Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Первые мобильные телефоны стоили 2000 фунтов за штуку; батарея в них держала заряд минут 20.

Еще   [X]

 0 

Балерина из Санкт-Петербурга (Труайя Анри)

Знаменитый писатель, классик французской литературы Анри Труайя открывает перед читателями панораму «царственного» периода русского балета эпохи правления Александра III.

Год издания: 2005

Цена: 19.99 руб.



С книгой «Балерина из Санкт-Петербурга» также читают:

Предпросмотр книги «Балерина из Санкт-Петербурга»

Балерина из Санкт-Петербурга

   Знаменитый писатель, классик французской литературы Анри Труайя открывает перед читателями панораму «царственного» периода русского балета эпохи правления Александра III.
   Пышные гала-представления, закулисные интриги, истории из жизни известнейших танцовщиков конца XIX – начала XX столетия: патриарха русского балета Мариуса Петипа, мятежного и искрометного Дягилева, царицы-босоножки Айседоры Дункан – все это глазами молодой балерины, ученицы Императорской балетной школы в Санкт-Петербурге.


Анри Труайя Балерина из Санкт-Петербурга

I

   Боюсь, что разочарую любителей хронологии, ведь началом своей жизни считаю не 8 августа 1876 года, когда я появилась на свет, а тот прекрасный сентябрьский вечер 1885-го, когда мой батюшка представил меня, дрожащую и онемевшую, тому, в чьей власти было мое будущее. Они были знакомы довольно долго, но отнюдь не были похожи друг на друга – сходными были разве что высокий рост, милые морщины на лице, седеющие волосы да живой взгляд. Но батюшка мой начисто выбривал щеки, а верхнюю губу его украшали тонкие, подкрученные кверху усики с заостренными кончиками, тогда как у Мариуса Петипа была короткая ухоженная бородка с проседью – мне казалось, что она добавляла ему представительности. Они были ровесниками – шестьдесят три почтенных года стукнуло Мариусу Петипа и столько же – моему батюшке, а мне было всего только девять; но, по правде сказать, не столько разница между желторотым моим отрочеством и их умудренной старостью приводила меня в оцепенение, сколько авторитет того славного мужа, который принимал нас в своем пышном кабинете в Императорском театральном училище в Санкт-Петербурге. То, что мне удалось выведать про него и там и сям, произвело бы впечатление на любую охочую до светских сплетен мадемуазель. Я же была всего-навсего ребенком и горела желанием больше им не быть. Из разговоров взрослых я узнала, что знаменитейший Мариус Петипа родом из Марселя, прибыл в Россию лет тридцать восемь назад, уже стяжав блистательную славу танцовщика во Франции, Бельгии и Испании; что и прежде своего первого ангажемента в Петербурге он шагал от триумфа к триумфу; что он пользовался большим уважением у самого Государя Императора, что весь двор был без ума от его выступлений на сцене, равно как и его постановок, и что, будучи назначенным на важную должность профессора Императорского театрального училища, а затем директора балетного отделения, он обладал властью воспитывать русских танцовщиков и танцовщиц, способных бросить вызов иноземным звездам, наезжающим с гастролями в столицу. Престиж чародея Петипа рос из года в год, и многие проницательные, но не обладающие тугими кошельками родители почитали большой честью видеть свою дочь среди учениц великого маэстро петербургской сцены. Будучи слишком юной, чтобы увидеть какой-нибудь из его балетов, я восхищалась им, доверяя мнению других. Впрочем, я знала назубок перечень его творений и имена балерин, выступавших в этих спектаклях, ибо в нашем семействе сценическая жизнь была неисчерпаемым источником разговоров. Отец мой, Иван Павлович Арбатов, был знаменитым мимом в эпоху моего рождения, а матушка, Ирина Арбатова, – опереточной певицей и, говорят, имела недурной успех в спектаклях «Талисман» и «Дочь мадам Анго». Сраженная чахоткой, она угасла, когда мне не исполнилось и шести. Но благодаря ей до самого последнего ее вздоха, как и благодаря моему отцу, я купалась в атмосфере соблазнительных канканов и легких интрижек кулис. Еще ни разу в жизни не выйдя на подмостки, я уже пребывала частью театральной публики. Проживи моя матушка чуть дольше, я, может быть, по ее примеру увлеклась бы пением. И поныне в моих ушах звучит мамино выводящее вокализы контральто – она любила упражняться перед гримировочным столиком. Едва научившись лепетать свои первые слова, я уже пробовала, в подражание ей, изображать разные мины на лице и мурлыкать куплеты, глядя на себя в зеркало. Но пела я из рук вон дурно, и родительница от души смеялась над моими фальшивыми нотами и ужимками. Проживи дольше, она, конечно же, научила бы меня азам своего искусства – увы, Господь не дал! Ее безвременный уход окончательно спутал мои отношения с музыкой – все, что напоминало о прошлом, причиняло мне боль. Что до батюшки, то он и вовсе был сломлен: то ли бунтуя против жестокости судьбы, то ли с тоски по ушедшей благоверной, а только взял да сдружился с бутылкой. Его пьяные загулы сопровождались проявлениями буйства, погребальными стонами, а то и потерями памяти. Такое падение, конечно, не могло укрыться от глаз артистической среды, и батюшку моего больше не приглашали даже на самые скромные провинциальные гастроли. Вынужденная праздность и нужда побудили батюшку на отчаянный шаг – явиться на поклон к Мариусу Петипа. В мечтах своих отец уже видел меня достигшей успеха там, где его постигла неудача. Я знала, что, отчаявшись удержать семейство на плаву, он возлагал большие надежды на меня, и одна мысль об этом парализовала меня на месте.
   Началом нашему визиту послужили слащавые любезные разговоры. У батюшки моего был угодливый вид заискивающего попрошайки, а у Мариуса Петипа – разом покровительственный и презрительный, что меня тут же немало обеспокоило. Маэстро устремил на меня холодный изучающий взгляд, словно я была рождественской гусыней, вывешенной в мясной лавке. Сказать по совести, я его сразу возненавидела. Изучив меня анфас, он с ворчанием обошел вокруг меня, вернулся к своему столу, уселся в кресло, погладил бородку, подкрутил двумя пальцами кончики усов и изрек:
   – Любезный мой, что-то больно бледная и больно чахлая она, твоя Людмила!
   Я никогда не считала себя прекрасней утренней зари, но это замечание, брошенное французом, привело меня в ярость. Я подняла голову и, ни слова не говоря, обдала его презрительным взглядом – но, смутившись собственной бравадой, мигом опустила глаза. И вот уже папенька спешит ко мне на выручку.
   – Так это всего лишь внешность, – поспешно пробормотал он. – Зато какая у нее страсть к танцу!
   Откуда он это взял? Я разом отвернулась, чтобы Петипа не прочел на моем лице обратного.
   – Страсть к танцу! – воскликнул маэстро. – Перед испытанием все так говорят. А после трое из четверых меняются во мнении. Слишком уж кажется суровым!
   В голосе француза звучали поющие интонации, определить которые я не могла никак и лишь позже узнала, что это акцент, свойственный югу Франции. В ту пору в России все сколько-нибудь достойные личности считали большой честью бегло изъясняться по-французски. Матушка моя достигла совершенства в этом языке, выступая во французских оперетках; порою они с отцом вели завзятые споры по-французски – ради забавы, но еще и затем, чтобы их не понимала наша служанка Аннушка. Между тем Мариус Петипа продолжал настойчиво выспрашивать:
   – Так ты говоришь, у нее любовь к танцу? А имеет ли она хоть какие-нибудь о том понятия?
   – Да, да! – вскричал мой батюшка. – Мама учила ее, когда она была совсем крохотной…
   Еще одна ложь!
   – Очень жаль, – отрезал Петипа и скорчил гримасу.
   – Почему?
   – Потому что я предпочитаю начинать с чистого листа!
   Мой батюшка тут же нашелся:
   – Да это были всего лишь общие указания. Самая малость, которую можно ожидать от женской грации!
   – Ну хорошо, хорошо! – сказал Петипа, смеясь. – Увидим все, когда наступит время. А пока я не могу ничего обещать. Я запишу Людмилу на медицинский осмотр. Потом устроим ей небольшое испытание на пригодность. И только тогда будем знать, сможет ли она посещать регулярные занятия в балетной школе или ей следует отдать предпочтение иному поприщу. Сам видишь, я счастлив буду доставить тебе удовольствие, но малейшего снисхождения от меня не жди. Я слишком люблю свое ремесло, чтобы деликатничать, и знаю, что ты меня поймешь!
   – Да, конечно, – пробормотал отец с выражением сомнения. – Полагаюсь на абсолютную искренность с вашей стороны!
   От меня не укрылось, что батюшка мой величал своего собеседника на «вы», тогда как тот ему откровенно тыкал. Петипа похлопал его по плечу и рассеянно добавил с выражением сочувствия:
   – Не терзайся, милый мой! Приведи Людмилу завтра утром ровно в десять часов. Я приглашу врача из школы. И если девочку сочтут годной по здоровью, я запишу ее на приготовительный курс Ольги Стасовой. Это великолепная наставница начинающих. Она позаботится о твоем милом кузнечике!
   Когда же он был искренен? Когда хмурил брови и в голосе его звучала суровость или когда мазал медом, чтобы заглушить горечь абсента?
   Получив из уст маэстро титул кузнечика, когда сама воображала себя скорее быстрокрылой стрекозой, я из вежливости натянула на лицо улыбку. Улыбнулся и отец – мне показалось, что он на седьмом небе от счастья. Но это лишь усугубило мою досаду.
   Домой я вернулась раздосадованная на Петипа – уж слишком высокомерно он обращался с нами, как будто мы приходили к нему клянчить медный грошик. Но батюшка мой торжествовал.
   – L’affaire est dans le sac![1] – выкрикнул он по-французски, едва захлопнув за мной дверь квартиры.
   В этот вечер он пребывал в таком волнении, что в продолжение всего нашего с ним ужина тет-а-тет без удержу пил как бочка. Как всегда, прислуживала нам за столом старушка Аннушка, моя бывшая кормилица. И вдруг отец – глаза кроличьи, нижняя губа отвисла, – хлопнув залпом пятый по счету стакан водки, поставил стакан на стол и обратился ко мне со скорбной речью. Он начал с жалобы на отсутствие средств для оплаты моего обучения и даже для существования нас обоих, и вот поэтому обстоятельства принуждают его рассчитывать на меня – пожалуй, только я смогла бы вытянуть семью из беды.
   – Если Мариус Петипа займется тобой и сделает из тебя великую балерину – тогда прощай заботы и нужда! – проворчал он. – А иначе конец. Ты видишь, что стоит на кону… Все зависит от тебя. Трудись прилежно, слушайся его во всем – и мы спасены! Я знаю, что благодаря мне и моему прошлому комедийного актера он к тебе настроен благосклонно… Но этого недостаточно… И он недвусмысленно дал нам это понять… Не жди от него снисхождения! Не жди!
   В ходе этой патетической речи он налил себе до краев шестой стакан, вылакал и с легким стуком поставил на стол. Язык у него заплетался. Взгляд помутнел. Он начал икать и вдруг ударился в слезы, повторяя мамино имя, точно литанию.
   – Ирина, Иришенька… На кого ты нас покинула? Без тебя я и шагу не могу ступить. Я б хотел уснуть и больше не проснуться. Попроси Господа там, на небесах, чтобы Петипа взял ее к себе! Господь поймет тебя… Сделай это ради нас! Там, в небесной выси, тебе это будет легче, чем нам, на грешной земле!..
   Мне было жаль отца. Ему и самому было немного стыдно, потому что его слезные ламентации, которые он произносил, конечно, на родном языке, были понятны Аннушке. Желая пресечь эти жалобные речи, я крепко обняла его и поддержала за руку, когда он вставал из-за стола.
   – Вот несчастье-то, Господи Иисусе! – проворчала Аннушка. – Да еще при дочери! Господь отвернулся от нас, бедных грешников!
   Аннушка вздохнула полной грудью и отвела отца к нему в комнату. Я помогла ей уложить его в постель. Бедная моя кормилица все повторяла:
   – Вот несчастье-то! Вот несчастье-то!
   – Не обращай внимания! – воскликнула я. – Тебе не понять: у него большое сердце, которое рвется из груди наружу!
   – Скорее, у него брюхо как бездонная бочка, – строго сказала Аннушка. – С большого отчаяния человек обыкновенно выбирает из двух утешений – либо молитва, либо водка. Он предпочел хмельное – вижу, как тебе больно, моя крошка!
   Едва улегшись, отец тут же почил глубоким сном; я же последовала за Аннушкой на кухню, чтобы помочь ей вымыть и убрать посуду. Потом, как обычно, склонила колени перед старинной семейной иконой и обратилась к Богородице с молитвою о здравии моего отца и о моем спокойном сне, мысленно добавив еще несколько слов к Пречистой деве, чтобы она явилась этой ночью к мосье Петипа и под покровом его блаженного сна умолила принять маленькую Люду Арбатову в Императорскую школу танца. Аннушке хотелось уложить меня в постель; я отказалась наотрез – ведь я уже не была дитятей. Все же я почувствовала себя утешенной, когда, перед тем как уйти, наша милая служанка осенила меня крестом, как это делала моя покойная мать и как иногда делал отец, когда бывал трезв. Нечего и говорить, что этой ночью сон мой не был покоен: я все танцевала до умопомрачения, слышала гром рукоплесканий и благодарила Мариуса Петипа, который сделал меня звездою Мариинской труппы…
* * *
   Утро вернуло меня к состоянию реальности. Батюшка мой отряхнул с себя похмелье, я – остатки волшебного сна. Протрезвевши, примирившись друг с другом, мы зашагали по направлению к Императорской балетной школе. Я знала, что несколько минут спустя нам предстоит расставание на пороге этого славного учебного заведения. Если меня примут в число учениц Ольги Стасовой, под высокое покровительство Мариуса Петипа, моя судьба будет вершиться из года в год в этих прославленных стенах. Школа танца при Императорских театрах находится в непосредственном ведении Его Величества. Дирекция хлопочет о юных пансионерах и пансионерках с утра до вечера. Помимо танцевальных курсов в программу обучения включены занятия по русскому и французскому языкам, математике, всеобщей истории, географии и истории искусства. Одежда, предметы для школьных занятий, еда, медицинское обслуживание – все оплачивается из царской казны. Позже, становясь профессионалами, учащимся назначается жалованье, сумма которого зависит от вклада, привнесенного в дело хореографии. Среди них титулованный балетмейстер Мариус Петипа выбирает исполнителей ролей в спектаклях, которые ставит на столичных сценах. Все зависит от этого всеведущего и вездесущего француза, а также от директора Императорских театров Ивана Всеволожского, которого моя родительница представляла мне как человека сведущего и со вкусом, но при всем том услужливого царедворца. Итак, отныне роль отца в моей жизни отходит к другим – теперь управлять моей судьбой суждено Ивану Всеволожскому и Мариусу Петипа. Что ж, для батюшки моего привычное дело – уходить от ответственности. Это, говорит он, его житейский опыт и философия. А я так думаю, что это – забота о собственном покое, а то и просто врожденная трусость. Как поставить ему это в укор? Ведь он мой родитель. Я обязана ему всем. Не за край ли его сюртука я цеплялась, оказавшись с глазу на глаз с главной персоной Императорской балетной школы?…И вот в утреннем тумане передо мною открылась Театральная улица – широкая, пустая и холодная, как мое будущее.
* * *
   На пороге училища отец обнял меня и пожелал удачи. Он попытался изобразить на лице молодцеватую уверенность, хотя я догадывалась, что он был обеспокоен не меньше моего. Мне вдруг показалось, что я вторично стала сиротой. Я кинулась ему на шею. Он же ласково, но твердо отстранил меня:
   – Ступай! Забудь про меня! Забудь.
   – Но ведь это невозможно! – вскрикнула я.
   – Возможно! Вот увидишь! Ты не должна больше думать ни о чем другом, кроме танца!
   – Разве танец в состоянии заменить мне папу, маму и дом родной?
   – Думаю, что да! – ответил родитель в приступе тоски. – Отныне твой дом – здесь!
   Он ущипнул меня за мочку уха, повернулся на каблуках и удалился, тяжело ступая. Я проводила его взглядом. На моих глазах он дважды пошатнулся. Значит, явно принял на грудь, несмотря на утренний час, чтобы набраться куражу и довести меня до училища. Подавленная торжественным фасадом здания, я не знала теперь, вхожу ли во дворец или в тюрьму. Когда я переступила порог, то услышала звуки фортепьяно, отмерявшие ритм какому-то незримому танцевальному экзерсису. Мне казалось, что под звуки этой завлекательной мелодийки весело подпрыгивал весь дом. Покачивая головкой в ритм, я улыбнулась в пустоту и позабыла моего бедного батюшку-пьянчужку, который, пошатываясь, возвращался к себе в жилище, где его ждали одиночество, водка и воспоминания о моей бедной матушке.

II

   Школьный врач признал меня годной к требующему силы и выдержки обучению искусству танца. Теперь предстоял вступительный экзамен перед комиссией, возглавляемой Мариусом Петипа. Вместе со мною испытание проходили еще четыре девочки. Командовала парадом сама госпожа Стасова – нам было предложено шагать в такт, прыгать, кружиться и бегать под аккомпанемент рояля, чтобы мы явили очам многоуважаемого жюри нашу природную грацию. В процессе прохождения испытания у меня сложилось впечатление, что Мариус Петипа проявляет ко мне любопытство, а движения мои забавляют его. Когда мы наконец остановились, едва-едва дыша, г-жа Стасова сухо велела нам подождать результата в соседней комнате. Явившись четверть часа спустя, она объявила, что из всей группы испытание прошла я одна. Остальные могли одеваться и уходить. Пока удрученные неудачей соперницы корчили гримасы, г-жа Стасова известила меня, что ввиду благоприятного мнения комиссии я буду принята в приготовительный класс на годичный испытательный срок, по истечении которого мои педагоги смогут принять окончательное решение, суждено ли мне быть зачисленной в Императорскую школу танца в качестве пансионерки. Если да, то мне останется только подтверждать своим талантом и прилежанием надежды, которые возлагает на меня дирекция. Она также сказала мне, что за послушание учащихся по выходе из стен училища неизменно ждет заслуженное вознаграждение. По ее словам, танцовщицы, приглашаемые в труппы императорских театров, состоят двадцать лет на службе, по истечении коих получают пенсион и право заключать контракты в других местах. Вещая мне обо всех этих обязанностях и привилегиях, она была исполнена такой чопорности, что мои радость и гордость уже начали сменяться паникой; мне казалось, что моя вчерашняя беззаботность очутилась под угрозой, что на плечи мои обрушится военная дисциплина и что меня ожидают не театральные кулисы, а некое подобие армейских казарм. Лицо госпожи Стасовой, сходное с лошадиным, и мстительный взгляд подчеркивали строгость ее речей. Меня внезапно осенила мысль написать батюшке письмо с мольбою забрать меня домой. Пока я писала в своем воображении отчаянные строчки, ко мне пришли проститься не принятые в школу девочки. Они вздыхали, шмыгали носом, что-то бурчали, и было ясно, как они завидуют моей удаче. Когда девочки шагнули за порог, Стасова сперва убедилась в том, что они удалились, а затем обернулась ко мне, переменившись в лице, на котором теперь сияла улыбка.
   – Ну, вот мы и остались вдвоем, – сказала она. – Им грустно, бедняжкам! Что сделаешь, таков закон артистического мира! А вы, Людмила, полагаю, счастливы?
   Мне недостало мужества признаться ей в своем смятении.
   – Да, да, конечно! – пролепетала я.
   – Мосье Петипа находит немало грации в ваших движениях. Заверяю вас в этом, поскольку обыкновенно-то он скуп на комплименты!
   Эти простые слова перевернули меня всю. Тоска в груди исчезла, утонув под волнами ликования. Конечно, меня по-прежнему тревожила перспектива со дня на день разлучиться с родительским домом и окунуться в неведомый, а возможно, что и враждебный мир. Но в то же время мысль о том, что меня столь высоко оценил Мариус Петипа, наполняла меня лестной гордостью, несколько заглушившей горечь от расставания с отцом. Да вот и он сам: беспокоясь о результате, он ожидал меня в маленьком зале, предназначенном для посетителей. Пришел, не известив об этом, дабы не беспокоить меня перед выходом пред очи многоуважаемой комиссии. Когда мы встретились, он в страстном порыве обнял меня, и я была так рада скрасить ему преклонные дни доброй новостью, что почувствовала себя совершенно счастливою впервые с тех самых пор, когда судьба отняла у меня родительницу. Тем не менее отец, как ни поздравлял меня, все же пытался умерить мой восторг.
   – Дело еще не выиграно! – повторял он. – Все тяготы еще впереди! Стисни зубы, дорогая моя…
   – Будь уверен, – ответила дражайшая дщерь. – Как я высоко ни прыгну, а всегда твердо стану на ноги!
   На гребне этой экзальтации я не могла понять, кто из нас двоих потихонечку сходит с ума.
* * *
   По правде говоря, к повседневной школьной дисциплине я привыкла куда быстрее, чем думала. Строго расписанный по часам режим отвлекал меня от мыслей о неудобствах моего нового существования. Я едва могла перевести дыхание между двумя занятиями, так что пожаловаться на судьбу или даже предаться неким тайным мечтаниям было вовсе недосуг. Ровно в восемь часов утра густой звон колокола сотрясал весь дортуар. У каждой пансионерки была своя кровать, отделенная от соседних легкими завесями, и над каждой кроватью непременно висела икона. Надзирательница, которая задолго до того была уже на ногах, тормошила нас, вытаскивала одну за другою из теплых кроваток и бдительно следила за нашими омовениями. В умывальной комнате находился огромный старинный медный, похожий на карусель, сосуд с кранами; под этими кранами, обнаженные до пояса, мы умывались ледяною во всякое время года водой, а надзирательница, блюстительница нравов и личной гигиены, еще и подвергала скрупулезной инспекции наши зубы, уши, шеи, ступни и руки. Затем, вычищенные до блеска, точно кастрюльки у доброй хозяйки, одетые в форменные коричневые платья с белым воротником, заплетя в косички волосы, мы собирались на общую молитву, которую вслух нараспев читала одна из девочек перед иконой, возле которой красной звездочкой мерцала лампадка. Но вот отзвучали святые слова, и мы, построившись в пары, направлялись в столовую, где нас ожидали кипящий чай и маленькие мягкие хлебцы со свежим маслом, а иногда и с вареньем. Мы вкушали наш завтрак, стараясь растянуть удовольствие, под безразличным взглядом Императора Александра III и Императрицы Марии Федоровны, чьи портреты висели в глубине зала, украшая стену. За этими краткими мгновениями расслабления следовали пытка и упоение уроком танца.
   По правде говоря, я одновременно ожидала этого ежедневного мучения и проклинала его. Самым тяжелым для меня было учиться вставать на пуанты. Вставая на вертикально вытянутые пальцы, я стискивала зубы, чтобы не завопить, так как боль пронзала мои кости до лодыжек и до икр. Потом изо дня в день я открывала для себя, что эта противоестественная поза становится мне все более привычной и что я уже могу с легкостью и точностью сделать на пуантах несколько па. Каждую победу, одержанную над страданиями, я ощущала как реванш, который сближал меня с великими представительницами ремесла. Экзерсисы, которые я поначалу ненавидела, теперь казались мне вполне терпимыми, если не сказать благотворными. Я знала, я инстинктивно чувствовала, что эти первые испытания в конечном счете приведут меня в рай – на театральные подмостки. Запыхавшаяся и сияющая, я любила глядеться в большое, во всю стену зеркало – в ряду учениц, одетых в одни и те же тюники, выполняющих одни и те же движения – рука на палке, ноги ритмично взлетают вверх и опускаются в прежнее положение. Устремив на нас свой непреклонный взор, госпожа Стасова отбивает ритм тросточкой по паркету. Подле нее – сгорбленный пианист-концертмейстер с бородкой и в очках, силящийся вложить в свои аккорды толику сантимента. Госпожа Стасова хоть и русская, но команды отдает по-французски, ибо этот язык и в ту пору был и ныне остается универсальным языком балета.
   – Plié! Battement! Demi-plié! – командует она шероховатым голосом. И мы повинуемся ей, несмотря на боль, пронзающую нам фаланги пальцев ног, – нас более всего пугает мысль: вдруг не понравимся нашей мучительнице. Придет время, и мы узнаем, что такое fuetté, enchaînement, arabesque[2]… От групповых экзерсисов переходим к индивидуальным. Но, как я ни старалась быть прилежной, госпожа Стасова постоянно казалась недовольной… Высота, с которой она бросала взгляд на наши усилия, была соразмерна с тем уровнем совершенства, которого она от нас ожидала. Порою детская душа моя бунтовала, и тогда я говорила себе, что этой женщине доставляет садистическое удовольствие заставлять мои колени, мои ступни, мои руки и все мое тело делать упражнения, которые раздирали их по частям и которые тем не менее надо было делать. Когда я, осмелясь, пошла на авантюру – попросила несколько секунд передышки, чтобы дать отдохнуть моим ноющим членам, она разозлилась:
   – Если вы сдаетесь при первых признаках усталости и боли, то вы не будете достойны взойти на сцену! Вы должны знать, чего желаете! Если вы стремитесь стать танцовщицей, вам нужно отныне подчинить себя железной дисциплине. Чем больше вы претерпите боли, тем ближе подступите к желанной цели. Побейтесь об заклад против самой себя, что преуспеете – вот это важно!
   В один прекрасный день я, расхрабрившись, показала ей подозрительные пятна, выступившие на моих танцевальных туфлях. Я стерла пальцы ног в кровь, которая в конце концов просочилась сквозь ткань. Вместо того, чтобы выбранить меня, наставница заявила энергическим тоном:
   – Браво, Людмила! Вот увидите, жертва ремеслу будет не напрасной!
   Назавтра она научила меня прикладывать к пальцам ног холодные компрессы, чтобы облегчить страдания. Эта неожиданная cнис-ходительность воодушевила меня. Мне так захотелось иметь «стальные пальцы», как выражалась сама госпожа Стасова, что вскоре я стала даже сожалеть, что уроки танца ограничивались одним часом в день – все остальное время занимали курсы русского и французского языков, арифметики, истории, географии… Вскоре мне стали надоедать даже чинные прогулки парами в школьном саду; я с нетерпением ждала, когда же снова окажусь у палки возле огромного зеркала во всю стену и до ушей моих долетят бодрые звуки музыки, исполняемые старым пианистом-концертмейстером и размечаемые приказами и постукиванием тросточки «госпожи Стасовой». И вот я снова в балетном классе – в воздухе пахнет пылью, потом и канифолью. Безразмерное зеркало безжалостно отражает мои мельчайшие погрешности, но мне кажется, что я замечаю в нем и свой прогресс в искусстве дивном, которое, без моего ведома, становилось для меня второй религией. Я ощутила себя новообращенною в эту неоспоримую искрометную и требовательную веру. Готовая все принести ей в жертву, я в то же время ожидала, что все воздастся мне сторицей.
   Я не забывала ни на мгновение, что пока еще была всего лишь на испытательном сроке, и сгорала от нетерпенья и тоски, считая дни до главного испытания, по итогам которого меня должны были либо окончательно зачислить ученицей Императорского театрального училища, либо изгнать как ни на что не годную. Теперь молитвы мои были только об успешном прохождении экзамена по итогам испытательного года. Снизойдет ли Бог до моих страстных молений или же моему маленькому таланту дебютантки удастся убедить многоуважаемую комиссию и без всяких рекомендаций с неба? Узнав вердикт, которого я так ожидала, я едва не упала в обморок от радости. Стены репетиционного зала качались у меня перед глазами. Мне приходилось держаться за плечо моего партнера, чтобы не упасть. Удивившись этой внезапно охватившей меня слабости, один из экзаменаторов наклонился к Мариусу Петипа и сказал ему столь внятно, что я расслышала каждое слово, несмотря на гудение в ушах:
   – Не слишком ли она впечатлительна при выступлении на сцене?
   – Танцовщица не может быть слишком впечатлительной, если она достаточно владеет техникой, чтобы управлять своими чувствами, выражая их! – ответил Мариус Петипа. – Вспомните изумительную Екатерину Телешову[3], не казалось ли порою, что она на грани срыва, тогда как она смаковала свой триумф и готовила следующую вариацию?
   Оба расхохотались, и я поняла, что вопрос о моем приеме решен окончательно. Благодаря Мариусу Петипа. Я и сегодня, вспоминая этот безумный день, мысленно благодарю eго, как если бы мое прилежание и детская обольстительность ничего не значили для коллегиального решения и, не будь его, я бы даже не родилась для танца!
   На следующий же день после испытания для меня началась новая жизнь, пусть и в тех же стенах и среди тех же лиц. Конечно, не изменились ни школьная дисциплина, ни экзерсисы у палки. Но я выросла на целую голову. Отныне мой путь был прочерчен этап за этапом, у меня теперь были все основания мечтать о настоящей балеринской судьбе, подразумевающей, конечно, много труда, за который обязательно воздастся славой. Время от времени Мариус Петипа наведывался к нам в класс. Эти редкие визиты каждый раз повергали меня в состояние транса, к которому примешивались беспокойство, надежда и преданность. Когда я танцевала для него, то чувствовала, что предлагаю ему лучшее, на что способна. А он всегда смотрел на меня тем ироничным и отеческим взором, который так нравился мне. Я и не воображала себе большего счастья, чем слышать слова, порою срывавшиеся с его уст: «Хорошо! Продолжай в том же духе, и мы сделаем из тебя вторую Марию Тальони!» Строгая мадам Стасова скукоживалась в его присутствии, становясь незначительной, словно какая-нибудь мокрица. Когда он покидал зал, я снова погружалась во мглу безвестности, но тут же расцветала вновь, когда он опять приходил поглядеть на нашу работу. Мне даже казалось, что между ним, маститым хореографом, и мною, жалкой ученицей Императорской школы второго года обучения, существовал некий сговор, в который больше никто еще не был посвящен. А впрочем, не я одна, но иные из моих подруг также находили в нем шарм, несмотря на морщины и посеребренную бородку. Что ж, бывает, что талант и слава делают убеленного сединами мужа навеки самым прельстительным мужчиной для сердец юных отроковиц.
   Hу, а учащимися в нашей школе юношами я не интересовалась вовсе.
   Их было сорок, тогда как нас, будущих танцовщиц – около шестидесяти. Вполне естественно, каждый пол вел отдельную от противоположного жизнь, а контакты между ними происходили под бдительным надзором. Мы помещались в антресолях, отроки – этажом выше; мы и в столовую, и на прогулки ходили в разное время, а во время совместных уроков нам было строжайше запрещено болтать и даже обмениваться взглядами при исполнении фигур, коим нас обучали наставники. Это не мешало большей части моих подруг иметь «безмолвный флирт» с кем-нибудь из учеников, проживающих выше этажом. По вечерам мои соученицы шепотом болтали о своих тайных победах, а мне было забавно наблюдать за этим соперничеством, из коего я сама себя добровольно исключила. Схоронившись в уголке дортуара, они с жаром расспрашивали друг друга, обменивались самым сокровенным и изобретали таинственные сигналы для связи с избранниками своих сердец. Ради благопристойности в школе было принято обращение на «вы» даже среди подруг по классу, и разговоры моих переволновавшихся соучениц складывались примерно так: «Заметили ли вы, какое смешное выражение было у Сержа во время нашего па-де-де? Он пожирал меня глазами! Вот увидите, со дня на день он переступит грань и получит щипка!» Или же: «У меня складывается впечатление, ма шер, что вы охладели к Косте. Кого вы теперь обожаете?» Потому что в конце концов большинству из этих юных прелестниц непременно нужно было кого-нибудь «обожать». Как только в дортуаре гасли лампы и надзирательница удалялась к себе за занавеску, на другом конце спальни начиналось перешептывание между влюбленными отроковицами, становясь все настойчивее. Кроме того, каждая пансионерка имела свою «люмицу», как правило, из старших классов – «маленькую маму», как мы ее называли, которая приходила посидеть на краешке кровати да поболтать несколько минут на сон грядущий. Помню, что одиннадцати лет – то есть на третьем году по поступлении в школу, у меня была «маленькой мамой» очаровательная Татьяна Власова, тремя годами старше меня, которая была без ума от некоего Василия Бурбакова, долговязого нескладного парня чуть старше себя. Он вот-вот должен был закончить курс учебы и благодаря своим хорошим результатам получил приглашение, начиная с октября месяца, в балетную труппу московского Большого театра, который, как и Мариинский и Александринский, находился в ведении дирекции Императорских театров. Послушать Татьяну, она была в отчаянии от предстоящей разлуки со своим галантным рыцарем, хотя они и поговорить-то друг с другом как следует не могли.
   – Вы понимаете, Людочка, – причитала она, – чем больше молчишь о любви, тем больше возрастает чувство. Все поэты только о том и поют! Не потому ли так крепки наши с Василием чувства, что мы так никогда и не признались в ниx друг другу? И вот теперь его переводят в Москву – и все погибло, все рухнуло!
   – Да, это, конечно, ужасно, – ответила я без большого в том убеждения.
   – А вы… вы-то кого обожаете? – неожиданно спросила она. Застигнутая врасплох, я на мгновение заколебалась, но тут же обронила кончиками губ:
   – Никого!
   – В это невозможно поверить! Сколько же вам лет?
   – Скоро двенадцать!
   – В эти годы пробуждается сердце… Я в эти годы уже начала обожать! Но, может быть, вы просто холодна, как льдышка…
   Меня это оскорбительное подозрение точно кнутом хлестнуло.
   – Я не льдышка! – с негодованием пробормотала я. – Напротив… Я обжигаю всякого, к кому приближаюсь… Или, лучше сказать, я сама горю для них.
   – Ну, а теперь для кого вы горите?
   Я отыскала в полутьме взгляд Татьяны и произнесла на одном дыхании:
   – Для мосье Мариуса Петипа!
   Татьяна вздрогнула и чуть не упала на мою постель, на которой сидела.
   – Это невозможно! – пробормотала она.
   – Отчего же?
   – Да оттого… что он стар!
   Это был вызов, на который я не могла не дать ответ. Я почувствовала, как в моей спине прорастают крылья. Я внезапно сделалась мятежным ангелом.
   – Это ничего не меняет! – ответила я. – Может быть, я его так обожаю именно потому, что он не юн!
   Милосердная, как и положено «маленькой маме», Татьяна попыталась меня вразумить:
   – Берегитесь, Людмила! Эта красивая мечта заведет вас в никуда! Очевидно, мосье Петипа еще красивый мужчина, но вам-то нет еще и двенадцати!
   – Не ваша печаль мне о том напоминать!
   – А если даже так… Бедняжка!.. Поразмыслите хорошенько! Мосье Петипа женат, он преданно любит свою жену… У него уже взрослые дети! У вас не сложится жизнь с ним, помяните мое слово!
   – Так ведь вовсе не обязательно с кем-то жить и целовать кого-то, чтобы посвятить ему свою жизнь! – заявила я.
   Слово – не воробей, вылетит – не поймаешь… Я испугалась, что мои слова услышит весь дортуар, а может быть, и сама надзирательница. Но в спальне по-прежнему стояла гробовая тишина, и у меня отлегло от сердца.
   – У вас, конечно, есть и другие мотивы, о которых мне не хочется знать. Все сентиментальные безумства достойны уважения! – заключила Татьяна, крепко обняв меня. – Помолчим об этом…
   Еще какой-то миг мы побыли в объятиях друг друга; затем Татьяна отправилась к себе в постель, находившуюся в противоположном конце дортуара, а я свернулась клубочком в своей. Удивляясь, как это я могла поведать Татьяне о своих чувствах к Мариусу Петипа, я тем не менее ничуть не сожалела об этом. Я даже почувствовала, что это признание сбросило c души моей камень: с этой минуты я твердо знала, что самый важный в моей жизни персонаж – этот марселец с элегантной бородкой и живым взглядом, этот бог сцены, которого все ученицы нашей школы, даже выпускного класса, обожали не иначе как с трепетом. Я бессознательно сравнивала его с отцом – но тот был злоcчacтным комедиантом, топившим горе в вине, а герой моих мыслей был любимчиком всего Санкт-Петербурга. Я горевала о первом и восхищалась вторым. И засыпала с утопающей уверенностью, что была вдвойне права, посвящая свою жизнь танцу, а свое сердце – Мариусу Петипа.

III

   Изо дня в день я все более предавалась хореографической экзальтации. Чем больше играла во мне амбиция сравниться с самыми знаменитыми европейскими балеринами, тем больше я теряла интерес ко всему, что не относилось к танцу. В моих глазах чарующий иллюзорный сценический мир и был доподлинным, настоящим миром, тогда как тот, что простирался за стенами балетной школы, со всеми его пошлостями и очевидностями, был не более чем миром ирреальным. Подвергая свое тело каждое утро методическим истязаниям экзерсисами, я требовала от него все новых подвигов, приближавших меня к безупречному мастерству. Голова моя, сердце и мускулы постоянно пребывали в поиске совершенства; работа у станка была для меня самоизнурением и молитвою одновременно. Я поздравляла себя с тем, что могла правильно исполнять арабески и аттитюды, гордилась своей прекрасной элевацией[4], мечтала достичь виртуозности какой-нибудь звезды, знаменитой тем, что может исполнять четыре раза за спектакль три тура на пуантах, или заграничной знаменитости, лихо крутящей тридцать два фуэте[5] подряд, не переставая улыбаться публике. Правда, если цель моя оставалась неизменною, то педагоги менялись от года к году, от класса к классу. Из рук мадам Стасовой я перешла в не менее чуткие руки Льва Иванова, Христиана Иогансона, Павла Гердта, не упоминая уже о других, не столь именитых наставниках, но хотя каждый из них имел свою методику преподавания, все они в большей или меньшей степени повиновались директивам Мариуса Петипа.
   Великий маэстро теперь уже регулярно наведывался к нам на занятия, констатируя наш прогресс и указывая на недочеты. Его появления я каждый раз ожидала с нетерпением и в то же время боязливо. Чем старше классом я становилась, тем больше ощущала потребность в его наблюдении и суждении. Конечно же, это была жажда одобрения сродни той, которую благочестивые души испытывают к своему исповеднику. И в том и в другом случае – поиск поддержки свыше, но в еще большей степени – желание достичь посредством суровой дисциплины определенной цели, ибо я жаждала добиться пластического совершенства точно так же, как алчут достичь совершенства духовного благочестивые души. А впрочем, может быть, союз этих двух целей, на взгляд противоречивых, формирует единый лучезарный союз мысли и плоти? Не хочу показаться нескромной, но, хотя на меня порою нападала неуверенность, я ни разу не удостоилась от маэстро нелестного замечания. Его отеческие покачивания головой и снисходительные гримасы помогали мне обрести уверенность в себе до его следующего визита.
   Вполне естественно, время от времени пансионерки получали разрешение повидаться с семьей – обыкновенно по воскресеньям. Ну, а с кем мне было еще повидаться, кроме родного отца? Но наши встречи всякий раз заканчивались разочарованием. Он говорил мне о людях, которых я не знала, а я пыталась заинтересовать его хореографическими представлениями, которые он был не в состоянии понять. Сами того не осознавая, мы становились чуждыми друг другу. Вместо того, чтобы соединить, танец разделял нас. После каждого свидания с отцом я возвращалась в Театральное училище с таким же облегчением, с каким изгнанник возвращается на родную землю.
   Впрочем, бывали в моем замкнутом в четырех стенах школы бытии события еще более волнующие, чем даже визиты к нам в класс Мариуса Петипа, дающие мне возможность продемонстрировать ему мои достижения. Каждая из учениц горела желанием принять участие, пусть и в качестве фигурантки, в каком-нибудь спектакле на императорской сцене. Мне вскоре должно было стукнуть тринадцать, когда я была назначена вместе с пятью моими одноклассницами для краткого выхода на сцену в балете Людвига Минкуса «Дон Кихот», хореографом которого был Мариус Петипа. Мне оказывалась честь представлять символических ангелочков, этаких воздушных купидонов, неожиданно возникающих в саду Дульцинеи. Это будет моим сценическим крещением! От репетиции к репетиции голова моя переполнялась гордостью, а сердце сжималось со страху. Забывая об исключительной ничтожности своей роли, я воображала себе то как публика горячо рукоплещет мне стоя, то как я удираю в кулисы, преследуемая насмешками и свистками раздраженной толпы. В последние три ночи перед своим восхождением на театральный престол я едва могла сомкнуть глаза. В назначенный день надзирательница собрала нас и ровно в шесть часов усадила в большой крытый экипаж, который отвез нас в Александринский театр. Вообще-то театр находился в такой близости от училища, что нам ничего бы не стоило дойти пешком. Но таков был извечно заведенный порядок, что нас держали почти что за монахинь… Еще одна новость: в первый раз в жизни мое место было не в зале, среди зрителей, а на сцене, среди тех, чье ремесло – развлекать и очаровывать публику. Эта внезапная перемена местоположения явилась мне как знак решительного перелома в моем жизненном пути. Перейдя по другую сторону рампы, я была уже не той. Теперь мне достаточно было бросить взгляд на своих товарок, чтобы догадаться по их горделивому виду, что они разделяют мое веселое настроение, слегка окрашенное страхом. Когда нас отвели в общую артистическую уборную, гримерша причесала нас, как посчитала нужным, и наложила на наши щеки немного румян. Затем костюмерша принесла нам костюмы. Правда, нам уже приходилось облачаться в них, а также держать в руках аксессуары на последних репетициях, но сейчас мне казалось, что я открываю их в новом освещении. Это были короткие тюники из серебристой ткани, с прозрачными крылышками за спиною. Я находила этот костюм, при всей его странности, идущим мне к лицу, но сожалела, что приходилось держать в руках в качестве атрибута моей власти картонный лук со стрелами, – опасалась, что он будет стеснять мои движения.
   Но, как только я выпорхнула на сцену, окруженная другими маленькими херувимчиками, мои опасения улетучились. Бросив взгляд в темную нору партера, наполненную скоплением лиц, я почувствовала в своей груди биение утоленной любви. Поглощаемая сотнями алчных взглядов, я почувствовала себя обнаженной и торжествующей одновременно. Это произошло на втором этапе, когда я вместе с другими купидончиками исполняла те элементарные па, которые нам были поручены. По окончании вариации на нас обрушился гул рукоплесканий, доставивший мне самое опьяняющее и самое эгоистическое удовольствие, которое я когда-либо знала. Потрясенная этим откровением, я вместе с другими купидончиками упорхнула со сцены – жаль было только оставлять другим, настоящим балеринам счастье слушать рукоплескания еще более бурные, чем те, которых удостоились мы. Когда я вернулась в кулисы, мне казалось, что у меня были настоящие крылья за спиною. Когда спектакль закончился, нас снова вызвали на сцену – приветствовать публику, стоя у самого задника, я снова услышала громовые аплодисменты. В этот миг я поняла, что от сегоднешнего дня мне никуда не уйти. Конечно, я знала, что этот оглушительный восторг адресован прежде всего первым танцовщицам и первым танцовщикам, но я вкушала честь пусть скромного, но участия в их апофеозе. Петипа был доволен нами: поздравив сперва звезд, он поблагодарил кордебалет, в том числе и шестерых купидончиков, за достойный вклад в успех спектакля. Покидая нашу артистическую, он отозвал меня в сторонку и прошептал:
   – Браво, Людмила! Никогда не расслабляйся! Я убежден, что тебя ждет прекрасное будущее!
   Я была так потрясена, что не знала, что и ответить. Ослепленная слезами радости, я пробормотала в ответ:
   – Обещаю вам… Я не дам слабины… Спасибо, спасибо…
   Тут я прочла во взглядах других амурчиков такое завистливое презрение, будто я у них что-то украла. Ничего не расслышав, они обо всем догадались. Моя «маленькая мама» Татьяна Власова, покровительница моих дебютов, и та пробурчала кисловатым тоном:
   – Ну что ж, по-моему, твоя стрела Амура попала прямо в цель!
   Эта ремарка вызвала общий смех. Я притворилась, что меня это тоже позабавило. По правде сказать, я была скорее смущена, чем польщена. К счастью, разговор на этом и закончился, и я возвратилась на грешную землю. Конечно, назавтра пришлось вместо серебристой тюники амурчика облачиться в повседневную школьную форму. Но и в неброском коричневом платье я уже не была прежней – пусть для других я оставалась все той же безымянной ученицей, но в мыслях я своею властью зажигала огни рампы, пробуждала оркестр, уснувший в своей оркестровой яме, зачаровывала толпы, накручивая без усилий не тридцать два, а целых тридцать четыре фуэте… Теперь я пребывала в уверенности, что балетная школа не то что не была тюрьмой, но стала – по крайней мере для меня – преддверием славы. Мне доставляло удовольствие размышлять о том, что я – любимая ученица Мариуса Петипа. Эта иллюзия была столь сильной, что я частенько забывала, сколько мне лет, и злилась, что дни рождения случаются так редко.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →