Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Логотип «Чупа-чупса» разработал Сальвадор Дали (1904–1989).

Еще   [X]

 0 

Человек из Утренней росы (Огнев Антон)

Это сказка, философская притча о жизни, книга-медитация. Описанные события разворачиваются на фоне прекрасной природы огромного Тергонского леса, который окутан преданиями и легендами. Кажется, что здесь, вдали от пороков цивилизации, царит тишина и покой, но коварный враг по-прежнему плетет свои тёмные сети, прикрываясь личиной добродетели.

В приятную и размеренную жизнь юноши-охотника врывается суровая реальность. Одним росчерком пера он причислен к злостным преступникам, а невыполнение бесчеловечных требований грозит тюрьмой. С этого момента словно тайными нитями связываются жизни героев книги. Объединяя усилия, сотоварищи раскрывают страшный заговор. Но сумеют ли они отстоять свое доброе имя и вывести злодея на чистую воду? Сможет ли главный герой найти свое счастье и спасти любовь? Что за тайны скрываются в дебрях Тергонского леса?

Автор соединяет такие вещи, как мелодика разговорной речи и сложные конструкции предложений, стилистика детской сказки и психологизм взрослой литературы, создавая неповторимый и притягательный мир внутри произведения. Путешествуя по этому миру, можно пройти свой путь от тревог к радости, от проблемы к ее решению, от давления обстоятельств к внутренней свободе. Ведь именно для этого исстари и рассказывались сказки!

Год издания: 2015

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Человек из Утренней росы» также читают:

Предпросмотр книги «Человек из Утренней росы»

Человек из Утренней росы

   Это сказка, философская притча о жизни, книга-медитация. Описанные события разворачиваются на фоне прекрасной природы огромного Тергонского леса, который окутан преданиями и легендами. Кажется, что здесь, вдали от пороков цивилизации, царит тишина и покой, но коварный враг по-прежнему плетет свои тёмные сети, прикрываясь личиной добродетели.
   В приятную и размеренную жизнь юноши-охотника врывается суровая реальность. Одним росчерком пера он причислен к злостным преступникам, а невыполнение бесчеловечных требований грозит тюрьмой. С этого момента словно тайными нитями связываются жизни героев книги. Объединяя усилия, сотоварищи раскрывают страшный заговор. Но сумеют ли они отстоять свое доброе имя и вывести злодея на чистую воду? Сможет ли главный герой найти свое счастье и спасти любовь? Что за тайны скрываются в дебрях Тергонского леса?
   Автор соединяет такие вещи, как мелодика разговорной речи и сложные конструкции предложений, стилистика детской сказки и психологизм взрослой литературы, создавая неповторимый и притягательный мир внутри произведения. Путешествуя по этому миру, можно пройти свой путь от тревог к радости, от проблемы к ее решению, от давления обстоятельств к внутренней свободе. Ведь именно для этого исстари и рассказывались сказки!


Антон Огнев Человек из Утренней росы

   Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.
   © Антон Огнёв, 2015
   © ООО «Написано пером», 2015

Введение

   Кто разумен, тот поймёт…
   Во-первых, был он неплохим охотником, так что без труда мог разбогатеть, продавая свои трофеи и развлекая охотой знатных горожан. К слову сказать, они частенько наведывались в здешние места, прославленные легендой о якобы встречающемся чуде – Лесном Страже – огромном буром медведе, который при приближении охотника непременно старался его припугнуть, используя для этой цели самые разные фокусы. То, вырастая огромной тенью, появлялся он невесть откуда, грозно сверкал глазами и так же внезапно исчезал, то ревел на весь лес, будто скрипучее дерево, и рев его, говорят, пробирал до костей даже самых отважных звероубийц. Иногда разделялся он на тысячу теней, пробираясь к самому освещенному участку лагеря, разбитого храбрецами на ночлег, усыплял дрем-травой караульного, тушил костер и проникал во сны за ним охотившихся, а уж там-то находил он, чем устрашить даже самого смелого следопыта. Стоит ли говорить, что после подобных рассказов само посещение Тергона у невежд, которыми, как правило, и славилась вся городская знать, считалось самым наихрабрейшим подвигом. А «охота на Тергонского Стражилищу» – как они окрестили Лесного Стража, ограничивалась изрядными попойками недалеко от Хамати да байками у костра, после которых чуть ли не любой шорох приписывался волшебству коварного медведя-хранителя.
   Во-вторых, мог бы Сирдэк стать известнейшим бардом или бродячим артистом, так как знал немало легенд, сказаний и просто забавных историй, которыми с радостью развлекал детвору, сбегавшуюся к его маленькой мастерской. Но был он сапожником и только в этом нехитром ремесле видел свой заработок. Все, что было нужно для работы, Сирдэк находил в лесу или покупал у своего соседа – Фа́йра – мастера кожевенных дел. Тот в свою очередь брал у Сирдэка шкуры разного зверья, лесные травы для их покраски и неизменно выторговывал изящные башмачки и сапожки для своих дочурок или же в подарок родичам и знакомым.
   В-третьих, бывало, что с самого утра уходил отец Тифея в лес за дичью и травами. Блуждая потаенными тропами, заходя в такие дали, что и расспрашивать его никто не решался, проводил он в лесу день или два, иногда же возвращался, напевая новую песню, только через неделю, принося на своих сильных плечах и в потертой суме достойную добычу, с лихвой покрывавшую расходы семьи за время его отсутствия. Когда исчезнет и когда появится Сирдэк, не знал никто, даже его любимая жена Мия.
   Может быть, по этой причине или же по какой другой, нам неизвестной, однажды ночью склонилась она над кроватью одиннадцатилетнего Тифея, нежно поцеловала его в лоб и, не прощаясь с мужем, ушла. На память о матери у мальчика осталось только обручальное кольцо, подаренное ей когда-то отцом Тифея. Это было простое серебряное колечко, словно овитое узором из невиданных цветов, растущих только на вершине высоких гор. Сирдэк рассказывал сыну, что ради своей единственной Мии он готов был подняться на самую высокую гору в мире, чтобы найти и подарить любимой Радужный цветок – символ стойкости и, как это ни странно, нежной любви. Первый дальний поход Сирдэка дал ему больше, нежели просто диковинную траву – он подарил любовь, веру в свои силы и то, «до чего дитя-Тифей должен был дорасти», но так почему-то и не дорос, несмотря на свои годы, силу и самостоятельность. Отчего Мия ушла из семьи, отец тоже обещал рассказать позже: позже первого снега, выпадавшего раз в году на две недели, позже первого зайца, пойманного лично Тифеем, позже первой щетины, позже первой пары башмаков, позже, позже, позже…
   Когда же Тифею исполнилось восемнадцать, уже тогда он около двух лет жил вдали от Хамати, за Хрустальным озером, Сирдэк пришел попрощаться с сыном, так как собирался отправиться в «давно загаданное путешествие».
   – Да, – сказал он. – Пришло время проститься, сынок. Я оставляю тебе свою мастерскую. Ты уже знаком с работой. Не чурайся ее, каждый занимается тем, чем должен, тем, что приносит радость, спокойствие. Родился бы ты, скажем, вельможей, одевался бы в шелка, управлял бы землями – мирно было бы тебе и спокойно, когда вносят горячий чай и подают жаркое на стол. Такая же радость в душе крестьянина с северных земель просыпается при виде урожая, который, дозревая и наливаясь соком, пророчит сытую зиму, веселые праздники с горячими караваями хлеба, с яблочными пирогами, с гусем, который куплен на рынке и зажарен перед взорами восхищенных гостей. – Сирдэк отвел глаза и задумчиво замолчал, но вскоре поднял голову и продолжил: – Все это и есть жизнь… Но не только это. Наш дом в Хамати теперь тоже принадлежит тебе, но перед уходом я разрешил Файру с семьей пожить там немного, пока не отстроят новый. Ты же знаешь, их дом сгорел этой весной… И этот топор… – Сирдэк нежно провел рукой по его рукоятке, изрезанной полустершимися узорами: рысь, застывшая в прыжке, была окружена ветвями деревьев, которые словно пытались поддержать парящую красоту, сохранить ее от внешних ветров, сетью мелких штрихов огибающих контур топорища, – теперь тоже твой. Помни, что человек не властелин этого мира, а часть его. Вне мира нет жизни! – с новой, до этого момента не ощущавшейся энергией произнес отец. – Поэтому нужно хранить тот мир, который нас окружает, стараться понять его, наслаждаться его красотой и… – осекся грубоватый голос, – замечать, замечать те чудеса… которые через сотни, тысячи лет станут легендой, замечать уже сегодня.
   – Мифы, легенды, сказания, – продолжал, помедлив Сирдэк, – неведомые герои, вечно великие и идеально отшлифованные временем… Каждый! Каждый человек достоин того, чтобы его историю узнали потомки. Хм. Нет, не потомки! А его современники. Сын… Сын. Прощай! Кто знает, может, мы и не увидимся больше? Хотя нет, мы обязательно увидимся! Кто-то же должен быть отцом жениха на свадьбе, – по-молодецки подмигнул Сирдэк Тифею, выпил залпом давно предложенный ягодный сок, будто мучила несносная жажда, быстро встал и, осмотревшись по сторонам, все ли взял, хоть все пожитки с утра уже покоились на дне огромной охотничьей сумки, вышел из дома.
   Что заставило полного сил мужчину покинуть насиженное место, распрощаться со своим родным сыном, оставить дом и отправиться куда глаза глядят, или… знал он, куда идти? Знал, но временами сомневался, сможет ли объяснить все самому родному человеку. Да и нужно ли было объяснять это? Может, просто исчезнуть, как Мия?.. Возможно, именно так думал в последние дни своего пребывания в Хамати Сирдэк.

Глава 1

   Время шло. Тифей жил самой обычной жизнью селянина с одним только отличием: дом его – небольшая, но добротная избушка – построен был не в Хамати и даже не в окрестностях городка, а на лесной поляне у подножия гор Двух сестер, которые и горами-то назвать сложно. Издалека, с широкой дороги, ведущей в главный город Ванхо́р, эти возвышенности, покрытые соснами и елями, действительно выглядели как горы, пусть и небольшие, не то что Восточная синь. На самом же деле это были простые земляные холмы, надутые лютым ветром, хозяйничающим в этих местах в стародавние времена. Позднее, когда в Тергон пришли сильные люди, спасаясь от ужасных стихийных волнений в других землях, недолго побесился Лютень, да так и удалился восвояси, стараясь сохранить остатки своего ветреного достоинства. А холмогоры, избавившись от досадной назойливости ветров, отпустили бор для представительности, гордо расправили плечи своих гряд и стали именоваться горами.
   Новый день для Тифея начинался с восходом солнца, лучи которого в первые секунды своего рождения спешили заглянуть в избушку и пробежать по лицу молодого отшельника. Так случилось и на этот раз. Однако сегодня Тифей перехитрил нежданных гостей – сколько ни скакали веселые солнечные блики по поверхности легкого одеяла, укрывавшего лицо, не могли поднять спящего. Когда лучи осознали тщетность своих попыток – мигом переметнулись вглубь дома и начали шарить по столу, полкам, по самым темным уголкам и, наконец, найдя подаренный Тифею топор, отразились от его лезвия и тугой стрелой пустились в чуть приоткрытое лицо. Каким же радостным было это пробуждение! Юноша медленно стянул серую материю с лица, глубоко вздохнул, тут же соскочил с кровати, повернулся к окну и, улыбаясь, протянул руки к солнцу:
   – Здравствуй, вестник доброго дня! – поприветствовал Тифей солнце. – Как рад я, что ты снова посетил этот уголок мира. Проходи, располагайся, разлейся долгожданным нектаром по нашей земле, напитай траву и деревья, согрей воздух, поделись и со мной – Тифеем – своим теплом.
   В эти утренние минуты Тифей чувствовал себя просто превосходно. Как и всегда по утрам. Он ощущал какую-то легкость и чистейшую радость от этого разговора с солнцем, и, что самое удивительное, казалось Тифею, что солнце, словно очень близкий друг, понимает его, тоже желает ему здравствовать и действительно наполняет его своим светом, теплом и спокойствием.
   А свет все лился и лился в маленькую комнатку, из леса доносилось пение птиц. За окном открывалась великолепная картина: горы Восточной сини покоились на светло-зеленом одеяле огромного бора, ослепляющие брызги солнечных лучей окаймляли природных великанов, то там, то здесь отражаясь золотым блеском на горных склонах, от чего синеватые исполины вдруг казались то светло-голубыми, местами сливаясь с небом, то зеленовато-синими, плавно уходящими в бор.
   «Самое время окунуться!» – подумал Тифей и, быстро одевшись, побежал к озеру. Расстояние десятиминутной ходьбы на деле оказалось двухминутным бегом. Скидывая свою одежду на изумрудного цвета траву, юноша улыбнулся, представив себя знатным вельможей в многослойных шелковых, бархатных одеяниях, пытающимся стянуть с ног беленькие панталоны и кубарем рухнувшим прямо в озеро во всем этом нарядном великолепии. Не дожидаясь, пока полненький вельможа Тифей выберется на берег, Тифей настоящий выкинул нелепое видение из головы и с разбегу бросился в объятия утренней прохлады.
   Наслаждаясь хрустально-искрящейся водой, молодой отшельник мысленно знакомился с новым днем: вот он возвращается в свою избушку, готовит себе завтрак – сегодня это яичница, травяной чай, ломоть вчера еще теплого хлеба, кусочек сыра и на десерт дикое яблоко или даже два – затем прогулка по лесу в направлении Хамати – нужно занести травы кожевеннику, в мастерской доделать две-три пары башмачков и прочее, и прочее. На кого-то мысли о предстоящих делах могли напустить тоску и с самого утра испортить настроение, для Тифея же подобные размышления были своеобразным ритуалом, каждое дело для него было наполнено определенным смыслом и своей ценностью.
   Выйдя на берег, немного попривыкнув к покалывающему теплу во всем теле, Тифей взял свою одежду, опоясался рубахой и в таком виде, медленно ступая босыми ногами по колючим шишкам, сочной траве и мягкому мху, отправился домой.
   Через двадцать минут молодой отшельник подошел к своей избушке и, с удивлением остановившись в семи-десяти шагах от нее, увидел, что входная дверь распахнута настежь. Внутри же слышались чьи-то голоса. Не зная, что предпринять – идти ли в дом, чтобы осведомиться у незнакомцев, кто они и что делают в его жилище, или же спрятаться за широкими стволами деревьев и выждать, когда, наконец, покинут люди его кров – замешкался Тифей и не заметил, как в дверном проеме появился огромного роста человек, не по-летнему укутанный в коричневый плащ. Виду он был сурового, седые волосы коротко подстрижены, взгляд зоркий – пристальный. На толстом кожаном ремне висел большой меч, под стать своему хозяину.
   – Пришел, – проговорил сдержанно, но громко владелец меча и плаща.
   Словно ожидавшие этого сигнала, в дверях показались еще две фигуры…

Глава 2

   Дерига́б спокойно прохаживался по Хамати, премилому, вероятно, селению для его обитателей, но не для «лучшего стражника Овелона». Уже четвертую неделю он разъезжал по самым отдаленным населенным пунктам Терго́на, Ламра́да, Зуури́та… Маленькие городки, подобные этому, сменялись один за другим. После ухода Деригаба в каждом селении оставались одна-две семьи, которые он навестил: испуганные или злобные лица, заплаканные дети и жены, десятки умоляющих криков, сотни проклятий, пущенных вдогонку. Все эти люди по той или иной причине не заплатили за пользование землей, и именно он, Деригаб, должен был сообщить им об этом, а также о том, что время платежа уже на исходе, что, входя в положение бедных и обездоленных, коими не всегда были неуплатившие, Овелон Великий дает срок в одну неделю на добровольное погашение долга.
   – Но так как некоторые несознательные поселенцы, нарушая все устные и письменные договоренности, игнорируя ежегодно случающиеся снежные осадки, которые должны были служить напоминанием о приближении дня уплаты годового налога, прикрываясь неведением или отсутствием денег, – вспомнил Деригаб, как надрывался Салу́фх, главный казначей Овелона, – отказывались в явной или неявной форме передать малую долю своего дохода на нужды истинного владельца этих земель, Овелон Великий повелевает единожды взыскать с них полную стоимость земельного участка.
   Отдышавшись, Салуфх продолжал наставлять стражников, «отобранных на эту миссию за большие заслуги перед господином»:
   – Вы, достойно показавшие себя за время своей службы, в виде награды имеете возможность еще раз доказать Овелону Великому свою преданность, наполнив его казну новыми поступлениями, раз и навсегда пресекая попытки коварного, неявного воровства.
   Деригаб и два его сослуживца – худощавый парень Син и крепкий, с могучими руками, плечами… а также животом, который на невысоком туловище тоже выглядел очень могучим… мужчина по имени Карну́н – должны были проделать эту грязную работенку вместо Салуфховой свиты. Все это, не считая сезонного жалования, получила ночная стража, которая, будучи запертой в своей караульной комнатушке, сумела выбраться оттуда благодаря недюжинной силе Карнуна, и поймать с поличным странного вора, знавшего план дома Овелона, точное время смены часовых стражников и имевшего дубликаты всех ключей! Вряд ли целью пойманного человека было убийство самого Овелона, как потом утверждал, брызгая слюной и задыхаясь от гнева Салуфх. Скорее всего, шел этот ночной посетитель в потаенную комнату поместья, где, по слухам, прятал Салуфх казну и то, что сам наворовал приписками и недочетами. Об этом потом смекнул Син, по праву считавшийся среди стражников зорким как ястреб и хитрым как лиса, так что и в карты играть с ним не садились. Запоминал он каждую масть, которая в игре была, а по лицам угадывал самые тайные мысли.
   – Беда, Деригаб, – прошептал он на следующее утро после происшествия своему начальнику. – Я в его связке заметный ключик видел… – Син собирался с мыслями. – Должно быть, от дома, но сложный, как рыбий скелет, и массивный. Потаенную комнату таким должны запирать. Был он только у самого Овелона, но к чему ему-то, да у Салуфха. Слышал, как он вчера заливался? Словно на ногу ему кто наступил. – Парень оглянулся по сторонам. – Вот и я думаю, не стал бы ты так кричать, будучи даже самым важным казначеем в государстве, если б вора поймали и на допрос отвели. Жаль, нем он оказался, эх… Сейчас, думаю, выпнут нас отсюда за сон в караульной, за то, что не нас перед домом задушили, иль зашлют куда-нибудь на край земель Овелона, чтоб любознательные до сговора не додумались да расспросами дела не пояснили. Только вместе нам держаться надо, Деригаб, а то ведь… Тихий всплеск, и канул Син, сбежал с награбленным или в драке задело. Там, за замком затейливым, много добра всякого… и зла достаточно, так что каждого купить смогут: целиком или по частям, язык, к примеру, дешевле обойдется, – многозначительно кивнув, подытожил Син.
   Так и случилось: Деригаба Салуфх лично наградил своим собственным перстнем при общем собрании стражи. Как впоследствии объяснял Син, этим жестом казначей старался выделить начальника смены в глазах всех собравшихся, отвернуть от Деригаба друзей и товарищей. Затем Салуфх, опять же при всех, придрался к внешнему виду Карнуна, который явно выделялся меж высоких и суровых стражников своей упитанностью и добродушной улыбкой. Он-де «брюхастый увалень», «порочащий своим видом стройные ряды бравых молодцев и осмеливающийся претендовать на гордое звание личного караульного Великого Овелона»! – каркающим голосом выкрикивал тощий, сухой старик, то и дело останавливаясь и хмуря свой морщинистый лоб. Син был готов к обороне и без сомнения отстоял бы ее, если бы гнев Салуфха не сменился счастливой, самой кроткой улыбкой на свете. Вероятно, именно в этот момент казначей придумал решение проблемы – одно на всех…
   Ночь снова застала троицу невовремя. Несмотря на то, что каждый селянин с неподдельной радостью готов был уступить им свой дом – лишь бы миновала беда, лишь бы в хорошем настроении уехали и как можно скорей, грустно улыбнулся Деригаб, несмотря на странную усталость, которая с каждым новым днем все настойчивее, все сильнее тянула к земле, сна не было. Непонятная тревога, неведомая пока его друзьям, мирно и беззаботно спящим, засела где-то в сердце, или нет, не в сердце. Оранжево-жгучей дрожью выедала она солнечное сплетение бесстрашного стража, готового к бесчисленным атакам врагов, диких зверей, злых колдунов, если бы, конечно, они появились, выйдя из древних сказок, здесь в Хамати. Однако вокруг – только тихая ночь, наполненная чуть слышным шепотом деревьев, огромное и такое близкое небо.
   Завтра, или уже сегодня, чуть свет нужно было идти через лес Тергона, мимо огромной вековой сосны, по едва заметной лесной тропе, уходящей вправо. Ни в коем случае не сворачивать, как заверял босоногий мальчуган, иначе можно целыми днями петлять по извилистой дорожке, а в итоге вернуться к той же сосне.
   Миновав Сосну-королеву, ступая след в след, спешили посланники Овелона, так как знали, что иногда искомый ими имеет склонность пропадать в лесу на день или неделю, а без хорошего проводника по здешним местам лучше и не пытаться выслеживать кого бы то ни было. Кроме того, каждый из «добровольно сосланных» хотел как можно скорее закончить работу, тем более что сидеть в этом лесу и дожидаться преступника целую неделю было малоприятным занятием.

Глава 3

   – Немного опоздали, – сказал Син, прикоснувшись к постели, к грубо сшитым шкурам, покрывавшим низкую лавку. – Еще теплая.
   – Солнцем нагрело, – возразил Карнун, всегда отличавшийся тем особым, основательным здравым смыслом, который именуется иногда житейским опытом.
   – Да-а, придется нам теперь здесь жить, пока не явится чудо-охотник, – не то с боевым задором, не то с иронией рапортовал Син Карнуну. – Я на лежаке спать буду, так как худой – ночью мерзну. Тебе, верный мой соратник Карнун, уготовано специальное ложе в углу сего прекрасного дворца между столом и этим премиленьким шкафчиком. – С негожей для стража гибкостью и грацией вытанцовывал Син перед Карнуном. – Ба! – вдруг остановившись, воскликнул «ночьюмерзнущий» страж. – Эс хори́м па́рла вэ…
   – Что? – переспросил Карнун.
   – Эс хорим парла вэ! – повторил Син только что произнесенные слова. – «Рысь покажет идущему путь!» – это строчка из одной старой баллады, которую пела мне мама в детстве…
   – Ты не говорил, что родился в Замо́рии.
   – Не в Замории, а в Зэ́ймори, ну, да это и не важно сейчас. Откуда на топоре, найденном в горной местности Тергон, близ селения Хамати, – вскинул руки к небу зэймориец Син, – этот рисунок!
   Карнун взял в руки топор, пробежал глазами по его изрезанной рукоятке, подержал в руке, со знанием дела испытывая на вес, и, одобрительно покачав головой, положил на прежнее место. Не столько взволновал его рисунок заморской баллады, появившийся в сельской глуши земель Овелона Великого, сколько недавнее признание товарища: Син родом из Зэймори! Подумать только. «А ведь и вправду похож, – удивлялся Карнун своему внезапному открытию. – Резкие черты лица, темные волосы, острый ум… Хотя ум-то от места рождения мало зависит, но все-таки!» Все сходилось.
   Деригаб, безучастно наблюдавший за разговором Карнуна и Сина, сделал несколько шагов по направлению к двери и, заметив что-то снаружи, произнес желанное для всех троих слово: «Пришел».
   Син поспешил познакомиться с владельцем диковинного топора. Карнун тоже ринулся к двери, втайне желая увидеть еще одного чужеземца. К удивлению и того и другого, перед ними предстал не огромный и суровый охотник, в одиночку отправляющийся на поиски диких зверей, не злостный преступник, четыре года удерживающий земельные сборы, и не славный могучий путешественник, переплывший через океан и привезший из далеких стран сказочные дары да захватывающие легенды. Перед стражниками Овелона Великого стоял слегка растерянный паренек среднего роста в зеленой набедренной повязке и со свертком одежды в руках – это был Тифей.
   Когда юноше объяснили, с какой целью посетили его бравые стражники, и уверили в том, что жизни его ничего не угрожает, Тифей с облегчением улыбнулся и прошел в дом. Там, быстро одевшись и придвинув к столу единственный табурет и лавку, служившую ему кроватью, молодой человек обратился к Деригабу и его спутникам с предложением разделить с ним завтрак:
   – Сегодня я собирался ограничиться легкой трапезой в одиночестве, – говорил Тифей, доставая с одной из полок, прибитых прямо к стене, плетеную чашку с яблоками, – но разве могу я позволить себе не угостить на славу своих гостей?
   – По правде говоря, как ты уже слышал, мы пришли не на званый обед, – резонно заметил Деригаб.
   – Но почему же не поесть, когда сам хозяин приглашает? – с изумлением поинтересовался Карнун.
   – Правильно, мой дорогой друг! – весело подхватил тихий протест Карнуна Син. – Если, конечно, радушный хозяин не задумал, накормив голодных стражников, уморить их ядом…Что, впрочем, маловероятно, – усмехнувшись испуганному выражению товарища, продолжил зэймориец.
   Он взял из рук Тифея предложенное дикое яблоко и без лишних слов принялся, сладко причмокивая и щурясь от кислого вкуса, жевать его. Примеру Сина последовал и Карнун, давно мечтавший что-нибудь проглотить. Деригаб при виде жующих и смеющихся друзей улыбнулся: было что-то загадочное и освежающе-доброе во всем облике этого спокойного юноши Тифея. Тени сомнений, мрачные оковы безысходности, свитые темнотой вкруг шеи и рук седовласого стражника, медленно растворялись, превращаясь в еле различимые контуры прошлых волнений.
   Тем временем действие плавно переместилось на улицу. В самом центре широкого кострища, не замеченного сборщиками налогов ранее, вырос шатер из хвороста. Тифей резким движением рук вызвал маленький звездопад, в мгновение ока воспламенивший сухие ветви.
   – Ты глянь… От выдал! – удивился Тифеевой ловкости Карнун. – А я бы возился, чиркал без толку.
   – Кремень – он сноровку любит, – объяснил юноша, собиравший над колыхающим пламенем металлическую конструкцию. – Готово. Теперь сковорода, яйца. Приготовим вертел.
   Поколдовав немного у огня, Тифей отправился в сторону избушки. Вернулся он с тремя большими деревянными кружками, глиняным кувшином и доверху набитой сумкой.
   – Это ягодный сок, – прочитав на лице Деригаба немой вопрос, пояснил Тифей, указывая кивком на кувшин. – Снимает усталость, придает бодрость после долгой дороги или тяжелой работы. Семейный рецепт! – не без гордости добавил юноша.
   – Но время вернуться к делу. – Поднятием руки остановил начальник стражи возражения подчиненных. – Каждый, кто честно живет и работает на землях Овелона Великого, должен вовремя, невзирая ни на что, платить земельный сбор в его казну, – медленно, превозмогая усилия, проговаривал Деригаб.
   – Даже тот, кто не обрабатывает землю, не пасет в лугах скот? – удивился Тифей.
   – Да. И крестьяне, и охотники, и плотники должны ежегодно вносить цену десятой части своей земли.
   – Но у меня нет земли. Тот участок, которым владела моя семья, сейчас свободен и мне не принадлежит, – спокойно и миролюбиво возразил юноша.
   – В таком случае, – не переставая усердно жевать, вмешался в разговор Карнун, – ты должен был платить малый сбор, предварительно отметившись в списке безземельников. Этот вопрос решается в течение одного сезона.
   – Я не знал. Раньше, когда я жил еще в Хамати, различными уплатами, возмещениями занимался отец, а потом он ушел путешествовать.
   – И давно ты не видел своего отца? – поинтересовался Син.
   – Около четырех лет или больше.
   – Это ничего не меняет, – сухо заметил Деригаб. – В соответствии с распоряжением Салуфха, – при упоминании имени наглого проходимца стражник поморщился, – главного казначея Овелона Великого, ты, как представитель своей семьи, приговариваешься к уплате полной стоимости малого земельного участка. В течение недели тебе надлежит явиться в Ванхор и передать в казну Овелона триста золотых монет.
   Глашатай, смотревший до этого куда-то вдаль, в необъятные небесные просторы, перевел свой взгляд на юношу. А он, ни единым жестом или словом не выражая своего протеста, просто и открыто смотрел в серые глаза седого стражника.
   – Мы должны… – осекся, испугавшись своего одеревеневшего голоса, Деригаб. – Мы должны, – неуверенно продолжил он, пытаясь вспомнить потерянную мысль.
   – Выпейте сок! – обратился Тифей к Деригабу, протягивая свою кружку, до краев наполненную малиновым напитком. – Я буду пить из ковша.
   – Спасибо, – кивнул Деригаб и взял прохладный «кубок» из рук юноши.
   Снова неуловимое ощущение тепла и света с первым глотком принятого сока разлилось по телу главного стража. Почудилось ему на минуту, что нет ни Салуфха, ни жестких, бессмысленных предписаний, ни недельной дороги без крепкого сна и отдыха. Есть только этот веселый костер, собравший вокруг себя старых друзей – неугомонного весельчака Сина, добродушного и тучного Карнуна, всегда стойкого Деригаба и радушного юношу Тифея.
   То ли действительно обладал семейный напиток целебными свойствами, то ли сама атмосфера располагала к мирной беседе, а только Деригабу страшно захотелось побыстрей закончить неприятный разговор:
   – Это не наша воля, – начал он по-отечески, – мы просто выполняем свою работу… И… Мы должны описать твое имущество и наложить запрет на его продажу, а также забрать твои деньги в золоте и серебре в счет уплаты долга. Если в недельный срок ты не заплатишь оставшуюся часть долга в триста золотых Овелону – все твои вещи будут распроданы, а ты будешь приговорен к тюремному заключению.
   – Как же можно заплатить в казну эту огромную цену, ничего не продавая?
   – Я не знаю. Может, занять у кого-нибудь? Или… Не знаю. Не знаю! – неожиданно громко, отчаянно произнес Деригаб.
   – Что Вас так тревожит? – искренне удивился Тифей.
   – Меня? Меня тревожит?! – распылялся страж. – Твоя легкомысленность, вот что меня тревожит! Может быть, ты не понимаешь, что за страшное горе принесли мы тебе? Мы, стражники Овелона Великого, пророчим тебе скорый переезд в сырую камеру Бро́дитской крепости, поселенцы которой сходят с ума от отчаяния. – Син и Карнун, настороженно переглянувшись, вслушивались в голос своего начальника. – Мы сообщаем тебе, что уже через две недели все, чем ты жил, что любил и хранил в своем сердце, будет продано с торгов за бесценок, лишь бы насытить проходимца Салуфха. А ты, вместо того, чтобы умолять нас об отсрочке, в панике метаться по своему лесу в поисках хоть какого-нибудь выхода, спокойно подкладываешь дрова в костер и угощаешь нас сытной едой, будто мы принесли тебе самые радостные вести!
   – Разве плата идет не Овелону? – изумился юноша.
   – Что? – переспросил растерянно Деригаб.
   – Разве плата за землю идет не Овелону, а его казначею?
   – Нет, конечно же, нет! – испуганно отвечал стражник. – Я… этого не говорил.
   – Мы только глашатаи воли Овелона Великого, – вступил в разговор Син, – и не знаем, на какие нужды будут потрачены собранные деньги. Но мы слышали, что Овелон собирается поставить новый мост через реку Гри, передать часть денег на строительство богадельни при монастыре в Ламра́де, а также созвать всеземельный пир в честь своей дочери Фели́ссы.
   – Стало быть, деньги эти пойдут на хорошие дела?
   – Наверно. Но неужели тебя волнует только это? – с сожалением глядя на Тифея, осведомился Деригаб. – Неужели ты не хотел бы сейчас, узнав все, что знаешь теперь, сбежать из Тергона, не дожидаясь нашего возвращения?
   – Разве кто-нибудь из селян убежал, заслышав о вашем приближении? А ведь все они, скорее всего, знали, с какой целью вы идете. Кому надо, тот уже давным-давно скрылся, оставив и свой дом, и свою судьбу.
   Тифей последовал за гостем в избушку. В общем-то, и описывать здесь было нечего. Все вещи, проданные скопом, могли превратиться лишь в одиннадцать-пятнадцать золотых монет, мастерская в Хамати, уже осмотренная стражниками, «весила» не более двадцати. Конечно, дом Сирдэка стоил больше, но по законам Овелона жилище, даже временно заселенное с разрешения хозяина, переходило в писаную собственность там проживающих, а следовательно, принадлежало сейчас семье кожевенника Файра. Тифей рассудил, что незачем им строить новый дом, раз этот все равно пустует. Деригаб остановил свой взгляд на диковинном топоре, тайну происхождения которого пытались раскрыть Син и Карнун:
   – Сегодня мы отправляемся в Тайхва́лг, небольшую деревеньку в дне пути. Нам придется заночевать в лесу по дороге, а чтобы не замерзнуть ночью – развести костер. Я хочу купить у тебя этот топор, учитывая важность и неотлагательность дела, сразу даю тебе максимальную цену – двадцать золотых монет. – Стражник выжидающе смотрел на Тифея.
   – О нет! – воскликнул юноша. – Этот топор – последний подарок моего отца, и я ни за какие деньги не продам его! Если вам необходимо рубить дрова – вы можете навестить плотника Ге́рда в Хамати. Он с радостью продаст любой свой топор намного дешевле. Я благодарю за попытку помочь мне в этом сложном деле, но прошу вас: не нарушайте собственный закон – ведь это часть моего имущества – и не обижайтесь за мою привязанность к простому топору.
   Искренняя тревога Тифея за память отца утвердила желание седовласого стража помочь юному отшельнику. Син и Карнун, сидевшие около костра, привстали при приближении своего начальника, но он только задумчиво махнул рукой и присел рядом.
   «Не предложить ли Тифею кольцо Салуфха в подарок? За него с легкостью можно будет получить сто, а то и сто двадцать золотых монет», – подумал Деригаб, давно мечтавший избавиться от ненавистного знака почета:
   – Послушай, Тифей. Мне хочется отблагодарить тебя за славный завтрак.
   – Не стоит. Мой долг как хозяина – накормить гостя, тем более уставшего после долгого пути.
   – И все же, – настаивал Деригаб, – прими от меня в подарок это скромное кольцо.
   В раскрытой ладони гостя Тифей увидел массивное украшение, достойное перста Овелона Великого. Тонкая, изящная змейка из чистого золота, свернутая бесчисленными кольцами, должна была обнимать палец, носящий кольцо; небольшая головка этого пресмыкающегося чуда покоилась на кроваво-красном рубине, конец змеиного хвоста придерживал камень с другой стороны. По всему было видно, что Деригаб немного лукавил, называя свое подношение скромным. Заметив восхищенный взгляд Тифея, который даже не пытался взять кольцо из рук дарителя, Деригаб со вздохом отметил свой новый промах. Но желание что-то сделать, как-то исправить зловещую ошибку, участником свершения которой он являлся, не оставляло прославленного начальника стражи.
   – А может быть, просто отправится к Овелону и все ему объяснить? – обрадовавшись своей удачной мысли, взмахнул Карнун обглоданной костью и угодил ею прямо в лоб Сину.
   – Ага! – потирая ушибленный лоб, ухмыльнулся Син. – А еще лучше пойти с этой просьбой прямо к Салуфху. Он-то точно все поймет и обо всем распорядится.
   Уголки грустной улыбки Деригаба медленно поползли вверх, придавая выражению лица своего хозяина весьма загадочный вид. Уже через секунду стражник весело смеялся:
   – Точно, Карнун! Все правильно. Браво! Ты как никогда прав, дружище! – не унимался Деригаб, принимаясь с аппетитом откусывать жареное мясо от огромной кабаньей ноги.
   Где-то в недрах желудка седого стражника, словно лютый зверь, проснулся желанный голод. Вкус жесткого мяса казался Деригабу необыкновенно изысканным, слегка пригоревшая яичница – великолепной, а хлеб, нагретый солнцем, таял во рту, будто самые сладкие пирожные.
   Решено было, что сегодня же, как только соберется Тифей в дорогу, пойдет он в Ванхор. Весь путь туда и обратно, включая сборы и визит к Овелону, по подсчетам не должен превысить семи дней, так что в эту неделю можно было не беспокоиться об уплате. В том же, что Овелон Великий, владелец всех земель в обозримой округе, мудро и справедливо разрешит сложившуюся ситуацию, никто из троицы стражников не сомневался.

Глава 4

   Распрощавшись с Деригабом, Сином и Карнуном, не теряя времени, Тифей начал собираться в дорогу. Не один раз юноша наблюдал за подобными сборами своего отца, который каждый месяц складывал в свою суму немудреную пищу и длинный сверток дубленого меха, вешал на веревке через плечо пару-тройку сработанных башмаков и отправлялся в путь. Возвращался Сирдэк обычно с большим мешком фигурных пряников, купленных в Ванхоре – Столице всевозможных сладостей. День, проведенный за спиной веселого путника, нисколько не умалял их вкуса, а новый рассказ Сирдэка был для детей, стайками слетавшихся на бодрый голос сапожника, еще желаннее.
   Дорога к главному городу пролегала через лес. Раньше до жителей Хамати иногда доходили слухи о случавшихся в этом лесу нападениях, но с тех пор, как легенды о Лесном Страже долетели до Ванхора, а затем, благодаря легким языкам странствующих бардов, разнеслись по всем владениям Овелона Великого, число грабежей начало уменьшаться, вскоре совсем сойдя на нет.
   Немного провианта, две пары готовых сапог и отцовский топор составили все снаряжение Тифея. Шаг за шагом удаляясь от своего дома, знакомых мест, юноша чувствовал лишь интерес к той части своего будущего, которое в каждом новом мгновении приоткрывалось перед ним. Вот сверкнула за деревьями водная гладь небольшой речки, потянуло свежестью, вдалеке послышалось тихое журчание и еле слышный плеск потока, ударявшегося о камни. Еще минута, и между раздвинувшимися елями увидел Тифей бескрайнюю зелень леса, наполненную звуками птичьих песен. Он осмотрелся и, свернув с дороги, уселся около огромного дуба, широко раскинувшего свои мощные ветви. В тени этого великана, радушно встретившего путника, Тифей собирался перекусить. Принятие пищи на свежем воздухе, по заверениям Сирдэка, являлось самой приятной частью дальнего похода: природа в эти моменты благоволила любому страждущему и предоставляла в его пользование самый живописный свой уголок. В очередной раз вспоминая слова отца, Тифей отложил в сторону ломоть хлеба и окинул взглядом поляну. Чистота и гармония виделись в каждой травинке, преодолевшей сопротивление земли, будучи мельчайшим ростком, и сумевшей найти дорогу к солнцу, в каждом дереве, проделавшем почти тот же путь – от маленького зародыша, до лесного гиганта. Воздух тихо струился вокруг, наполняя лесной свежестью легкие юноши и будоража воображение целой симфонией запахов.
   Дав своему голоду отставку на некоторое время, Тифей продолжал путь. Дорога уводила его все глубже в лес, все ближе к городу городов, но время тоже спешило по своим надобностям и все настойчивее тянуло солнце за невидимые нити, заставляя светило махнуть отшельнику на прощание малиновым туманом и скрыться под сенью далеких деревьев. Темнота сгущалась над путником, торопя его поскорее выбрать место для ночлега. Однако Тифей не чувствовал усталости и прекрасно различал дорогу. Пройдя еще немного, он заметил, что за ближайшими деревьями, извиваясь в своей первобытной пляске, родился небольшой костер. Рядом с костром стоял человек в черной накидке и всматривался в темноту перед собой, стараясь разглядеть приближавшегося юношу.
   – Доброй ночи! – еще издалека, чтобы успокоить сомнения незнакомца, крикнул Тифей.
   Услышав молодой голос, а вскоре и увидев его владельца, человек, облегченно вздохнув, уселся напротив костра и предложил юноше располагаться рядом.
   – Что ж, будем знакомы: меня зовут Зиа́н.
   – А меня Тифей.
   – Очень, очень приятно, – подсаживаясь поближе к огню и потирая замерзшие руки, произнес Зиан. – Дело в том, что я немного перепугался, услышав тихие шаги в темноте. Не каждую ночь можно встретить живую душу на этой дороге. Все по привычке стараются миновать ее еще засветло… – Мужчина замолчал, многозначительно подняв указательный палец вверх.
   – Мне действительно показалось немного неприличным вырастать из-под земли и сразу набрасываться на незнакомого человека, – пошутил Тифей, который никогда не разделял суеверных страхов и верований относительно мертвых душ, леших и тому подобной нечисти. – Я живу в небольшом домике близ Хамати, занимаюсь изготовлением обуви и охотой. Извините, это просто привычка – передвигаться по лесу почти бесшумно.
   – А, пустяки! – махнул рукой Зиан и принялся обкладывать костер приготовленными камнями. – Я торговец: хожу по городам и селениям, скупаю и продаю украшения, разные, знаешь ли, безделицы, – бойко рассказывал новый знакомый Тифею. – Каждый день – базарная суета, крики, ну… кричу, конечно же, только я, ведь не каждый же день, скажем, в Грофи, появляется ювелирный мастер! А я – мастер! Мастер своего дела. Не такой, правда, ювелирный как хотелось бы, но всему свое время, – широко улыбаясь, но в то же время настороженно осматриваясь, откровенничал хозяин костра. – Когда-нибудь я открою свою лавку. Да, да. Вот увидишь. Еще год или два, а может, и того меньше. Переплыву через океан и там, в Зэймори – стране великих героев, невиданных растений и сказочных богатств, скуплю за бесценок все… Н-нет, не все, но… очень много драгоценностей! Затем привезу их сюда и стану продавать, продавать, продавать. В три, а то и в четыре, в пять раз дороже!
   Тифей едва заметно улыбнулся, услышав нотки восторга в рассказе нового знакомого.
   – Знаешь, – с блеском в глазах продолжал Зиан, – что первым я сделаю, когда стану богатым? Я куплю своему сынишке маленькую белую лошадку и буду катать его по городу. Да, жить мы будем в Ванхоре. Нет, не в Ванхоре – там слишком шумно – а в каком-нибудь маленьком городке, где каждый житель будет здороваться со мной, снимая шляпу и кланяясь, как… Как самому Овелону!
   – Неужели же все должны снимать шляпу?
   – Нет, конечно. Только те, у кого она будет на голове. Я не стану насильно заставлять людей надевать шляпы только для того, чтобы однажды ее снять, пусть даже выказывая мне свое почтение. Я же не тиран.
   – Я имел в виду другое: неужели тебе так важно, чтобы, завидев тебя, люди начинали раскланиваться? Ведь можно просто поздороваться, а для этого не обязательно быть вельможей или землевладельцем. Мой отец был простым сапожником, но все при встрече приветствовали его. Кроме того, если ты станешь вредным богачом, который от всех требует почета и уважения только за то, что у него есть ювелирная лавка, то в скором времени люди, продолжая отбивать поклоны, начнут тебя ненавидеть так же, как ты сейчас недолюбливаешь каждого тирана.
   – Ну, это же просто неудачная фраза! Хорошо, пусть они все со мной просто здороваются. Я буду устраивать праздники под открытым небом и давать всем в долг под самые низкие проценты!
   Тифей с интересом наблюдал за ходом мысли Зиана, который, активно жестикулируя, описывал юноше все прелести и блага, открываемые богатством.
   – А сейчас? Что хорошего ты можешь сделать сейчас?
   – Что? – задумался торговец. – Понимаешь, сейчас у меня не так много денег, чтобы устраивать народные гуляния или что-то другое. Все, что я могу сейчас сделать – это продолжать работать, изо дня в день увеличивая свой оборот, переходя из города в город в поиске покупающих и продающих. Я еще не был в Зэймори, не открыл свой магазинчик и даже не скопил хоть какую-нибудь сумму для расширения своей торговли.
   – Если мерить свою жизнь только тем, чего ты не сделал, можно прийти к выводу, что ты и не жил вовсе, – сказал юноша. – Но ты ведь дышишь, разговариваешь, греешься у костра – все это тоже жизнь! И она идет, как дождь из тучи, которая с каждой каплей, падающей на землю, становится все тоньше, изнашивается. Зачем нужен дождь, если он не питает лес, все его растения? Если проходит впустую?
   – Что же делать? Это всегда происходит. Лето сменяет весну, а затем идет осень, потом зима. И снова приходит лето. Время. На то оно и нужно, чтобы не терять его даром! Не сидеть по домам в ожидании чудес, а работать, работать, своими руками творя свое счастье.
   – Возможно… Но в чем оно для тебя, это счастье?
   – Счастье мое в том, чтобы безбедно существовала моя семья! Чтобы моя любимая жена и мой единственный сын не испытывали нужды, как в свое время испытывал ее я, – с горечью заявил Зиан. – Я хочу, чтобы мой сын был сильным и здоровым, а для этого он не должен есть гнилые яблоки и черствые корки недельного хлеба! Счастье?..
   – Но что знает о тебе твой сын, кроме того, что отец его вечно ходит из города в город. Когда ты в последний раз обнимал свою жену? Когда ты сам в последний раз был счастлив?
   Зиан задумался. Какой радостной была его последняя встреча со своей семьей?! Его семилетний сын, издали заметив отца, подбежал к нему и бросился на шею. Жена Зиана ждала его около их дома и улыбалась грустно-счастливой улыбкой. Обычный обед перерос в настоящее торжество: на столе появилась новая скатерть, расшитая синеватыми узорами, на скатерти – свежий яблочный пирог, бутылка недорогого вина и гора разнообразных сладостей, купленных Зианом для сына. А затем ночью, спрятав подаренное ожерелье в почти полную шкатулку, его любимая То́рья опять уговаривала своего мужа остаться дома и никогда больше не уходить…
   – Ты говорил, что живешь около Хамати, – перевел разговор на другую тему Зиан. – Почему не в самом селении?
   – Когда-то давно, лет семь-восемь назад я вместе с отцом действительно жил там, помогал ему в мастерской, ходил вместе с ним на охоту. Мама оставила нас, когда мне не было еще двенадцати. Единственной памятью о ней было вот это кольцо. – Тифей осторожно отцепил булавку от внутреннего кармана, сшитого им специально для ношения кольца у самого сердца, и, достав маленький серебряный ободок, протянул его своему новому знакомому. – Рядом с нами жила дружная семья кожевенника Файра, который был в приятельских отношениях с моим отцом и постоянно брал у него лучшие башмачки для своих дочерей. В одну из них я влюбился, а Файр, замечавший все и вся, в разговорах с моим отцом пророчил нам скорую свадьбу и счастливую жизнь. Ни́ла была замечательной девушкой – милой, веселой. Мне казалось, а может, так и было, что она – самая красивая девушка на всем белом свете. Через месяц я решился сделать ей предложение, отдав ей самое дорогое, что у меня есть, – это обручальное кольцо. Она взяла подарок и сказала, что подумает, а на следующий день сообщила, что готова выйти за меня замуж, если я принесу золотое… – Юноша замолчал.
   – И в чем же дело? У тебя не было денег?
   – Нет, я мог бы попросить отца, мог бы заработать сам: я уже умел кое-что делать своими руками, но… Понимаешь, я разочаровался. Мне казалось, что она – самая тонкая, чуткая – должна оценить мой поступок, должна понять, что это не просто сувенир, не просто какое-то украшение. Вместо благодарности она потребовала нечто более ценное, вернее то, что ценным было для нее – просто маленький кусочек золота!
   – Золото – это благородный металл! Его блеск напоминает свет солнца, в то время как серебро отливает лунным. Ничего удивительного в том, что девушка захотела иметь именно солнечную – яркую и счастливую судьбу!
   – Вот именно! Она просто захотела иметь! Иметь золотое кольцо, которое стоит не менее десяти золотых монет.
   – Двадцати. Двадцати золотых. И это без соответствующего узора и гравировки.
   – Мне всегда казалось, что любовь, какой бы она ни была, невозможно измерить в монетах, литрах, километрах и тому подобных единицах, – сказал Тифей, пряча серебряное кольцо в карман. – Либо она есть, либо ее нет. А тот, кто пытается высчитать стоимость или силу своей любви заблуждается и старается ввести в заблуждение окружающих. Когда я попросил Нилу вернуть мне кольцо, она ответила отказом и сказала, что мы не пара друг другу, и подарок она вернет только в обмен на золотое украшение. После этого разговора я впал в настоящее отчаяние и не ел несколько дней, вера в людей, которой всегда учил меня отец, сильно пошатнулась. Я пробрался ночью в дом Файра и выкрал у Нилы свое кольцо. В ту ночь я решил, что навсегда уйду из Хамати и буду жить в лесу, избегая каждого, кого только увижу, и питаясь тем, что смогу раздобыть.
   – И что же было дальше? – внимательно всматриваясь в черты юноши, окрашенные отблесками костра в желто-оранжевый цвет, спросил Зиан.
   – Дальше? Когда в Хамати узнали о случившемся, отец Нилы запер ее в своей лавке и пригрозил выпороть при всех жителях, если меня не найдут или если она не извинится передо мной. Все мужчины селения искали меня целую неделю, вдоль и поперек обшаривая лесную часть Тергона – огромное пространство от Восточной сини до западных пределов. А я бежал не уставая, то и дело прячась от преследователей, петляя и изматывая сам себя. Самым страшным были не гудящая боль в ногах, не разрыв с родным краем и дорогими мне людьми, а постоянный спор, не прекращавшийся ни на минуту. Я спорил с Нилой, с Файром, со своим отцом, с лесом, с небом и солнцем, с каждым пнем и каждым камнем, не замечая, что на самом деле спорю с собой и только с собой!.. Словно жуткого дикого и злющего зверя, гнал я себя сквозь самые дремучие дебри, в клочья разрывая одежду, в кровь стирая появляющиеся мозоли. Куда и зачем, не знаю. Только прочь, прочь от людей. Тогда я отрицал все: дружбу, любовь, преданность. Само добро казалось мне просто выгодной пародией на реальность, на тот закон, который действительно правит миром, жизнью каждого. В те минуты рождалось и осознавалось нечто ужасное. День и ночь сливались воедино, и ночи оказывалось больше. Темнота плыла перед моими глазами, странный холод, не ощущавшийся кожей, словно обволакивал с ног до головы, пропитывая каждую частицу меня, сливаясь с самой кровью.
   Угли костра зловеще потрескивали, а яркие алые искры взлетали высоко в небо и тут же исчезали во мраке.
   – Однажды в нескольких шагах послышалось слабое журчание – это был небольшой ручей. Я решил отдохнуть, омыть раны и, зачерпнув в ладони немного воды, увидел в ней свое отражение: несколько мгновений на меня смотрело нервное, затравленное, чумазое существо. Каким же жалким я показался себе в тот момент, когда в ответ на мою попытку выказать свою злость нежданному свидетелю своего привала образ, навеянный усталостью, просочился сквозь пальцы и уплыл от меня вдоль по ручью. Я упал рядом с ручьем навзничь и начал, катаясь по траве, неудержимо смеяться. Усталость, давшая о себе знать через секунды, старалась все ниже и ниже придавить меня к земле, а я все громче и громче хохотал, вытирая выступающие слезы, и продолжал извиваться, словно змея, придавленная камнем. Несколько раз я скатывался в ручей, поднимался на ноги и тут же опять валился со смеху на бок. Ко мне возвращался вкус жизни, тот самый вкус, который пытались у меня отнять эти бессонные ночи, кровоточащие раны, бессмысленные разговоры с воображаемыми спорщиками. Все это обрело какой-то другой смысл… Наверно, только потеряв все, потеряв себя, можно понять… До конца прочувствовать, как же прекрасен этот мир.
   – Твой отец сильно переживал все это время, – заметил Зиан, укоризненно качая головой. – Ты не подумал об этом?
   – Мне кажется, что это единственный человек, который понял меня тогда. В то самое время, когда все собирали снаряжение для поисков, с шумом и в страшной спешке распределяли направления, он говорил, что меня не стоит искать, что это бесполезно, и было бы лучше, если бы все занялись своими обычными делами. Однако жители Хамати были очень встревожены и слишком заняты. А когда отец скупил у Файра весь запас выделанной кожи, пошел в свою мастерскую и как ни в чем не бывало начал сапожничать, стали даже поговаривать, что он не смог перенести беды, выпавшей на его долю, и потерял рассудок. Но это было не так. Ровно через пять дней после моего исчезновения отец взял свою суму и ушел в лес. Как он разыскал меня, какими тропами добрался до маленького, совсем неприметного ручья, я не знаю, но только он был первым человеком, которого я увидел после своего недельного скитания. Мы молча перекусили, рассматривая солнечные отсветы на поверхности потока, а затем папа спросил меня: «Сколько раз за всю свою жизнь Нила обманывала тебя?» Я не знал, что и ответить, потому что Нила всегда говорила только правду, возможно, приукрашивая что-то или о чем-то умалчивая, как и любая другая девушка. Но я не мог упрекнуть ее во лжи. «Сколько подлых и жестоких поступков она совершила?» – продолжал отец. Я молчал. «Тифей, сынок, дай людям шанс и не требуй от них совершенства. Ты тоже совершал проступки, но я ни разу, ни разу не отказался от тебя. Я всегда продолжал и продолжаю любить тебя. Помни об этом, помни всегда». Да. Так он сказал.
   Ночь затянула все вокруг своим плотным непроницаемым одеялом. Тифей подложив под голову пару сапог и укрываясь походным плащом, лежал около костра и погружался в воспоминания:
   – После возвращения в Хамати и веселого праздника в мою честь, на котором Нила извинилась, искренне попросила прощения за свой каприз, мы с отцом направились в мастерскую и работали там несколько дней подряд, прерываясь только на сон и на еду. Не помню точно, сколько сапог и башмаков мы сделали, но на вырученные от их продажи деньги я смог купить золотое колечко для Нилы. Ведь именно таким и был наш уговор – я получу обратно подаренное кольцо только в обмен на золотое. Все сложилось как нельзя лучше… Но я не поменял своего решения жить вне Хамати, не затем, чтобы быть дальше от людей, а для того, чтобы быть ближе к лесу, к природе. Ведь именно она спасла меня от безумия и продолжает спасать по сей день.
   Пора было спать. Все в ночном лесу говорило об этом юному охотнику, но его собеседник никак не хотел укладываться. Он прислушивался к каждому шороху, иногда вздрагивал и начинал обшаривать цепким взглядом тень каждого дерева, каждого куста, то сам вдруг начинал греметь перебираемыми украшениями, ворочаться и шуршать оберточной бумагой.
   – Так ты, стало быть, идешь в Ванхор, на торговую площадь? – поинтересовался Зиан. – Несешь сапоги на продажу?
   – Да, – отвечал Тифей. – Кроме того, мне нужно будет зайти к Овелону Великому и рассказать ему о земельных сборах. Для некоторых людей они непосильны, а некоторым неизвестны. Иногда получается так, что человек, не имеющий земли, считает, что и платить за нее не стоит, а когда приходят стражники и объясняют, что сборы нужно внести всем, оказывается, что у него огромная задолженность. Задолженность эту нужно погасить не позднее недельного срока, в то время когда штраф составляет полную цену земельного участка, способного прокормить небольшую семью, а это почти годовой заработок.
   Зиан, утомленный ненужными на его взгляд подробностями, сразу почувствовал усталость. Он растянулся около костра, потер рукой слипающиеся глаза, звонко хрустнул пальцами, разминая суставы, и, сладко зевнув, предложил Тифею продолжить этот интереснейший разговор утром. Уснул торговец столь же внезапно. Юноше ничего не оставалось, как только последовать его примеру и отправиться вслед за новым знакомым в царство непредсказуемых видений.
   Зиан проснулся в тот самый момент, когда последний язычок пламени, дрогнув от холода и махнув на все ярко-алой бородкой, угас, оставляя на память о себе лишь запах костра да несколько тлеющих углей. Мужчина тут же поднялся на ноги и принялся спасать языческого божка от неминуемой гибели, то и дело предлагая ему новые дары: сухую хвою, несколько шишек и, наконец, самое щедрое подношение в виде собранного еще с вечера дивного хвороста. Последнее кушанье явно пришлось по вкусу духу огня, и он с радостью занял свое прежнее место.
   Одну-две минуты Зиан рассеянно смотрел на пламя, грея замерзшие пальцы. Затем он прислушался и, будто спохватившись, спешно начал собирать вещи. Если бы Тифей проснулся в этот момент, он бы с удивлением заметил, что в сумку торговца отправляется не только личное имущество Зиана. Так две трети съестных запасов юноши были бережно сложены поверх его же пары сапог, вторая пара чуть позже тоже исчезла из-под головы мирно спящего и, прикрывшись накидкой торговца, присоединилась к первой, топор Сирдэка – заткнут за пояс и прикрыт от чужих глаз плащом его сына. Сборы подходили к концу. В абсолютной тишине, которую обычно выпрашивают фокусники, с невероятной ловкостью и удивительной грацией Зиан вынул серебряное кольцо Тифея из его нагрудного кармана…
   Воздух чистым хрусталем застыл над поляной, и небо от этого казалось нежно-голубым. Утро выдалось холодным, однако юноша, привыкший к лесной прохладе, не обращал на это внимания. Его больше волновало странное исчезновение вчерашнего собеседника. Несколько беглых взглядов, брошенных Тифеем по сторонам, сполна объяснили ситуацию. Юноша с надеждой провел рукой по нагрудному карману и облегченно вздохнул – кольцо было на месте, а все остальное мало его беспокоило, даже пропажа отцовского топора.
   «Да, я бы никогда не расстался с ним, – думал Тифей, – но если это произошло, значит, кому-то он оказался нужнее. Кроме того, это всего лишь топор с резной рукояткой, хороший топор, топор моего отца. Но разве исчезновение топора заставляет меня меньше любить его или тут же забыть? Нет. Если мне будет нужен топор, я обращусь к Герду и выберу любой из его коллекции. А пока… Можно налегке продолжить путь».
   На завтрак еды хватило и осталось немного на обед, к тому же Тифей был отличным охотником, так что голодная смерть ему не грозила. Благодаря Зиану необходимость посетить торговую площадь отпала сама собой – было решено по прибытию в Ванхор отправиться прямиком к Овелону.

Глава 5

   В этот день сам Овелон Великий проснулся позже обычного. Позавтракав в своем рабочем кабинете, он снова склонился над многочисленными бумагами и принялся размышлять о земельных делах. Все время ему казалось, что слишком мало делается в его владениях на благо обычных жителей, слишком много бесполезного и неверного творится где-то рядом. Но что? Что же на самом деле было не так? Пятнадцать лет назад был снесен последний ветхий дом – единственное напоминание о былом расцвете трущоб Ванхора, люди получили нормальное жилище и работу на строительстве нового квартала, на озеленении всего города, который двадцать-тридцать лет назад был сер и угрюм. Старые городские стены, душившие Ванхор со всех сторон, не дающие ему расти, были разобраны около двенадцати лет тому.
   Овелон получил этот город и все земли вокруг него в наследство от отца – жуткого скряги и властолюбца, упивавшегося своим богатством и величием. Жестокие поборы, бедность горожан и сельчан, стражники, похожие на бандитов, разнообразные шайки воров, грязные улицы и несчастные лица – все это однажды свалилось на голову молодого человека двадцати пяти лет. В чем он провинился? Наверное, только в том, что его мать когда-то была женою Тарла́ка, прозванного Сильным. Сильным звали его в прошениях, жалобах и доносах, а также в межземельных указах, в народе же за ним закрепилось другое прозвище – Злющий! Так вот этот «Сильно-Злющий» уснул однажды после очередного ужина и… не проснулся. Советники и помощники в спешке начали искать наследников своего господина, попутно приворовывая везде, где было можно. Месяц «упорных» поисков дал определенные результаты. На самой границе владений в маленьком городке Далхи́н были найдены жена и сын Сильного, которые первыми пострадали от его злобы. Когда Тарлаку стала надоедать нежная забота супруги, бесконечно любившей его, и веселый смех маленького Овелона – будущего наследника, он без зазрений совести выгнал из дома обоих и больше не утруждал себя воспоминаниями о своей семейной жизни. Таков был Тарлак. Таким мог быть и Овелон, воспитывайся он в Ванхоре под «опекой мудрейших наставников».
   

notes

Примечания

1

   Несколько слов об ударениях. В полных мужских именах ударение всегда ставится на последний слог: Тифе́й, Сирдэ́к, Овело́н, Дерига́б; в женских именах ударный предпоследний слог: Юли́на, Вири́на и так далее. В сокращенных женских именах ударение на прежней букве – Юли́, Вири́н. В названиях мест нет четких правил произношения, однако предпочтительнее Ха́мати, местность Терго́н и главный город Ванхо́р. В названии далекой и прекрасной, в представлениях местных жителей, страны Зэ́ймори ударение падает на первый слог, хотя иногда употребляется и устаревшее Зэймо́ри, а в простонародье Замо́рия. В тексте при первом упоминании слова указано верное ударение.

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →