Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

«Инфлюэнца» по-итальянски означает «влияние»: когда-то считалось, что небесные тела влияют на наши.

Еще   [X]

 0 

Этаж шутов (Труайя Анри)

Вашему вниманию предлагается очередной роман знаменитого французского писателя Анри Труайя, произведения которого любят и читают во всем мире.

Год издания: 2005

Цена: 19.99 руб.



С книгой «Этаж шутов» также читают:

Предпросмотр книги «Этаж шутов»

Этаж шутов

   Вашему вниманию предлагается очередной роман знаменитого французского писателя Анри Труайя, произведения которого любят и читают во всем мире.
   Этаж шутов – чердачный этаж Зимнего дворца, отведенный шутам. В центре романа – маленькая фигурка карлика Васи, сына богатых родителей, определенного волей отца в придворные шуты к императрице. Деревенское детство, нелегкая служба шута, женитьба на одной из самых красивых фрейлин Анны Иоанновны, короткое семейное счастье, рождение сына, развод и вновь – шутовство, но уже при Елизавете Петровне. Умный, талантливый, добрый, но бесконечно наивный, Вася помимо воли оказывается в центре дворцовых интриг, становится «разменной монетой» при сведении счетов сначала между Анной Иоанновной и Бироном, а позднее – между Елизаветой Петровной и уже покойной Анной Иоанновной.
   Роман написан с широким использованием исторических документов.


Анри Труайя Этаж шутов

   Природа! Ты в меня вложила страшный труд:
   На что мне здравый ум и тело без изъяна?
   Зачем я не дикарь, не полуобезьяна,
   Не олух, не фигляр, не юркий лилипут?
   Родись я карликом, будь я дворовый шут,
   Я в день полсотни су имел бы постоянно,
   И милость короля, и ласки знати чванной,
   И лакомый кусок, и роскошь, и уют.
   Отец! На что мне знать латынь? Тебе бы надо,
   Заранее свое обезобразив чадо,
   Сдать в школу дураков, чтоб вырастить глупца.
   О песни! о тщета! несчастные Камены!
   Прочь арфу, прочь свирель – да смолкнет
   лад священный,
   Коль ныне жалкий шут счастливее певца!
Ронсар. Подражание Марциалу (1567)
Перевод М. Я. Бородицкой

Предисловие

   Работая над книгой «Грозные царицы», я некоторое время изучал документы о нравах, бытовавших в московском и петербургском дворах в ХVIII веке. Меня поразили жестокость, цинизм, наивная вера и терпимость людей накануне поворота Российской империи к так называемому просвещенному Западу. Яркие образы неотступно преследовали меня, и постепенно мной овладело желание оживить это буйное время, дополнив список исторических персонажей, уже когда-то описанных мною, выдуманными героями. Итак, это было какое-то наваждение: я обернулся назад и, сочетая вымысел с правдой, принялся расшивать романическими стежками безупречное историческое полотно. Настоящая книга – результат моего путешествия в далекое прошлое этой неблизкой страны: полувымысел, полуправда.
Анри Труайя

I

   – Я же тебе рассказывал.
   – Рассказывал. Но Фекла еще не слышала. Твоя история ей понравится.
   Пастухов удивлен: Евдокия считается с мнением бойкой худенькой девушки, которая ходит у нее в горничных. Бывшая крепостная, Евдокия Чубай, в сегодняшнем положении барыни, в самом деле относится снисходительно к слугам, не чураясь их общества. Подзадоривая Пастухова, она продолжает упрашивать:
   – Ну, иди же, Иван Павлович, иди, мы тебя ждем.
   Коронованная в 1730 году, царица впервые за шесть лет правления дала волю фантазиям, не уступающим по своей нелепости затеям ее дальнего родственника государя Петра Великого. В этот день по ее повелению полоумного князя и уродливую калмычку обвенчали в церкви, а потом с большой пышностью провезли сквозь толпы народа, который с радостными воплями сопровождал новобрачных до самого дворца, построенного из ледяных блоков на берегу Невы. Из тех же полупрозрачных блоков были выпилены брачное ложе, два кресла для отдыха, туалетный столик… Здесь, в ледяной нише, и заперли молодых, наказав им побольше резвиться в первую брачную ночь: как известно, горячая кровь согревает любящих. Чтобы замерзшие голубки не вылетели из этого ледяного храма любви раньше утра, государыня приказала выставить у дверей часовых. На следующий день весь штат придворных с Ее Величеством во главе отправился посмотреть, как встают с постели герои потехи, чуть живые от холода, кашляя и харкая, что особенно веселило смешливую публику. Пастухов и сейчас еще восхищается ловкой шуткой, придуманной государыней.
   При каждой новой подробности Фекла, прикрывая ладонью рот, прыскает от смеха и тут же, как бы извиняясь за неуместное веселье, мелко крестится. Рассказ подошел к концу, Фекла вздыхает.
   – Господи! Им, бедным, поди-ка было не до веселья!
   – Да нет! После доброй порции рому они тоже повеселели, – успокаивает Пастухов, и тут же добавляет: – Конечно, им бы не выжить, не будь на то Божьей воли. Ее Величество тоже их не оставила. Михаил Голицын и карлица получили в награду приданое: две деревеньки по тысяче душ крепостных каждая, а князю помимо того было обещано завидное место среди близких царице людей.
   Фекла, растроганная великодушием государыни, на этот раз прослезилась. «Ну как тебе показалась история?» – Евдокия легонько хлопает девушку по плечу и тут же выпроваживает со словами:
   – Ступай, нам с барином надо потолковать.
   После ухода горничной Евдокия на какое-то время приумолкла. Пастухов украдкой наблюдает за ней. Боярину по душе тот неподдельный восторг, с которым она каждый раз слушает его рассказы про шутовскую свадьбу князя и карлицы. Ее детская непосредственность так не похожа на ложь и притворство людей его круга. Спустя пять лет после смерти жены ему посчастливилось отыскать в родовом имении Болотово среди безликой толпы своих крепостных эту крепкую молодую крестьянку и, дав ей вольную, затащить в опочивальню, а потом зажить с ней в столице, как муж с женой. Это она, думает он, спасла его, вдового, от уныния и от мук воздержания, столь вредных для здоровья мужчин. Выбор оказался во всех отношениях удачным. Евдокия безупречна не только в постели, но и в разговоре, и за столом. И все-таки по рождению и воспитанию они с ней не пара. Пастухов это понимает, но он и не собирается представлять ее при дворе, да и жениться тоже не думает, хотя последнее мог бы и сделать, выждав приличествующий христианину срок. Однако он отдает должное этой женщине из народа. Выйдя из самых низов, она тем не менее умеет держаться на людях, внимательно слушать, а иногда и дать дельный совет. Вот и в сегодняшнем разговоре о женитьбе Голицына и о том, какие князь через то получил выгоды, она углядела главное – благополучный конец.
   – Кто послушен царице, тому жалеть не приходится. У нас на Руси и пощечина может обернуться наградой. Все зависит от той руки, которая бьет.
   Пастухов соглашается с Евдокией. А она, изрекши мудрую мысль, вновь задумалась, да так и сидит, слегка приоткрыв рот, с устремленным вдаль взором, словно вглядывается в плывущий на горизонте корабль. Приближается время обеда. Пастухову не терпится опрокинуть водочки под закуску, так сказать, «заморить червячка», подготовить утробу к обилию яств. Запахи вкусной еды уже проникают в гостиную. Большой любитель поесть и выпить, он гордится округлым брюшком и густой бородой, утверждая, что то и другое бывает только у настоящих бояр. Легкая закуска ждет его на маленьком, об одной ножке столике в столовой у входа. Боярин уже у порога и готов приступить к этой легкой разминке перед сытной едой, но Евдокия его останавливает.
   – Погоди чуток, – шепчет она. – Я кое-что надумала…
   – Сейчас поглядим…
   – Дело безотлагательное. Жалко будет, если упустим!
   – Неужто такое важное?
   – Думаю, да.
   – Ну, тогда сказывай, – недовольно ворчит Пастухов и, не дожидаясь ответа, направляется к двери.
   – Мои мысли о Васе, – вещает тоном пророчицы Евдокия.
   Пастухов резко вскидывается. Он не любит говорить о своем неудавшемся сыне, которого двадцать два года тому назад ему родила покойная ныне жена и которого он после ее кончины спрятал в деревне.
   – Ну и что ты хочешь о нем сказать? – сквозь зубы, нехотя, цедит боярин. – Ему там неплохо, он ни в чем не нуждается.
   – Ты так думаешь? – усмехается Евдокия.
   Эта усмешка еще больше раздражает боярина. Он усаживается перед столиком и, продолжая думать о наболевшем, молча оглядывает закуски. Лишь после того, как он сделал изрядный глоток вина и съел два пирожка с капустой, Евдокия отважилась вновь завести разговор:
   – А давно ли ты был у Васи?
   Пастухов мрачнеет. Всякий раз при имени сына в нем поднимается смутное чувство тревоги, не угрызения совести – нет! – что бы там ни было, вряд ли он заслужил упреков. Это скорее чувство внутренней пустоты и душевной неловкости. В такие минуты он старается себя убедить, что покойная, кстати, святая женщина, была бы в отчаянии, выставив напоказ сына-калеку, и что она еще больше, чем он, постаралась бы не изнежить единственного ребенка. Жена после родов не поверяла мужу тайные мысли, однако он постоянно чувствовал: ей стыдно за то, что она дала жизнь уроду. Догадались об этом не сразу. Тело Васи отказывалось расти, в то время как ум развивался нормально. Тщетно вытягивали специальными упражнениями тело и меняли кормилиц. К семнадцати годам Вася был не выше семилетнего мальчика. Уже один вид недомерка-сына оскорблял чувства матери. Она читала в нем приговор себе – женщине, проклятие чреву, наказание за тайный грех. Пастухов помнит ее тяжелые вздохи и даже приступы слез, которые она проливала украдкой, сетуя на судьбу. Вот и сейчас боярину кажется, что покойница ему шепчет на ухо про свою печаль. Евдокия вновь повторяет вопрос:
   – И все же, Иван Павлович, сколько ты не был в Болотове?
   – Откуда мне знать! Может, три, а может, четыре месяца.
   – Зато я знаю. Твоей ноги не бывало там ровно семь месяцев и двенадцать дней! Семь месяцев и двенадцать дней ты не знаешь, что с твоим сыном!
   – Староста всякий раз, как приходит, докладывает о нем.
   – И с тебя довольно?
   – До сей поры было довольно.
   – А я вот что тебе скажу… Матвеевич – человек честный, но ему за всем тоже не углядеть, а наперед так и вовсе не загадать. В этой глухой деревне Вася растет сам по себе, никто с ним не занимается, и компания у него мужицкая.
   – А ты небось хотела бы пригласить для него француза, чтобы тот его обучал стихам и хорошим манерам?
   – Да на что нам француз? Хватит с него и того, в чем его болотовский поп просветил. Всякий раз, как бываю в деревне, примечаю, что Вася становится ловок умом, не в пример телу.
   – Вот и хорошо! Значит, ты согласна со мной. Что поделаешь, Евдокия, иная жизнь не для Васи. Природа несправедливо с ним обошлась. И не то главное, кто будет с ним заниматься. Виною его уродство. В двадцать два года такому, как он, не уйти от своей участи, как ни крутись.
   – Ну-ну! А что, если через эту «несправедливость природы», как ты ее называешь, он добьется милостей государыни?
   Евдокия смотрит в упор, говорит непререкаемым тоном. Пастухова коробит. Наконец, оправившись от минутного замешательства, он смущенно бормочет:
   – Ты это о чем, Евдокия?
   – Да о том, что ты уже в который раз мне рассказываешь, как государыня оженила перестарка Голицына на безобразной шутихе…
   – Ну и что дальше?
   – А ты не догадываешься?
   – Нет! Погоди-ка, погоди… Может быть, тебе взбрело в голову, что… что…
   Пастухов запинается…
   – Именно то и взбрело, Иван Павлович! Для Васи подвернулась бы оказия, да и для нас тоже. Необычная свадьба этого никудышного князя и карлицы какой шум наделала! Думаю, что царице захочется вновь устроить потеху, у нее разгуляется аппетит на такие забавы. Вот тут-то ты с Васей перед ней и предстанешь. Тебе повезло, что он карлик. Двадцать лет с лишним ты стыдился его и скрывал от людей. А этот карлик, может быть, клад для семьи. Может, и твой успех, Иван Павлович, через него. Сейчас самое время вспомнить про Васю и через его уродство попытать счастья возле Ее Величества. Конечно, если ты смекнешь, как взяться за дело.
   – Не знаю! – обрывает Пастухов Евдокию, ошеломленный ее дерзкими планами. – Это… это недостойно в моем положении… Кривлянье… Наконец, это против моих понятий о чести!
   – Что честь, а что бесчестье для человека, решает поп в церкви да государыня во дворце, а не ты, сидя за графином водки да блюдом с закусками.
   Уверенный тон Евдокии искушает боярина. Ему стоит большого труда не поддаться соблазну ее безумных нашептываний. Прежде чем возразить, он решительно выпивает еще стопку водки и отправляет в рот бутерброд с икрой.
   – Нет, нет и нет! – говорит он с набитым ртом. – Чтобы я, боярин, сам предложил взять сына в шуты к царице! Да ведь Ее Величество и в толк не возьмет, с чего это Пастухов так унизился. Она прогонит меня с глаз долой! Она… она на меня осерчает, что я потревожил ее подобным вздором…
   – Так ведь попытка не пытка… В удобную пору расскажи ей про Васю. Знает ли она, что он не такой, как все?
   – Откуда же?
   – Тогда надо ненароком сообщить ей об этом. А там поглядишь… В любом случае она будет тобой довольна за то, что ты ей доверился и ничего от нее не таишь.
   Слушая Евдокию, Пастухов удивляется, как быстро уходят сомнения и как легко он сейчас соглашается с бывшей своей крепостной. У нее на все есть ответ. Можно поклясться, что она, как и он, долго жила при дворе. Иван Павлович чувствует себя неповоротливым и тяжелым, как медведь рядом с белочкой, которая легко скачет с ветки на ветку. Он окинул любовницу взглядом, в котором тревоги и восхищения поровну. Светловолосая, аппетитная женщина небольшого роста с живыми глазами и гладким лицом, которое она, по примеру придворных дам, умащает белилами и румянами. Поверх расшитой русским узором рубахи красного сукна сарафан – обычная одежда крестьянки. Но даже этот простой наряд не убавляет ей прелести. Крепкая грудь туго обтянута сарафаном. Ивану Павловичу вдруг захотелось прильнуть к этой груди, «приложиться греховно», как говорит Евдокия. Его не удивляет, что в свои почти шестьдесят лет он живет с молодой привлекательной женщиной, которая на двадцать пять лет моложе его. Иван Павлович знает, что с годами сил поубавится, но уверен, что разницу лет сгладит разница положений, как это бывает в подобных случаях. У настоящего боярина, думает он, физический недостаток восполняется знатностью рода. Неожиданно в голову лезет другая мысль: желание ночных утех, да в его-то возрасте, – не иначе как колдовство, а это значит, что он в руках дьяволицы. Вот и сейчас не дьяволица ли с прекрасным лицом Евдокии внушает ему отдать родного сына Васю в шуты? Он и уступил бы любовнице, да боится бесовских козней. Терзаемый сомнениями, Пастухов молчит и, облизывая пальцы, продолжает закусывать.
   Чтобы выиграть время, он требует отложить разговор до обеда. К тому же на сытый желудок ему всегда легче думается. Не проронив ни единого слова, успокоенный, он молча поднимается из-за уставленного закусками столика и торжественно направляется к большому обеденному столу, накрытому на две персоны. Стол сервирован с такой пышностью, словно ждут почетных гостей. За пять лет совместного проживания Евдокия хорошо изучила пристрастия Пастухова, еду готовили в соответствии с его вкусами. Чтобы угодить новому хозяину, повар, некогда служивший при шведском посольстве, основательно подучился у солидных мастеров русской кухни. Сомнения боярина тают одно за другим по мере того, как он поочередно отведывает: копченых осетровых голов, свекольника, потом фаршированного молодым барашком цыпленка, за ним пирога с капустой и пряника, который сочится сметаной и медом. Поглощая эту нешуточную еду, Иван Павлович чувствует, как тяжелеет желудок, а мысли становятся легкими. Во все время, пока Пастухов подкрепляется, вокруг стола суетятся два одетых в ливрейные кафтаны[2] лакея, предлагая поочередно кушанья и подливая в бокалы французские вина и водку. Евдокия нехотя ковыряется в своей тарелке, наблюдает молча за Пастуховым, караулит момент, когда на полном бородатом лице боярина появится выражение сытости. После сладкого Иван Павлович молча откидывается на стуле, рыгает, оповещая утробным звуком о крепком здоровье, и, вытирая рот рукавом, говорит:
   – Ты права, Евдокия, надо будет поразузнать, не найдется ли во дворце местечка для Васи.

II

   Регулярно присутствуя во дворце на приемах, Пастухов полагал, что хорошо изучил нрав государыни. И все же он опасался, как бы она в предстоящем разговоре о Васе не прервала его грубым окриком, положив тем самым конец ожиданиям. Эта племянница Петра Первого не любила политики и сильно не доверяла боярам,[3] особенно после того, как ей пришлось устранить нескольких претендентов на власть: Верховный тайный совет из числа сановитых лишил ее суверенных прав, прежде чем объявить законной наследницей. Выданная замуж в семнадцать лет за герцога Фридриха-Вильгельма Курляндского, она вскоре осталась вдовой и всю свою молодость провела в Митаве,[4] где близко сошлась с Иоганном Бироном, вестфальским сомнительного рода дворянчиком, русскому языку предпочитала немецкий, а тонкостям дел государственных, по ее же словам, – постель, хорошую кухню, охоту и танцы. От немецкого воспитания Анна Иоанновна сохранила некоторую грубоватость манер, высокомерие и нетерпимость к чужому мнению. При всем желании ее характер нельзя было назвать ровным, а поступки – последовательными. Иной льстец мог получить в ответ как одобрительный смех, так и пощечину, а податель прошения не знал, чем обернется просьба – наказанием за дерзость или наградой. Оправданием столь странных поступков служила славная родословная. Ей было всё позволено и все ей были обязаны за то, что в ней текла кровь ее дяди, Петра Великого, того самого неуемного реформатора, который пробудил Россию от векового сна, развернул ее к Западу и позволил себе роскошь выстроить на бескрайних болотах чудо чудес – северную Венецию – Санкт-Петербург. Но он был великим.
   А кто же она – эта почти сорокалетняя женщина, которая вот уже скоро как десять лет сумасбродно правит страной, руководствуясь женским капризом? Никогда еще Пастухов не думал об этом с такой тоской, как накануне испрошенной у Ее Величества аудиенции. Она согласилась его принять в воскресенье после обедни. Сразу же после службы покинув храм, где еще продолжали молиться несколько истово верующих, Пастухов направился в большой аудиенц-зал дворца и, встав на виду рядом с другими придворными, стал дожидаться выхода царской свиты из церкви, дабы приветствовать государыню. В первом ряду выстроились любимые шуты Анны Иоанновны: у нее целый штат горбунов и карликов. Демонстрируя интерес к калекам, императрица одним разом и незатейливо развлекается, и притязает на славу ученой дамы: она-де пополняет науку новыми знаниями о врожденных и приобретенных уродствах человеческих особей. Это у нее от знаменитого предка – Петра I, говорит она, он ведь тоже окружал себя монстрами из любви к науке. Дóлжно ли порицать ученых за их бескорыстную тягу к познанию? Именно об уродах, а вернее, о судьбе одного из них и спорил вчера Пастухов с Евдокией, и она его победила: «Вся-то и разница, что над уродом смеются, а красивым любуются, зато милость могут явить одинаково. Это уж в какую пору да под какую руку попал», – заявила она уверенно.
   Неожиданно шуты стали кривляться, присели на корточки и закудахтали – верный знак, что Ее Величество приближается. «Курица яйцо снесла» – этот номер они исполняли только для государыни. Вскоре она действительно появилась, спины придворных согнулись в поклоне. Огромная, с нависающим, словно балкон, бюстом над большим животом, с властным взглядом на надменном лице, темными буклями, в которых блестят драгоценные камни, она на ходу одаряет шутов довольной улыбкой, шелестит алым шелком расшитого золотом платья. Шуты стараются пуще прежнего, изощряясь в гримасах. За нею следует, держась на почтительном расстоянии, ее бессменный возлюбленный, грозный Бирон. Ни для кого не секрет, что это он вот уже несколько лет тайно управляет страной, назначая своих людей на ответственные посты, сообразуясь с интересами и духом Германии. Каждый вокруг Пастухова в душе сокрушается о таком положении дел, но никто не смеет противиться воле временщика, который правит в России единовластно, не считаясь со своей венценосной, но сумасбродной любовницей. Немалого роста, с большими, словно у лесоруба, руками, грубым жестким лицом, хищным взглядом, основательно скроенный Иоганн Бирон рядом с пышной царицей, которая шествует впереди, смотрится ловким и стройным. Поравнявшись с Пастуховым, который, сложившись вдвое, застыл в низком поклоне, Анна Иоанновна останавливается. Боярин хмелеет, почтительно вдыхая запах духов и пота, который исходит от государыни. Ее Величество потеет в жару, а тут еще столько народу, в зале нечем дышать.
   – Жду тебя через десять минут, – объявляет она. – Не опаздывай. Прием не будет отложен. Он будет отменен.
   Мягкий, однако же решительный тон не оставляет сомнений. Пастухов хочет поблагодарить государыню, заверить, что прибудет вовремя, но она уже удаляется, увлекая за собой молчаливую толпу камер-юнкеров,[5] фрейлин, придворных дам, сановников.
   Как только государыня скрылась из виду, Пастухов, минуя лабиринт переходов и лестниц, поспешил к приемной, где у царского кабинета уже терпеливо дожидались очереди с полдюжины разного чина и звания просителей. Едва Иван Павлович пристроился рядом с ними, как появился гофмейстер,[6] с тем чтобы препроводить его к государыне.
   Анна Иоанновна указала Пастухову сесть напротив, с другой стороны письменного стола, оглядела проницательным хитрым взглядом.
   – Я не могу уделить тебе много времени, – тягуче произнесла она. – Потому докладывай коротко.
   Царица говорит с заметным немецким акцентом, вертя в руках черненого серебра табакерку. С некоторых пор она начала нюхать табак по моде, как говорят, пришедшей из Франции. Многие придворные раболепно ей подражают. Пастухов про себя отмечает, что ему надо бы тоже завести табакерку, чтобы не отставать от других. В голове у боярина пусто, он явно робеет и тщетно подыскивает слова, чтобы должным образом изложить свою необычную просьбу. Он еще собирается с мыслями, а государыня уже задает вопрос:
   – Ну, так что за важное дело ты имеешь ко мне, Иван Павлович?
   Призванный к порядку строгим тоном царицы, Пастухов запинается, с трудом подыскивая слова:
   – Речь о моем сыне, Ваше Величество… Видите ли, у меня… да, у меня, с вашего позволения… у меня есть сын.
   – Ну, так что же дальше? Разве это ты один имеешь сына? – возражает Анна Иоанновна, машинально открывая и закрывая табакерку.
   – Вы совершенно справедливо изволили заметить, Ваше Величество, – осмелев, отвечает Пастухов, – не у меня одного сын, но мой – не такой, как все. Мой горбатенький и росточком мал.
   – Карлик?
   – Да, Ваше Величество, – в голосе Пастухова стыд и надежда.
   Глаза государыни вспыхивают.
   – Вот это уже занятно! Почему ты мне раньше о нем не рассказывал?
   – Не хотел беспокоить Ваше Величество заурядной историей, которая касается только нашей семьи.
   – Какая история? Какая семья? Россия есть одна большая семья, и твоя история касается всех! Сколько лет твоему сыну?
   – Двадцать два.
   – Он живет с тобой?
   – Нет, Ваше Величество, он проживает в моей родовой деревеньке Болотово.
   – Почему ты его прячешь в деревне?
   Пастухов теряется: государыня его обвиняет. Сбитый с толку, он невнятно бормочет:
   – Я его не прячу, Ваше Величество. Просто ему там лучше. Спокойный уголок вдали от шумного Петербурга. По своему здоровью он нуждается в отдыхе, свежем воздухе, тишине…
   – Ну хорошо, хорошо! – прерывает его царица. – Не трудись оправдываться. Я не собираюсь тебя ругать. Однако же странно, что никто во дворце мне не доложил, что у тебя есть сын. Хотя, помнится, в свое время говорили об этом, но без подробностей. У меня, как всегда, в одно ухо влетело, в другое вылетело.
   Государыня мечтательно улыбается.
   – Карлик, говоришь, – переспрашивает она, – настоящий карлик?
   – Да, Ваше Величество.
   – И какого он росту?
   – Едва достает мне до пупка.
   – Замечательно! А как прозывается?
   – Рожденный в венчанном браке, он носит мою фамилию – Пастухов.
   – А имя?
   – Василий… Попросту – Вася.
   – Любит ли он, по крайней мере, смеяться?
   На минуту замешкавшись, Пастухов отвечает поспешно:
   – Полагаю, что любит, Ваше Величество.
   – А умеет ли он смешить?
   – Надеюсь, что да… Хотя мне, как отцу, трудно об этом судить.
   – Ну а гримасничать?
   – Он… Он научится, если надо!
   – Этому нельзя научиться, Иван Павлович, с этим надо родиться, – строго замечает Анна Иоанновна.
   – Вполне с вами согласен, Ваше Величество, но ему есть в кого…
   – Однако же его отец ты, а я ни разу не видела, чтобы ты когда-нибудь строил рожи.
   Пастухов окончательно сбит с толку. Что ответить? Анна Иоанновна ждет, буравит взглядом насквозь. И тогда он идет на ложь.
   – Иногда случается, Ваше Величество… когда остаюсь один… перед зеркалом, и… и моя жена, мать Васи, в свое время тоже гримасничала, чтобы меня позабавить…
   – А что, сейчас она уже не гримасничает?
   – Она умерла, Ваше Величество.
   – Ах да! Вечно я все забываю. Бедная женщина, упокой, Господь, ее душу. Ну а ты, по слухам, теперь незаконно живешь с молодой девкой?
   – Вроде этого, Ваше Величество.
   – И, как мне сказывали, ты ее взял из Болотова?
   – Да, Ваше Величество. Но крест одиночества искупает многие прегрешения, как говорит мой болотовский духовник отец Феофан.
   – Кто же тебя осуждает? Ты волен любить кого хочешь. Поберегись, однако! Как бы тебя не обобрала плутовка! Чем моложе женщина, тем крепче у нее зубки, а крепкие зубки всегда норовят отхватить изрядный кусок! Впрочем, твое дело. Вернемся к нашему разговору. Я хотела бы посмотреть на твоего сына.
   – Об этой милости я и пришел просить Ваше Величество.
   – Особенно-то не надейся. Я не собираюсь брать себе еще одного шута. Хватит с меня восемнадцати. Но мне интересны все, у кого есть природные недостатки, ты это знаешь. Так что в один из дней приходи с твоим Васей ко мне. К тому времени я, может быть, и надумаю взять его во дворец. Договорись с моим камергером[7] о дне и часе приема. А теперь ступай. Меня еще ждет гора скучных дел.
   Пастухов поспешно поднимается, целует в порыве благодарности протянутую царицей тяжелую влажную руку, прикладывается к кончикам толстых, в избытке унизанных перстнями и кольцами пальцев. В это время дверь отворяется, в кабинет без доклада входит Иоганн Бирон. Несомненно, он здесь свой человек. Анна Иоанновна не может скрыть радости: визит Пастухова ее утомил. Ей сейчас хочется одного: поскорей остаться наедине с фаворитом.
   – Ну, вот, с Пастуховым я все порешила и теперь целиком твоя. Куда ты меня повезешь нынче вечером?
   – Сегодня же маскарад у Волконских, – отвечает Бирон. – И мы уже обещали почтить их своим присутствием.
   – Совсем вышло из головы! – вскрикивает Анна Иоанновна. – Вот что случается, когда три четверти времени посвящаешь делам государства.
   – В какой костюм изволите обрядиться, Ваше Величество? – спрашивает фаворит, одновременно почтительно и игриво.
   Соблюдая на людях положенный этикет, он, безусловно, наедине с ней на ты. Анна Иоанновна озабоченно хмурит брови.
   – Я оденусь голландским матросом, – весело отвечает она. – А ты?
   – Хотел бы французским вельможей времен Людовика XV, но боюсь, что из нас не получится пара, мы будем слишком разные.
   – Тем лучше, – как о деле уже решенном со смехом говорит государыня. – Вся-то и прелесть – в разнице.
   Пастухов понял, что настало время уйти: негоже мешать сильным мира сего обсуждать дела личные. Излив цветистый поток благодарностей, трижды отвесив низкие поклоны, он, пятясь задом, вышел из кабинета. Пятеро просителей еще ожидали в приемной. Проходя мимо них, Пастухов в полной мере оценил свою удачу. А еще он представил, как будет радоваться Евдокия, слушая его подробный рассказ о встрече с царицей.

III

   Всякий раз, навещая сына и не видя в нем перемен, Иван Павлович сокрушался. Конечно, он был наслышан от лекарей, что карлик в двадцать два года уже не может ни выпрямиться, ни подрасти, но, будучи человеком верующим, уповал на чудо. Увы! Вася, которого Матвеевич привез из деревни, остался точно таким же, каким Пастухов его видел в последний раз. С горестным изумлением смотрел боярин на этого парня, который, казалось, в расцвете лет сжался до размеров ребенка: убогое тело мужчины на слишком коротких ногах, огромная голова с копной нечесаных русых волос, луковка носа и, все озаряя, глаза, доверчивые, голубые, как две незабудки. Сидя напротив, Вася ждал объяснений. Зачем его так поспешно вытащили в Петербург: ему было вовсе неплохо в деревне. Странно, решившись сказать сыну правду, Пастухов чувствовал себя так же неловко, как накануне при встрече с царицей. Доверчивый взгляд и убогость Васи смущали не меньше, чем власть и величие государыни. Стало быть, размышлял боярин, обезоруживать может не только превосходящая сила, но и беззащитная слабость. В это время вошла Евдокия, быстро взглянула на Пастухова, затем на застывшего перед ним Васю.
   – Ну что, Иван, ты сказал?
   – Нет еще!
   – Чего ждешь?
   – Думаю.
   – О чем тут думать? Хочешь, я скажу?
   – Не встревай, – резко оборвал ее Пастухов. – То мое дело.
   И он положил руку на Васино худенькое плечо. Ощутив ладонью убогое тело, Иван Павлович еще раз мысленно пожалел сына.
   – Выслушай меня, Вася… – с усилием начал он. – Ты знаешь, что все эти годы я желал тебе только блага. Пока ты был маленьким, все было просто. Но теперь ты вырос, и понятно, что мы беспокоимся о твоем будущем. Тебе не пристало всю жизнь оставаться в деревне, среди мужиков. Положение в обществе, имя, которое я тебе дал, обязывают жить иначе… И, представь себе, я кое-что придумал. Ты, конечно, слышал о тех обездоленных, обделенных природой людях, к которым наша высокочтимая государыня проявляет особенный интерес?
   – Да, отец. Это ее знаменитые шуты. Кажется, она отвела им целый этаж во дворце!
   – Верно! – воскликнула Евдокия с нарочитой веселостью. – А думаешь, почему Ее Величеству так любы шуты? Да потому, что они ее развлекают после скучных бесед с министрами и послами. И пока они ее веселят, их жизнь обеспечена. А всего-то и надо, что давать представления да строить рожи… Никакой работы! Тепленькое местечко!..
   Слова Евдокии подбодрили боярина.
   – Да, кстати, сын, Ее Величество выразила желание на тебя поглядеть.
   – Потому что я карлик? – горестно улыбнулся Вася.
   – Отчасти поэтому, но не только. Я ей рассказал о тебе, о твоих способностях, о даре твоем.
   – О каком даре, отец? Нет у меня никакого дара!
   – Есть-есть!.. Не скромничай! Ты умеешь смешить людей, когда хочешь, и горазд петь петухом…
   – И этого будет довольно?
   – Для начала… А дальше посмотрим… Сейчас главное – подготовиться. Встреча назначена в следующее воскресенье после обедни. Надеюсь, ты понимаешь, какую честь оказала нам государыня. Не подведи меня! Не осрамись перед Ее Величеством. Впрочем, я буду сам тебя сопровождать.
   Опустив низко голову, прижав подбородок к впалой груди, Вася жалобно прошептал:
   – Лучше бы нам туда не ходить, отец!
   – Почему?
   Вася вздохнул.
   – Мне неловко, когда меня начинают разглядывать, – признался он, не поднимая головы.
   – Вздор! От тебя не убудет, если царица на тебя поглядит.
   – Не убудет… А ну, как она засмеется?
   – Эко дело! Если она засмеется, значит, ты ей понравился. И это должно для тебя быть важнее всего, вернее, для нас. Ну, а если… если она при виде тебя останется мраморной статуей, вот тогда можешь поплакать: поход наш не удался. Но я уверен в противном, поскольку знаю тебя и знаю царицу. Не упрямься, сын. Положись на меня. Потом сам мне скажешь спасибо.
   Вася продолжал отрицательно качать головой. Боярина осенило сменить тон и доводы, он повысил голос:
   – Не могу понять, почему тебе так претит развлекать своим необычным видом государыню и ее друзей? Господь создал каждого из нас по своему разумению, и долг христианина – как можно лучше распорядиться дарованной ему внешностью. Красивый пленяет своей красотой, умный – умом, а карлик, для того чтобы преуспеть, смешит уродливым телом, и то для него не зазорно, ибо он такая же тварь Божья, как и они. То не главное, кто ты – пахарь, скоморох или полководец, главное – выполнить, и как можно лучше, предначертанное свыше. Надобно гордиться и благодарить государыню за внимание, которое она тебе оказала, чем бы оно ни было вызвано.
   – А я не горжусь, отец, мне стыдно… и больно, – с горечью произнес Вася.
   Упрямство сына вывело боярина из себя.
   – Вы только его послушайте! – воскликнул он раздраженно. – Человеку выпало редкое счастье побывать во дворце и повеселить саму государыню!.. Другой бы рассыпался в благодарностях, а ты кривишь рот и перечишь. Я в тебе обманулся, Вася! Ты огорчил меня.
   Евдокия торжественно подвела итог длинному разговору всего одной фразой:
   – И какой же ты сын после этого?
   Евдокия со временем приобрела в доме власть и права законной супруги, хотя была всего лишь наложницей из крепостных, по случаю получившей вольную. Ее вопрос, прозвучавший как обвинение, показался Васе более убедительным, чем длинная речь отца. Подняв голову, он с тоской посмотрел на обоих и обреченно выдохнул:
   – Будь по-вашему. Ну и что мне там надо делать?
   – То, что мы все делаем на Руси: повиноваться. И поверь мне на слово, сын, повиноваться так же почетно, как и командовать.
   – Но я не хочу развлекать людей. Я не умею!
   – И не надо! С тебя достаточно будет предстать перед государыней и сказать ей несколько слов.
   – Каких?
   – Придумаешь. Язык у тебя хорошо подвешен. Я слышал, как реготали болотовские мужики, когда ты их развлекал разговорами.
   – Поди-ка царицу труднее смешить!
   – Как знать! Смех великих персон – загадка. Иной раз они заливаются, глядя на муху, попавшую в молоко.
   – Значит, я буду мухой в молоке государыни, – усмехнулся Вася. – Ты этого хочешь, отец?
   – Я хочу, чтобы ты оставался самим собой! Ясно? Таким, как есть, но слегка погримасничай, подурачься немного…
   – Ну, хорошо, она на меня поглядит… И что дальше? Пригласит в шуты?
   – Это было бы замечательно! Но у нее уже полон этаж шутов. Конечно, она захочет тебя испытать, будет думать…
   – Может, мне на то время, пока она будет думать, уехать в деревню?
   – Размечтался! Уехать – не уехать… Заруби себе на носу: теперь твоим временем распоряжается государыня!
   Вася не нашелся с ответом. Подавленный, свесив руки вдоль тела, он молча переминался с ноги на ногу, как упрямая обезьяна.
   – Перестань! – крикнула Евдокия. – Не вздумай в таком-то виде предстать перед государыней. Чего доброго, осрамишь нас!
   – Ты идешь с нами?
   Евдокию задело.
   – Не мне выпало счастье… Это ты сподобился милости государыни, тебя пригласила Ее Величество на прием. А я пока жду.
   В Васиных потухших глазах вспыхнул злой огонек.
   – Представляю, как тебе сейчас хочется стать карлицей, – тихо сказал он.
   Евдокия на мгновение опешила, не зная, гневаться или смеяться. Тот Вася, которого, как ей казалось, она хорошо знала, в одночасье превратился в непонятное для нее существо с таким же, как и тело, неприятным нутром. Что это – обычная шутка или урод посмел ей дерзить?
   – Гляжу, ты за словом в карман не лезешь! – наконец выдавила она. – В новой-то своей должности держи язык за зубами. Смеши великих особ, но не насмехайся над ними, коли хочешь быть люб при дворе. Постарайся не забывать: чем знатней человек, тем обидчивей.
   – Вот именно! – подтвердил Пастухов. – И запомни дурьей башкой – ремесло шута, как любое другое, требует серьезного отношения и большого упорства. Глупые люди считают, что природа тебя обидела. Ан нет, она тебя одарила. Твои недостатки – это твои достоинства, твое богатство, если можно так выразиться. А как ты распорядишься им, то от тебя целиком зависит. Поначалу будешь учиться у других шутов, прислушиваться к их советам, перенимать опыт… А там, глядишь, и собственные таланты раскроешь, свою манеру придумаешь.
   Вася с любопытством наблюдал за отцом, покорно слушая его разглагольствования. Иван Павлович чувствовал, что сын, с мнением которого он до сих пор не считался, его осуждал. Они неожиданно поменялись местами: это он, отец, был сейчас карликом, а Вася подрос, стал пригож лицом, да и разумом выше его. Низвергнутый, раздраженный таким непорядком в семье, Пастухов проворчал:
   – Ты меня слышишь?
   – Да, отец.
   – А согласен?
   – Да-да! Конечно, согласен! – поспешно выкрикнул Вася. – Как тут не согласиться? Каждая тварь на земле должна устремляться к высокому. Поскольку я карлик, я буду счастлив стать шутом при Ее Величестве. Нет более высокого места для карлика!
   – Правильно! – не замечая подвоха, вмешалась в разговор Евдокия. – Я рада, что ты наконец-то понял. Когда назначен прием? – спросила она, повернувшись к боярину.
   – В следующее воскресенье после обедни, в одиннадцать.
   Взгляд Евдокии стал озабоченным.
   – Я вот о чем думаю… Как он оденется?
   – Как обычно. Я видел шутов во дворце. У них нет особого платья. Каждый носит свое.
   – Полагаю, приличное?
   – Да, приличное, хотя несколько странное. Вася тоже пойдет в своем и будет прекрасно выглядеть.
   – Но у него здесь нет ничего подходящего. Вся его одёжа в Болотове.
   – Ну так пусть пришлют. У нас еще целая неделя в запасе.
   – Деревенская-то, Иван Павлович, грубовата будет. Негоже Васе предстать в ней перед царицей.
   – Он не в придворные кавалеры идет, а в шуты.
   – Пустое говоришь, – прервала его Евдокия. – В шуты или не в шуты, а одеть надо так, чтобы на него было любо смотреть. Купишь платье простое, но броское. К примеру, кафтан красного бархата с узорчатым кушаком, а в пару к нему – плащ с капюшоном.
   – Ну, коли ты полагаешь, что нужно…
   – Необходимо, Иван Павлович! Впрочем, я сама помогу тебе выбрать.
   – Вы собираете меня, как на свадьбу, – усмехнулся Вася.
   – Вроде этого, мой милый! – торжественно, невпопад с насмешливым тоном Васи, ответила Евдокия.
   «Мой милый» – она еще никогда к нему так не обращалась. Какими бы избитыми ни были эти слова, они, казалось, смутили Васю. Да и самого Пастухова застали врасплох. У него было чувство, что после их разговора втроем отношения в семье как-то разом и основательно изменились. А всякая перемена в доме его тревожила. Старых правил, уравновешенный человек, Иван Павлович был счастлив только в привычном быте. Настроение внезапно испортилось. Напрасно затеял он эту встречу с царицей: ему было гораздо спокойней, когда его сын жил в Болотове.

IV

   Во дворце все прошло как нельзя лучше. Однако же Пастухов не вполне доволен. Вася пришелся по вкусу царице: умен, мал ростом, смешон и умеет гримасничать. И все-таки она назначила ему испытательный срок. В течение трех месяцев Вася будет исполнять обязанности шута, но спать ему определили не в отдельной комнате, как было положено штатным шутам, а в общей спальне вместе с другими калеками, которые так же, как он, притязали на место забавника государыни. Вася отнесся спокойно к решению императрицы, тогда как Пастухов был уязвлен. Оставив сына во дворце, он, скрывая досаду, вернулся домой, где и повинился перед Евдокией, что не сумел устроить Васино будущее. Евдокия утешила:
   – Наверное, он показался Ее Величеству недостаточно маленьким и безобразным, чтобы ее потешать! Однако она же не отказала ему. Почитай это за удачу!
   Иван Павлович и сам понимал, что первая встреча с царицей была обнадеживающей, хотя и не увенчалась победой. На следующий день он вновь отправился во дворец за свежими новостями. Дружелюбно настроенный к нему камергер, земляк, родом, как и он, из достославной Калуги, старался его утешить.
   – Сразу же после того, как Ее Величество изволила отобедать с немецким и французским послами, Васю пригласили в личные покои императрицы. Августейшая государыня и вельможный господин Иоганн Бирон попросили его изобразить обезьяну за ловлею блох. Вася изобразил. Ее Величество от души посмеялась, а вельможный Иоганн Бирон наградил его носовым платком с личным вензелем. Это добрый знак!
   – Добрый, добрый… – пробормотал Пастухов. – Приятно слышать хорошие вести, да от верного человека! Сегодня воистину мой день!
   Пастухов ликовал, а придя домой, шумно хвастался перед Евдокией, торжествуя победу. Она же, как женщина рассудительная, посоветовала ему незамедлительно пойти вместе с ней в церковь и поставить свечку перед образом Божьей Матери, заступницы не только всех людей, но особенно калек и юродивых.

   Обитатели этажа шутов, куда Вася отправился сразу же после устроенного ему испытания, встретили его сдержанно. Прошел слух, что появление соперника по ремеслу повлечет за собой перемены. Забавники государыни жили под самой крышей дворца, задыхаясь от духоты. Собравшись за общим столом у большого блестящего самовара, они сейчас пили чай с баранками. Бок о бок сидели отобранные царицей заики, горбатые, кособокие, безрукие, безногие, страдающие тиком и косоглазые. Казалось, каждый из них гордился своим уродством и боялся быть превзойденным. Новичка пригласили к столу и стали жадно расспрашивать о встрече с царицей. Как встреча прошла? Смеялась ли государыня, когда он гримасничал? Как смеялась и долго ли? Что на прощанье сказала? Что сказал Бирон? И не мог ли Вася показать носовой платок, полученный от Бирона? Казалось, что любопытству шутов не будет конца. Особенно изощрялся и не стеснялся в вопросах один одноногий с жабьим лицом, по кличке Пузырь, вероятно, главный на этаже. Кончилось тем, что Вася выложил все.
   – Я царице понравился! «Из тебя получится настоящий шут, – сказала она. – Однако изображать обезьяну, петь петухом, мяукать и лаять умеют другие и делают это лучше тебя. Постарайся придумать свое! Я уверена, что ты найдешь что-нибудь позанятней!»
   – Поразительно! – хлопнул себя по ляжкам Пузырь, призывая весь стол в свидетели. – Одно и то же говорить каждому! Ее Величество сначала радует новичка, а потом выставляет вон.
   – Ну и пусть! Мне все равно! Скажу по секрету, лучше бы я ей не подошел.
   Обезображенный заячьей губой косоглазый коротышка ухмыльнулся:
   – Поначалу все так думают, однако те, кто вынужден был оставить дворец, потешив себя мечтой о службе возле царицы, потом ругали себя за то, что не сумели здесь удержаться.
   – Уж так ли приятно жить подвешенными на чердаке в ожидании ее приказов? – усмехнулся Вася.
   – Не просто приятно – божественно! – воскликнул Пузырь. – Конечно, ежели приспособишься.
   – К чему?
   – К службе шута. Придворный шут должен быть в постоянной готовности. У царицы может приспеть нужда посмеяться днем на парадном обеде, не то ночью, когда все спят. Так что приготовься днем прыгать вокруг стола, а ночью вскакивать и, скатившись по лестнице, мчаться в опочивальню Ее Величества, потому что ей привиделся нехороший сон. Если ты ей об эту пору «покажешься» и сумеешь развлечь, она зевнет, потянется и, наградив тебя дружеской оплеухой, отошлет досыпать. Кроме этих маленьких встрясок, у тебя не будет иных забот. Развлекайся ловлею мух, а не то ковыряйся в носу. Служба шута самая легкая и выгодная, да к тому же весьма почитаема на Руси. Но не все к ней годятся. Таких, как мы, мало.
   – Что же я должен делать?
   – Уцепиться покрепче и продержаться подольше. Кстати, поскольку ты мне понравился, хочу тебя сразу же остеречь. Не обольщайся! Наградив сегодня улыбкой, царица завтра может тебе указать на дверь. Ей одинаково нравится как смеяться, так и карать тех, кто ее смешит. Может быть, даже для тех, кто ей больше нравится, изощреннее кара!
   – Да, особа поистине странная!
   – Это не просто особа, это – царица, – поправил Пузырь, – скоро ты это почувствуешь на собственной шкуре. Сегодня же начинай кривляться! Поверь мне, так надо. Кривляйся, что бы там ни случилось! Даже когда тебе плохо. Особенно когда плохо!
   Стукнув для убедительности по столу кулаком, Пузырь разразился смехом. Шуты буйно поддержали товарища, излив свою горечь ударами множества кулаков. Зазвенели ложки в стаканах и чашках – словно вихрь пронесся по комнате. Все было необычным для Васи в этом веселом содоме. Он снова задал вопрос:
   – А чем, по-вашему, сейчас занимается государыня?
   – Пьет чай, как и мы, если только Бирон не выставил водку!
   – Не последовать ли и нам примеру Бирона?
   – На нашем этаже водка положена лишь к обеду. Иногда, правда, разживаемся у гофмейстера и в иное время. За особую плату и с условием, чтобы государыня не учуяла запаха.
   – Она что, вас обнюхивает?
   – Случается! Для проверки! Впрочем, она сама пристрастилась пить водку с Бироном, чтобы подготовиться к ночи. Горничные говорят, что она ненасытна в постели, ей всегда мало. Она озабочена этим.
   Пузырь помолчал, потом, придвинувшись к Васе, доверительно зашептал:
   – Ходят слухи, что государыня сердится на Бирона: он пялится на фрейлин. В прошлую неделю, на балу в честь ее тезоименитства, она остановила оркестр и, приказав Наталье Сенявской стать перед ней на колени, отрезала у несчастной изрядную прядь волос, объяснив это тем, что прядь в пылу танца выбилась из прически. А все потому, что бедняжка два раза подряд танцевала с Бироном. Униженную принародно, ее теперь не приглашают в спальню царицы.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →