждый день ходил в лес рубить дрова. Отдельно складывал чурки березовые, осиновые. Различал даже сосновые и еловые. Затем каждую траву кипятил на определенном сорте дров. Разливал по бутылочкам, смешивал, что-то пил сам, что-то давал своей собаке. Порой декокт выплескивал на траву. В ответ происходили вещи странные – иная трава сгорала в мгновение. После другой капли на лысой площадке земли прорастали побеги, спящие в ней до поры до времени. Начинали зеленеть, словно сейчас не осень, а самая что ни на есть весна. Да вот беда – жизнь свою цветочную, и без того краткую, проживали они еще быстрей. Утром прорастали, к обеду давали цвет, а на закате уже лежала пожухлая солома. И снова начинались опыты, проверка концентраций. Драхмы и унции, моменты и атомы…
   Исследовал старик и дорожки, что вели от села, туда, где бортники мед когда-то качали. Сходил на лесопилку, нашел орешник. Прогулялся к прудам. Зашел даже на местный жальник. И лишь тогда первый раз испугался… Среди прочих могил имелось еще одно, довольно странное захоронение, чуть не на самой опушке кладбищенской рощи. Это была братская могила. Над ней стоял крест поболе остальных, была и табличка: имена и фамилии. Порой имелся год рождения. Абсолютно точно было обозначено одно – дата смерти. Как водится на братской могиле, она была единой для всех. Здесь похоронили чужаков. Не стали возиться с персональной могилой – вырыли яму и… А фамилии и другие данные взяли с бумаг, найденных в карманах убитых. У кого-то это были письма, у других документы.
   Старик обошел все кладбище. Нашел и другие могилы с этой же датой смерти – весна текущего года. Эти покойники лежали на своих фамильных участках. Старик надолго задумался. В кладбищах вообще нет ничего хорошего, а это вовсе пугало. Означали эти могилы одно: Гражданская война добралась и в этакую глушь, к прудам, к бортям… Причем случилось это недавно – месяца два назад. Первая мысль была уйти сразу же, но подумал: чего переться на ночь глядя, решил дождаться утра. Но утром задождило – по грязи уходить не хотелось. Подумал, что по размокшим дорогам сюда ехать не всякому захочется. А после убедил себя, что бояться решительно нечего: если за неделю, что он в деревне, ничего не произошло, то и дальше худого не будет. Да и не от Гражданской войны он прячется, ну а если она сюда и явится, то он маленький, как-то выскользнет.
   Как-то, обходя свои владения, старик нашел железный лабаз, закрытый на замок. Раньше старик его не замечал – стоял он заваленный со всех сторон. Старик дернул замок, надеясь, что его содержимое сгнило, что высыплется на землю ржавой трухой. Но нет: в замке лишь с довольным лязгом стукнулись какие-то части. Попробовал открыть его Словом: выдохнул заклинание в замочную скважину. Но замок остался все таким же: холодным и закрытым. Вероятно, прежний хозяин не очень верил в чистую физику и купил замок не то заговоренный, не то с серебром в механике. Серебро, как известно, к волшебству – нейтральный металл. Нашел гвоздь, покрытый ржавчиной до такой степени, что ржавчина отваливалась хлопьями. Для порядка поковырялся в замке, но было ясно: чтоб узнать содержимое лабаза, надо сбивать замок. Но тут послышалось:
   – Ключ под камнем…
   Старик обернулся. За его спиной, шагах в трех стоял бледный мужчина лет тридцати. В руках держал садок с раками. Показалось – какой-то он странный. Вроде и стоит здесь, рядом, а будто и нет его. Будто лет тридцать, а присмотришься: не то больше тридцати, не то вообще нет возраста. И лицо было скорее не бледным, а с синим отливом. И тянуло от незнакомца холодом за три шага. Что-то было в нем нехорошее. Старик ногой откинул камень. В ямке действительно лежал ключ. Но прикасаться к нему не торопился.
   – Это ты его сюда положил? – спросил старик.
   Мужчина покачал головой.
   – Это не твое, но и не мое. Я не могу открыть этот замок, да и мне без разницы, что там лежит. Но вдруг там то, что тебе надо? И если ты попользуешься, а потом положишь на место, закроешь на замок, а ключ вернешь под камень – никому вреда не будет.
   Отчего-то эти слова убедили старика. Он нагнулся и поднял ключ, вставил его в замок. Замок открылся с тихим звуком «крак». Внутри сарая имелась бочка, три ведра и тележка. Все это было щедро затянуто паутиной. Содержимое сарая явно дешевле запирающего замка.
   – Так ты здешний? – спросил старик, возвращая замок на место.
   – Жил когда-то здесь.
   – Потом съехал?
   – Можно сказать и так.
   Установилось молчание, и незнакомцу пришлось пояснять:
   – Мы почти соседи. Я тут рядом живу.
   Неопределенно махнул рукой в сторону реки.
   – За болотом? – предположил старик.
   – Нет, – пришелец смутился. – Не за болотом, а в нем…
   За рекой действительно имелось болото. Но насколько далеко оно простиралось, где оканчивалось – старик не проверял. Чтобы там кто-то жил, не замечал. Не было тропинок, вообще следов человека. С иной стороны, кому придет мысль жить посреди болот, когда вокруг столько свободного места? Дом на болотах – роскошь ненужная. Во-первых, далеко таскать камни и дерево. Во-вторых, еще до того, как достроишь, дерево гнить начнет, а на камне появятся мох да плесень. Если построишь, проживешь недолго – воздух на болотах нездоровый – все гниль и сырость одна. Человек на болоте жить не будет. Если он, конечно, человек неглупый и вообще… Ответ пришел в голову старика немедленно. Действительно все сходилось.
   – Ты нежить?
   Незнакомец потупил взгляд:
   – Ну да… Точнее сказать – утопленник. Меня русалка утащила.
   – И ты пришел за мной?
   Мужчина махнул рукой:
   – Зачем?.. Просто зашел, как сосед к соседу.
   Старик промолчал.
   – А что, нельзя? – спросил утопленник.
   – Да, пожалуй, можно.
   – Ну вот и ладно. А я ведь не с пустыми руками, – и бледнолицый протянул старику садок с раками.
   Те шевелились и ползали, задумчиво поводили усами и клешнями.
   – Как тебя зовут? – спросил между тем утопленник.
   Старик задумался крепко: а действительно, как? Он так давно не разговаривал, что забыл названия некоторых вещей. Раньше он говорил со своей собакой, но та не отвечала, хотя и понимала его с полужеста. Оттого надобность в словах отпала. Вот почему старик долго не отвечал, подбирая нужное слово. Наконец вспомнил:
   – Геддо.
   – Ну а я Федот. Послушай, а у тебя нет самогона? Ну хоть чуточку? Истосковался, просто сил нету.
   Самогона у Геддо не имелось. Но с иной стороны – долго ли умеючи?

   Словно седина в роскошной шевелюре, в кронах деревьев появлялся желтый лист. На иных деревьях рыжее проступало равномерно и в разных местах. На орехе вдруг за ночь вспыхнула желтизной целая охапка листьев, но остальные остались зелеными. Отчего? Ночью произошло нечто, что испугало дерево? Или просто случилась мимо осень, да и решила похулиганить: вплела в сентябрь ленточку ноября. Скоро осень состарится, станет злой мачехой, старухой. Начнет водить к себе в гости зимние деньки, затем и сама сгинет под сугробами.
   Геддо предвкушал: вот придут вьюги и метели, дождь и распутица. Дороги разбухнут от дождей, станут болотами. Проехать по ним не будет никакой возможности – разве что осторожно пройти по обочине. После завалит их снег, что и видно не будет, где та дорога была. И знающий человек пропустит нужный поворот, не найдет деревню, путь к теплу. А если человек такой уж умный, он не станет дразнить волков, шляться, рискуя сгинуть в снежной пустоши. Он будет сидеть дома, жечь дрова да пить чай. Старик ждал этих времен с нетерпением. Но тут наступила обманка – бабье лето. Дороги просохли. Сколько времени оставалось этому ложному лету? «Немного, – успокаивал себя Геддо. – Очень немного». А пока старик коротал осень с Федотом-утопленником. Пил с ним самогон на крылечке своего нового дома. Рядом, в бадье с дождевой водой, плескались русальчата. В дом Федот не заходил – не пускал оберег, повешенный кем-то над порогом.
   – Оберег лучше не снимай, – говорил Федот. – Вдруг жена моя зайдет или еще кто из наших. У нас на болоте сейчас Лихо спит. Пока оно тишком держится. Но лучше его не дразнить…
   Самогон тянули под малосольные огурцы. Для его изготовления пришлось на пару дней прервать алхимические опыты.
   – А так хорошо живем. Детишки у нас. Только вот жена борщ не умеет готовить и огня боится. Да и как баба малость холодна…
   На теплой земле нежилась собака. В деревню псина вошла – лишь кожа да кости, сейчас отъелась на мышах. Ребра обросли жирком, шерсть лоснилась. Русальчата брызгали на собаку водой, но та смотрела на их игры ленивым глазом. Федот бросил палку, распорядился:
   – А ну принеси.
   Собака не пошевелилась, будто подумала: «Ну вот еще, глупости. Была бы тебе нужна эта палка, стал бы ты ее выбрасывать».
   – А это она или он? – спросил Федот, указывая на собаку.
   – Ума не приложу. Как-то совершенно не задумывался.
   – Как зовешь животинку?
   – Да ты ее зови не зови – все равно не прибежит. Глухое оно. Я и подумал, если не отзывается, зачем придумывать имя?
   Федот пожал плечами:
   – И все же чудно, что она на меня так.
   – Как?
   – Да никак! Это и чудно. Обычно животину нежить раздражает. К слову… Я ведь следил за тобой, – заметил Федот, разливая самогон по кружкам, – ты траву собирал на кладбище. Колдун?
   Геддо кивнул.
   – Чернокнижник? – предположил Федот.
   – Нет.
   Чокнулись, выпили, захрустели огурчиками.
   – Тогда зачем тебе не спать ночами? – продолжал Федот. – Ходить на кладбище?
   – Что касается ночей, то некоторая трава только после захода солнца силу имеет. А другая – исключительно на кладбище растет…
   – То бишь покойников подымать не станешь?
   – Снова нет…
   – Ну, оно и хорошо. На тутошнем жальнике моя бабка лежит. Не хотелось, чтоб она воскресла.
   Собутыльники немного помолчали, подумали каждый о своем.
   – Может, эта, тебе чего-то разэтакого надо, – спросил Федот. – У нас на болотах разное имеется.
   Геддо покачал головой. Дескать, нет, спасибо. Как-то своими силами справится.
   – Ну и ладно. А за еду не беспокойся. Только скажи – нагоним и рыбы, и раков. Знай – таскай. Насолим на зиму, наварим ушицы… Хороша ведь уха да под самогон?
   Федот подмигнул старику. Геддо совершенно честно кивнул: да, действительно хороша. Впрочем, уха и без самогона была хороша, да и, если самогон сварен для себя, его можно с чем угодно употреблять.
   Со стороны леса на деревню наползали тяжелые грозовые тучи. Задул ветерок, потянуло сыростью.
   – Ладно, – поднялся Федот. – Пора мне идти.
   – Бывай… – отозвался Геддо. – Заходи завтра, я грибов нажарю…

   Непогода обрадовала Геддо дождем. Но тучи на небе не задержались. Воробьи переждали краткий ливень под крышами и, как только дождь перестал, стали плескаться в лужах, предвещая погоду жаркую, солнечную. Солнце палило так нещадно, словно, собравшись на зимние каникулы, решило напоследок выплеснуть на землю все положенное на полгода тепло. Вот именно в такой жаркий день все и случилось. Из-за леса появились четверо конных. Ехали не спеша, совершенно не таясь. О чем-то беспечно разговаривали. Один, отпустив удила, крутил цигарку. Геддо следил за ними из окошка. Думал не высовываться, сидеть тише воды ниже травы. Но люди эти совсем не походили на тех, от кого он скрывался. Тем наверняка сообщат приметы, его слабые и сильные места. Дадут оружие, иное, нежели шашки, пистолеты и винтовки. Геддо решил выйти на крыльцо дома, постоял. Затем пошел к калитке. Собака потрусила за ним. Отряд заметил старика еще с околицы. Но торопить лошадей не стали. Проехали улицей так же неспешно, как проделали весь путь. Когда были в трех шагах от Геддо – остановились. Стали рассматривать старика. Был тот не то чтобы диким… Командир отряда задумался, подбирая подходящее слово. И как ни странно, это ему удалось. Он был не диким. Он был одичалым.
   Вот так молчали долгие несколько минут, глядя друг на друга. Было жарко. Казалось, под форменной фуражкой главного мозги начинают плавиться.
   – А что, дед, кроме тебя в деревне другие полезные ископаемые имеются? – наконец спросил командир. – В смысле другие люди?
   Старик покачал головой:
   – Не-а. Один я тут.
   – Ну и стоило сюда ехать? – спросил командир у своих спутников.
   Те пожали плечами: дескать, наверное, все-таки зря ехали. Но коль уже приехали…
   Стали спешиваться.
   – Устали, поди, издали ехавши… Вам, наверное, водицы испить хочется студеной?
   – Да нет, старик, тут одной водой не отделаешься…
   И, не дожидаясь приглашения, направились во двор к Геддо.
   Хотя во двор имелись ворота, они были закрыты. А старик стоял в узкой калиточке, и никак нельзя было пройти, не задев его. Впрочем, командир и не пытался быть вежливым. Не обращая внимания на старика, специально толкнул его плечом. Геддо попятился, чуть не наступил при этом на свою собаку. Четверо вошли во двор. Шли будто вальяжно, но было в них что-то скрытое, сильное, взведенное как пружина. Случись что – вздрогнут, из расстегнутых кобур вылетят пистолеты, и в воздухе станет тесно от свинца. Гости огляделись, осмотрели двор. Остались довольны. Геддо, чтоб далеко от дома не ходить, свои эликсиры испытывал тут же. В палисаднике густо цвело вишневое деревце. Растерянные дикие пчелы гудели в этом бело-зеленом крошеве. Все это невыносимо пахло весной. Под вишней имелась грядка моркови – была она поменьше репки из легендарной сказки, но ботва стояла по пояс, неизвестно как глубоко уходил корешок, но на поверхности было видно плод размером с мужской кулак. При этом сравнении мужчину следовало бы подобрать побольше. Имелась капуста, кочан которой одному не унести в руках – только катить. Особое место занимали помидоры – хоть и были они сами вроде как обычные, но росли на кустах вышиной с двухлетнее деревце.
   – Тэк-с… – ухмыльнулся главный. – А это что у нас растет? Да ты, старик, я так посмотрю, куркуль? Кулак? Рабочие в городах голодают, а у вас тут… Прям сады Гефсиманские.
   Вероятно, командир имел в виду сады все же дивные, Вавилонские. Но это были уже тонкости. Нюансы. Его, похоже, совершенно не смущало, что помидоры в этих краях обычно не растут, а вишни никак не могут цвести в сентябре. Мужчина потянулся рукой, чтоб, как яблоко, сорвать помидор.
   – Не трогайте их… – тихо попросил Геддо. – Они могут быть опасны! Надо сперва на животных пробовать.
   – Да пошел ты! – ответил человек в кожанке.
   И небрежно смазал рукой куда-то в направлении старика. Ударил не то чтобы сильно – в эпоху сабельных атак некоторые дамы пощечины бьют сильнее. Но старику хватило и того. Он, охнув, рухнул на землю, да так неудачно, что сам себя стукнул по носу. Пролилась первая кровь – пока что из разбитого носа. Густая кровь, цвета пурпурного, упала вниз, обернулась корочкой пыли. Геддо тут же поднес руку к лицу, зажал нос. Но было уже поздно: пока капля падала, что-то изменилось в этом мире.
   Собака очнулась от полудремы. Словно лениво поднялась на все четыре лапы, неспешно подошла к старику.
   – Смотри-ка, – бросил один из прибывших, – этот блошиный питомник еще двигается.
   – Нет… – заклинал старик. – Только не это, не сметь! Пусть бьют.
   Собака не слышала – она была глухой. Да если и слышала – что бы это изменило? Искушение было сильней. Она подошла к старику, прямо с земли слизнула капельку крови.
   – Эй, дед, да ты свою шавку что, не кормишь? – предположил тот же балагур.
   Остальные услужливо засмеялись.
   И тут собака прыгнула. В мгновение произошла трансформация: от земли оторвалась некрупная собака породы будто обыкновенной, дворовой. Но в прыжке она стала больше, тяжелей, с огромной силой ударила в грудь обидчику так, что тот не удержался на ногах – и, махая руками, рухнул в пыль. Трое выхватили пистолеты – закружили вокруг борющихся, но стрелять опасались. По крайней мере сначала. Что было дальше – старик не видел. Он по-прежнему лежал на земле. Вокруг него происходило что-то ужасное, но он не желал знать и видеть, что именно. Прятал голову в руках, смотрел на мир по-воровски, одним прищуренным глазом. Да и тем видел совсем немного: лишь узкую полоску земли под собой. Звучали выстрелы, мелькали тени, шла борьба. Что-то треснуло, лопнуло, будто разорвалась ткань. Короткий крик. Прямо на полоску земли под стариком упала тугая красная струя. Капли крови тут же покрылись серой пленкой пыли. Геддо снова зажмурился. Но совсем скоро все затихло. Даже не раскрывая глаз, Геддо понял: мир стал другим. Вместо неуместной весны теперь пахло смертью.
   Нужно было вставать. Старик поднялся, огляделся. Собака лежала тут же рядом, в пыли. Могло показаться, что псина здесь совсем ни при чем, если бы не полосы крови на ее шкуре. Строго говоря, кровь была везде, просто на собаке ее было больше всего. И еще: теперь собака не просто лежала, а, словно маленький щенок, трепала кусок материи. Окровавленный, как и все остальное. Присмотревшись, Геддо рассмотрел рукав от кителя. И внутри рукава, кажется, еще что-то было.
   – Фу! – крикнул старик. – А ну брось гадость!
   Глухая собака не заметила слов. Геддо топнул ногой. После этого животное действительно оставило рукав и побрело к дому.
   На земле лежало… Впрочем, точное количество трупов установить не представлялось возможным. Некоторые части были разбросаны на всем пространстве поля боя. На первый взгляд мертвых имелось от двух с половиной до трех с четвертью. Воздух словно дрожал от густого запаха крови.
   – Нет, ну я же их предупреждал! – частил старик. – Совершенно честно предупреждал.
   На дороге паслись четыре лошади. Выглядели они так, словно во дворе ничего особенного не случилось, их не испугали ни выстрелы, ни кровопролитие. Они были привычными. Но глупо было думать, что ничего не произошло. Что достаточно закопать покойников, присыпать кровь песком, и все вернется на круги своя. Нет, не вернется. Эти четверо, пусть и не ехали именно к нему, здесь оказались не просто так. Они не были разбойниками – во всяком случае, в примитивном смысле этого слова. Их наверняка хватятся, и сюда прибудет сорок, четыреста, четыре тысячи – сколько надо, чтоб установить здесь свой порядок. Может, некоторым удастся противостоять – собака уложит в пыль еще десятки, а может, сотни. Но все равно найдется кто-то достаточно умный, чтоб не дать убить себя, но уничтожить собаку и убить старика. Геддо это совершенно не устраивало. Следовало бежать – и, чем скорей, тем лучше. Но что делать с плодами трудов своих?
* * *
   – Федот! Федот! – звал Геддо со стороны болота. – Ты где?!
   Зашумела трава за спиной. Старик быстро обернулся, а Федот уже стоял, будто вырос из-под земли или из-под воды. А может, именно так оно и было.
   – Ты звал меня?
   – Федот… – начал Геддо и замолчал.
   Что говорить? Что в его дворе лежит четыре покойника? Что их задрала собака. Что?
   Федот сам пришел на помощь:
   – Ты весь в крови… Это твоя кровь?
   – Нет.
   – Недавно в деревню приехали. Они…
   Федот кивнул: спокойно, без осуждения. Дескать, ничего неожиданного, он догадывался, что тем и закончится.
   – Это сделала твоя собака?
   Теперь пришла очередь кивнуть Геддо.
   – Вот, оказывается, отчего она на меня не кидалась. Она тоже нечисть. Что ты будешь делать?
   – Я ухожу сейчас, – ответил Геддо. – Пока этих хватятся, пройдет дней пять. Но мне нельзя терять время.
   – Может, пока укроешься у нас на болотах?
   – Нет, – ответил Геддо быстро, так что понятно стало: обдумывал он и этот вариант, да ничего в нем хорошего не нашел. – Нет, мне надо уходить дальше.
   Немного подумав, Федот кивнул:
   – Ну что же. Если решил уходить – уходи. Останавливать не буду.
   Однако Геддо не торопился.
   – Что-то еще? – спросил Федот.
   – У меня будет к тебе просьба…
   – Говори.
   – То, что я посадил перед домом, надо убрать. Может быть – вместе с домом.
   – Боишься, что твои труды попадут в злые руки?
   – Зачем в злые? Достаточно просто в неумелые. Я сниму обереги, выставлю самогон за порог, разожгу в печи огонь… Сделаешь?
   Федот кивнул.

4. Царь всея Руси… Ну или какой-то ее части

   Солнце из-за леса поднималось крайне неохотно. Сперва осторожненько выглянуло поверх макушек деревьев – от этого мира нынче можно ожидать всего что угодно. Затем осмотрелось – а стоит ли мир солнечных трудов, не следует ли подремать где-то за облачком? Но как назло ни одного облачка рядом не оказалось, и солнце поползло выше, по-осеннему лениво обогревая землю. Проверило, все ли на месте. Мир оставался прежним. Реки все так же текли к морям. Деревья по-прежнему росли вверх, хотя некоторых и не хватало.
   Рассвет неспешно добрался до деревни. Здесь все оставалось будто на месте, но за ночь что-то изменилось. Ленивая дорога, по которой хорошо если раз в день кто-то проезжал, сейчас была разбита сотнями копыт. Да и сама деревня преобразилась, затаилась: народец местный просыпался обычно рано, а сегодня носа из дому не казал, собаки жались по будкам, все больше скулили, нежели лаяли. Лучи солнца осветили крыши, заглянули в окна. Стали будить людей, которых еще вчера в деревне не было. Пришлые, похоже, к побудкам до рассвета были не приучены. Дремали часовые на крылечке, сонно ожидали своего часа кони, что протоптали дорогу к этой, казалось бы, богом забытой деревушке. Во дворе хаты рядышком стояло две тачанки. В самой большой избе отходил ото сна Афанасий Костылев – командир этого войска. Пытался уцепиться за обрывки сна, кутался под теплым одеялом. Вроде оно и хотелось, но сон не шел. Афанасий поднялся, недовольно осмотрелся, глядя, на ком бы сорвать злость, но в комнате он был один. День начинался определенно неудачно. Хотя, с одной стороны, нынче имелась крыша над головой, с иной – оставаться в деревне более чем на сутки было опасно. Дел на сегодня было запланировано много, и Костылев стал лениво надевать сапоги. Необходимо решить, куда отряду двигаться дальше. Жаться по лесам, перебиваясь мелкими деревушками? Или рискнуть и захватить какой-то городишко? Хорошо, если б там был банк, чтоб его, значит, экспроприировать. Или арсенал с винтовками. Но если в городе есть оружие, значит, атака будет отбита… Следовало также придумать какое-то название себе, да и своему отряду. Назваться атаманом? Батькой? Нет, не то – атаманов нынче по два на версту. Афанасий скривился: со вчерашнего вечера крутило живот, мучили газы. Последнее было не так уж и страшно ночью, в одиночестве. Но перед коллективом становилось как-то неудобно. С утра привычно заболела голова – обидно, что вчера не шибко и пили-гуляли. Так, приняли с дороги. К тому же заныл зуб. В порядке лечения Костылев прополоскал зуб самогоном. По завершении процедуры продукт сей принял вовнутрь, то есть просто проглотил. Затем взбил пену, стал бриться. Пока лезвие снимало щетину, поглощенный самогон впитался в желудке, растекся теплыми ниточками по телу. Становилось легко. Последняя полоса пены была сбрита, плеснув на руки все тот же самогон, Афанасий растер лицо. Кожа приятно охладилась, защипало над губой – похоже, бритвой срезал прыщик. После бритья угостился еще рюмочкой. Сделалось легко, жизнь стала налаживаться. Посмотрел на себя в зеркало. Остался определенно доволен.
   – Ну чем я не царь? – спросил Афанасий у своего отражения.
   Возражений не последовало. Отражение кивнуло вслед за хозяином. Мысль, сдобренная самогоном, показалась ему не такой уж и вздорной. Афанасий несколько раз прошелся по избе, примеряя мысль так и этак. Мозг, разгоряченный алкоголем, ответы давал быстрые, хотя и не совсем логичные. Все удивительно сходилось. Стране никак нельзя без царя. А он чем плох для высокой должности? Ну ведь ясно, что ничем не хуже прочих. Оставался сущий пустяк – необходимо было поставить в известность и остальных подданных. Разумеется, начать нужно со своих, потом растолковать это всей волости, затем губернии, а после – всему миру. Сделать это толково, с расстановкой – что называется по-царски, соответствующим приказом. Но в первую голову надо известить эскадронного колдуна о том, что тот произведен в придворные маги. Посоветоваться с ним опять же не мешало. Афанасий вышел в соседнюю комнату. За столом в тумане дешевого табака его люди пили не менее дешевый чай и играли в засаленные карты.
   – Ребята, а узнаете ли вы во мне природного государя всея Руси Афанасия Первого? – спросил Костылев.
   Ребята смерили своего командира недолгим взглядом, молча кивнули, дескать, все нормально, узнаем. Царь – так царь. Только в карты не мешай играть.
   Афанасий вышел на улицу. Услышав скрип двери, вздрогнул и принял надлежащую стойку дремавший доныне часовой. Новоявленный царь расслабление заметить не успел, но на всякий случай показал часовому кулак.
   Эскадронный колдун занимал маленький домишко напротив того, где поселился Костылев и его штаб. При этом квартировал отдельно, отказался даже от охраны, которую предлагал ему Афанасий. Как и у штаба Костылева, у дома колдуна еще днем ранее имелись иные хозяева. Но если Афанасию и его подручным пришлось выгонять прежних хозяев прикладами, то колдун Арво Лехто просто что-то шепнул своим предшественникам, и те чуть не побежали из хаты. Первым делом, войдя в деревню, Лехто уточнял, имеется ли в распоряжении селян колдун или знахарь. Врачи и фельдшеры с дипломом его совершенно не интересовали. Если таковой находился, Лехто брал свой саквояжик и шел к нему в гости. Иногда Лехто возвращался в деревню в сопровождении своего коллеги, не столь мрачный, сколь обычно, и будто даже выпивши. Но чаще Арво приходил в одиночестве и серьезным. А местный волхв закрывал в своей избушке двери, прятался в подпол, а то и вовсе сбегал на недельку в лес… Но бывали случаи, когда Лехто возвращался один, а местного колдуна находили мертвым. Об этом бойцы эскадрона узнавали заранее – в такую ночь небо над избушкой местного знахаря наполнялось сполохами, подымался ветер, на местном жальнике ярче разгорались синие огоньки. Говорили, будто это два колдуна дерутся, и многие бы желали, чтоб Лехто проиграл и сгинул. Порой ведуны попадались матерые, здоровые, но итог всегда был один. Местный – убит, убит жестоко. Иной раз выпотрошен, порой – оторваны, отрезаны конечности. Казалось, местного пытали, хотя Лехто не брал с собой никакого оружия. В самом деле – не мог же топор или сабля поместиться в его маленьком чемоданчике. Колдуна боялись. Победа Лехто над сельскими колдунами внушала некую гордость – все-таки эта деревенщина не чета эскадронному волшебнику.
   Возле двери Афанасий остановился и постучал. Ответа не последовало. Формально Лехто был его подчиненным, но реально в это верилось только в приступе сильного оптимизма. На самом деле Костылев вряд ли вошел бы без приглашения в дверь, за которой находился Лехто. Так запросто можно было узнать на собственном примере, что именно происходит с туземными колдунами. Потому, не дождавшись ответа, Костылев постучал еще раз: дольше, громче и настойчивей.
   – Войдите! – послышался ответ.
   Афанасий не успел еще притронуться к двери, та распахнулась сама. Колдун в это время стоял в другом конце комнаты и что-то неспешно рассматривал. Костылев вошел в хату. Лехто был не один. На лавке у окна Оська Дикий колол лучину. Делал это неспешно, со взглядом совершенно отсутствующим. Было это извинительно: у солдата отсутствовало ухо, часть скальпа с головы была просто срезана и утеряна неизвестно где. Рубаха Оськи оказалась не заправленной, грязной и дырявой. Грязь и дырки были связаны: на теле солдата имелось два пулевых отверстия. Как Оське удалось в одном бою схлопотать одновременно сабельную и пулевые раны, Афанасий не вникал. Но твердо знал следующее: после взятия деревни имелось трое раненых. И Оська в их число не входил. Его отнесли к часовне, полагая сегодня зарыть. Костылев присмотрелся – несмотря на то что Оська двигался и колол осину, живым он не выглядел.
   – Но он же мертвый… – прошептал новоявленный самодержец.
   Оська поднял голову от работы и удивленно посмотрел в сторону Афанасия: дескать, тут и так с утра чувствуешь себя убитым, а тебе что-то говорят, отвлекают. Тогда вмешался Лехто, зашептал:
   – Тише, тише… Не расстраивайте его. Ну умер человек – с кем не бывает…
   И рукой показал на соседнюю комнату: дескать, следуйте за мной. Вчера в этой комнате размещалась лаборатория колдуна. Ничего особенного: пробирки, склянки, походный перегонный куб. Сегодня почти все инструменты были запакованы и спрятаны в баул. Остались только хрустальный шар и жаровня, на которой стоял кофейник. За закрытыми дверями Лехто заговорил быстрей, громче.
   – Хотите кофе? – спросил колдун.
   Афанасий покачал головой.
   – Ну, как хотите.
   Строго говоря, сей напиток колдун заваривал только для себя, не ожидая гостей. Да и вообще – кофе ноне дорог. В маленькую чашечку Лехто налил ароматную коричневую жидкость, добавил сахара – немного, лишь на кончике ложки. Размешал, сделал первый глоток. Благостно улыбнулся.
   – Я вас слушаю.
   Афанасий боялся колдуна. Часто спрашивал – отчего тот пристал к его сотне. Ведь мог запросто обойтись сам по себе. Но нельзя было не согласиться – с Лехто жить было намного проще. Собранный баул наводил на мысль, что колдун куда-то засобирался. Впрочем, подумал Костылев, с этим можно и подождать. Наверняка, если сказать про пост придворного мага, он передумает. Афанасий открыл рот, чтобы заговорить, но поперхнулся, вспомнив про сидящего в соседней комнате Оську.
   – Э-э-э, – пробормотал он, кивнув в сторону дверей.
   – Ах, это… Вчера мне попалось довольно интересное заклинание. Не смог побороть искушение попробовать. Думал, это какая-то нелепица, но нет, сработало…
   Афанасий воскликнул:
   – Да ведь это можно такое войско поднять! Нынче в могилах ведь миллионы…
   – Но-но, – осадил его Лехто, – я не говорил, что подыму миллионы. Я и десятка не подыму – заклинание дорогое. А толку от мертвецов мало: лошади их боятся…
   – Жалко.
   – Что поделать, – колдун сделал еще один глоток. – Надеюсь, вы не имеете ничего против моих экспериментов?
   В ответ Афанасий категорично замотал головой: опыты Лехто обычно не были бесплодными и часто помогали.
   – Я так понимаю, вы пришли не за этим? – спросил колдун.
   Афанасий набрал воздуха побольше и выдохнул:
   – Я – царь!
   Лехто это не удивило, он даже не изменился в лице.
   – Великолепно. И давно это с вами? Я, признаться, ожидал чего-то подобного, но вот так сразу…
   Костылев смутился: нет, не то… Слишком резко ляпнул, не подготовил человека. Надо учесть на будущее. Немного подумав, продолжил:
   – Я вот что подумал… А не объявить ли себя царем? Многие пытались.
   – Пытались, – кивнул Лехто. – Да плохо кончили. Емельян Пугачев. Три Лжедмитрия… У первого еще что-то получилось, год поцарствовал.
   – Ну, мне бы хоть годочек по-царски пожить.
   Лехто посмотрел в глаза претенденту на престол так, что тот отвел взгляд. Афанасий понял, что сболтнул лишнего, потому затараторил быстро, дабы скрыть свою растерянность:
   – Ведь страна, империя, отчего рухнула? Оттого, что царь слабину дал! Эвон, Иван Грозный, Петр Первый головы рубили, а страна крепла, росла. Потому что народец страх Божий имел! А вот дал Александр Второй слабину, отменил крепостное право – вынул хребет из страны. И поползла всякая гниль! Свобода!.. Распоясались до того, что царя убили, который, к слову, это самое крепостное право отменил. Страна начала расползаться! Сначала продали Аляску. Дальше – хуже. В Польше – Маннергейм, в Финляндии – Пилсудский.
   – Наоборот…
   – Неважно! О чем я?.. Основой страны должна быть крепкая самодержавная вертикаль! Демократия нам вредна. Ибо выборы – это треволнения, а нашему народу волноваться нельзя ни в коем разе. Надобно чтоб без выборов – от сына к отцу. Вернее, наоборот. Для этого перво-наперво надобно восстановить крепостное право!
   – За этим никто не пойдет, – покачал головой Лехто.
   – Как это не пойдут?! – искренне возмутился Костылев. – Пойдут бывшие помещики-крепостники. Ну и будущие тоже… мы пообещаем тем, кто придет сейчас, душ по пятьсот. А кто позже – только по двести. Крепостнический строй – самый человечный. Только при нем человек это главное богатство.
   – Помещиков мало.
   – А помещики приведут своих будущих крепостных крестьян!
   – А тем-то что обещать будешь?
   – «Тем-то» это кому? Крестьянам? А мы им воли пообещаем! Как в Отечественную войну, в тысяча восемьсот двенадцатом. Ну и царя твердого… Да пойдут! Никуда не денутся! Все продумано.
   – Все равно как-то странно. Зачем им бороться за то, чтоб их закрепостили, а потом освободили? Ведь они и без того свободны?
   Колдун горько вздохнул: с какими идиотами приходится работать.
   – В Европе нас не поймут-с… – сказал он.
   – А нам Европа – не указ. У нас эта… Суверенная страна.
   Костылев был явно рад тому, что вспомнил этакое редкое слово: «суверенная». Ну что попишешь – царь все-таки. Газеты читаем!
   Лехто вздохнул еще раз. Одним глотком допил уже остывший кофе. Завернул чашку в припасенную суконку – чтоб не разбить. Спрятал ее в баул. «Все же уезжает», – подумал Костылев.
   – Ну а вас, я так думаю, первым же указом надо назначить придворным магом…
   Убийственный, по мнению Афанасия, аргумент прозвучал совсем не так, как задумывалось. И сначала Афанасий решил, что колдун его вовсе не расслышал. Собрался повторить свой аргумент снова, уже царским голосом, но Лехто покачал головой:
   – Пост придворного мага мне совершенно не нужен. Но соглашусь, какая-то правда в ваших словах есть. Пожалуй, мы возьмем их за основу. Впрочем, – продолжил маг после паузы, – давайте поговорим о делах.
   – О делах? – удивился Афанасий.
   А о чем же они говорили только что?
   – Сегодня утром нас окружили.
   – Кто? Сколько?.. Ну вот… А так хорошо день начинался.
   – Кажется, красные, силами от батальона до двух. Думаю, около полудня пойдут на приступ. Потому я отдал распоряжение где-то к десяти часам готовиться к прорыву.
   Афанасий немного опешил: если колдун отдает его сотне распоряжения, тогда какой из него, Костылева, царь? Лехто, похоже, угадал мысли Афанасия:
   – Да полно вам! Я просто не стал вас будить, беспокоить. Подумал, что вы заняты вопросами глобального планирования.
   На столе рядом с жестянкой каши, куском хлеба в треноге стоял еще не убранный хрустальный шар. Лехто щелкнул пальцами – внутри хрусталя поплыли картины: их село со стороны. Люди с винтовками, в дрянном обмундировании. Звезды на фуражках… Мелькнул пулемет. Вот человек, видимо командир, но отчего-то в солдатской шинели, смотрит через бинокль. Рядом с ним другой, одетый в кожанку.

5. Прорыв

   – Ну и где вы видите численное превосходство? – печально спросил Аристархов.
   При этом комбат смотрел в свой трофейный бинокль в ту сторону, где, вероятно, находился противник. Но Чугункину показалось, что его собеседник вопрошает: где это самое преимущество? Где, я вас спрашиваю? В бинокль его рассмотреть не могу! И сказано это было так спокойно, что комиссар смутился:
   – Ну как же… Вы сами говорили, что у нас семьсот штыков… А у противника – полторы сотни.
   – Полторы сотни конных да две тачанки. А конный пешему, знаете ли, не товарищ. У них, можно сказать, классовое неравенство. К тому же фронт окружающего всегда длинней фронта окруженного.
   На этот довод ответа не нашлось. Все же военным специалистом был не Клим Чугункин. А вот комбат Аристархов служил еще в царской армии, прошел если не всю империалистическую, то значительную ее часть. А он…
   – Суворов вообще оказывает дурное влияние на командиров и солдат, – продолжал Аристархов. – Чего стоит его глупое выражение насчет дуры-пули и молодца-штыка. Попробуй повоевать нынче штыком – много побегаешь? Я так думаю, что до первого исправного пулемета.
   – Ну, тогда были другие войны…
   – Ничего подобного. Вы не слышали про то, как убили адмирала Нельсона? Жили они, кстати, с Суворовым в одно время. Адмирал во время битвы прохаживался по своему кораблю, а какой-то солдат, не читавший генералиссимуса Суворова, но достаточно меткий, опознал Нельсона по ордену и всадил в него пулю. Отсюда вывод нумер два: если не хочешь попасть на прицел какой-то деревенщины, не читавшей умных книжек, – не выделяйся. Лучшая форма командира та, которая не отличается от формы рядового.
   Комиссар замолчал в растерянности: казалось, что Суворов вполне благонадежный легендарный командир, сродни богатырям былинным. Возможно, за критику светлого образа полководца Аристархова следовало бы заподозрить в инакомыслии. Однако последний тезис об униформе как нельзя лучше соответствовал приказу об отмене знаков различий и званий.
   Появился денщик Аристархова. Конечно, после революции номинально он перестал быть прислугой офицера. Но, тем не менее, свои старые обязанности продолжал выполнять прилежно. Чугункин было думал сделать выговор военспецу, но денщик быстро пришел к выводу, что комиссар – тоже начальство, стал прислуживать Климу. И комиссар довольно скоро проникся скромным обаянием буржуазии. Оказалось, что денщик чай готовит вкусный, одежку стирает чище, штопает лучше. Ну в самом деле – каждый должен заниматься тем, что у него лучше получается, в чем есть необходимость. Ведь никто не требует, чтобы денщик готовил лекции о международном положении, следил за моральным состоянием вверенной части. Кстати, о части… Клим напустил на себя строгость и серьезность. Дескать, он, комиссар, выше всей этой демагогии военспеца:
   – Товарищ военный специалист! Изложите, пожалуйста, диспозицию.
   Комбат потер подбородок:
   – А что тут излагать. Все просто до безобразия. Деревня, из нее два пути. Одна из дорог ведет на лесопилку, другую мы сейчас оседлали. Если они уйдут в лес, то тем лучше – выбраться на конях они оттуда не смогут. Останется только прочесать массив.
   Дорога из деревни лежала меж двумя холмами, как раз на одном из них они сейчас и находились. Чугункин осмотрелся, прищурившись: он видел перед собой поля, дорогу и деревушку в ее завершении.
   – А если они постараются обойти нас полем? – спросил комиссар.
   – Они не пойдут через поле. Часть его перепахана, как видите. В этом случае им придется оставить тачанки и двигаться медленно. А потом все равно выбираться на дорогу. Я поставил пикеты, на случай подобного маневра. Если оный случится – мы перегруппируемся!
   В голове у комиссара Чугункина запылало. Как это так – выставить почти весь батальон в одном месте, а в остальных – лишь слабые пикеты? Это что, называется окружить противника? Правильно его предупреждали: надо быть бдительным, а то, что творится сейчас, – это заговор военных специалистов!
   – Правом, данным мне Революционным советом Республики, приказываю произвести перегруппировку немедленно!
   – Хоть пулеметы оставьте на месте! – воскликнул Евгений.
   – К слову, а где наши пулеметы?
   Аристархов прикусил язык. Если бы помалкивал, глядишь, все и обошлось. Но приходилось отвечать:
   – Один стоит меж холмами. Оба других – на высотах. То бишь на холмах. В случае прорыва противника по дороге мы откроем фланкирующий огонь…
   Евгений кивнул и показал головой на стоящий рядом «Льюис».
   – Да вы что! Вы же форменный вредитель!!! Немедленно распределить пулеметы равномерно по всему фронту! – распорядился Чугункин. Потом, подумав, что враг может ударить и через холмы, смягчился: – Впрочем, один пулемет оставьте при нас. Мало ли что взбредет в голову этим бандитам – вдруг решат прорываться по дороге…
   – Смею вас заверить, что именно сюда они и ударят, – сказал Аристархов.
   – Почему?
   – Потому что это единственное не противоречащее здравому рассудку решение. В остальных местах или нельзя прорваться вовсе, или прорвешься в место еще хуже этого.
   – Именно потому, что это кажется вам очевидным, они поступят как-то иначе. Исполняйте мои распоряжения!
   «Ну а как ты такие распоряжения выполнишь? – думал Аристархов. – С таким друзьями не надо никаких врагов. Как распределить три пулемета на фронт в десять верст? Как размазать целый батальон на этой дистанции?» Новые приказы Аристархов раздавал быстро и максимально непонятно для штатского комиссара. Люди забегали. Чугункин действительно ровным счетом ничего не понимал в этой беготне, но вида не показывал, считая, что так и надо. Впрочем, пулеметы с холмов пришлось убрать – оставили только один, закрепленный на телеге, которая перегораживала дорогу. Аристархов ругал себя чуть не вслух – и как его угораздило ввязаться в эту историю? Внутренний голос отвечал: а что, разве были варианты? Да нет, признаться, выбор был. Можно было, к примеру, податься в карательный отряд. Работы там было много: в губернии шумят мужички, то и дело кого-то вырезают. Крестьяне ведь очень недовольны продразверсткой. Недовольны, что зерно, собранное часто на крови, потом попросту сгнивает. Не знают люди пришлые, что с зерном делать, как его хранить, распределять. Оно-то как было: крестьяне везли в город еду, получали в обмен мануфактуру или скобяные изделия, к примеру. А сейчас заводы стоят, а рабочие заняты революцией, то есть не работают. Спрашивается: за кой ляд кормить бездельников? Вместе с продразверсткой часто приходят агитаторы, которые объясняют, что это-де временные жертвы во имя мировой революции. Агитаторы вообще были забавными, наивными людьми, над ними можно бы вволю посмеяться и вытолкать за околицу. Только за их спинами стояли люди иные, с винтовками и лицами суровыми. Ведь если они не отнимут этот хлеб, то голодными останутся уже их собственные дети и жены в городах. Воевать с крестьянами было не в пример легче, чем, скажем, с белогвардейцами, не говоря уж про немцев. Но слезы доведенных до отчаяния селян били прямо в сердце больней, чем все пулеметы мира. Потому, когда появилась задача найти и ликвидировать банду Костылева, Аристархов вызвался сам. Казалось, что это задание хоть и не сильно простое, но более привычное: найти и уничтожить. Однако довольно скоро выяснилось, что власти у него не больше, чем у свадебного генерала. Любой его приказ может отменить комиссар, да и к тому же солдаты в батальоне, особенно из последнего пополнения, довольно часто имели собственное мнение.
   – Жаль, что у нас все пулеметы – «Льюисы», – задумчиво проговорил Аристархов. – Хоть бы один «Максимка» был…
   – Любите отечественную технику? – улыбнулся Чугункин. – Вы патриот?
   – Патриот… Но к оружию это отношения не имеет. У «Льюиса» диск маленький. У «Максима» укладка же на две с половиной сотни патронов.
   – Товарищ Аристархов, простите, но вы перестраховщик! Вы же сами говорили – противник имеет сотню сабель. Хватит одного пулемета системы «Льюис»! Всего два диска да винтовки солдат, и с врагом будет покончено!
   – Кстати, пулемет «Максим»…
   Но комбат прервался. В деревне явно что-то происходило. Меж домов, сараев то и дело мелькали всадники. Вот из деревни показалась колонна – пресловутая сотня и две тачанки. Аристархов сбежал с холма вниз, к телеге с пулеметом. Комиссар следовал за ним. На лице Чугункина легко читался испуг: он никоим образом не ожидал прорыва здесь. Но, к его счастью, испуга этого никто не приметил. Все, кроме него, через прорези прицелов смотрели на наступающую кавалерию. «Хватило бы, вероятно, одного выстрела шрапнелью, – думал Аристархов, – чтобы покончить с бандой. Ан нет, прут как на параде». Создавалось впечатление, будто знают, что здесь только один пулемет и людей с сотню…
   От деревни бандитский эскадрон шел на рысях. И только когда до холмов оставалось с четверть версты, пустил лошадей в карьер, рассыпавшись неширокой лавой. Даже за грохотом копыт было слышно, как сотня шашек вышла из ножен. Кто-то пальнул из винтовки. Кажется, промазал. Оглянулся на комбата. Тот посмотрел на стрелявшего и покачал головой: рано. Все ближе и ближе: полторы сотни саженей, сотня… Когда до лавы осталось саженей семьдесят, Аристархов скомандовал:
   – Огонь!
   Закашлял «Льюис», ударили винтовки, сам Аристархов палил из своего пистолета. Казалось, вот сейчас живая масса столкнется со свинцовым ливнем, споткнется, рухнет наземь. Погибшие на полном скаку лошади сомнут траву, вспашут землю. Мгновение, второе. Сейчас… Но нет, лава неслась дальше. Кто-то из солдат беспокойно оглядывался, перезаряжал винтовку. Пулеметчик косился на пулемет. Выпущенные пули не убивали и даже не ранили никого из бандитов. Когда до противника оставалось саженей двадцать, комбат отдал приказ:
   – Отходить на холм! Уйти с дороги!
   Впрочем, не будь этого приказа, через мгновение солдаты побежали бы сами. Да что там: за грохотом копыт, оружия и сердец не все и слышали тот приказ. И бежали по собственному разумению. Кто-то лез под телеги, кто-то, совершенно испуганный, бежал по дороге. Остальные оттягивались на холмы, готовясь к круговой обороне. Но высоты совершенно не интересовали бандитов – они просто выходили из окружения. По ним все еще стреляли, но пули по-прежнему никому не причиняли вреда. Один солдат, не поняв в чем дело, поднес руку к стволу, нажал спусковой крючок… И завопил от боли: пуля пробила руку. От конницы рванул и Клим, побежал по дороге, как и большинство солдат, молодых, необстрелянных. Было это неправильным решением – конники легко догоняли бегущих, рубили шашками. Все заканчивалось быстро. Блеск. Сталь. Удар! Крик!!! Хруст, кровь! Горячее дыхание – не разобрать чье. На мгновение Чугункин обернулся, и это спасло ему жизнь. Он не заметил канаву, увидев которую, он бы наверняка перепрыгнул. И уже за ней бы его достала сабля. Но нет, Клим споткнулся, рухнул в придорожную яму, конь пролетел над ним. Уже занесенная сабля рассекла воздух. Только потом совершил еще одну глупость: высунул голову из ямы. Тут же едва не схлопотал копытом от следующей лошади, но испугаться забыл.
   Сотня уходила. Мимо пронеслись две тачанки. На второй Клим увидел кроме возницы и пулеметчика еще какого-то человека, совершенно неуместного на гражданской войне. Этот пассажир носил очки, имел бороду-эспаньолку, одет был в приличный костюм, на голове – котелок. Картину довершал баул, стоящий на сиденье рядом, и маленький саквояж непосредственно на коленях у таинственного пассажира. Выглядело так, будто врач, практикующий в данной волости, едет по делам. Сотня прорвалась, потеряв лишь одного человека пленным. Да и тот оказался таковым лишь по досадному недоразумению. Конь споткнулся и рухнул на землю, его всадник скатился на землю. Конь, испуганный стрельбой, умчался. Палили и по нему, стоящему на земле в паре саженей, но каким-то непостижимым образом промахивались. Вероятно бы, истыкали штыками, но пленный счел за лучшее отбросить винтовку и поднять руки вверх.
   Аристархов спустился с холма. Вокруг все были испуганы и растеряны, лишь Евгений выглядел спокойным и серьезным. Его вид успокаивал солдат. Говорили, будто году в пятнадцатом или шестнадцатом германский снаряд угодил в блиндаж, где находился Аристархов и еще несколько человек. Остальных попросту не нашли, думали, что не выжить и капитану. Но хирург и дежурное божество были в хорошем настроении – Аристархова вытащили с того света. Из тела вынули сколько-то там осколков, но самый крупный из груди извлечь не удалось. И якобы он до сих пор был возле самого сердца Аристархова. Говорили, именно эта сталь охлаждала сердце комбата, и потому командир всегда спокоен. Шрамы на теле Евгения имелись, но только историю про осколок он ни опровергал, ни подтверждал.
   По полю боя ходили солдаты, собирали раненых, считали убитых. Комбат подошел к кювету, в котором лежал комиссар.
   – Живы? – спросил Евгений, протягивая руку Чугункину.
   Комиссар растерянно кивнул. Клим лежал в яме, прислушиваясь к своим чувствам. Да, безусловно, он был жив. И будто даже не ранен. Это расстраивало больше всего. Хоть бы плевая царапина, кожанка, порванная бандитской пулей, шашкой. Уж на совсем крайний случай сгодился бы и перелом. Но нет, все конечности были целы…
   – Теперь вы понимаете, что я имел в виду, когда говорил о вероятном направлении прорыва? – скупо улыбнулся комбат.
   Чугункин еще раз кивнул. Отчего-то он ожидал, что Аристархов будет произносить обличительные речи, затем пристрелит его. Вместо этого Евгений вытянул Клима из ямы:
   – Ну вставайте же… Осень, земля, поди, холодная. Простудитесь еще.
   У Клима проскочила мысль: простуда приговоренных к смерти мало заботит. Значит, пока казнь отменяется.
   – Где-то вы были правы, – рассуждал Аристархов. – Здесь не помогли бы ни три пулемета, ни дюжина. Я сам палил из пистолета. С таких расстояний обычно не промахиваются, но даже я никого не ранил.
   Клим наконец поднялся. Черная кожанка была украшена рыжими пятнами глины. Комиссар попытался их оттереть, но только больше размазал.
   – Вот вам и ваши пули, – пробормотал Клим.
   – Поверьте опыту: штыковой удар тут бы тоже не помог. Видите, скольких шашками посекли?
   Чугункин опять кивнул.

   Кто-то оставался еще в поле, но большая часть батальона, во главе с комбатом и комиссаром, входила в деревню. Крестьяне проявили чудеса расторопности, и над зданием, где полчаса назад квартировала банда, реял красный флаг. Сами селяне сочли за лучшее попрятаться по домам. В подобном положении все хаты вдруг оказывались с краю. Но центральная площадь не была пуста. На ней стояла сгорбленная фигура. Еще держалась на ногах, но шаталась, словно нетрезвая. В одной руке фигура держала саблю, во второй руке – обрез.
   – Пьяный, что ли? Проспал прорыв? – спросил Аристархов. И крикнул стоящему на площади: – Эй, бросай оружие!
   Вместо этого фигура подняла обрез и, не целясь, пальнула в сторону комбата. Несмотря на численное превосходство противника, инсургент не собирался сдаваться. Комбат дал знак: остановиться.
   – Не стрелять! – крикнул он.
   Но сам тут же отобрал у рядом стоящего солдата винтовку, оттянул затвор, осмотрел магазин, ствол. Дослал патрон, приложил винтовку к плечу, прицелился любовно и нежно. Будто на стрельбищах, одновременно с выдохом, нажал на спусковой крючок. За мгновение пуля пролетела через площадь, ударила в грудь врагу. Тот вздрогнул, но устоял. Аристархов передернул затвор, звякнула гильза. Опять прицелился, выстрелил. Фигура в прицеле снова вздрогнула, но не упала.
   – Что за черт!
   – Это, наверное, вредительство, – зашептал Чугункин. – С завода нам прислали неисправные пули. Я извещу кого надо! Виновные будут наказаны!
   Аристархов покачал головой. В это же время противник пальнул еще раз, его пуля ушла в белый свет как в копеечку, никого не задев. Теперь Аристархов целился долго. Невыносимо долго, кому-то показалось даже, что комбат и не думает стрелять, любуется миром через прорезь прицела. И прозвучавший выстрел оказался для многих неожиданностью. Стоящий на площади мотнул головой и стал медленно оседать. Сначала упал на колени, затем рухнул лицом в пыль. Аристархов перебежал небольшую деревенскую площадь, выбил ногой из рук упавшего обрез, саблю. Осмотрелся по сторонам: не появится ли еще кто. Тихо… Стали подходить солдаты. К стоящему посреди площади Евгению приблизился Клим.
   – Ну что, он мертв? – спросил комиссар.
   Человек на земле выглядел мертвее мертвого – последний выстрел Аристархова снес мятежному пол-лица. Но такой уж был день – во все что угодно поверишь. Аристархов нагнулся, коснулся рукой распростертого тела.
   – Мертв. Думаю, уже два дня. Он совершенно холодный…
   – Не понял?.. – спросил подошедший Чугункин.
   – А что тут понимать. Эти две раны, – Аристархов штыком коснулся тела, – вчерашние. Кровь запеклась. А это… – штык коснулся двух других отверстий, маленьких, почти незаметных на грязной и дырявой рубахе, – это мои пули. Я стрелял по трупу.
   – У нас горячка? – Чугункин, кисло улыбаясь, коснулся рукой своего лба.
   – Дурацкий день, – согласился Аристархов. – Ну отчего у меня такое впечатление, что я не проснулся.

   Батальон входил в деревню. Аристархов глядел на свое войско, стоя на крыльце избы, в которой еще пару часов назад квартировали Костылев и его подручные. На солдат нельзя было смотреть без содрогания. Бойцы ободранные, одетые в тряпье, вероятно содранное где-то с пугал. Иногда бинты намотаны прямо поверх шинелей. Обувь – ботинки с обмотками, латаные сапоги, порой даже лапти. Солдаты напоминали не регулярную армию, а банду. Неделю они гонялись за этим бандитским эскадроном, ночевали в поле, на голой земле, не жгли костров. Почти загнали зверя… А догнать пешему конных – дорого стоит. Но за четверть часа труд, страдания недели идут прахом, противник уходит. Уходит без потерь, зато тебе приходится собирать раненых да убитых. Евгений тяжело вздохнул и зашел в избу. В доме после костылевцев было тепло и накурено. Иных трофеев не имелось, зато сидели Чугункин и пленный. Клим пытался расколоть последнего, но получалось это не весьма. Евгений как раз застал конец реплики пленного:
   – …Только давайте условимся. Расстреливать два раза законы не велят.
   Аристархов подошел, кивнул и даже улыбнулся:
   – Ну хорошо, положим, от пули ты заговорен… А как насчет прочих неприятностей? Я ведь могу попросить у кого-то шашку тебя пощекотать. Или, что еще дешевле, – найти веревку и подходящее дерево. Извини, мыла не предлагаю. Я бы и рад, но нету…
   Пленный поежился. Комбат продолжил:
   – В общем, я не знаю, как тебя звать, и знать не хочу. Выходов у тебя два. Один – на дерево. Второй: ты признаешь, что до сего момента заблуждался, но отныне прозрел и готов бороться за власть Советов. Товарищ Чугункин и я тебе поверим, примем в ряды рабоче-крестьянской армии. Но ты должен оправдать наше доверие. Рассказать мне, своему командиру, что происходило в той банде, в которую ты попал, разумеется, по недоразумению. И советую тебе поторопиться.
   Пленный надулся:
   – Куда торопиться? Вашему слову поверить – себя обмануть. Ведь вздернете…
   – Еще никто не сказал, будто Евгений Аристархов не сдержал своего слова, – отметил комбат. – А торопиться тебе надо из тех соображений, что скоро обед. И если ты к нему не управишься, я не успею поставить тебя на довольствие, соответственно обеда ты не получишь. Будешь голодать до ужина.
   Пленный задумался, но не так чтоб крепко – скорей, просто для порядка. Вероятно, он давно уже решил стать разговорчивей, но ждал еще одного аргумента. Наконец, согласился:
   – Хорошо, вы меня убедили…
   Аристархов довольно кивнул:
   – Логика – вообще страшная сила. Убийственная просто.
   И пленный стал рассказывать… Говорил сбивчиво, быстро, словно торопился на все тот же обед. Его не перебивали, слушали внимательно. При этом Аристархов улыбался и кивал, а Чугункин демонстративно сохранял спокойствие и серьезность, иногда проверяя, на месте ли наган.
   Из речей пленного выходило, что он действительно попал в смутное войско совершенно случайно. Ни в каких грабежах-бесчинствах, разумеется, не участвовал, и даже не слышал о таковых. Получалось, что этот повстанец святее патриарха Московского и всея Руси Тихона и дышит непосредственно в нимб апостолам. Но Аристархова и Чугункина интересовали иные показания: про тех, кто командовал прорвавшимся эскадроном. Эти показания выглядели еще сказочней повествований о праведности пленного. Но вот беда – совсем недавно батальон Аристархова попал именно в сказку. При этом сказку выбрали пострашней…
   На своем непосредственном командире пленный почти не остановился, зато немало поведал о колдуне. Впрочем, иное из его рассказа Аристархов и Чугункин видели собственными глазами: эскадрон заговоренных от пуль, восставший из мертвых.
   – …Этот человек – чудь, не то карел, не то финн, – пыхтел пленный про Лехто. – Его все боятся! Даже Афанасий, командир-то наш. И я боюсь его сильней, чем Афанасия. Афанасий-то что? Пошумит, посулит зуботычин да расстрелов, но к утру все забудет. А этот не говорит ничего, сразу бьет! Рукой махнет – человек отлетит через площадь или вот заживо загорится ярким пламенем!
   Когда пленный выговорился, долго сидели молча. Каждый думал о своем. Солдат притих, сдерживая дыхание, пытался выглядеть кротким, незаметным. Но через пару минут молчания не выдержал:
   – Ну так как… – начал осторожно и замолк.
   Аристархов задумчиво махнул рукой:
   – Можешь быть свободен. Скажешь, что я распорядился тебя накормить.
   Когда пленный ушел, снова молчали. Аристархов все так задумчиво смотрел куда-то в угол. Клим поднялся и прошелся по избе, остановился у окна. Проговорил:
   – Надо распорядиться все же пустить его в расход.
   – С каких это делов? – опешил Евгений.
   – Ну он же бандит! Его, вероятно, есть за что расстрелять.
   – Вероятно, расстрелять всех есть за что. Меня за происхождение, за мои погоны. Вас – за то, что сегодня утром бежали с поля боя.
   Это был удар ниже пояса – Чугункин ожидал, что утренний бой забыт. Хотя Клим и подготовил довод, к данному времени он за ненадобностью забылся. Пришлось быстро вспоминать его:
   – Но бежали все!
   – Бежали все! Но после команды! И, кроме вас, почти все бежали в нужную сторону!
   Комиссар молчал, подбирая нужный довод, но Аристархов махнул рукой:
   – Лучше скажите, что будем писать в рапорте об операции. Почему ушел неприятель?
   – Ну, что-нибудь придумаем, – пожал плечами комиссар. – Скажем, что не успели полностью окружить, и противник выскользнул в щель.
   – Я этого не подпишу.
   – Отчего?
   – Оттого, что это ложь. Скажите, вы что, государство рабочих и крестьян тоже на лжи строить будете?
   Комиссар было потянулся к револьверу, но вспомнил – комбат выхватывает свой кольт гораздо быстрей и стреляет лучше. По событиям нынешнего дня он мог запросто пристрелить комиссара дважды, заявив, что последним овладели демоны. И целый батальон подтвердит: да, в этот день происходило непонятно что. Климу приходилось искать иные пути.
   – А что писать-то?
   – Правду, – отрезал Аристархов. – Что же еще?
   – Да после нее нас за умалишенных примут!
   – Пусть меня лучше примут за умалишенного, нежели за преступника, который упускает бандитскую сотню…
* * *
   Аристархов оказался верен своему слову: написал такой доклад, от которого кто-то смеялся, кто-то крутил пальцем у виска. Рапорт Евгения, сочиненный к тому же хорошим, грамотным языком, переписывали и давали читать друзьям, разумеется под строгой тайной. Конечно же, и комбата, и комиссара взяли на карандаш, начали расследование. Однако все свидетели-красноармейцы или ничего не видели, или подтверждали показания. Единственный пленный также подтверждал слова Аристархова, от себя добавляя, что он ныне сознательный красноармеец, а вот раньше попал под колдовство этого самого не то финна, не то карела. К слову сказать, вчерашний пленный вел себя тише воды ниже травы, политзанятия посещал…
   Были бы Клим да Евгений преступниками, разговор был бы с ними коротким. А так, что с убогих взять? До особого решения и комбата, и комиссара отстранили от службы. Батальон получил новых командиров. Казалось, на их карьере можно было поставить крест.
   Вскорости Чугункину доверили партийную ячейку на местном заводишке, Аристархов пристроился инструктором физкультуры в местном пехотном училище.

   В училище Аристархов друзей не нажил, но в дежурства старался заступать вместе с пулеметным инструктором. Тот хоть и был известным отшельником, Евгения не избегал. Сидели обычно вдвоем, но каждый сам по себе. Пили водку без закуски, без тостов и даже вразнобой. Оба старались не смотреть друг другу в глаза. Инструктор любопытных взглядов не любил оттого, что лицо его было исполосовано жестокими сабельными шрамами, не хватало уха, трех пальцев и глаза. Это была странная пара, не менее странным было место их прогулок. Маленький дворик здания, в котором размещалось пехотное училище, с трех сторон был огражден высокими стенами. Каждый день в дворике дул ветер. Может быть, дело было в улочках этого городка – в любую погоду они разворачивали ветер в пространство между корпусами училища. Потому в дворик народ обычно не собирался. Наоборот, все обходили его стороной или старались миновать быстрей, подымая воротник. Уже неизвестно, зачем тянуло во двор инструктора пулеметного дела… А Евгению этот бесконечный ветер отчего-то был симпатичен.
   После занятий Евгений обычно возвращался в свою комнатенку и, не имея иных дел, засыпал. Снился ему всегда один и тот же сон: стройная фигура, одетая во все черное.
   Во сне Евгений ей улыбался…

6. Драка в трактире

   В смутное время и деньги были смутные. Ассигнации с орлом двуглавым, коронованным, керенки опять же с орлом, но уже без короны. Деньги советские снова с орлом, но под свастикой. Норовили расплатиться даже билетами военного займа, теми самыми: под пять и одну вторую процента… Хозяин придорожного трактира не оставался в долгу – в его заведении кормили отвратно. Мясо было подгорелым, пиво разбавляли нещадно. В общем, не еда, а сплошное расстройство желудка. И народец здесь обращался не самый изысканный. Руки перед трапезой не мыли, ели быстро, не обращая внимания на правила приличия. Ввиду того, что часто обедали здесь в первый и последний раз, посетители старались удалиться по-английски. Не прощаясь и не расплачиваясь. Но было еще это бедой небольшой – за последние два месяца трактир три раза поджигали, в основном неудачно, но один сарай все же сгорел. Неизвестно отчего владелец не бросал свое занятие вовсе. Наверное, думал, что хуже быть просто не может и не сегодня завтра дела пойдут лучше. Но приходил новый день и снова удивлял неприятно. Хозяин подсчитывал убытки, мечтал о небьющейся посуде и мебели, которую невозможно поломать.
   Пятница вроде была спокойной. Означало это, что клиентов было немного. Возле окна, опершись на бутылку пива, сидел человек уже не первой молодости, но не седой. Свой стол, рассчитанный на шесть персон, он узурпировал безапелляционно: на части помещалась его недоеденная трапеза и недопитое пиво, на остальной столешнице валялась шляпа и безобразным горбом возвышался видавший виды макинтош. В обеденном зале было предостаточно места. Но ясно было с полувзгляда – даже если трактир набьется под завязку, этот человек все равно не уберет ни плащ, ни шляпу и будет заканчивать трапезу чинно и в одиночестве. Ближе к кухне спешно поглощала свой обед девушка. Казалось, все нормально. Эти шуметь не будут, вероятно, расплатятся по счету. Возможно, некоторые проблемы могли возникнуть с мужчиной. Но владелец трактира уже был ученым и отлично знал, когда и до какой степени настаивать и где отступиться.
   …Но такие уж времена – беда явилась без предупреждения. На большой дороге загрохотал перестук конских копыт. Трактирщик затаил дыхание: а вдруг обойдется? Но нет – конные остановились, спешились. Хлопнула дверь, открытая ногой. Зашли четверо, щедро теряя грязь со своих сапог. По трактиру прошли грозно, шумно, словно не жаль им было этой тишины, а также пола, помытого женой трактирщика только вот этим утром. Гости не подошли к мужчине. Лишь посмотрели на него зло и сурово. Тот почувствовал, но не стал прятать глаза, а сам холодно взглянул на входящих. Те не выдержали, отвернулись. Мужчина снова занялся прерванным обедом. Дольше и совсем иначе смотрели на девушку, но пока оставили ее в покое. Выбрали столик в самом центре зала. Расселись каждый у своего края стола, так, чтоб видеть весь трактир.
   – Хозяин! Выпить и закусить! И не боись, не жлобься, расплатимся!
   Трактирщик стал метать на стол. Делал это не шибко весело, отлично понимая, что обещание расплатиться – не более чем красивое слово, не имеющее с реальностью ничего общего. «Конечно, – думал трактирщик, – можно их напоить вдрабадан, а потом обобрать». Но, во-первых, может статься, что у них столько финансов не имеется, и драбадан так просто не окупится. Во-вторых, придя в себя, гости могут начать права качать. Но этого можно было избежать, устранив гостей. «А что, дело житейское – времена нынче неспокойные… Этих уж точно никто искать не кинется. Позвать кого-то на помощь? – рассуждал трактирщик. – Так ведь потом с помощниками не расплатишься. А это ведь стреляные ребятки: расселись так, что врасплох не захватишь. Кого ни попадя звать нельзя. Как будет времени за полночь, надо будет сыпануть им в пиво яду да закопать рядом с предыдущими. Дорог нынче яд, да что поделать… Нет, определенно, сплошные убытки». Размышляя так, трактирщик, тем не менее, накрывал на стол. Под видом водки в запотевшем штофе подали очищенный самогон. К нему – квашеную капусту, затем на первое – щи со сметаной и чесноком, на второе – кашу с тушеным мясом.
   Прибывшие выпили по первой. Алкоголь попал на старые дрожжи, стало веселей. Главарю вовсе показалось, что он просто неотразим. Ах, как восхитительно от него пахнет чесноком, как умело, как виртуозно он умеет ругаться матом. Он уверен в себе и своей силе. Такие определенно нравятся бабам. А если не нравится – то его такие мелочи волнуют не сильно. Захотелось главарю любить и быть любимым. Надумал потребовать, чтобы хозяин трактира позвал свою жену, но заметил, что совершенно кстати в помещении уже имелась какая-то дама. Правда, как на его вкус, худая. Наверное, институтка, а может, даже графиня. Но разнообразия ради можно… Не очень смущал и посторонний мужчина у окна. Возможно, бывший офицер, выглядел он уж чересчур интеллигентно, чтобы быть опасным. Да что там, дабы произвести на барышню большее впечатление, этого хлыща можно и пристрелить. По залу главарь прошелся вальяжной походкой, задев по пути ни в чем не повинный стул.
   – Нельзя ли пригласить мадемуазель к нашему столу? – спросил развязно у девушки.
   – Нельзя, – ответила та и вернулась к своему супу с лапшой.
   – Может, все же вы будете столь любезны и согласитесь…
   – Не буду, уж простите…
   Тяжелая рука легла на плечо Ольги и подняла ее со стула.
   – Будешь, – прошептал бандит. – Тебе понравится с нами! Сама потом будешь проситься.
   Девушка стояла перед главарем – такая маленькая, такая хрупкая рядом с ним. Сотоварищи отвлеклись от еды и наблюдали за действом, похохатывая.
   …И тут произошло нечто странное, непонятное. Девушка крутанулась на месте, освобождаясь от руки на плече, выскользнула волчком из-под ладони. Бандит попытался ее схватить, но поймал лишь воздух. Потерял равновесие, но будто выровнялся и получил несильный удар по спине. Мгновением позже, когда он уже лежал, прижатый лицом к столешнице, промелькнула мысль, что надо бы набить хозяину морду, чтобы тщательней вытирал столы. Попытка распрямиться не удалась – тут же взорвалась болью рука, заломанная за спину. Его приятели вскочили на ноги, и положение тут же изменилось – руку отпустило. Главарь развернулся на каблуках, уверенный в том, что теперь-то он не попадет впросак. Но в нос ему тут же ткнулся ствол пистолета.
   – Руки вверх, – произнесла девушка почти нежно.
   Она не говорила, что будет стрелять. Это было понятно без слов. Скосив глаз, главарь смог рассмотреть оружие. Это был не дамский револьверчик, а вполне порядочный почищенный и смазанный немецкий Parabellum. Пистолет этой марки имел ту неприятную особенность, что его ствол не был заключен в ствольную коробку. Лишь на конце ствола имелось утолщение с мушкой. И теперь главарь чувствовал, как ствол вползает, вдавливается в его ноздрю. И прицел с утолщением совсем его не спасет, а скорей наоборот. Трое оставшихся сделали было несколько осторожных шагов, обходя место драки полукругом. Но из кармана дамской курточки появился еще один пистолет, маленький, жилетный. Из такого можно было сделать лишь пару выстрелов, а потом пришлось бы долго перезаряжать. Однако отчего-то нарваться на эти две пули не хотелось.
   – Ни с места… И руки… Если вы будете держать руки так, чтоб я их видела, ваши шансы остаться живыми резко возрастут.
   Огромные маузеры, где-то более похожие на винтовку, чем на пистолеты, оставались в своих огромных деревянных кобурах. Они выглядели устрашающе, били далеко и точно, да вот беда – выхватить и взвести такую махину быстро было невозможно.
   – Ну давай, скажи что-то, чтобы у меня был повод разнести тебе голову вдребезги!
   Вместо того чтобы разговаривать, главарь перестал дышать.
   – А жаль… Твоя смерть была бы неоценимым уроком для твоих товарищей. Наверное, обойдемся без морализаторства. По той причине, что значения этого слова вы не знаете. Засим буду кратка. Если вам удастся выйти из этого помещения живыми – садитесь на своих лошадей и скачите, пока те не падут. А затем идите пешком. Потому что если я увижу ваши морды еще раз, то посчитаю, что вы меня преследуете. И перестреляю без разговоров. Я понятно излагаю?
   Трое кивнули. Четвертый по-прежнему не дышал. Девушка кивнула:
   – Будем считать, что молчание – знак согласия. А теперь быстренько, тихонько – вон отсюда, чтоб не было мучительно больно за руки, которые я вам сейчас поотрываю!
   Ствол Parabellum’a вышел из ноздри хлопком, будто выдернули хорошо притертую пробку из небольшой бутылки. И тут же все четверо сделали шаг назад, отступили, словно какой-то станцованный кордебалет.
   – Стоять! – одумалась Ольга. – За обед расплатитесь!
   Из чьего-то кармана появилась серебряная монета, большая, как чайное блюдце.
   – Достаточно ли? – спросила девушка.
   Трактирщик только кивнул. Горло пересохло, в нем застревало дыхание, не то что звуки.
   – Вон пошли! – распорядилась девушка.
   Четверо были рады стараться. Еще через две минуты за окнами простучала дробь копыт четырех лошадей. В трактире стало мучительно тихо. Так тихо, что можно было различить, как под половицей скребется мышь. И тут Ольга услышала, что за ее спиной кто-то хлопает в ладоши. Она обернулась. Ей неспешно рукоплескал второй посетитель этого забытого богами трактира. Еще он давился беззвучным смехом:
   – Браво, мадемуазель, ей-богу, браво! Снимаю перед вами шляпу, и между прочим – лишь немногие удостаивались такой чести. Вы мне определенно симпатичны!
   Шляпа по-прежнему лежала на столе, но мужчину это не смутило. Незнакомец поднял ее со стола, надел только для того, чтобы тут же поднять, словно в знак почтения.
   – Рихард Геллер, – представился он. – К вашим услугам.
   – Ваши услуги мне не были лишними минут пять назад.
   Новоявленного собеседника это не смутило:
   – Да бросьте вы! Вас прикрывали двое.
   – Двое?
   – Двое… Я и мой «Шошет».
   Геллер немного поправил макинтош. Под ним был ручной пулемет. Отчего-то именно так и назвал Геллер свое оружие, на какой-то непонятно-щегольской манер: «Шошет». Все остальные обычно звали оружие более экономичными тремя буквами.
   – «Шош», – узнала Ольга пулемет, – хорошая машинка, сравнительно легкая. Только последние три патрона хронически заклинивает.
   – И снова браво! Обожаю дам, которые разбираются в оружии… Не пересядете ли ко мне? Здесь так неуютно и тоскливо.
   – Спасибо, – ответила Ольга, впрочем убирая пистолеты. – Но, если одиноко и тоскливо вам, зачем пересаживаться мне? И предыдущий случай вас ни на какие мысли не наводит?
   – Хорошо, – согласился Геллер. – А если я к вам пересяду, вы меня убьете сразу? Или дадите немного насладиться вашим обществом.
   – Смотрю, от вас так просто не отвяжешься. Ладно, чего уж тут, присаживайтесь. Но если чего пойдет не так, как вы себе надумали, – уж не обессудьте.
   Рихард кивнул и стал переносить свои вещи. Сделал это в два захода – сначала перетащил свой пулемет, потом все остальное. Наконец, набросил макинтош поверх пулемета.
   – К слову, – сказал Геллер, хотя последнее слово было произнесено минуты три назад, – к слову, а как вас зовут?
   – Ольга.
   – Очень приятно, Ольга! А чем в данный исторический момент вы занимаетесь?
   – Приблизительно ничем.
   – Ну надо же! Мы с вами, оказывается, коллеги!
   Вокруг стола суетился трактирщик: запоздало вытирал пыль, переставлял приборы. Всем своим видом пытался показать свою услужливость.
   – Да не дрожите вы так – этой банде каюк, – попытался успокоить его Геллер. – На следующем привале они друг друга порешат. Ну не допустят те трое, чтоб ими командовал кто-то проигравший ба… pardon, очаровательной даме. Ну а тому будут колоть глаза, что его опозорили…
   – Не изволите чего-то заказать еще? – не унимался хозяин заведения.
   – Когда изволим, брат, мы тебя пренепременно позовем. А пока – ступай, не мельтеши…
   Трактирщик действительно удалился. Геллер посмотрел в окно, вздрогнул. Отвел взгляд.
   – Простите за вопрос, – Рихард с деланым наслаждением втянул воздух. – Ваши духи… Это, кажется, цветы померанца? Возможно, «Цветок невинности», фабрикации братьев Ферье?..
   Ольга кивнула.
   – Я говорил, что вы мне нравитесь? – продолжал Геллер.
   Ольга кивнула:
   – Да.
   – Ну, скажу еще раз. Лишним не будет. Могу повторить и третий раз – гулять так гулять… Вы вдохните воздух на улице. Если не отвлекаться на календарь – чистая весна! Слушайте, у меня есть великолепная идея – а давайте объединимся! Попутешествуем вместе, приглядимся друг к другу. Не будем ни спешить, ни медлить. Но думаю, из нас выйдет отличная пара.
   – Объединимся для чего?
   – А! Это неважно! Какая-то работа для нас обязательно найдется.
   – Нет, спасибо, я предпочитаю работать в одиночестве.
   Из кухни через дверную щель в обеденную залу протерлась кошка. Осмотрелась, решила, что сойдет за хозяйку. Прошла затем через весь зал, подошла к столику, где сидели Геллер и Ольга, и не то зевнула, не то беззвучно мяукнула. Понятно было: кошки в этом заведении ловить мышей разучились давно и жили исключительно с подачек поваров и посетителей. Рихард, так чтоб не видела Ольга, показал кошке кукиш. Дескать, уходи, ничего тебе здесь не обломится. Кошка, как ни странно, все поняла и, подняв хвост трубой, не теряя достоинства, отправилась обратно на кухню. Геллер вернулся к разговору:
   – Я тоже, как видите, люблю одиночество.
   – Вы знаете, меня раздражают такие люди…
   Геллер удивленно вскинул бровь:
   – Какие?..
   – Есть определенный тип людей, которые говорят: «Я люблю одиночество». Но начинаешь вникать в вопрос, оказывается, что у них семья, дети, работа. Эти люди никогда не ели одиночество полной ложкой. Не знают, как это – встречать одному свой день рождения, Рождество с Новым годом. Как жить, когда до ближайшего человека верст двести.
   – Вы мне не верите? – Геллер сделал вид, что обиделся.
   – Нет, – не стала врать Ольга. – Вы похожи на человека поверхностного. Вам признаться в любви – все равно, что убить человека.
   – Уж не пойму, комплимент это или оскорбление… Просто вот такой я есть – стараюсь все решать сразу, брать быка за рога. Если человек мне нравится – я прямо говорю об этом. Если он меня раздражает – сразу стреляю. Ибо, вероятно, я его тоже раздражаю, и он тоже собирается выстрелить…
   Ольга промолчала. Сделала вид, что суп с лапшой увлекает ее больше собеседника. Потому говорить снова пришлось Геллеру:
   – А в самом деле, чем я плох для вас? Я в воде не тону, в огне не горю!
   – Сие есть достоинство сомнительное. Смею заметить, что навоз коровий также не тонет и горит крайне неважно.
   – Экая вы злая! Давайте я вас поцелую и расколдую. Вы станете доброй и еще более красивой.
   Ольга улыбнулась донельзя печально.
   – Не думаю, что поцелуй тут может что-то изменить, тем более ваш.
   – А давайте все же попробуем! Ведь поцелуй поцелую рознь. О поцелуе одного человека забываешь на следующий день, о другом поцелуе помнишь всю жизнь, вспоминаешь о нем на смертном одре, рассказываешь про него внукам, детям, если таковые имеются. О некоторых поцелуях ходят легенды.
   – Например, об иудином поцелуе…
   – Ну зачем вы так, – обиделся Геллер. – Вот на вашем поцелуе я бы смог работать многие месяцы – на самом деле я неприхотлив. Давайте условимся: вы меня поцелуете, а я целую неделю не буду никого убивать без крайней на то нужды. Разве вам не хочется так просто спасти чью-то жизнь? А может, это любовь, поздняя как осень?
   – Нет, – покачала головой Ольга. – Это не любовь. Это флирт… Этакая полулюбовь как средство от полуодиночества.
   Вновь появился трактирщик. Поставил перед Ольгой чашку чая, блюдечко с нарезанным лимоном и плюшкой. Затем принялся убирать со столов ненужную посуду, протирать их. Геллер, понял, что это дело одной минутой не ограничится. Потому сказал Ольге:
   – Простите, я вас оставлю ненадолго.
   – Отхожее место на улице, справа за углом, – услужливо подсказал трактирщик.
   Геллер покраснел, словно курсистка, попавшая по недоразумению в мужскую баню.
   – Странный вы все же человек, Рихард. – В первый раз за разговор Ольга назвала Геллера по имени. – Я вижу, вам проще убить человека, чем признаться девушке, что хочется в туалет.
   – Нижайше прошу прощения… Давно хотелось, – оправдывался сконфуженный Геллер. – Но сначала думал посидеть, потерпеть, пока на улице немного потеплеет. Затем ваше представление отвлекло.
   – Да идите уже… До весны-то вам все равно не получится дотерпеть.
   Нужник, как и трактир, был убогим. И, выйдя из него, Геллер закурил папироску. Пока курил – прохаживался, иногда нюхая рукав кителя. На улице было холодно, но Рихард не спешил. Ему все казалось, ткань пропиталась вонью нужника. И теперь Геллер ждал, пока она хоть немного выветрится. Когда же Геллер вернулся, за его столом никого не было. От девушки простыл и след. В воздухе медленно таял аромат ее духов. Первым делом проверил пулемет – тот стоял на месте. Затем спросил трактирщика:
   – А где дама?
   – Она изволила откланяться. Расплатилась и уехала.
   – Верните мне ее деньги. Немедленно и все до копейки.
   В то время копеек в ходу уже не было, но суть фразы оказалась понятна трактирщику. Ему подумалось: сейчас этот посетитель заберет деньги, сам не расплатится… Казалось, совсем недавно трактирщик избежал беды гораздо большей, чем два не расплатившихся клиента. Но и теперь хозяина заведения уколола жадность. Впрочем, все обошлось. Геллер спросил:
   – Сколько мы вам должны?
   Трактирщик удивился настолько, что даже забыл обсчитать. Впрочем, Геллер не забыл и про чаевые. Еще через несколько минут простыл след и Рихарда. Оставшись один, трактирщик стал пересчитывать выручку. Начал с бандитской монеты, думал, что серебро поддельное, напополам с мышьяком. Но нет, монета была чеканки хорошей. Пересчитал деньги, оставленные мужчиной, – те не выглядели столь надежно, как серебро, но были настоящие. Разложив их перед собой, трактирщик ломал голову: а где же подвох? Неужели в этот день ему удалось получить прибыль? Да, будто так. Но его тут же уколола другая мысль: а вот если бы он не сказал, что девушка расплатилась, этот офицер, вероятно, заплатил бы за двоих. Но что потом? Вдруг он встретит эту даму, узнает, что та заплатила. Уж этот с пулеметом выделит время, чтоб найти трактирщика и показать, что так поступать нельзя. Вырисовывался поразительный вывод: выгоднее быть честным. Хотя бы иногда.

7. Пьянство с мертвецом

   …Неизвестно как крестьяне узнали о приближении сотни. Может, кто-то живущий на выселках в доме сокрытом кустами был разбужен грохотом копыт. И пока эскадрон петлял по дороге, проложенной намеренно серпантином, вестник рванул тропой тайной, короткой. Может, тревогу поднял какой-то бортник, удалившийся от деревни по делам своего ремесла. Сложил костер из веток смолистых, еловых, бросил туда побольше мха для дыма и ушел, спасаясь от беды, все глубже в лес. Как бы то ни было, когда сотня появилась близ деревни, грянул нестройный залп. Толку с него было вовсе никакого – пули вылетели в белый свет как в копеечку. Некоторые зарылись в землю перед эскадроном, другие просвистели над головами наступающих. Затем загремели иные выстрелы. Но стреляли уже не залпом, а как придется: кто когда успеет перезарядить винтовку. Деревня оказывала сопротивление. Крестьян можно было понять. Приходили белые и грабили. Приходили красные – и опять грабили. Появлялись странные люди, без знамен и особых идей, и снова грабили, портили баб. Налетчики понимали, что шанс вернуться в эти края минимален, поэтому грабили бестолково, не оставляя ничего на развод. Те, кто переживал налеты, сначала дрожали как осиновый лист, затем, когда беда была далече, сжимали кулаки. Потом успокаивались, думали: это был последний раз. Должны же они успокоиться когда-то? Но проходило время, и в деревню наведывалась новая беда. Наконец, терпение лопнуло… В конце концов, ружьишко имелось чуть не через дом, многие ходили в леса, баловались охотой. Но это только в книгах дубина крестьянской войны побеждала хорошо обученную армию. В реальности налетчики были готовы ко всему. Закаленные в боях и грабежах, они ждали боя постоянно. Бандиты проживали каждый день как последний, но крайний день этот отодвигали, как могли. Отлично понимали, что их никто не будет любить даже за деньги, и поэтому ненавидели всех. Часто от малейшего шума припадали к гривам лошадей, хватались за шашку, карабин. Били, не глядя, на звук, а лишь потом разбирались – что именно их всполошило. Потому залп в сотне восприняли как сигнал: конники рассыпались лавой и стали гнать лошадей, стремясь быстрей пересечь простреливаемое пространство. Кто-то из крестьян не выдержал, бросил оружие и кинулся наутек. Это было второй ошибкой: бежать бы в леса стоило раньше, когда гонец доставил вести о надвигающейся беде. Порой та или иная пуля била в грудь летящей лошади. Та рушилась в траву, всадники кубарем слетали на землю, но не поднимались в пешую атаку, а били из своих карабинов. И вот лава врывается в село, влетает в улицы, кони перепрыгивают заборы. Мелькает сталь шашек. Кто-то пытается бежать, подымает руки. Но нет, не будет им пощады. За несколько минут сопротивление подавлено, деревня взята. Ее жители были обречены. Их выгнали из домов, лишь немногие селяне успели одеться. Солдаты вытаскивали детей из-под лавок, заглядывали в нужники, протыкали штыками скирды сена. Делали это на скорую руку, знали – все равно кто-то уйдет. А если проверять все тщательно, играть с каждым в прятки, то так и до весны не управиться. Всех собрали в большой сарай на околице. Двери закрыли, поставили часовых. Притащили одну тачанку, лошадь выпрягли, но пулемет навели на ворота. Сотня расходилась по деревне. Кто-то в сарае выдохнул с облегчением: глядишь, еще одну ночь проживем… А там вдруг и отпустят?

   Арво Лехто хотелось если не напиться, то хотя бы выпить. Совершенно кстати в саквояже имелась припасенная бутылка. Он мог употребить ее самостоятельно, но одному пить не хотелось. Вероятно, он мог бы пригласить к своему столу кого-то из эскадрона, даже того же Костылева. Но на его приглашение вряд ли кто откликнулся бы. А в случае если кто и согласился, то, разумеется, из вежливости, чтоб не расстраивать колдуна. Приглашенные пили бы со страха, не пьянея, с оглядкой, стараясь не сболтнуть чего лишнего. К всеобщему счастью, Лехто никого и не звал. Он не хотел, чтобы в эскадроне видели его расслабленным. Арво, в свою очередь, тоже боялся сказать такое, что заставит потом свести в могилу собутыльника. Еще больше опасался что-то выболтать и забыть про это, следственно, не уничтожить свидетеля. Меж тем колдун серьезно считал, что пить одному – довольно зазорно и вредно. Потому вечером «придворный маг» взял свой саквояж и отправился на край деревни, к дому местного гробовщика.
   Около избы Лехто постоял некоторое время на пороге. Смотрел на деревню, на закат. Затем открыл дверь и вошел в дом. В мастерской у гробовщиков обычно пахнет хорошо, пахнет праздником, Рождеством и Новым годом. Если принюхаться, первым делом чувствуешь запах сосновой стружки. Даже не потому, что таковой больше всего, просто пахнет она ярче. Но это пока глаза закрыты. А откроешь их – а вокруг гробы, крышки к ним да кресты.
   Когда работы было много, то гробовщик спал в мастерской непосредственно в гробу. Если же работы не имелось – на топчане в комнате. По удобству и топчан, и гроб были равноценны. Вообще, говорят, в гробах спать полезно, не то для осанки, не то вовсе для здоровья вообще. Наверняка это враки – иначе все спали бы в гробах, а в могилу опускали кровати. Просто гробовщик кровать выгодно пропил – ибо напоминала она ему о покойнице-жене. Несмотря на обилие работы в деревне, никакой активности в мастерской не наблюдалось. Пылился рубанок. Стоял на верстаке сделанный до половины гроб. На то была веская причина. Местный гробовщик помер позапрошлым днем. Гражданская война предоставляла много шансов не дожить до следующего утра, но старик-гробовщик умудрился помереть самостоятельно. Четыре дня назад он налетел в темноте на штырь, пропорол живот. К лекарю обращаться не стал, понадеявшись на авось. Сам перевязал рану, предварительно промыв ее самогоном – известным целебным народным средством. Рана сначала ныла, но гробовщик глушил боль тем же самогоном. Однако через два дня старик слег, но до последнего думал, что выкарабкается, и священник для соборования приглашен не был. Да и бежать за ним было некому – старик жил один. Последние шесть часов – лежал в горячечном бреду, который казался старику обыкновенным похмельем, и перед ним не проносилась прошедшая жизнь, дела свершенные, недоделанные или вовсе не начатые. Последние часы своего сознания старик пытался вспомнить, что же он такое выпил, что его так трусит. Но вроде нет, не пил ничего такого, нет… Нашли его только утром, когда он уже остыл. Обнаружил сосед, заглянувший, чтобы взять немного дюймовых гвоздей. Гвозди пришлось брать без спросу. Новость о смерти гробовщика по деревне разнеслась быстро, но хоронить его не торопились – родственников у него не имелось. К слову сказать, подобный случай уже имел место быть, когда скончалась бабулька в хате на краю деревни. Она пролежала там недели полторы. Люди обнесли все добро, вынесли имущество вплоть до надколотого горшка. А затем одной ночью хата запылала. Хату не тушили – разве что приходили погреться.
   Последние два дня жизни гробовщик не топил печь. Тем более никто не стал возиться с печкой после его кончины. Потому в доме было довольно прохладно – за одну ночь все тепло вытекло в трубу, зато налился холод. Лехто натолкал в печку дров, вытащил спички, но, открыв коробку, раздумал. Словно выплюнул в печь заклинание. Тут же на бревнах заплясало веселое пламя. Поверх дров Лехто высыпал ведро угля. Из печи тут же пошел дым, огонь загудел низко и будто с усилием… Колдун удовлетворенно кивнул и закрыл печку. Затем подошел к лежащему гробовщику. С момента смерти его так никто и не трогал. Гробовщик не выглядел спящим. Не выглядел он и умершим во сне. Он был полноценным мертвым, скончавшимся в муках. Туманный взгляд открытых глаз, искривленный рот. Мышцы уже окоченели, и, вздумай его кто-то похоронить, глаза следовало бы прикрыть пятаками. Впрочем…
   Из своего саквояжа Лехто достал осьмериковый штоф с водкой. Поставил его на стол. Затем вытащил необходимые снадобья, влил одно в рот покойника. Целую минуту, а то и более произносил заклинание. Ничего не произошло. Колдун ругнулся: заклятие было долгим, достаточно ошибиться в одной букве, и в лучшем случае оно не сработает. В худшем на зов заклинателя мог явиться какой-то демон или даже сама Смерть. Говорят, старуха имеет скверный характер, шуток не понимает. Вызовы ложными не признает и уходить с пустыми руками не любит. Лехто произнес заклинание наново: теперь это заняло у него минуты полторы. Еще с четверть минуты ничего не происходило…

   Попав в небесную канцелярию, гробовщик стал в конец длинной очереди. За эту душу ангелы и черти отнюдь не боролись. С учетом войны на земле, работы у конкурирующих организаций было невпроворот. И в самом деле – гробовщик успел нарушить чуть не все заповеди, что не мешало ему быть почти мучеником. Особо не грешил, жену свою, покойницу, колотил не то чтоб сильно, а так, для порядка. С иной стороны, и гробовщику тоже доставалось – частенько его били и односельчане, и клиенты, и просто случайные люди. Он не подставлял левую щеку, потому как здесь никогда не били в правую, а сразу лупили под дых. И уже лежа на земле, гробовщик сносил удары почти молчаливо. Если появлялась лишняя копейка, то, бывало, бросал ее нищим. Когда у кого-то не было денег на гроб, то гробовщик легко уступал продукт своей работы в долг. И никогда своим должникам о возврате не напоминал. Да что там – иные семьи задолжали ему за три-четыре гроба… И вот сейчас его душа стояла там же, куда попадали его клиенты. Он заглядывал поверх голов, прикидывал: ведь там, впереди, наверняка имеется кто-то из его знакомых? Может, они заняли место и для него? Глядишь, не так скучно будет стоять в этой очереди… По случаю гражданской и мировой войны очереди скопились длиной в несколько лет: буквально совсем недавно закончили разбор дел погибших еще под Эрзурумом. Или, может, обзавестись друзьями поближе? Но нет. Вокруг него стояли солдаты, еще не отошедшие от боя, в котором убили друг друга. Все в серых шинелях, но одни с трехцветным деникинским «углом». Другие – с похожим «углом», одноцветным, красным, острием вверх. То и дело вспыхивали споры, драки. Но солдат примиряло то, что они не могут причинить друг другу вреда, да и стоят отныне в одной очереди…
   Внезапно среди собравшихся образовалось пустое место. Пропала одна душа. Такое случалось и раньше: иным просто надоедало ждать, они выдумывали способы, чтоб исчезнуть. И действительно исчезали: переставали верить в очевидное, возвращались в мир, где умерли, становились призраками. Эти души списывали в разряд потерянных, и последнее время демоны-регистраторы делали это с несказанным удовольствием: все-таки меньше работы.

   …Затем покойник открыл глаза, сел на топчане.
   – Ты пить будешь? – спросил его Арво.
   Старик кивнул не раздумывая. Кто же в здравом уме да на нашей земле откажется от выпивки? Смущал чужак в его мастерской, но это уравновешивала поставленная на стол бутылка не самогона, а настоящей водки. С грядущим возлиянием не совсем все было ясно: часто после попоек гробовщику мерещились черти. Но в этот день они ему показались перед пьянкой. Гробовщик попробовал свой лоб – жара будто бы не было, рана не саднила…
   – Да садись же, – указал пришелец на место напротив себя.
   Колдун принялся разливать водку по мельхиоровым чаркам. Выпили. Долгожданный стакан не принес гробовщику облегчения. Напротив, озадачил еще более: вроде и не ел давно, должен бы захмелеть быстро. Но нет… В голове стоял все тот же туман. Не становилось ни веселей, ни печальней.
   – Я живу как в царствии слепонемоглухих. Или словно в пустыне, – жаловался Лехто, разливая по второй. – Мне надо кричать изо всех сил, чтоб услышали хотя бы ближайшие. Надо три дня делать что-то, что не забудут на следующий день. И если я зажгу костер, то они почувствуют огонь, только когда он прижжет их задницы. Они не заметят знамения, чуда, пока оно не подымется и не клюнет их ниже пояса. Давай выпьем…
   …И вторая чарка не принесла гробовщику облегчения.
   – Ты лекарь? – прошептал недавний покойник и удивился своему голосу. Звучал он глухо, губы шевелились с трудом, словно на жутком морозе.
   Лехто покачал головой и скривился так, будто его оскорбили. Старик кивнул – в докторов он не верил. И на то была весомая причина. С года два назад он подхватил какую-то быстротечную заразу. Еще утром вроде был здоров, но к полудню бился в горячке, терял сознание. Температура была такой высокой, что от простыней шел не пар, а дым. Послали в соседнюю деревню за врачом. Тот вздохнул, собрал инструменты, сел в двуколку и покатил на вызов. Ехал неспешно, думал: пока доеду, авось и помрет. Но случилось иначе. Доктора на полпути перехватили иные посланцы: на охоте ранили местного предводителя дворянства. Врач, недолго думая, повернул. И рана казалась не шибко страшной, и пациент был поприбыльней. Но получилось совсем наоборот. Предводитель умер в жутких мучениях, зато гробовщик пошел на поправку.
   – …Вся беда в том, что растет поколение разбойников, – продолжал колдун. – Или, как говорят большевики, перманентных революционеров. Они не умеют ничего, кроме как грабить, убивать, махать шашками. Книгами растапливают печь. Картами Таро играют в подкидного дурака.
   Своего гостя гробовщик слушал вполуха, но постоянно кивал. Лехто от старика большего и не требовал.
   – …они думают, – кивнул Лехто куда-то за пределы дома, имея в виду свое смутное войско, – что получили к своей колоде козырного если не туза, то короля. И я буду магией прикрывать их никчемные грабежи, способствовать восшествию на престол этого недоцаря Костылева. А ведь иной бой мне обходится дороже, чем они за неделю намародерствуют! И не я в их колоде – король, а они у меня проходят картами мелкого достоинства. Что поделать – других у меня пока нет. С иной стороны – совершенно не жалко пожертвовать эту мелочь… А знаешь все ради чего?
   Гробовщик, конечно, не знал. Он пожал плечами. Скажи ему, что все его односельчане ждут не то приговора, не то пощады, старик не сделал бы и того. Ему было ленно. Тем паче на своих односельчан он держал обиду: никто к нему не зашел проведать, пока гробовщик лежал в горячке.
   – Власть… Они ищут власть такую же мелкую, как их душонка. Над губернией – им в самый раз. Но я… Я знаю: есть средство покорить весь мир. Всего-то и надо, что собрать части головоломок, сложить их воедино. Пройти через поле длиннее, сложнее иной жизни. Найти дверь, открыть замок… Освободить сокрытую силу, обуздать ее, вылепить по своему образу и подобию. И владеть этим миром.
   Покойный о чем-то вспомнил, поднялся из-за стола. Лехто насторожился, словно приготовился бросить какое-то заклинание. Но нет: гробовщик прошел к шкафу, вернулся оттуда с кулем ржаных сухарей и сыром, позеленевшим от плесени.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →