Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Акула единственная рыба, которая может моргать обоими глазами.

Еще   [X]

 0 

Дунай: река империй (Шарый Андрей)

Три тысячи километров Дуная, второй по протяженности реки Старого Света, – три тысячелетия истории человечества. Речное движение от германского истока к украинско-румынскому устью через территории Австрии и Словакии, Венгрии и Хорватии, Сербии и Болгарии – это путешествие в прошлое могущественных империй и в настоящее новой Европы. Во все времена Дунай вдохновлял на подвиги и свершения полководцев и политиков, поэтов и художников, композиторов и скульпторов. Сегодняшние поездки по Дунаю подтверждают: эта река обозначает важнейшую политическую и культурную дугу Старого Света, зону соперничества и сотрудничества народов, область взаимопроникновения их языков и обычаев. Дунай был и остается для человека и человечества – путем, целью, берегом, фронтирой, мечтой. Как сказал поэт, в дунайских водах «расплавлены и радость, и печаль». Но что важнее: построить крепость у реки или перебросить через нее мост?

Работа А. Шарого не имеет аналогов в отечественной литературе. По охвату исторического, культурологического, географического материала, по смелости мысли и изяществу обработки текста это междисциплинарное исследование составляет уверенную конкуренцию лучшим европейским образцам «дунайского жанра». Автор делится уникальным опытом изучения мифологии Дуная и впечатлениями от путешествий по великой реке. Отдельная глава книги посвящена роли Дуная в истории России.

Год издания: 2015

Цена: 299 руб.



С книгой «Дунай: река империй» также читают:

Предпросмотр книги «Дунай: река империй»

Дунай: река империй

   Три тысячи километров Дуная, второй по протяженности реки Старого Света, – три тысячелетия истории человечества. Речное движение от германского истока к украинско-румынскому устью через территории Австрии и Словакии, Венгрии и Хорватии, Сербии и Болгарии – это путешествие в прошлое могущественных империй и в настоящее новой Европы. Во все времена Дунай вдохновлял на подвиги и свершения полководцев и политиков, поэтов и художников, композиторов и скульпторов. Сегодняшние поездки по Дунаю подтверждают: эта река обозначает важнейшую политическую и культурную дугу Старого Света, зону соперничества и сотрудничества народов, область взаимопроникновения их языков и обычаев. Дунай был и остается для человека и человечества – путем, целью, берегом, фронтирой, мечтой. Как сказал поэт, в дунайских водах «расплавлены и радость, и печаль». Но что важнее: построить крепость у реки или перебросить через нее мост?
   Работа А. Шарого не имеет аналогов в отечественной литературе. По охвату исторического, культурологического, географического материала, по смелости мысли и изяществу обработки текста это междисциплинарное исследование составляет уверенную конкуренцию лучшим европейским образцам «дунайского жанра». Автор делится уникальным опытом изучения мифологии Дуная и впечатлениями от путешествий по великой реке. Отдельная глава книги посвящена роли Дуная в истории России.


Андрей Шарый Дунай. Река империй

   © Шарый А., 2015
   © Оформление ООО “Издательская Группа “Азбука-Аттикус”, 2015
   КоЛибри®
* * *
Все у меня в глубине!
Всей истории сводки,
Утонувшие, будто колодки,
Державшие столько наций.
Здесь крылья, отрезанные не вчера,
Здесь утопленники-вечера 
[1].

Эндре Ади. Признание Дуная. 1915 год

Система понятий: дунайская азбука

Существительные понятия
   Акватория
   Байдарка
   Бакен
   Банка
   Бар (отмель)
   Баржа
   Баркас
   Бассейн (реки)
   Бездна
   Берег
   Бескозырка
   Бечевник
   Болото
   Ботель
   Боцман
   Браконьер
   Бриз
   Брод
   Буй
   Буря
   Бьеф
   Ванна
   Ватерлиния
   Ведро
   Верфь
   Верховья
   Весло
   Водоворот
   Водокачка
   Водолаз
   Водомерка
   Водоноша
   Водопад
   Водораздел
   Водоросли
   Водосбор
   Водосток
   Водохранилище
   Водяная (мельница)
   Водяной
   Волна
   Вымпел
   Гавань
   Галька
   Гидрография
   Гидромантия
   Гидроплан
   Гидросистема
   Гирло
   Гладь
   Глоток
   Глубоководье
   Губа
   Гудок
   Дамба
   Дебаркадер
   Дельта
   Дно
   Дождь
   Докер
   Долина
   Жажда
   Жижа
   Завихрение
   Заводь
   Зажор
   Заплесок
   Запруда
   Заструга
   Засуха
   Затон
   Затор
   Ива
   Излучина
   Ил
   Инфильтрация
   Ирригация
   Исток
   Камбуз
   Камыш
   Канава
   Канал
   Каньон
   Капитан
   Капля
   Катер
   Каюта
   Кикимора
   Киль
   Ключ
   Коллектор
   Конденсация
   Корма
   Кормчий
   Корыто
   Коса
   Кран
   Круг (спасательный)
   Круговорот
   Круиз
   Кубрик
   Кувшин
   Лагуна
   Лайнер
   Ландшафт
   Лебедь
   Ледостав
   Ледоход
   Леска
   Лесосплав
   Лещадь
   Ливень
   Лиман
   Линь
   Лихтер
   Лодка
   Ложбина
   Лоцман
   Луг
   Лужа
   Лягушка
   Матрос
   Мачта
   Маяк
   Меандр
   Междуречье
   Межень
   Мелиорация
   Мель
   Мост
   Мыс
   Набережная
   Навигация
   Наводнение
   Наносы
   На приколе
   Наяда
   Невод
   Нырок
   Обрыв и омут
   Огрудок
   Одинец
   Озеро
   Ординар
   Осадки
   Осередок
   Осока
   Остров
   Острога
   Отлив
   Паводок
   Паромщик
   Пароходство
   Перекат
   Печина
   Пирс
   Пиявка
   Плавки
   Плавни
   Плавник
   Плес
   Плоскодонка
   Плот
   Плотина
   Побочень
   Поверхность (воды)
   Пойма
   Половодье
   Полынья
   Понтон
   Поплавок
   Порог
   Порт
   Потамология
   Поток
   Потоп
   Прачечная
   Прижим
   Прилив
   Пристань
   Приток
   Пробоина
   Прорубь
   Протока
   Путь и цель
   Пучина
   Рак
   Рангоут
   Рафтинг
   Регата
   Рейд
   Рейс
   Речник
   Риф
   Рубка
   Рукав
   Русалка
   Русло
   Ручей
   Рыбнадзор
   Рында
   Рябь
   Ряска
   Сеть
   Слив
   Снасти
   Снежница
   Сплавина
   Стапель
   Старица
   Сток
   Стрежень
   Стрелка
   Стремнина
   Субмарина
   Судовладелец
   Сухогруз
   Тальвег
   Тарзанка
   Теплоход
   Теснина
   Трап
   Трирема
   Тритон
   Труба
   Трюм
   Удочка
   Узел
   Уключина
   Улов
   Урез
   Уровень
   Устье
   Утес
   Утопленник
   Уха
   Фарватер
   Флотилия
   Фонтан
   Цистерна
   Чайка
   Чайник
   Шалыга
   Шкипер
   Шлюз
   Шлюпка
   Штурвал
   Шуга
   Эстуарий
   Якорь
   Ялик
   Яма
   Яхта
Прилагательные понятия
   Бурный
   Быстрое
   Ветреная
   Вешние
   Водоплавающий
   Волглый
   Глинистая
   Глубокая
   Голубая
   Грунтовые
   Грязная
   Дренажная
   Затхлая
   Зыбкая
   Канализационный
   Ключевая
   Колодезная
   Корабельный
   Коренной (берег)
   Кристальный
   Купальный
   Ледяная
   Мокрый
   Мутная
   Наветренный
   Остойчивый
   Парус
   Песчаное
   Пиратский
   Питьевая
   Плавное
   Пляжный
   Подветренный
   Пресная
   Природный
   Прозрачная
   Промозглый
   Проточная
   Прохладная
   Родниковая
   Росистая
   Свежая
   Серебряная
   Соленая
   Спокойная
   Сточная
   Стоячая
   Стремительная
   Судоходный
   Сухопутный
   Сырая
   Талая
   Текучий
   Теплая
   Тихая
   Топкий
   Тростниковый
   Туманное
   Фекальные
   Флотский
   Холодная
   Чистая
Глагольные понятия
   Баламутить
   Брызгать
   Бултыхаться
   Булькать
   Бушевать
   Впадать
   Впитать
   Всплыть
   Выпить
   Высушить
   Грести
   Дрейфовать
   Журчать
   Захлебнуться
   Искупаться
   Испаряться
   Источать
   Лавировать
   Литься
   Моросить
   Мыться
   Набухать
   Напиться
   Наполнять
   Нырнуть
   Обмакнуть
   Откачать
   Отражаться
   Пениться
   Переправиться
   Пересохнуть
   Питать
   Плескаться
   Плюхнуться
   Плыть
   Погрузиться
   Подсекать
   Поймать
   Покачиваться
   Причалить
   Протечь
   Пузыриться
   Разливаться
   Размывать
   Распугать
   Растворить
   Рыбачить
   Смочить
   Сплавляться
   Стирать
   Струиться
   Табанить
   Течь
   Тонуть
   Тралить
   Утолить
   Форсировать
   Хлестать
   Хлюпать
   Хлынуть
   Циркулировать
   Штормить
   Шуметь

1
Путь реки. От Черного леса до Черного моря

Луций Анний Сенека. Натурфилософские вопросы. Книга III. 63 год
   Историки считают: когда восточные славяне были язычниками, в раннем детстве своей цивилизации, любую полноводную реку они называли Дунаем. Лингвисты уточняют: это название восходит к еще более давней кельтской традиции. Dānuvius означает “быстрая вода” (от danu – быстрый, стремительный и vius – вода, река). Возможно, источник имени нужно искать глубже в древности, в эпохе Заратустры, в древнеперсидских словах со слогами “да”, “до”, “ду”. А то и еще дальше в прошлом: установлено, что задолго до начала времен понятие “река” обозначалось односложными протоиндоевропейскими словами “да на” (“течет здесь”), “до на” (“протекает здесь”), “ду на” (“протекает внутри здесь”). Всюду в гидронимах – “дн”: Днепр, Дордонь, Дон, Днестр, Двина…
   На разных языках, живых и мертвых, у Дуная насчитывается больше дюжины названий. Пока река течет по Германии и Австрии, она женского рода. На славянских территориях Дунай меняет род на мужской, в албанском и румынском возвращает себе женственность, в древнегреческом и на латыни снова предпочитает мужественность. В венгерском и турецком Дунай вовсе теряет признаки пола, поскольку эти языки обходятся без родовой грамматической категории. В словенском языке Дунай “раздваивается”: Donava женского рода – это река, а Dunaj мужского рода – это город Вена. У Дуная долго было сразу два названия: верхнее течение реки обозначали заимствованным из кельтского латинским Danubius (Dānuvius), а нижнее – по-гречески Ίστρος. Плиний, Страбон, Птолемей спрашивали себя, где заканчивается одна река и начинается другая. Овидий называл Дунай “двуименным” (bisnominis).
   Истоки Дуная находятся на восточных отрогах невысокой горной гряды Шварцвальд на юго-западе Германии. Там, близ старого городка Донауэшинген, на высоте 678 метров над уровнем Мирового океана сливаются воедино два чистых потока. У немцев на сей счет есть романтическая легенда о речных духах, прекрасных юных девах Брег и Бригах, оказавшихся в плену у Властелина горы. Сестры часто ссорились, так как Брег хотела добраться до Черного моря, а Бригах мечтала побывать в гостях у Рейна. Властелин горы помог исполнить сокровенные девичьи желания. Дунай он устремил к теплому юго-восточному морю, а в Дунай направил приток, вытекающий из холодного Боденского озера, сквозь которое проходит Рейн. Геология немного по-другому устроила отношения Дуная и Рейна, перемешав их воды. Оформившись, у городка Иммендиген Дунай уходит под землю (специалисты называют это явление “поглощением поверхностных вод”), но затем появляется снова. Дунайские воды забирает речка Аах, впадающая в Боденское озеро, через которое протекает Рейн. Таким вот хитрым способом природа соединяет Северное и Черное моря.
   Дунай – единственная река в Европе, измерение которой ведется не по течению, а против него. Нулевой знак Дуная в румынской части дельты, в трех тысячах верст от Донауэшингена, установлен на молу в городке Сулина, а в украинской (огромное зеро на бетонной подушке) – на оконечности речного острова Анкудинов. Справочники указывают, что точная полная протяженность Дуная составляет 2845 километров. Это немало, однако вовсе не мировой рекорд, всего лишь 29-я строка в сводном списке, между Брахмапутрой из Южной Азии и Токантинсом из Бразилии. А вот в Европе протяженнее только Волга, хотя существенно протяженнее, примерно на восемьсот километров.
   Измерения Дуная дают и другие данные – 2888 километров. Это если считать до истока ручья Брег, который далее всего отстоит от условной точки соединения реки с Черным морем. Со строго географической точки зрения, возможно, именно родник Брег, расположенный на опушке леса на некрутом склоне холма Катценштайг, и следовало бы полагать подлинным началом Дуная. У этого источника (неподалеку от местечка Фуртванген, в частном землевладении, на территории национального парка Зюдшварцвальд) установлен памятный знак. Надпись на вмонтированной в замшелый валун темно-медной табличке гласит: “Здесь, на высоте 1078 метров над уровнем моря, на расстоянии 2888 километров от устья Дуная и в ста метрах от водораздела Дуная и Рейна, Черного и Северного морей, берет начало Брег, главная из рек, образующих Дунай”. Воистину пастораль: лужайка с белой кашкой и желтым одуванчиком, дощатая изгородь природных расцветок, скромные деревянные скамейки, вдали солидный дом бауэра. Именно так, в спокойствии кущи, под пение птиц, под шорох и шепот ветра, под светом солнца и мерцанием звезд должно возникать величие мира. “В Шварцвальде, где сумрак вечно зелен, / Ты родился под елью вековой”, – столетие назад сообщил Дунаю немецкий поэт и политик Иоганнес Роберт Бехер [2]. Насаждения рядом с истоком реки действительно еловые.
   Миф, как это часто случается, оказался сильнее правды жизни. В туристических проспектах фигурирует еще один источник Дуная, который к рождению реки никакого отношения не имеет, но тем не менее в массовом сознании считается главным. Источник находится в Донауэшингене, рядом с дворцом и садом местных землевладельцев князей Фюрстенбергов, справа от высокого цоколя храма Святого Иоганна. Фюрстенберги, городские отцы и пионеры местного пивоварения, проявили совершенный волюнтаризм: приказали обрамить родник каменным резервуаром, украсив его скульптурной композицией “Источник Дуная”. Я наблюдал этот бассейн в состоянии глубокого ремонта, с ободранным до скелета бетонным остовом, влагу строители на время купировали. Зачатый родником водоток фальшиво называется Donaubach, Дунайский ручей. Упрятанный в подземные трубы, через сотню метров он вливается в смирившую горный норов Бригах.
   Это место в 1910 году Фюрстенберги посвятили своему покровителю императору Вильгельму II, обозначив памятную точку античного вида беседкой о четырех колоннах, которой присвоили пышное имя “Дунайский храм”. Этот храм не родившейся еще реки выгодно смотрится с противоположного берега Бригах, с подворья городского музея современного искусства. На выставочную площадку иногда подъезжают от соседнего дома престарелых бабушки в инвалидных колясках: полюбоваться козырными экспонатами – алюминиевым деревом под названием “Портрет дерева” и клубком алюминиевых труб под названием “Портрет камня”. В полутора километрах к западу, за обширным загоном для выпаса княжеских лошадей (формально все еще в границах Донауэшингена), прекрасные девы, вырвавшиеся из плена Властелина горы, наконец-то встречаются: плавная зеленоволосая Бригах соединяется здесь с прямой, как палка, Брег. Брег выглядит скучным рукотворным каналом, а Бригах мила и естественно печальна, ее ложе украшено рыжими водорослями, неторопливыми в колыхании и движении, словно пациентки дома сеньоров Святого Михаэля.

   Вильгельм Шотцер. Вид на Донауэшинген. Акварель. 1827 год.

   На княжескую удочку Фюрстенбергов, пожелавших иметь знаковый географический объект у себя под боком, попались многие – десятки миллионов туристов, – но не таков прославленный французский писатель Жюль Верн. Его приключенческий роман “Прекрасный желтый Дунай” полон каких угодно несообразностей (как всегда у Верна, простительных из-за яркости образов, живости сюжета и веселой наглости автора), но в данном случае популярный литератор оказался точен по крайней мере в главном. “Согласно одной легенде, которая долго считалась географической истиной, Дунай рождается в саду князя Фюрстенберга, – начинает свою речную сагу Верн. – Колыбелью будто бы был мраморный бассейн, в котором многочисленные туристы наполняли свои кубки”. Бассейн (когда он отреставрирован) на самом деле не мраморный, кубок из его ванны зачерпнуть затруднительно, даже опасно – рискуешь кувыркнуться через парапет. Впрочем, для повествования Жюля Верна, как и для течения Дуная, такая мелочь значения не имеет.
   Юную реку, вышедшую из купели, местный скульптор Адольф Хеер, создатель скульптурной группы Donauquelle, изобразил в 1895 году в облике полуобнаженной девочки с морской раковиной в руке. Далекий путь этой нимфетке указывают бескрылый путто и величественная женщина в строгих одеждах, мать Баар. В физической географии Баар – невысокое плато, смыкающееся с горами Шварцвальда. При наличии художественного воображения и эти места в широком смысле можно счесть родиной Дуная, по крайней мере через Баар нерешительный еще Дунай также протекает. До фигур Хеера бассейн у дворца почти четверть столетия украшала другая скульптурная группа, работы Франца Ксавьера Рейха. Эта не слишком привлекательная, откровенно говоря, пара из песчаника теперь передвинута на нулевую дунайскую стрелку, к пункту слияния Брег и Бригах. Баар в интерпретации скульптора Рейха – также мать, с аллегориями плодородия в мощных руках, а вот длинноволосый Дунай, пускающий из морского рога существенную каменную струю, смахивает на голенького мальчика. Памятник живописно окружают заросли матерой крапивы, над ним склоняются немецкие национальные березки, и в солнечную погоду на скамейке в сени деревьев хочется сидеть бесконечно. Напротив, через Бригах, установлен дунайский километровый камень с указателем 2779. Это еще одна версия протяженности великой реки.
   Путаницу вокруг истоков в рассказе “Биография Дуная” высмеял югославский писатель Милорад Павич: “Существуют два Дуная, два ребенка Шварцвальда, причем внебрачный ублюдок ничуть не хуже другого, признанного по закону. Этого первого, незаконного, ребенка Шварцвальда бросили в горах, где он живет как дикарь, предоставленный природе. Второго, законного, усыновил один немецкий граф. Или, точнее сказать, украл его в ближайшем лесу, отвел в свои владения, выкупал, привел в порядок и построил ему перед своим дворцом круглую колыбельку из камня, в которую бросают монетки, чтобы одарить дитя”. Этот граф, уверяет охальник Павич, и сейчас живет в Донауэшингене, только он теперь занят производством пива: “Человек, укравший Дунай, не пьет воду!”
   По мере того как полнится река, ее художественные образы взрослеют, мужают, стареют. Это одна из парадигм речной философии. Свободное течение воды подобно току жизни: маршрут непредсказуем, но конечный пункт, исход определен. Ведь сколь ни широка, сколь ни своевольна река, она обречена на то, чтобы раствориться в море или исчезнуть в песках. Судьба, которую водам Брег и Бригах уготовил Дунай, им самим неведома; точно так же юный лирик Иоганнес Бехер, сочиняя прочувственный стих о родной природе, не мог и представить себе, что в будущем напишет государственный гимн Германской Демократической Республики.
   Скульптор Ян Иржи (Иоганн Георг) Шаубергер, создатель фонтана Цезаря на Верхней площади чешского города Оломоуц (1725), увидел Дунай в облике солидного бородатого мужчины, скрепляющего ладони с другим таким же мужчиной (рекой Моравой) под конной статуей римского августа. Когда через полтора столетия император Австрии и король Венгрии Франц Иосиф решил подарить своей столице монументальную мраморную композицию, он также остановился на речной теме. Иоганн Мейкснер вытесал мускулистого Дуная из глыбы каррарского мрамора. Речной бог получился у Мейкснера не столько водным, сколько – судя по нежности, с которой он обнимает зрелую красавицу Виндобону (аллегория Вены), – земным. У ног этой пары примостился мраморный ребеночек, а по сторонам композиции (в так называемой рампе Альбрехта, это цокольная часть дворца-музея Альбертина) выстроились девушки – притоки Дуная (некоторые с веслами в руках), пылкостью которых их повелителю, возможно, еще только предстоит насладиться. Венгр Лео Фезлер в 1880-е годы выполнил фонтан Danubius на будапештской площади Кальвина (впоследствии перенесенный на площадь Эржебет) в соответствии с античной традицией: его Дунай – значительный бородатый Нептун с трезубцем в руках, а другие главные мадьярские реки – бесспорные наяды.
   Наконец, упомяну о каноне эпохи барокко, знаменитой скульптуре Дуная, установленной не на его берегу, а неподалеку от берега Тибра. Речь идет о работе Джованни Лоренцо Бернини “Фонтан Четырех рек” на пьяцца Навона в Риме. В 1644 году Бернини – как утверждает его биограф, из-за происков недругов – не был допущен к конкурсу на проект памятника папской славе, который обрамлял бы тридцатиметровый египетский обелиск. Однако покровитель скульптора князь Никколо Людовизи, будучи женатым на племяннице Иннокентия X, умудрился выставить макет фонтана Бернини в покоях святого отца. Тот, пораженный совершенством замысла скульптора, отменил конкурс, и Бернини получил выгодный заказ. А замысел заключался в том, чтобы воплотить идею могущества Ватикана в изображениях главных известных к той поре христианскому миру рек четырех частей света. Европу на этом смотре представил Дунай, его партнерами назначены Нил, Ганг и Ла-Плата. Атлетически сложенному из мрамора Дунаю, как географически самой близкой к Ватикану реке, Бернини доверил придерживать не весло или иной простой водный знак, а эмблему высшей власти, герб понтифика – щит с изображением голубки с оливковой ветвью в клюве, символа папской семьи Памфили.
   Никто и не думает подвергать сомнению неземное происхождение рек (“Все реки – дети неба”, – сказал поэт). Первым из известных потусторонних покровителей Дуная считается богиня Дану (Донау). Кельты почитали это божество как мать сущего, хранительницу источника жизни – священных “вод небес” и супругу бога Биле, который перевозит души умерших в иной мир по загробным потокам. На Траяновой колонне в Риме, воздвигнутой архитектором Аполлодором в честь победы войск империи над племенами даков, изображен бог Данубий. Бог наблюдает за тем, как легионеры форсируют Дунай по понтонному мосту. Данубий стал первым речным небожителем, изображение которого в качестве главного мотива появилось на реверсе монеты. Речь идет о денарии (вроде серебряного гривенника) начала II столетия – времени правления того же императора Траяна.
   На каждый из без малого трех тысяч дунайских километров приходится примерно по три года более или менее детально изученной истории человечества, если не обращать внимания на то долгое и темное прошлое цивилизации, когда люди были еще не в полной мере людьми. Каким именем, интересно, они именовали мощную темную реку, которая текла неизвестно откуда и неведомо куда, что думали о ней? Может быть, они думали, что эта река появилась из растрепанной шевелюры какого-нибудь божества, подобно поклонникам индуизма, считавшим, что Ганг проистекает из спутанных волос бога Шивы? В народных легендах, напоминает французский философ Гастон Башляр в работе “Вода и грезы”, неисчислимы реки, проистекающие из мочеиспускания какого-нибудь великана: “Гаргантюа тоже, гуляя, ненароком затопил целую французскую деревню… Капли могущественной воды достаточно и для того, чтобы сотворить мир, и для того, чтобы растворить ночь”.
   Но откуда же на самом деле, если не от Бога праведного, взялся Дунай? Шестьдесят пять или шестьдесят шесть миллионов лет назад отколовшиеся от древнего континента Гондвана материки столкнулись с другим древним сверхконтинентом, Лавразией. В результате образовался широкий горный пояс от нынешних Пиренеев до нынешних Альп, а древний океан Тетис разделился на несколько водоемов относительно небольшой глубины. Реликтом Тетиса считают одну из его бывших впадин, Черное море. На месте нынешней Среднедунайской низменности около десяти миллионов лет назад располагалось мелкое Паннонское море, соединенное с теперешним Средиземным. Паннонские воды высохли или утекли шестьсот тысяч лет назад. Острова превратились в холмы, дно морское стало равниной. С той поры по большому палеографическому счету на этих просторах ничего особенного не происходило. Примерно с той поры из Черного леса к Черному морю и течет Дунай.
   Первое из дошедших до нас описаний Дуная оставил в середине V столетия до Христова Рождества греческий историк Геродот. Он посвятил этой реке пять абзацев четвертой книги “Истории”, названной именем музы трагедии Мельпомены. Дунай, “река с пятью устьями”, помещен на западе представляющей собой “богатую травой и хорошо орошаемую равнину” страны скифов. “Истр – самая большая из известных нам рек, – делится наблюдениями Геродот, – зимой и летом она одинаковой величины. Это первая река Скифии на западе; она становится самой большой, и вот почему: в Истр впадают и другие реки, отчего он становится многоводным… Истр пересекает всю Европу и впадает в море на окраине Скифии”. Геродот в целом правильно описал низовья Дуная и перечислил чертову дюжину его притоков, но о среднем и верхнем течении реки древние греки имели смутное представление и на картах помещали истоки Истра то на склонах Альп, то в Пиренеях, то в стране гипербореев. Выше порожистого ущелья, ныне известного как Железные Ворота, греческие суда подняться не смогли.
   Достоверные сведения о том, откуда берется Дунай, как считается, получили римляне в эпоху императора Тиберия (I век нашей эры) от плененных в боях германцев. Геродот первым из античных ученых упомянул и другую главную европейскую реку – Волгу (названную им Оар), однако считал, что она впадает не в Гирканское (Каспийское) море, а в Меотийское озеро (Азовское море). За двести с лишним лет до Геродота его старший соотечественник Гесиод назвал Дунай “братом Нила”.
   С той поры Дунай исследовали, изучили, охарактеризовали всеми возможными способами сотни или даже тысячи раз, вдоль и поперек, от истока до устья, от первой до последней капли. Самое фундаментальное описание реки составил в первые десятилетия XVII века итальянский натуралист Луиджи Фердинандо Марсильи, положивший на карту почти тысячекилометровую речную границу империи Габсбургов и османских владений. Марсильи логически доработал речную шкалу возрастных сравнений: в его воображении Дунай предстал в облике самого почтенного античного бога, мощного старца Сатурна, которому еще не угрожали гидроэлектростанции. Возможно, Марсильи прав: только такому гиганту под силу ежегодно выносить в Черное море больше двухсот кубических километров (попробуйте представить такой объем!) пресной воды. И все это только для того, чтобы тремя тысячами километров выше по течению, на опушке черного немецкого леса, мраморная девочка с ракушкой в руке снова стряхнула с кончиков пальцев несколько прозрачных капель в незамутненный родник. Так и происходит круговорот воды в природе.
   Другой образец скрупулезного исследования реки – трехтомник общим объемом 2164 страницы и весом шесть килограммов под названием “Навигация и спуск по Верхнему Дунаю”. Это исследование произвел австрийский инженер Эрнст Невекловский, полвека, с начала XX столетия, при всех политических режимах служивший в разных речных должностях. С немецкой педантичностью тщательный Невекловский в мельчайших подробностях пронаблюдал, подсчитал, пронумеровал, переписал, инвентаризовал все водное хозяйство в зоне своей профессиональной ответственности, от впадения в Дунай Иллера (чуть выше города Ульм) до Вены. Это 660, нет, простите, герр инженер, 659 километров. Пожалуй, плотнее Невекловского смог изучить Дунай только один человек – словенский пловец на сверхдальние дистанции Мартин Стрел. В 2000 году он за 58 дней проплыл реку почти от истока до самого устья. Стрел, учитель фламенко по профессии, известен преодолениями Янцзы, Миссисипи и Амазонки. Вот это действительно взгляд на реку изнутри. Big River Man как мог капитализировал свой успех: он выпускает красное вино “речных” марок.
   ЛЮДИ ДУНАЯ
   ЛУИДЖИ ФЕРДИНАНДО МАРСИЛЬИ
   граф и землемер


   Итальянский ученый, военный, инженер и авантюрист граф Марсильи (1658–1730) оставил после себя шеститомное описание Дунайского бассейна – отлично проиллюстрированный свод сведений по географии, гидрологии, минералогии, фауне, флоре речной зоны. Выходец из богатой родовитой семьи из Болоньи, Марсильи в юности отправился в странствия по Османской империи, в 1681 году написал свою первую книгу путешествий “Босфор”, а затем поступил на службу к императору Леопольду I Габсбургу. В бою с османской армией получил ранение и попал в рабство: молодого офицера продали великому визирю Кара Мустафа-паше, в обозе которого Марсильи вскоре стал свидетелем неуспешной для султана Мехмеда IV осады Вены. В 1684 году граф смог вернуться в австрийскую армию в качестве военного инженера, в 1686 году принял участие во взятии Буды, получил в командование пехотный полк. В 1699 году возглавлял комиссию по демаркации границы между государством Габсбургов, Венецианской республикой и Османской империей. В течение полутора десятилетий Марсильи составлял различные описания Дуная, проводил измерения его глубины и скорости течения, анализировал вкус, запах, химические свойства воды и льда, рисовал схемы речного русла и прилегавших к нему топей и болот. Марсильи первым верно зафиксировал на картах главные дунайские изгибы: поворот реки резко на юг выше Буды и резко на восток южнее Илока. Офицерская карьера Марсильи оказалась не столь успешной, как его научные изыскания. В начале Войны за испанское наследство полк Марсильи перевели в Баден-Вюртемберг, в начале 1703 года генерала направили в крепость Брайзах-на-Рейне. Летом город окружил французский неприятель. Оценив обстановку, командование гарнизона приняло решение о капитуляции. Вскоре графа отстранили от службы, обвинив в измене и трусости. Трибунал осудил 27 офицеров гарнизона Брайзаха, коменданта крепости казнили, а Марсильи лишили воинского звания и наград, преломили над его головой шпагу и с позором изгнали из габсбургской армии. Считая суд неправедным, граф пытался обжаловать вердикт, но император Леопольд не проявил ни милосердия, ни понимания. Марсильи покинул венский двор, продолжая бороться за свое честное имя. В Швейцарии он опубликовал апологию капитуляции Брайзаха на четырех языках под девизом “Сломана шпага, но не дух”. Обида на императора побудила Марсильи принять участие в антигабсбургской коалиции в качестве доверенного лица папы римского, но и это предприятие не принесло графу славы и почестей. В 1706 году он возобновил природоведческие исследования – на юге Франции, а затем вернулся в родную Болонью, где принял участие в основании существующих и сейчас Академии искусств и Института наук. Речной опус Марсильи Danubius Pannonico-Mysicus, Observationibus Geographicis, Astronomicis, Hydrographicis, Physicis полностью опубликован в Голландии только в 1726 году. Содержавшееся в рукописи посвящение императору Леопольду автор вымарал. Обширный дунайский атлас, приложение к труду Марсильи, вышел в свет еще через четверть века. Марсильи был талантливым ученым-энциклопедистом эпохи раннего Просвещения: он классифицировал грибы и минералы, открыл в Болонье обсерваторию, описывал римские развалины, заложил основы океанографии и морской биологии. Увлекательно написанная историком Джоном Стойе биография этого дунайского энтузиаста не случайно получила знаковое название “Европа Марсильи”.
   Совсем по-другому задолго до Невекловского и Стрела увидел Данубий поэт и ритор эпохи упадка Рима Децим Магн Авсоний, учитель будущего императора Грациана. В 368 году он сопровождал римское войско в походе за Рейн. В раскинутом неподалеку от места слияния Бригаха и Брега лагере этот Авсоний, в общем довольно скучный автор, сочинил несколько изощренных стихотворений, в награду за которые получил из добычи императора прекрасную пленницу Биссулу. Заунывными гекзаметром и пентаметром шестидесятилетний Авсоний воспел прелести голубоглазой алеманки, которой, вернувшись в Рим, подарил свободу и которую сделал равной себе подданной империи. Поэтически говоря, благодаря Авсонию у истоков Данубия варварка Биссула стала гражданкой Лацио. По дунайским художественным тропам войны и любви за Децимом Магном Авсонием последовали многие литераторы – и идут речной долиной до сих пор.
   Настольной книгой любого исследователя Центральной и Юго-Восточной Европы стала вышедшая в 1986 году (так полностью и не переведенная на русский язык) работа итальянского историка и филолога Клаудио Магриса “Дунай”. За последние десятилетия никто не исследовал дунайский миф так всесторонне, никто не написал о главной староевропейской реке так толково и страстно, как этот почтенный профессор германистики из Триеста. В фокусе размышлений Магриса – вопрос о цивилизационной миссии Дуная. Какова же она? Нести священные немецкие воды на восток? В буквальном и философском смысле орошать Центральную Европу, эту “сухопутную землю в платье из тяжелого зеленого сукна”? Служить сосудом мадьярской и славянской мистики; быть, как и в древней истории, проводником дикой энергии восточных варваров? Или прав другой искушенный путешественник, автор книги “Темза. Священная река” британец Питер Акройд, заметивший: “Вода – это зеркало. У нее нет своей формы и собственного смысла. Река – это отражение обстоятельств: геологических или экономических, вода вмещает все и потому прозрачна”?
   Последнее из ставших международно знаменитыми описаний Дуная составили в 2004 году два молодых в ту пору австралийца, философ Дэниел Росс и кинорежиссер Дэвид Барисон. Они проделали путь от низовий к верховьям реки, произведя при этом около пятидесяти часов видеозаписей. Отмонтированные речные репортажи R’n’B перемежают фрагментами бесед с мощными европейскими умами: философами Филиппом Лаку-Лабартом, Жан-Люком Нанси и Бернаром Стиглером [3], а также кинорежиссером Гансом-Юргеном Зибербергом, автором семичасовой киноленты “Гитлер. Фильм из Германии”. Помимо общих вопросов бытия, все эти дунайские разговоры крутятся вокруг курса лекций другого выдающегося философа, Мартина Хайдеггера, – о природе стихотворчества на примере гимна “Истр”, сочиненного в начале XIX века светочем немецкой поэзии Фридрихом Гёльдерлином. Гёльдерлин, творчество которого считается значимой тенденцией не только немецкой, но и мировой поэзии, два столетия назад воспел сущность Дуная и, рассуждая о немецком гении и немецкой культуре, противопоставлял свой Истр своему же Рейну, о котором, естественно, также сочинил гимн.
   В 1942 году ректор университета во Фрайбурге Мартин Хайдеггер, комментируя скрытый смысл произведений гимнического стихотворца, осмыслил связи германской и античной культур, а также хаоса, в который погрузила Европу и весь мир Вторая мировая война. Хайдеггер открыто симпатизировал национал-социалистам, все время их пребывания у власти пусть формально, но состоял в гитлеровской партии и за это после окончания войны на несколько лет был отстранен от преподавания. Одни критики считают его убеждения трагической ошибкой, отстаивая при этом мнение, что политическая позиция не имеет отношения к научным взглядам; другие уверены: поддержка национал-социализма бросает тень на всю деятельность философа. Авторитет Гёльдерлина, талант Хайдеггера и его темный общественный опыт сделали лекции о гимне “Истр” (целиком опубликованные только в 1984 году) предметом сложного диспута – о добре и зле, мимолетности жизни и вечности смерти, о переплетениях коммунизма и нацизма, о реке жизни и жизни реки. Барисон и Росс, иллюстрируя дунайскими пейзажами комментарии своих ученых собеседников по поводу комментариев Хайдеггера к произведениям Гёльдерлина, выцелили точно: их трехчасовая малобюджетная лента получила призы международных кинофестивалей и на пару лет стала европейским интеллектуальным шлягером. Вот как Росс и Барисон обосновали свой непростой замысел: “Пересекая разрушенную недавней войной Югославию, занятую восстановлением национальной мифологии Венгрию, Германию, которая является одновременно сердцем новой Европы и призраком старой, Дунай как таковой остается главным вопросом познания. Дискуссия разворачивается вокруг самых провокационных вопросов нашего времени: о доме и месте, культуре и памяти, технологии и экологии, политике и войне, – волнующих нас так же, как в 1942 году они волновали Хайдеггера”.
   Это документальное кино подкупает, помимо творческой самоотверженности его создателей (они пустились в рискованное предприятие без всякой гарантии того, что доберутся от низовий до истока), еще и жгучим, пусть и несколько наивным любопытством выросших на другом конце света Росса и Барисона к ключевым событиям европейского XX века. Дунай в “Истре” – всего лишь фигура речи, кулиса, на фоне которой разворачивались драмы мировых войн и апофеоз гигантских строек тоталитаризма. Дунай – водный горизонт новой Европы, кривое западно-восточное копье, на которое история нанизала сотни событий. Этим-то Дунай и интересен, как никакая иная река Старого Света. Нет в Европе другого столь искушенного свидетеля того, с какими болями и мучениями этот старый свет трансформируется в новый. Именно тут много столетий назад переплелись силовые линии германского, романского, славянского, угорского, восточного миров; здесь возникала современная Европа; на этих берегах царили и рухнули по крайней мере семь империй – Римская, Византийская, Габсбургская, Османская, Германская, нацистская, советская; самые разные народы воздвигали на этих берегах пантеоны бессмертным богам и павшим героям, творя трагические и возвышенные дунайские мифы. От бывшего нацистского концлагеря Маутхаузен до бывшего города социалистического будущего – строившегося в чистом поле от фундаментов до фабричных труб бетонного Сталинвароша – всего-то неполный день неспешного речного пути.
   Ну что же, пора браться за весла. Пора ставить парус. “Пора перейти эту реку вброд” [4]. Мне почти удалось совершить такой подвиг на первых же дунайских метрах, у моста за околицей Донауэшингена, ведущего от местного спортивного аэродрома к деревушке Хюфинген. Торпедирующий Бригах справа, Брег создает здесь отмель с подушкой из мелкой гальки, сужая едва родившийся Дунай до ничтожных 17 метров. Ради победы знания над природой я был готов не пожалеть если не самого себя, то закатанных выше колен новых джинсов, однако ринуться в бой со стихией мне помешала осмотрительность спутницы. Старшая сестра воспользовалась запретительным правом первородства. “Был бы ты на коне – другое дело!” – сказала она, и я не нашел контраргументов. Мы довольствовались форсированием первого из всех существующих притоков Дуная. Судя по карте, это 15-километровая река местного значения под названием Стилле-Мюзель, но на деле она является сущим, пусть и бодряще прохладным ручьем. На нашу неуклюжую переправу на тот берег с ироническими ухмылками поглядывали пролетавшие с запада на восток лихие велотуристы. Они только что побывали у фальшивки в Донауэшингене и наверняка поверили в наглую ложь Фюрстенбергов. Скорость мешала им увидеть и понять, что чистые шварцвальдские воды образуют священный Дунай не где-нибудь еще, а именно здесь.
   Два столетия назад Фридрих Гёльдерлин так написал о Дунае в гимне “Истр”: “Он непокорен, нет ему покоя; / На что еще способен он, / Никто не знает”. На трехтысячекилометровом пути от Шварцвальда, Черного леса, до Черного моря Дунай протекает по территории десяти государств. Донау, Дэньюб, Дуна, Дунэря, Дунав, Данубий, Туна, Истр – все это названия одной и той же великой реки. Кстати, самой мутной среди крупных рек Европы. И вовсе не голубой.

2
Danubius. Римский рубеж

   Безлюдье величественного, грандиозного потока – зрелище потрясающее и подавляющее. Милю за милей и снова милю за милей катит река шоколадные воды меж неприступных стен лесов, и почти необитаемы берега… Так проходит день, проходит ночь, и снова день – и так постоянно, ночь за ночью, день за днем: величавое, неизменное однообразие безмятежности, отдых, оцепенение, покой, пустота: символ вечности, воплощение небесного царства, воспетого священниками и пророками, куда так стремятся люди добрые и неосторожные.
Марк Твен. Жизнь на Миссисипи. 1883 год
   Воды любой реки несут в себе опыт границы. Река способна отделять что угодно: страну мертвых от страны живых, память от беспамятства, цивилизацию от варварства, свое от чужого. Река разрезает мир пополам, потому что земля на другом берегу таит в себе не меньшую неизвестность, чем холодная глубина течения. Река – это рубеж, линия обороны, которую, преодолевая неуверенность и страх, выстраивают жители сухопутья. Дунай, как и другие реки, всегда был и до сих пор остается границей. Первыми в дунайской истории границу на его берегу оборудовали римляне.
   Для обозначения линии оборонительных сооружений по периметру Римской империи и самой концепции этой защиты историк Тацит изобрел термин Limes Romanus. Множественное число понятия – limites. Рим, сомнений нет, был государством с обширными лимитами. Буквально лимес – это земляной вал или каменные стены со сторожевыми башнями, которые служили и военными, и таможенными постами там, где границе не хватало естественной защиты. Во II веке нашей эры, когда Римская империя достигла пика территориальной экспансии (6,5 миллиона квадратных километров равнялись двенадцати теперешним Франциям), протяженность ее границ составляла восьмую долю экватора. В итоге лимес широченной скобкой фактически замкнул все Средиземноморье, простираясь от вала Адриана на севере Англии через Верхнегерманско-ретийский пояс в междуречье Рейна и Дуная и Траяновых валов в нынешней Молдавии и на современной Украине до Триполитанского барьера, охранявшего империю от кочевников Нумидии и песков Сахары. К Дунаю (от Рейна) лимес выходил у лагеря Абусина, сейчас это окрестности баварского местечка Эйнинг.
   Дунай представлял собой надежную природную преграду, примерно четыре столетия река честно служила северным лимитом античной цивилизации. Собственно границу империи Дунай обозначал в своем среднем течении (римские провинции Реция, Норик и Паннония) и в самых низовьях (провинция Мёзия). Верховья реки легионеры отвоевали у кельтов и германцев еще до наступления нашей эры, а Дакию, единственную провинцию дунайского левобережья, в начале II столетия покорил один из самых успешных полководцев Рима, упомянутый выше император Траян. Однако вся дунайская долина, едва ли не целиком обширная территория речного водостока, веками оставалась пограничьем, почти всегда нестабильным и довольно часто опасным. Новые варвары, прежде всего германцы и сарматы (маркоманы, квады, языги, роксоланы, позднее готы и вандалы), оказались боеспособными, настойчивыми, кровожадными. В конце концов воинственные дикари погубили империю.
   На берегу Дуная римляне построили восемь десятков укрепленных поселений, некоторые из них превратились в относительно важные административные центры античного государства. Сегодня дунайский мир охотно припоминает эти древние названия, потому что в их звучании чувствуется дыхание великой славы. По Центральной Европе курсируют фирменные пассажирские поезда со звучными римскими именами. В Регенсбурге, Вене, Братиславе, Будапеште, Белграде античные прозвища присваивают дискотекам и ночным клубам, иногда со стриптизом: Castra Regina, Vindobona, Singidunum, Gerulata, Aquincum. Собственно развалины, пылинки лимес, тоже кое-где сохранились, преимущественно в виде упрятанных за заборы прямоугольных фундаментов и укрытых стеклами музейных витрин каменных катакомб, но не только. Средневековые крепостные или замковые стены часто возводились поверх античных, новые дороги мостили поверх старых, и на всем речном протяжении древнеримские кирпичи уже не отличить от германских, византийских, османских, австро-венгерских, да и от современных реставрационных. Однако римский Дунай давным-давно стал понятием фантасмагорическим, виртуальным, это даже не воспоминание, а тень воспоминания. Самые величественные сооружения древних – всего лишь картинка в учебнике.
   Типическая биография памятника античной культуры на Дунае такова. На месте кельтского или фракийского поселения римляне примерно в начале наших времен сооружали забранный рвом и частоколом, а позже каменной стеной с башнями наблюдательный пункт, в котором расквартировывали либо конную когорту (пять сотен всадников), либо двойную когорту пехотинцев (тысяча сто человек). Впервые римские строения превратило в руины, скажем, нашествие свевов или квадов, к примеру, 17 или 167 года, но, после того как варваров оттеснила армия императора Тиберия или Марка Аврелия, легионеры укрепились основательнее. Они обустроили лагерь-каструм на шесть тысяч воинов, окружили его многометровой высоты стеной, имевшей грозные башни и четверо ворот, за которыми селились те, кто солдат обслуживал: торговцы, менялы, ремесленники, крестьяне, боевые подруги. Пронумерованный археологами остов этой башни или этого амфитеатра, этой купальни или этих терм, этого храма или этой казармы нередко можно обнаружить неподалеку от речного берега и сейчас.

   ДУНАЙСКИЕ ИСТОРИИ
   КАК РИМСКИЕ ИМПЕРАТОРЫ ПЕРЕКИДЫВАЛИ МОСТЫ

   Мост через Дунай императора Траяна. Реконструкция Эжена Дюперрекса, 1907 год.

   Первый каменный мост через Дунай построен в 103–105 годах под руководством Аполлодора, арамея родом из Дамаска. Аполлодор считался крупнейшим архитектором своего времени, был любимым каменных дел мастером императора Траяна. Строительство моста, соединявшего римские провинции Дакия и Верхняя Мёзия, велось в сжатые сроки, для возведения каменных опор пришлось на время отвести русло реки в рукава. Длина Траянова моста составляла 1097 метров, ширина – 15, высота над поверхностью воды – 19. С обеих сторон переправу защищали крепостные сооружения. Деревянные арки моста Аполлодор укрепил на двадцати каменных опорах. Мост был разрушен через полтора века по приказу императора Аврелиана: римляне опасались проникновения через Дунай племен готов. В 1856 году обмеление реки обнажило все двадцать опор. Они мешали судоходству, и после долгих дебатов в 1906 году две из них снесли. В 1982 году археологи, исследовавшие речное дно, обнаружили только четырнадцать опор, остальные, как полагают, разрушила вода. Если бы мост Аполлодора стоял до сих пор, он связывал бы румынский город Дробета-Турну-Северин и сербский Кладово. На южном берегу сохранилась римская мемориальная доска, Tabula Traiana, оповещающая о завершении строительства военной дороги. Другой древний мост через Дунай возведен в 328 году по указанию императора Константина I Великого. Циклопическое деревянное сооружение на каменных опорах (длина 2437 метров, из которых 1137 над водой, ширина 5,5 метра, высота десять метров) просуществовало три или четыре десятилетия и, вероятно, было разрушено варварами. Римские хроники сохранили упоминания о построенных в разное время шести мостах через Дунай.
   Давление варваров все увеличивало значение таких лагерей, пока их не покинула наконец римская стража. Случалось и так, что крепость со стоном падала, пораженная смертельным ударом вестготов или остготов; захватчики сжигали здания дотла, стены разрушали до основания. Фрагменты Главных правых ворот или Главных левых ворот, присмотревшись, можно теперь заметить в какой-нибудь средневековой кладке, как, например, в Регенсбурге, где останки Porta Preatoria вмурованы в стены здания постройки XVII века. Но все-таки новые христианнейшие государи чаще строили города на новых местах, а римские развалины обживали лопухи и ящерицы.
   Ровно таково и прошлое Карнунта, сейчас безмятежной деревни Петронелль-Карнунтум в федеральной земле Нижняя Австрия на дунайской полдороге между Веной (римской Виндобоной) и Братиславой (римской Герулатой), а 1800 лет назад – административного центра провинции Верхняя Паннония. Карнунт оставался часовым Дуная почти полный цикл существования империи [5]: год основания этого поселения (6-й нашей эры) упоминает в “Римской истории” Гай Пеллей Патеркул. Деревянные стены вокруг военного лагеря возвели сорок лет спустя, при императоре Клавдии, для постоянной дислокации на этом важном пограничном участке бойцов XV легиона Apollinaris. Именем Аполлона бордовые с золотом щиты легионеров прикрывали Карнунт от набегов с территории теперешней Чехии полчищ маркоманов. Еще через полвека здесь разместили другой легион, XIII Gemina Marcia Victrix (“парный”, от лат. gemina – близнецы, то есть сформированный из разных соединений). Эта воинская часть, на штандартах которой красовалось изображение единорога, так прославилась в сражениях с различными врагами Рима, что получила от императора Нерона когномен “Победитель, благословленный Марсом”, MarciaVictrix. В Карнунте легионеры в общем счете квартировали четыреста лет, пока не получили самый последний, горький приказ командования: прекратить охрану государственной границы.
   Грубая солдатская сила олицетворяла “священную мечту Рима” – его идеалы и его величие, – обеспечивая миропорядок античной цивилизации, Pax Romana. Моралист Плутарх назвал Рим “якорем, который навсегда приютил в гавани мир, долго обуреваемый и блуждавший без кормчего”. Философ ошибся насчет “навсегда”, хотя в отношении сиюминутных обстоятельств оказался прав: “Рим организовал всечеловеческое общество среди ожесточенной борьбы людей и народов”. Другой древний грек, оратор Аристид (II век нашей эры), заметил: “Имя римлянина перестало быть принадлежностью одного города, но стало достоянием человеческого рода”. Рим, как считали многие его подданные, являл собой благо для покоренных народов, стал их общим отечеством, которое легионеры обороняли и на берегах Дуная, и на берегах Евфрата, и на берегах Нила, и на берегах Рейна. На этих дальних рубежах римская цивилизация представляла собой образец для подражания, но в сложном процессе взаимодействия метрополии и провинций складывались предпосылки кризиса империи: созидательная сила растрачивалась, пока не растратила себя окончательно.
   В районе Карнунта Дунай пересекал Янтарный путь, бойкий торговый маршрут, по которому ископаемую смолу веками доставляли в Средиземноморье с берегов Балтики. Тут же располагался речной порт с флотилией в десяток либурн (основной тип корабля в Римской империи) и энным количеством торговых суденышек и рыбацких лодок. Никакого международно-правового режима судоходства Дуная тогда не существовало, правила если и определялись, то двусторонними соглашениями. Самое известное из них – заключенный в 271 году императором Аврелианом и вождями вандалов договор, предоставлявший варварам право заниматься речными перевозками. После распада единой Римской империи торговое судоходство на Дунае надолго пришло в упадок.
   Восточнее каструма в Карнунте располагался богатеющий “гражданский” город с населением в сорок или пятьдесят тысяч человек, привлекавший и варварскую чернь, и латинскую знать. В полисе появились дома зажиточных торговцев и виллы патрициев, за порядком и комфортом в которых наверняка следили прекрасные невольницы и конкубины. Одна такая villa urbana, городская вилла, реконструирована на территории археологического парка на античном фундаменте по старым чертежам и описаниям. С поправкой на время все складывается: сейчас примерно так живут топ-менеджеры российских государственных корпораций. Полы с подогревом, плетеная мебель с накидками пурпурного цвета; прохладная терраса выводит в цветник и фруктовый сад; на кухне и в подвалах – амфоры с кисловатыми местными и сладкими фалернскими винами, корзины с натуральными продуктами вроде капустных кочанов и кукурузных початков. Поучительный музей; я долго бродил по древнего вида вилле, представляя себя то рабом, то вольноотпущенником, то господином. В главном зале с украшенными мозаичными панно потолками улыбчивая официантка покрывала столы накрахмаленными скатертями, готовя вечерний банкет; музеи теперь многофункциональные и самоокупаемые. В тот вечер в фальшивых покоях римского патриция гуляла деревенская свадьба.
   В Карнунте провел несколько лет жизни император-философ Марк Аврелий, под командованием которого в 170-е годы Рим вел изнурительную войну против германских племен. Здесь император сочинил на греческом языке часть трактата “Размышления”. Автора особенно заботили проблемы долга и смерти, и свой моралистический дневник, считающийся образцом античной литературы, он, по всей видимости, не предназначал для посторонних глаз. Рефлексия Марка Аврелия, указывают историки, основана на осознании ответственности за судьбы общества, которое изнутри медленно подтачивало разложение нравов, а извне – набеги варваров. Может быть, и эти строки император начертал, поглядывая с холмов Карнунта в сторону вечного Данубия: “Время человеческой жизни – миг, ее сущность – вечное течение, ощущение смутно, строение всего тела бренно, душа неустойчива; судьба загадочна, слава недостоверна… Все, относящееся к телу, подобно потоку, относящееся к душе – подобно сновидению и дыму. Жизнь – борьба и странствие по чужбине, посмертная слава – забвение…
   Не живи так, точно тебе предстоит еще десять тысяч лет жизни. Уж близок час”.
   Философия научила Марка Аврелия мудрости и милосердию. Он даже “не приказал, а лишь допустил” убийство посягнувшего в 175 году на императорский трон наместника Сирии Авидия Кассия. Марк Аврелий победил и германских варваров, но его триумф – в соответствии с теорией стоицизма – оказался призрачным. Император не успел, как намеревался, учредить на левом берегу Дуная провинции Маркоманию и Сарматию: в 180 году он скончался от чумы в Виндобоне. Кстати, единственная уцелевшая со времен Античности конная статуя – это установленный на Капитолийской площади в Риме прижизненный памятник как раз ему, Марку Аврелию. На металлические плечи императора-философа накинут металлический солдатский плащ, под копытом коня прежде корчился варвар из бронзы.
   Петронелль-Карнунтум тоже гордится своим знаменитым сыном. Единственная местная гостиница, почтенный гастхаус с винотекой, называется Marc Aurel. Вход в этот отель, как и в другие здешние общественные здания, устроен в виде античного портика. В простых, как комнаты офицеров римского легиона, номерах базировались гости той самой свадьбы, это для них до после полуночи отжигал в ресторане танцевальные хиты 1960-х годов местный рок-коллектив. В фойе отеля странным образом отсутствует мраморный бюст великого римлянина, его заменила гипсовая статуя обнаженной девы и яркая картина с портретом попугая ара, выставленная на продажу за две сотни евро. Памятник Марку Аврелию я приметил в соседнем местечке под названием Бад-Дойч-Альтенбург, у автомобильного круга. Там же в направлении запад – восток проходит велосипедная трасса, названная именем римского императора.
   Петронелль-Карнунтум несет бремя минувшей славы со скромным, но зримым достоинством: стены частных домов украшают медальоны с ликами героев и богов; интерьер пивных, меню которых соблазняет “кухней легионеров” (свиная отбивная и сосиски с кислой капустой), украшен мечами и шлемами древних воинов; даже ветеринарная лечебница именуется Canis Carnuntum (лат. псы Карнунта). К Дунаю со стороны жилых кварталов не подойти: моя варварская попытка наскоком проникнуть к реке через лесопосадки закончилась позорным отступлением под осенним дождем мимо громадных цистерн для сточных вод.
   По сравнению с римскими временами Карнунт съежился в двадцать раз. Он стал малонаселенным, двухэтажным, сытым, католическим и совершенно австрийским. Нагляднее всего об античном величии напоминают живописные развалины Языческих ворот, когда-то западного форпоста города. Но и это напоминание смутное: пятнадцатиметровая конструкция из грубо отесанных глыб с единственным уцелевшим арочным перекрытием возвышается в полукилометре от деревни, в чистом поле меж перелесками. Прежде врата замыкали крепостные стены, и можно только представить себе, сколь грозно они выглядели, готовясь к защите от неприятеля. Самый главный враг, время, превратил и эти фортификации в труху и пыль, по уши, по самую макушку втоптав римский полис в дунайскую долину. Теперь под аккуратными беленькими домами жителей Петронелль-Карнунтума и Бад-Дойч-Альтенбурга, под засеянными люцерной и рапсом полями, на которых жужжат трудолюбивые трактора, под пастбищами для коров и лошадей, под автобусными остановками и даже под пиццерией Atrium – всюду, всюду похоронена Римская империя.

   Якоб Альт. Языческие ворота в Карнунте. Рисунок. 1816 год.

   Уже почти полтора столетия здесь ведут раскопки. Сначала раскапывают, чтобы как следует изучить, извлечь главные ценности, а потом по законам науки снова закрывают минувшее сырой землей. Археологи не зря шутят о том, что в их дисциплине исследование памятника является одновременно его уничтожением. В Карнунтуме обнажена всего-то сотая доля территории древних города и военного лагеря: два амфитеатра, небольшой жилой квартал, руины купален. На холме Пфаффенберг, откуда открывается отличный вид на Дунай, вскрыт фундамент храма Юпитера. Прежде здесь курили благовония во славу богов и императоров; когда-нибудь, наверное, откроют ресторан или музей.
   В 2011 году в Карнунтуме с помощью радаров обнаружили развалины школы гладиаторов, как утверждают, одной из крупнейших в Римской империи, по масштабам сравнимой со столичной Ludus Magnus. Ученые тут же объявили эту находку мировой сенсацией, тем более что фрагменты зданий и даже кое-какое оборудование – вплоть до остова деревянного столба на тренировочном полигоне, где начинающие бойцы отрабатывали удары и выпады, – оказались в сохранности. Те гладиаторы, что на потеху туристам пару раз в месяц выступают теперь на развалинах амфитеатра, подобной школы явно не проходили: их боевые достоинства столь же скромны, сколь надежно затуплены их деревянные мечи. Однако публике (и мне!) эти состязания на песчаной арене все равно понравились, ведь ретиарий Валерий так ловко заарканил секутора Вулкана крупноячеистой сетью, а гопломах Лео так быстро достал кривым коротким клинком мурмиллона Прокула. Конечно, этим бойцам, активистам окрестных военно-исторических клубов, далеко до Рассела Кроу из фильма-пеплума “Гладиатор”, вымышленный герой которого, генерал Максим Децим Мерилий, в прологе киносаги отправился на битву с варварами как раз из Верхней Паннонии. Но мы, оказавшись на трибунах, вовсе не жаждали крови. Мы улюлюкали, свистели и развлекались. Мы были милосердны и не опускали больших пальцев к земле, не требовали добить побежденных.
   В реальной истории тот поход легионеров за Дунай состоялся: большой отряд, как сказали бы сейчас, “спецназа” из состава легиона II Adiutrix (“вспомогательный”) под командованием генерала Марка Валерия Максимиана зиму 179/180 года провел в лагере Лаугарицио, отбиваясь от нападений квадов. На месте этого лагеря, на реке Ваг (большой приток Дуная), уже тысячу лет стоит город Тренчин, до Братиславы от него полторы сотни километров. Солдаты Марка Валерия победили врагов и вернулись за лимес, оставив на тренчинской скале горделивую памятную надпись.

   Древнеримская черепаха. Гравюра. Иллюстрация из российского журнала “Природа и люди”. 1915 год.

   В 193 году именно народ и солдаты Карнунта провозгласили императором Рима легата (наместника) провинции Септимия Севера, храброго воина, презираемого знатью: он, уроженец Ливии, хотя и был хорошо образован, но говорил на латыни с африканским акцентом, а потому для “настоящих” римлян оставался варваром. Септимий Север, со своей стороны, недолюбливал патрициев, в историю он вошел как крутой властитель (Severus – твердый, жестокий): “Всех людей, выдающихся происхождением или богатством, он беспощадно убивал, гневаясь, как он притворно утверждал, на врагов, а на самом деле из-за своей ненасытной алчности. Насколько силой духа, выносливостью и опытностью в военном деле Септимий Север не уступал никому из самых прославленных людей, настолько велико в нем было корыстолюбие” (Геродиан. История от Марка Аврелия). Тот же автор указывает, что со времени Септимия Севера даже в преторианские когорты (отряды телохранителей императоров), а не только в обычные армейские подразделения стали нанимать выходцев из придунайских и восточных земель империи. В XIV легион тоже рекрутировали преимущественно варваров или детей варваров; подданство Рима они получали через четверть века службы, после выхода на пенсию. До пенсии, правда, дотягивали немногие: средняя продолжительность жизни в эпоху Античности составляла 22–25 лет.
   И легионеров, и ветеранов, и прочих достойных жителей Карнунта хоронили в том числе и по обе стороны Янтарного пути. Судя по компьютерным визуализациям, этот торжественный погост производил мрачное впечатление: высокие надгробные камни, словно мертвые часовые, тянулись вдоль неумытой дороги на протяжении трех километров. Скорбная трасса уходила от Дуная на юг, к реке Лейте, которой через много столетий будет суждено стать внутренней границей другой империи, Австро-Венгерской. У здания полицейского управления в райцентре Брук-ан-дер-Лейта (этот город ядовито описал Ярослав Гашек в “Похождениях бравого солдата Швейка”) – вероятно, в качестве мемориала древним защитникам правопорядка – установлено надгробие с могилы офицера легиона Apollinaris по имени Луций Коссутий. Он погиб в бою или умер от какого-то недуга 1960 лет назад. Цветов у серого камня я не заметил.
   Свою главную пятиминутку исторической славы Карнунт пережил в 308 году, когда здесь состоялась важная конференция с участием сразу трех глав Римского государства. Действовавший в ту пору император Галерий, уже отрекшийся от власти Диоклетиан и узурпатор Максимиан Геркулий обсуждали, как сказали бы сейчас, способы выхода из острого внутриполитического кризиса, а попросту говоря, делили между собой и своими протеже зоны влияния на востоке и западе необъятной страны, которой уже невозможно было управлять из одного центра. Вроде бы договорились, но ненадолго, и вот вскоре Максимиан под давлением недругов вынужденно повесился, Галерий скончался от “неизлечимой болезни”, а Диоклетиан, “мучимый горем и кручиной”, принял смертоносный яд (Аврелий Виктор. О цезарях).
   “На границах всего римского мира, как по призывному сигналу труб, поднялись самые свирепые народы и бросились на римские владения” (Аммиан Марцеллин. Деяния). От трубного воя страдал и Карнунт: в середине IV века его сожгли в очередной раз прорвавшиеся за Дунай квады. В годы правления Валенсиана I каструм вернули к жизни, однако главной военной базой Верхней Паннонии с той поры считалась Виндобона. Неспокойствие подтачивало империю, она перестала быть монолитом. Многие варварские племена – на правах федератов, союзников Рима, – обосновались и по “эту”, южную сторону Дуная. Лимес утратил непроницаемость, его охрана становилась заботой частных лиц и администраторов провинций; повседневность мало зависела от столицы. После 430 года вслед за легионерами Карнунт покинули многие лишившиеся защиты гражданские жители. Те, что остались, использовали город как кладбище и источник строительных материалов. Почти все древние кирпичи растащили, а последнее, решительное разорение Карнунту причинили пришедшие на Дунай с поздней варварской переселенческой волной венгры. Античный культурный горизонт залегает здесь на глубине полутора метров.
   Римская империя – единственное в истории государство, установившее контроль над Дунаем на всем протяжении великой реки, ни до, ни после этого не удавалось сделать никому. Впервые понятие “граница” в масштабах целой страны перестало быть только метафизическим и стало материальным: эта граница состояла из каменных башен, земляных валов, соснового частокола. На другом конце света, в Азии, в эпоху Сражающихся царств еще более осязаемую “Длинную стену в десять тысяч ли” созидал миллион китайцев. Риму так и не удалось плотно закупорить мраморный, прекрасный, совершенный мир своей священной мечты: эта империя, как и подобает империи, была хищной, она пила соленый пот и злую кровь варваров, а потому не могла существовать без тех, от кого стремилась себя отделить. С помощью лимеса и с помощью Данубия империя попыталась установить предел. В экспозиции одного подунайского музея мне довелось любоваться подстертым изображением на отшлифованной глыбе песчаника. На этом барельефе богиня победы Виктория, попирая земной шар (что символизирует всесилие Римской империи), венчает короной Данубия, воплощение лимеса, надежной границы. Под ногой у Данубия – корабль, а в руках – трезубец и рыбка. Барельеф датирован III веком, тогда римское владычество над северо-востоком изведанного мира казалось незыблемым.
   Дунай еще в доримскую эпоху становился линией соприкосновения античной цивилизации с пестрой варварской вселенной. В конце IV века до нашей эры низовья реки обозначали рубеж царства Александра Македонского. Номинальная, никак не маркированная граница проходила по Дунаю от его устья и до впадения в него реки Олт (у греков и римлян – Алута, теперь в Румынии). После кончины Александра Великого эти территории получил в правление один из его диадохов (преемников), Лисимах, много и не слишком успешно воевавший с фракийскими вождями. Племена гетов и даков сражались за земли, которые считали своими, еще три с половиной столетия. Первым из римских полководцев в 75 году до нашей эры здесь увидел Дунай консул Гай Скрибоний Курион, а к отсечке нашей эры южный берег реки у ее устья замкнула римская провинция Мёзия.
   В этих краях, близ теплого моря, значительно раньше, чем в горах Шварцвальда или на равнинах Паннонии, расцвела античная жизнь. Первыми из цивилизованных (и в древнем, и в сегодняшнем понимании этого термина) народов, обследовавших низовье Дуная, были финикийцы, которые, как предполагают, поднимались на своих биремах от Черного моря по течению реки на сотни километров. Материальных следов финикийских экспедиций по Дунаю не сохранилось, о них свидетельствуют только упоминания в трудах греческих историков. Греки, начавшие колонизацию черноморского побережья двадцать семь веков назад, несмотря на свои приблизительные знания о Дунайском бассейне, тоже вошли в историю как метафорические покровители этой реки. Именно с Грецией соотносит Дунай в стихотворении “Исток Дуная” классик британской поэзии Уильям Вордсворт: Дунай впадает в Черное море, а Черное море в воображении пиита ассоциируется с Орфеем и аргонавтами. Греческая колонизация и в Северном Причерноморье ограничивалась освоением береговой приморской линии. Торговые суда совершали каботажные плавания, поселения колонистов представляли собой оптовые перевалочные базы, принимавшие зерно и звериные шкуры и предлагавшие варварам взамен драгоценные побрякушки, вина, всякие ремесленные изделия. Комедиограф Аристофан писал с иронией: “Греки расселись вокруг моря, как лягушки вокруг болота”. В дельте Дуная “лягушки-путешественники” основали десяток полисов с акрополями, стадионами и форумами. Но даже эти, самые окраинные посты Эллады вносили посильный вклад в продвижение античной истории: и здесь снаряжали солдат и корабли для сражений с персами; и здесь в пору междоусобиц агора (общегражданское собрание) точно так же, как в Фессалии или Беотии, выбирала сторону Афин или Спарты. И в политическом, и в коммерческом отношении истрийские греки ориентировались на свою метрополию, на тот город, откуда на Дунай прибыли пионеры колонизации. Этим городом был Милет, самый богатый из ионийских полисов Малой Азии, выходцы из которого организовали на берегах Понта Эвксинского аж девяносто колоний.
   Одним из первых греческих городов в зоне Дуная считают Гистрию, основанную в середине VII века до нашей эры на берегу черноморской лагуны, северная оконечность которой примыкала к дельте реки. Спустя столетия линию берега переформатировало землетрясение, и лагуна стала озером, теперь именуемым Синое. Значение маленького города, получившего имя большой реки, постепенно уменьшалось, и когда в эти края пришли римляне, они устроили военный лагерь Гальмирис (“соленая вода”) в нескольких десятках километров к северу. Гальмирис стал крайней бусинкой римского ожерелья Дуная; в двух тысячах километров отсюда, неподалеку от истока реки, империя разместила военное поселение Бригобанн. В период расцвета Римское государство держало на дунайском рубеже, от Бригобанна до Гальмириса, треть своей армии – десять легионов по пять тысяч пехотинцев и пять сотен всадников в каждом.
   Гистрия торговала зерном, в этот город вел двадцатикилометровый акведук, пока гарнизон Гальмириса отбивался от набегов аваров и славян, здесь развивались науки и ремесла. Греческое и романское население покинуло оба города в VII веке, когда Византийскую империю потеснили из этих краев булгары. Теперь останки Гистрии, римские храмы которой возведены на греческих фундаментах, символизируют эстетику разрушения еще в большей степени, чем останки Карнунта, поскольку античные строения Карнунта либо сровнены с землей, либо выстроены из новых кирпичей и покрыты новой черепицей; в Гистрии никаких масштабных восстановительных работ не проводилось. Две цивилизации, греческая и римская, зрелость которых разделяет отрезок в полтысячелетия, кажутся в Гистрии одинаково далекими, полустертыми, немыми. Однако произведем несложный подсчет: Гистрия продержалась в живых на кромке дунайской дельты тысячу триста лет. Москва отметит такой юбилей в середине XXV века. Еще тысячу триста лет Гистрия пролежала в руинах. Интересно, какая панорама откроется с Воробьевых гор весной или осенью 3750 года?

   Писать о Дунае иногда все равно что писать на воде. На берегах этой реки люди живут столько, сколько в Европе существует человеческий род, и пытаться проследить динамику передвижений первобытных общностей и “языковых образований” с юго-востока на северо-запад, от устья до истока – занятие одновременно увлекательное и неблагодарное. Ведь Античность – начало европейского мира только в современном его понимании. Греки и римляне, дети железного века, создали городскую цивилизацию, сформулировали этические принципы политики и разработали систему базовых государственных институтов. Однако за спинами тех, кто осваивал и основывал Европу две тысячи лет назад, выстроились в затылок друг другу очень разные века истории: бронзовый, медный, каменный.
   Установлено, что миграция Homo sapiens на территорию Европы с нашей общей прародины, из Восточной Африки, началась примерно 45 тысяч лет назад (применяется такая градация: это срок жизни 1400–1500 поколений) вдоль долин больших рек, прежде всего по так называемому Дунайскому коридору. В эту пору Дунай, тогда еще река без названия, впервые пригодился прогрессировавшему человечеству. Человек разумный заселил Европу в течение жизни 400–500 поколений, в долгой внутриродовой борьбе оказавшись умнее и креативнее другого вида древних людей, неандертальцев. Ареал обитания неандертальцев почти целиком включал в себя и бассейн Дуная. Мне доводилось бывать в хорватском городке Крапина на речушке Крапина (левый приток правого дунайского притока Савы), где когда-то обнаружили сотни неандертальских зубов и костей возрастом за сто тысяч лет. Неандертальцы и кроманьонцы (“ранние представители современного человека”) сосуществовали пять или десять тысячелетий. Как показали недавние исследования, генные различия у двух видов людей слишком велики, чтобы считать вымерших неандертальцев предками наших выживших предков.
   Но эти разногласия, что называется, в прошлом. Шесть или семь тысяч лет назад область Дуная уже была так основательно (по меркам каменного века) освоена, что в современной археологии получил хождение термин “дунайский комплекс культур”. Так обозначают первобытные сообщества, члены которых накопили некоторую творческую энергию и различные умения: очищать местность от леса и засевать плодородные земли, разводить домашних животных и устраивать жилища под названием “длинные дома”. Постепенно, перескажу параграф из школьного учебника, произошел отказ от кочевого образа жизни, основанного на охоте и собирательстве, состоялся переход к оседлому земледелию. Знающие люди утверждают: более важного процесса, чем эта неторопливая неолитическая (или сельскохозяйственная) революция, в истории человечества не было. Понятие в 1923 году сформулировал археолог Вир Гордон Чайлд [6].
   Дунай предлагает прекрасную иллюстрацию того, как дикость человека мало-помалу перерастала в исторически продвинутое варварство, как возникали зачатки частной собственности, как исчезало первобытное социальное равенство. Полвека назад при возведении каскада гидросооружений в Восточной Сербии найдены стоянки людей каменного века. Эта дунайская археологическая культура, Лепенски-Вир (вир на сербском – водоворот, источник, к названию Вир ученый Гордон Чайлд отношения не имеет), возникла около восьми-девяти тысяч лет назад в ущелье Железные Ворота и через полтора-два тысячелетия достигла расцвета. Метод калиброванной радиоуглеродной датировки предков помог белградскому археологу Драгославу Рейовичу установить периодизацию со всей возможной точностью.
   За пять лет полевых работ в радиусе десяти километров от большого поселения, напротив которого на левом речном берегу возвышается скала Трескавац (ее кроманьонцы, по-видимому, считали культовым объектом), ученые обнаружили еще с полдюжины стоянок поменьше. При этом часть зоны раскопок при строительстве ниже по течению Дуная плотины гидроэлектростанции “Джердап I” оказалась затопленной. В 2002 году по низкой воде местный рыбак Момчило Джорджевич извлек из прибрежного ила и песка несколько грубо обработанных мелких валунов с полукруглыми выемками. Предприимчивый селянин вознамерился использовать камни для украшения бассейна во дворе своего дома, однако о странных находках прознал сотрудник местного музея. Камни были опознаны как предметы материальной культуры возрастом в шесть тысяч лет, скорее всего, это фрагменты древнего капища.
   Археологи открыли в Лепенски-Вире фундаменты полутора сотен примитивных построек, множество захоронений и 35 тысяч единиц разных экспонатов, от священных символов и керамических изделий до костяных наконечников копий, гребней, фигурок и свистулек. Люди каменного века внешне мало чем отличались и от древних римлян, и от нас с вами, разве что объем головного мозга у кроманьонцев (полторы тысячи кубических сантиметров) в среднем на десять процентов превышал современные параметры. Эти рыбаки и охотники строили жилища из земли, дерева и камней с полами из известняка, с огнищами и жертвенниками. Люди уже вышли из пещер, они членораздельно общались друг с другом, владели гончарным ремеслом, рисовали и гравировали, довольно тонко выделывали одежду из шкур животных. Ничто человеческое не было им чуждо. Они любили и ненавидели, погребали умерших, посыпая хладные тела красной охрой, хранили память о своих предках, вытачивая их изображения из крупной гальки. Чтобы не разлучаться с родственниками, захоронения устраивали прямо в жилищах, оставляя в полу отверстия, через которые покойным передавали пищу. Террасы у дунайской стремнины стали матерью-землей, в которую, подобно семени в утробу, входили отцы и где они покоились до времени, не оставляя своим попечением живых.
   От скалы Трескавац Дунай просматривается на пять или шесть километров и вверх, и вниз по течению – могучий быстрый поток, зажатый грядами скал и поросших буйным лесом холмов. Выяснено, что за десять тысяч лет местный пейзаж не слишком переменился: вечные сосны, стылые камни, бурая река. Район национального парка “Джердап” – климатическая зона, до сих пор в значительной степени изолированная от внешних вторжений, относительно безопасная и удобная для тех, кто не слишком прихотлив, поэтому, как полагают, древние люди и задержались здесь так надолго. А почему они в конце концов откочевали, объяснил В. Г. Чайлд: потому что, поколение за поколением, ощущали все бóльшую потребность в неолитической революции. Из ущелья переселились на равнины, где сподручнее воевать, пасти стада, вспахивать поля, сеять пшеницу. Так что нельзя сказать, что эти древние люди появились в Лепенски-Вире неведомо откуда и непонятно почему, что они ушли из Лепенски-Вира по неизвестным причинам и незнамо куда.
   Лепенски-Виру еще только предстоит стать музейным комплексом международного класса, поскольку в последние десятилетия Сербия имела немного возможностей заниматься крупными научными проектами. Один сектор раскопок площадью 55 гектаров перекрыт сетчатой конструкцией из бетона, пластика и стекла. Этот каркас защищает от неприятностей погоды черепки, осколки, обломки. Ближайшее к району мертвых стоянок живое поселение, деревня Больетин на речушке (скорее ручье) Больетинке, являет собой пример очаровательного балканского захолустья. Это еще и край древних горняков: местные жители уверены, что как раз на территории общины Майданпек находятся древнейшие в Европе медные рудники.
   Действительно, здесь расположен один из множества очагов Балкано-Карпатской металлургической провинции. Это, конечно, не промышленный, а археологический термин: пять тысяч лет назад металлурги производили массивные топоры-мотыги, втульчатые топоры-тесла и наконечники, клинообразные тесла-долота. В Европе обнаружены сотни или даже тысячи поселений каменного века, близ дунайских берегов таких поселений десятки или даже сотни. Их следы тщательно исследуют, классифицируют и музеефицируют. Наука узнаёт все больше, но все же о жизни древнего человека она не знает почти ничего.
   Единое индоевропейское языковое образование начало распадаться в конце III тысячелетия до нашей эры. Носители разных диалектов медленными волнами растекались к Балканскому региону, к Италии, к северу от Альп. Одни языки исчезали, другие развивались и сохранились. От древнеевропейской общности (вначале она разделилась на два ареала, кентум на юге и западе Европы и сатем в центральной части Евразии) постепенно и в разное время отсоединились греки, кельты, италики, германцы. Кельтский период на Дунае начинается примерно с IX века до нашей эры, в письменных источниках эти племена, заселявшие верховья и среднее течение реки, впервые упоминаются как давно сложившаяся общность около 600 года до нашей эры. Начиная с Гекатея Милетского (около 500 года до нашей эры) и Геродота древние авторы рассказывают о кельтах, “варварском народе, проживающем по ту сторону Альп” и отличающемся от соседних племен языком, обычаями, обликом и политической организацией. Германцы в конце концов вторглись в кельтские земли с востока, а римляне с юга. Как ни трубили воинственные гельветы и бойи в бронзовые фанфары-карниксы с раструбами в виде голов животных, за два-три столетия кельтские племена, жившие по законам родоплеменного общества, были уничтожены, вытеснены или ассимилированы.
   Напомню: считается, что именно кельты дали Дунаю имя, перенесенное сейчас в большинство европейских языков. Многие римские приречные лагеря и крепости возникли на руинах кельтских укрепленных поселений (оппидумов). На шести сохранившихся до наших дней кельтских языках говорят около миллиона человек в Бретани на крайнем западе Франции и на Британских островах. На берегах Дуная никаких кельтов не встретишь, от кельтов сохранились только могильники, а вот кельтская мифология оказалась сильнее времени. В Центральной Европе в острой моде кельтские легенды о герое Кухулине и быке с тремя журавлями, кельтские предания о жрецах-друидах, кельтские узорчатые кресты, кельтские протяжные песнопения, кельтские обряды сбора омелы и поклонения духам природы.
   Если кельты, как выяснилось, пришли на Дунай, чтобы в итоге отсюда уйти, то германцы и славяне пришли, чтобы здесь остаться. Формирование германского этноса принято относить к VI–I векам до нашей эры. В восприятии римлян Германия ограничивалась с запада Рейном, с юга Дунаем, с севера Океаном. Вертикальной границей внутри варварского мира – между Германией и Сарматией – считалась река Висла (Vistula). Сарматия простиралась через земли Северного Причерноморья до Нижней Волги. Лесные северные области Восточно-Европейской равнины представляли собой неизвестные для римлян земли. Предки славян впервые упомянуты в произведениях первых веков нашей эры: в трудах римских и византийских авторов славяне именовались склавинами, антами и венедами (или венетами).
   Средневековые авторы долгое время не имели доступа к античной литературе и излагали сведения о прародине и древней истории варваров без опоры на греческие и римские источники. Монах Киево-Печерского монастыря Нестор в “Повести временных лет” (начало XII века), исходя из библейского предания, ведет славянскую летопись от Вавилонского столпотворения. Первоначально, по мнению Нестора, славяне поселились на Дунае, “где есть ныне Угорьска земля и Болгарска. И от техъ словенъ разидошася по земле и прозвашася имены своими, где седше на котором месте”. Эта версия легла в основу дунайской теории происхождения славян, остававшейся популярной до начала XX столетия. Однако предположения Нестора не подтвердились: первое достоверное упоминание о расселении славян в бассейне Дуная относится к VI столетию. Тогда войска византийского императора Юстиниана сдерживали напор варваров, переправлявшихся с левого берега реки на правый. Славяне не стремились осаждать города, довольствуясь пригодными для земледелия полями. Ромеи называли пришельцев “спорами”: их можно было рассеять, но нельзя было уничтожить.
   Первое славянское государственное образование Само было дунайским, оно возникло на территориях нынешних Чехии, Западной Словакии, Восточной Австрии и Северной Словении в 623 году (этот племенной союз распался через три с лишним десятилетия под напором Аварского каганата). К концу того же века контроль над нижним Дунаем установило Первое Болгарское царство. К VIII веку славяне расселились на Балканах, прижав Византию спиной к Эгейскому морю. Латинский автор из Испании Исидор Севильский писал: “Славяне захватили у ромеев Грецию”. Термин ultra Danubium (Задунавье), которым ученые монахи обозначали заселенные варварами территории, утратил смысл, потому что Дунай перестал быть рубежом, лимитом цивилизации. Наступили темные века раннего Средневековья. Отныне Великая река просто несла свои воды с запада на юго-восток.
   Славянский порыв на юго-запад Европы представлял собой эпизод сложных миграционных процессов, в общей сложности занявших несколько столетий. Главный вектор Великого переселения народов – с востока на запад, с периферии Римской империи к ее ядру, и долина Дуная стала одной из осей этого потока: пришельцы продвигались против течения реки. Первым импульсом Великого переселения народов принято считать вторжение в Европу гуннов в 375 году. Давление на дунайскую границу возросло еще больше, потом эта граница открылась, и не только в Карнунте: готы опустошили Балканский полуостров, а позже и Италию. Прекратил существование рейнский лимес; франки, бургунды, вандалы завладели Галлией, Испанией, севером Африки.

   Отто Альберт Кох. Германские варвары на поле боя. Окружной музей округа Липпе, Детмольд, Германия, 1909 год.

   Поздняя Римская империя была государством с сакрализованной властью, едва ли не восточной деспотией. Двор самодержавного императора образовывали “спутники” – одновременно и друзья, и чиновники, и слуги. Подробная табель о рангах различала чины “знатнейшие”, “сиятельные”, “почтеннейшие”, “светлейшие”, “совершенные” и “выдающиеся”. Закат античной государственности ученые, помимо прочего, объясняют тем, что римляне во многом утратили понимание общественного блага, страна рассматривалась как собственность императора. Римляне усвоили идеологию рабского подчинения властелину, за которую некогда так презирали варваров. Процитирую Михаила Гаспарова (“Авсоний и его время”): “В IV веке империя еще держится, в V веке она сломается, в VI веке остатки античной городской цивилизации будут ассимилированы сельской цивилизацией Средневековья… Римские императоры сделаются марионеточными фигурами в руках варварских военачальников”.
   4 сентября 476 года предводитель придунайского германского племени скиров Одоакр, видный военачальник империи, стал первым варварским властителем Рима. Свергнутый им подросток Ромул Августул (“августишка”) и сам был по крови наполовину “дикарем”, сыном секретаря вождя гуннов Аттилы. Монархические регалии (диадему и пурпурную мантию) Одоакр отослал в Константинополь, может быть, потому, что решил: отныне Римская империя утратила смысл своего существования. Население некогда миллионного Вечного города, истощенного осадами и грабежами, в ту пору составляло всего пятьдесят тысяч человек. Как показало развитие событий, вождь варваров не ошибся: без императора нет Рима.
   На юго-востоке еще сияла звезда Византии, которой суждено было погаснуть только через тысячу лет, но Западная Европа после падения Римской империи осталась достоянием германских королей и латинских епископов. Константинополю потребовалось не одно поколение стратигов и миссионеров, чтобы “переварить” и хоть немного цивилизовать пришельцев, чтобы вернуть свои границы на дунайские берега, чтобы на Балканах возникло “Византийское содружество наций”. Так британский историк русского происхождения Димитрий Оболенский называл “наднациональную общность христианских государств, в которой Константинополь был центром, а Восточная Европа – периферийным доменом”. Стержнем этой “периферии” оставался Дунай, что и дало повод современному российскому исследователю Владимиру Петрухину назвать эту реку “главной координатой начальной славянской истории”.

3
Donau. Священные воды

Гастон Башляр. Вода и грезы. 1942 год
   Исток великой реки – одна из интерпретаций Великого Немецкого Начала. Такую интерпретацию (конечно же далеко не я один) заимствую у Гёльдерлина, понимавшего реки как оси, собирающие воедино мир. Изучение наследия этого творившего на рубеже XVIII и XIX веков поэта, вообще-то лишь умеренно популярного среди своих современников, но со временем превратившегося в пророка, столетие назад вдруг сообщило значимый импульс развитию мировой словесности. Отечественный литературовед удачно охарактеризовал такое явление как “историю творчества, отложенного на век”. Переводы, переложения, толкования, декламации стихов классика немецких романтизма и идеализма обозначаются в гуманитарной науке как “гёльдерлиновское возрождение” и дают материал для размышлений филологам, философам, теологам. Если изучаешь немецкий Дунай, Гёльдерлина не обойти. Он вырос в Баден-Вюртемберге, неподалеку от Шварцвальда, но дело, конечно, не в местной географии: “речная поэзия” Гёльдерлина, его гимны о Дунае и Рейне содержат в себе концептуальный мировоззренческий заряд.
   Гёльдерлиновская германская вертикаль – Рейн, рожденный в ледниках Швейцарии и изливающийся в Северное море в Нидерландах: “Покинув горы, привольно / Себя почувствует на немецкой почве, / Умиротворится и расправит члены”. В “горниле” этой реки, уверен Гёльдерлин, “будет все подлинное, чистое коваться”. Четыре пятых Рейна, самой протяженной реки современной Германии, приходится на немецкую территорию (863 километра). Рейн – неисчерпаемый резервуар древней и современной немецкой мифологии, и Гёльдерлин только один из ее певцов. В бассейне Рейна расположен Тевтобургский лес, в кущах которого восставшие германские племена под предводительством вождя Арминия в 9 году разбили армию Квинтилия Вара, установив речную границу своего варварского царства с Римской империей. На берегах Рейна развернулось действие средневековой саги “Песнь о Нибелунгах” и, соответственно, оперного цикла Рихарда Вагнера “Кольцо Нибелунгов”. В рейнские воды Вагнер погрузил хранительниц бесценного клада прекрасных наяд Воглинду, Вельгунду и Флосхильду, а Генрих Гейне – деву Лорелею, сладким пением лишавшую рыбаков разума и осторожности. “Книгу песен” переводил в числе прочих и Александр Блок:
Пловец и лодочка, знаю,
Погибнут среди зыбей;
И всякий так погибает
От песен Лорелей.

   В гимне “Рейн” Гёльдерлин называет исток реки, ниспадающей из альпийских ущелий в Боденское озеро, “бешеным полубогом”, от которого в страхе бегут люди, “увидев, как бьется он в мрачной своей западне”. Словно неземное существо Рейн ведет себя потому – поясняет, в частности, российский теоретик искусства Михаил Ямпольский, – что, повинуясь рельефу горной местности, река вначале поворачивает назад к истоку, а затем водопадом устремляется вниз. Исток таким образом – одновременно и падение, и становление. Это и есть противоречие реки, по существу описывающее то, что в заметках о трагедиях Софокла Гёльдерлин назвал “противонаправленными ритмическими модуляциями”. В трагедиях, считал немецкий стихотворец, одна ритмическая волна движется от начала к концу, а другая – от конца к началу. Когда возникает наложение этих волн, поэтический метр требует цезуры, “чистого слова”.

   Скала Лорелей. Открытка 1900 года.

   Дунай, как подмечено в одной философской книге, существует “в противопоставительном соответствии Рейну” [7]. Дунай (по телеологии Гёльдерлина – западно-восточное немецкое измерение) отдает Германии пятую часть общей дистанции, если сверяться по современным границам, 647 первых своих километров. Сила и значение матери Donau не только в том, что ее скрытые в пущах Шварцвальда истоки делают эту реку символом и вдохновителем немецкого национального гения. “В верховьях Дунай течет нерешительно, – пишет один из исследователей творчества Гёльдерлина. – Его темные воды временами останавливаются и, завихриваясь в водоворотах, даже теснятся назад. Почти так, словно бы из того места, где река впадает в чужое море, проходило вторичное, спорящее с источником течение”. Вот и рождается “чистое слово”. Первые двести или триста километров Дуная действительно полны таких вот остановок и завихрений, они и впрямь способны вселить в путника меланхолию.
   Начатый Гёльдерлином в 1803 году и оставшийся незаконченным гимн “Истр”, в котором Верхний Дунай назван именем, данным древними греками низовьям реки, философски истолковывает это странное противодвижение: река возвращается к началу, превращается в собственный исток. Ключевая идея Гёльдерлина, очарованного Античностью, вот в чем: родник западной цивилизации – в Греции, и Запад теперь не уплывает вдаль, а движется в обратном направлении, как Истр или Дунай, к своему завершению в Германии. Понятая философски река связана не только с немецкой, но также с античной и азиатской географией: сакральный поток приходит к немцам с Востока через Грецию (от двух райских рек, Инда и Алфея). “Исток дунайского истока” оказывается не на западе, в метафизическом смысле река струит воды против собственного течения. Своевольное километровое исчисление Дуная от его конца к началу может, конечно, противоречить и научной традиции, и здравому смыслу, но позволяет желающим двигаться по этой реке в обоих направлениях, одновременно и удаляясь от истоков, и приближаясь к ним. Гёльдерлин таким образом заставил Дунай совершить изящный “гесперийский поворот”.
   Мартин Хайдеггер, автор одной из главных книг мировой философии ХХ века “Бытие и время”, подкрепил свой построчный анализ гёльдерлиновского речного гимна выводом о том, что Германия и есть западная цивилизация, естественная преемница греческого европейского начала. Продвигаясь на восток, Дунай, соответственно, может либо терять германскую духовную силу, либо, напротив, сообщать ее расселившимся ниже по течению реки народам. Австралийские авторы докэпопеи “Истр” иронически обыгрывают этот посыл: они фокусируют кинокамеру на несомых Дунаем скоплениях пластикового мусора; бесчисленные техноостровки представляют собой бесполезные и бессмысленные маяки цивилизации, в начале XXI века уже, естественно, не немецкой, а общеевропейской. Впрочем, в новой объединенной Европе как раз Германия играет ведущую роль. История повторяет саму себя: совершив роковые петли Первой и Второй мировых войн, она возвращается к описанным Гёльдерлином истокам.

   ДУНАЙСКИЕ ИСТОРИИ
   КАК ДЕВА ОБЕРНУЛАСЬ РУСАЛКОЙ

   В сентябре 1836 года в Париже состоялась премьера балета Шарля Адольфа Адана “Дева Дуная”. Романтическое представление в двух актах и четырех картинах следовало законам жанра: чистыми чувствами управляют волшебные силы. Специально для прима-балерины Марии Тальони балет поставил ее отец, балетмейстер Филиппо Тальони. Тальони считают лучшей европейской танцовщицей XIX века, именно она ввела в практику юбку-пачку и пуанты. Сюжет балета-сказки таков: юная красавица по имени Полевой Цветок (ее, сироту, нашли малышкой на цветущем поле) влюблена в Рудольфа, молодого оруженосца (по другой версии – сына) важного барона. Однако и сам властный аристократ останавливает свой выбор на Fleur-de-Champ. Влюбленные в отчаянии, ведь злая судьба оказывается сильнее их чувства. Чтобы не достаться постылому, девушка бросается в Дунай. Рудольф, помрачившись рассудком, также топится в реке. Влюбленные встречаются в пучине. Убедившись в силе их страсти, Нимфа Дуная возвращает Полевой Цветок и Рудольфа в мир людей. Балет стал европейской сенсацией. Через год отец и дочь Тальони отправились на гастроли в Петербург, а в 1838 году “Деву Дуная” поставили в Большом театре. За три десятилетия до Адана образ дунайской нимфы заинтересовал австрийского композитора Фердинанда Кауэра: он сочинил оперу-феерию “Дева Дуная” (другой вариант “Дунайская русалка”), впервые поставленную в Вене в 1798 году. Драматург Карл Фридрих Генслер взял за основу сюжета легенду о Лорелее и ее безответной любви к прекрасному рыцарю. Генслер и Каэур заменили Рейн Дунаем, а драму превратили в бытовую комедию: романтический зингшпиль рассказывает о превратностях русалочьей жизни. Опера в различных интерпретациях стала популярной в Европе. В России ее поставили в 1803 году под названием “Днепровская русалка”: это история любви крестьянской девушки Лесты и князя Видостана. Арию из первого акта оперы Каэура упоминает в “Евгении Онегине” Александр Пушкин. В Австрии “Дева Дуная” была еще раз актуализирована в 1950-е годы – как авангардистский спектакль – творческими силами столичной Wiener Gruppe.
   Еще почти через полвека ироническую концепцию дунайской сути изложил Милорад Павич, наблюдавший реку из своего белградского окна. Три странички его вязкого текста “Биография Дуная” – явная издевка над Гёльдерлином и Хайдеггером. Устье Дуная, пишет автор “Хазарского словаря”, было открыто раньше истока, поскольку река протекает от ада к раю. Чтобы попасть в преисподнюю, нужно просто скользить вдоль потока, а к небесам приходится с усилием плыть в неизвестность. Река времени и Дунай несут воды в разных направлениях: время течет с востока на запад, а река увлекает корабли и путников из сегодня во вчера, в глубину веков. Рыба, поднимающаяся на нерест от Черного моря, не способна поэтому состариться, замечает между прочим Павич.
   Мастерство стихотворца Гёльдерлина заключалось в умении связывать философию и поэзию так, чтобы сгладить между ними границы. Развитое чувство изящного воспитало в поэте художественное отвращение к действительности, идеалы он искал в прошлом, под вечными небесами Эллады, в античном мистицизме. Для многих стихов Гёльдерлина, отмечают литературоведы, характерны настроения язычника, благоговеющего перед величием божественной природы. Поэзия, как часто бывает, переплеталась с жизнью. Юношескую ипохондрию Гёльдерлина, зарабатывавшего на жизнь преподавательской практикой, усилило страстное чувство к матери одного из учеников Сюзетте Гонтард. Эта Сюзетта, жена франкфуртского банкира, ответила пииту взаимностью, но роман был обречен на драматический финал, поскольку обманутый муж быстро разобрался в ситуации. Свой идеал женщины 27-летний Гёльдерлин вывел в главном труде жизни, романе в письмах “Гиперион”, в образе жрицы Диатимы. Болезненная любовь к Сюзетте-Диатиме, как считают биографы, обострила психическое расстройство Гёльдерина и буквально свела его с ума, увы, не только в поэтическом смысле слова. А Сюзетта вскоре зачахла от инфлюэнцы.
   Все главное – шесть томов философских стихов, философской прозы и романтических писем – Гёльдерлин сочинил к сорока годам. Еще свыше трех десятилетий полупомешанный гений прожил в Тюбингене под присмотром сердобольной семьи плотника Циммера. На похороны поэта не приехали ни члены его семьи, ни друзья юности Георг Гегель и Фридрих Шиллинг.
Не напрасно реки
Не высыхают. Но как?
Им нужен знак,
Не меньше, чтобы как-то солнце
С луной нести в покое, неразлучно,
И днем и ночью течь вперед, и чтобы
Приятно было небу отражаться —

   вот верная философия поэзии и жизни! И впрямь, почему не высыхают реки? Нужно ли иное объяснение: реки текут, чтобы в них приятно было небу отражаться…

   Пафос антично-алеманских аллегорий набрал особенную популярность в Центральной Европе после окончания Наполеоновских войн (в немецкой историографии этот период известен как Освободительная война 1813–1815 годов) и образования Германского союза, в очередной раз обозначившего политическое и мировоззренческое единство десятков разных немецкоязычных территорий, от Кёнигсберга до Люксембурга, от Бреслау до Шверина. В отличие от поэта-философа Гёльдерлина, преклонявшегося перед античной традицией, но подчинявшего ее национальному началу (поэт называл это “освобождением от греческой буквы”), диктовавшие своими волей и кошельком художественную моду правители той поры старательно следовали нормам классицизма. А классицизм подразумевал принятие греко-римского искусства как абсолютного образца для подражания. Живописная долина немецкого Дуная предоставила великолепные возможности для архитектурных экспериментов. Главный и самый пылкий среди царственных немецких экспериментаторов – король Баварии Людвиг I Виттельсбах, старавшийся превратить свою столицу Мюнхен в “новые Афины”.

   ДУНАЙСКИЕ ИСТОРИИ
   КАК КОРОЛЬ ВОЗВОДИЛ ПАНТЕОНЫ

   Карстен Дёрр. “Вальхалла”. 1845 год.

   В 1827 году Людвиг I распорядился начать на холме над Дунаем, близ местечка Донауштауф в десяти километрах от Регенсбурга, строительство Зала славы Walhalla. Вальхалла в немецко-скандинавской мифологии – небесный чертог для павших в бою доблестных воинов. Идеологическая цель проекта, который Людвиг замыслил, еще будучи принцем, заключалась в том, чтобы подтвердить преемственность Германией античной культуры. Архитектор Лео фон Кленце (автор проекта здания Нового Эрмитажа в Петербурге) не искал оригинальности: за образец пангерманского пантеона он взял главный храм древних Афин, Парфенон. В Зале славы установлены скульптуры “великих немцев” и посвященные им мемориальные доски. В отличие от мифической Вальхаллы, где пировали только воины, немецкий рай Людвига I предназначен также для ученых и поэтов, писателей и художников, государственных деятелей и служителей культа. Главный мраморный персонаж “Вальхаллы” – сам баварский король в римской тоге, увенчанный лавровым венком (памятник установлен после смерти Людвига). Главным критерием отбора “великих” стала их принадлежность к немецкой культуре, поэтому среди героев “Вальхаллы” – представители многих государств, в том числе России: Екатерина II Великая, фельдмаршал Христофор Миних, князь Михаил Барклай-де-Толли и граф Иван Дибич-Забалканский. К моменту открытия Зала славы, осенью 1842 года, в пантеоне были увековечены имена 160 человек. Сейчас в “Вальхалле” 195 памятных знаков (из последних дополнений: Альберт Эйнштейн, Конрад Аденауэр, Генрих Гейне, Софи Шолль). На следующий день после открытия Зала славы Людвиг Баварский заложил первый камень в фундамент Зала освобождения Befreiungshalle. Этот пантеон на холме Мехельсберг у города Кельхайм возведен в честь освобождения германских государств от Наполеона. Строительство начал архитектор Фридрих фон Гертнер, а продолжал и завершал в 1863 году (на личные средства Людвига, в 1848 году потерявшего трон) все тот же Лео фон Кленце.

   Лео фон Кленце. 1856 год.

   Это сакральное здание подчинено масонской нумерологии, многое в его размерах кратно шести. По внешнему обводу пантеона, который из-за его оригинальной формы в шутку сравнивают с газохранилищем, установлены 18 фигур, символизирующие германские племена (в их число включены чехи и мораване). Вот что писал о Befreiungshalle Клаудио Магрис: “Освободительные войны 1813–1815 годов и реформаторский дух, выразителем которого стали просвещенные политики и генералы, имели мало общего с националистическим пафосом, в духе которого построен этот памятник. Германия поры пробуждения переживала короткий миг прогресса, обновления, надежды. Германия, которая воздвигла памятник на берегу Дуная, стагнировала в условиях политической реакции”. В 1842–1850 годах Лео фон Кленце построил по воле Людвига I еще один Зал славы – на мюнхенском лугу Терезиенвизе, где проводится пивной праздник Октоберфест. В античном портике установлены скульптуры знаменитых баварцев, а перед павильоном воздвигнута бронзовая статуя Баварии.
   Король окружил себя людьми искусства и культуры, учредил Академию художеств, занялся возведением помпезных зданий в греко-римском стиле и коллекционированием античных скульптур. В политической области романтические увлечения эксцентричного монарха проявились в содействии восстанию греков против Османской империи. В 1833 году, после упразднения в освобожденной десятилетием ранее Элладе республики, Людвиг согласился на избрание своего сына, 17-летнего Оттона, греческим королем. Это недешево обошлось баварскому казначейству, вынужденному поддерживать разоренную чужую страну. Оттон процарствовал в Афинах почти три десятилетия, затем был низложен революционерами и еще при жизни своего отца вернулся на родину.

   Людвиг I Баварский. Литография. 1830 год.

   Поэт и царь напомнили об античном прошлом Дуная, причем если в древнеримской системе координат эта река была последним рубежом освоенного мира, то для набиравшей силу Германии она стала важной скрепой национального единства. Современник Гёльдерлина и Людвига, экономист Фридрих Лист указывал, что “естественная” ориентация немцев на юго-восток, по течению Дуная, увеличит германское могущество. “Частью немецкой души, немецкой славы и немецкого страдания” еще через столетие назвал Дунай историк Генрих фон Србик. Србик выступал за распространение германских идеалов в Центральной и Восточной Европе, формирование под немецким влиянием универсальной цивилизации. Из дунайских славян могут получаться немцы, считал он, подобно тому как из варваров получались римляне. Однако настоящая культура может быть только немецкой, как прежде настоящей культурой была только античная.
   Главные дунайские памятники “германской античности” – конечно, возведенные по велению короля Людвига пантеоны немецкой славы. К “Вальхалле” от дунайского берега ведут 358 мраморных ступеней, на крутой холм Мехельсберг от реки поднимается кривой дугой километровая лесная дорожка. Мне покорились обе символические вершины германского духа. Здесь каждый квадратный сантиметр цветного камня, свезенного из разных уголков Немецкого Мира, продуманно подчинен восхвалению славного прошлого и возвышению национального гения. Ничто не предоставлено случаю, все рассчитано до мельчайших деталей, все – рельеф местности, лесной пейзаж, человеческие умения и таланты, солнечное освещение, даже порывы ветра – служит тому, чтобы подчеркнуть, обрамить, оформить, высветить, оттенить гордую идею величия, ради осуществления которой Людвиг Баварский не пожалел ни своих времени и воображения, ни вдохновения и карандашей своих архитекторов, ни средств из своей казны, ни сил и стараний тысяч своих подданных.
   Немецкие победы здесь охраняют мраморные валькирии [8] (одна символизирует храбрую быструю победу; другая – победу, добытую ценой больших жертв; третья – решающую победу после кровавого сражения и т. д.); о немецких свершениях здесь рассказывают многофигурные мраморные барельефы; мраморные аллегории немецких земель склоняются здесь к мраморному трону Германии. 34 крылатые девы Зала освобождения, вставшие в круг, символизируют 34 существовавших в пору строительства пантеона германских государства; 17 бронзовых щитов несут на себе указания о германских викториях; на 18 мраморных таблицах высечены имена победоносных германских полководцев. “Пусть все немцы всегда чувствуют, что у них есть общая родина – родина, которой можно гордиться!” – воскликнул король Людвиг на церемонии открытия “Вальхаллы”. “Пусть немцы никогда не забудут, почему нужна была битва за освобождение!” – начертано мрамором на узорчатом полу Befreiungshalle. С 45-метровой высоты через стекло круглого купола прямо на эту надпись падает сноп холодного света. Другого освещения Победы не предусмотрено.
   Панорамные виды с цоколя Зала славы и с галереи Зала освобождения являют два разных образа немецкого Дуная. Через реку от “Вальхаллы” – и налево, и направо, к Регенсбургу, – сколько хватает глаз, расстилается сельскохозяйственная равнина, в бесконечную перспективу которой уплывают немецкие облака, пока ты, болтая ногами, сидишь на прохладном камне (чтобы не испортить классических очертаний пантеона, здесь не предусмотрены поручни, объявления предупреждают: будьте осторожны, не упадите!). От Мехельсберга Дунай серебряной, сверкающей на солнце мокрой змеей уползает в Вельтенбургское ущелье, в скалистую долину и рыже-ржавые леса. Середина осени – лучшее время для таких турпоходов; пышное природы увядание созвучно величию Германской Вечности.
   Самые многочисленные посетители Людвиговых пантеонов в этот сезон – энергичные пенсионеры, на склоне лет проводящие последнюю инвентаризацию того, чему их полвека назад учили в школе. Это дети первого послевоенного поколения, зачатые привыкшими рассчитывать семейный рацион по пищевым карточкам матерями от вернувшихся из военного плена отцов. Бодрые старички, в крепких дорожных ботинках и сами еще крепкие, они настойчиво преодолевают ступени “Вальхаллы”. Из Кельхайма беззаботный речной теплоход доставляет туристов в монастырь Вельтенбург, на дегустацию самого старого в мире (ab 1050) темного монашеского пива. Германия их родителей не пережила испытания собственным величием – рейх уже рассыпался, только его гранитно-мраморные пантеоны стоят на дунайских холмах.
   Мнение о Дунае как о немецкой реке и мнение о законном немецком праве на полный контроль над этой рекой укреплялись по мере того, как крепла и развивалась германская идея. После разрешения прусско-австрийского конфликта [9] и образования Германской империи Дунай превратился в один из каналов распространения теории и практики пангерманизма. На этнических картах Европы той поры территория расселения немцев похожа на комету, обращенный на восток хвост которой теряет сотни капель “космического вещества” – немецкие анклавы разбросаны аж до Волги и Урала. В начале XX века на тему немецкого проникновения на юго-восток много теоретизировали в журнале Die Freie Donau, “Свободный Дунай”. При национал-социалистах реку назвали “германским водным путем”: завоевания рейха потребовали активной навигации и использования энергетического потенциала реки. Гитлер счел Дунай “потоком будущего”, связанным с Доном и Днепром через Черное море; в рейх – пусть и против дунайского течения – стали поступать с оккупированных территорий нефть и зерно.
   Главным портом Дуная, “новым Гамбургом на юге”, назначили Вену. Министерство вооружений разработало “великий проект Железных ворот”, предусматривавший запуск на Дунае “энергетического сердца” – строительство ГЭС для снабжения электричеством промышленных объектов на Балканах (в изменившихся политических условиях такой проект в 1964–1972 годах осуществили Югославия и Румыния). Разрабатывались планы соединения Дуная с разными морями: Северным, Балтийским, Адриатическим, Эгейским. Немцев юго-востока Европы национал-социалисты предполагали сосредоточить в окрестностях Белграда; сербы подлежали расселению, а город – переименованию. Немецкая община мечтала о создании независимого национального государства в междуречье Дуная и Тисы. Но вожди рейха решили иначе: в 1941 году к северу от Белграда, на территории сербского Баната [10], был образован “всего лишь” самоуправляемый немецкий административный район.
   Теперь немецкий Дунай заканчивается, как ему и велено картами, строго в местечке Обернцелль (а австрийский – строго в местечке Хайнбург), потому что политкорректность начала XXI века не позволяет реке и каплей переливаться за границы. Германский водный слалом по “потоку будущего” обернулся катастрофой. Идеологический и военный порывы национал-социализма перечеркнули усилия многих поколений немцев, которые своим трудом, упорством, талантом столетиями покоряли и осваивали некогда девственный дунайский край. Теперь в этом краю память о Гёльдерлине живет рядом с памятью об Адольфе Гитлере, которая куда более материальна, зрима, осязаема, чем все античные и средневековые руины.
   Кастрюля Зала освобождения и храмина Зала славы, монументальные песнопения эпоса о германском походе по Дунаю, вызывают (по крайней мере, у человека русского культурного круга и советского образования) довольно сложносочиненные эмоции. Я пытался перевести эти ощущения в словесные образы, обгоняя пыхтящих по ступеням “Вальхаллы” пенсионеров и глядя с верхотуры Befreiungshalle, как яркой золотой звездой падает за Дунай немецкое солнце. Скажу вот так, не без некоторого пафоса: это памятники победам, начисто отрицающим возможность поражения; это возвеличение подвига, не ведающего о страдании; это гимн доблести, не знающей позора. Снова листаю Гёльдерлина и Хайдеггера: если у немецких славы и гордости есть истоки, то их следует искать и у истоков Дуная.