Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Вылетая из пещеры, летучие мыши всегда сворачивают налево;

Еще   [X]

 0 

Теория соотносительности (Райков Антон)

«Теория соотносительности» – вторая книга автора (первая – «Философ и „Я“»), номинанта премии «Вторая навигация»-2009 «за философский дебют – первую крупную публикацию молодых авторов». Книга представляет собой сборник мыслей на самые различные темы: от теории познания до каких-то обычных жизненных наблюдений. И все-таки некоторые темы можно выделить особо, прежде всего это тема субъективности-объективности, вопросы о смысле жизни, тема научного спора (действительно ли именно в споре рождается истина?), отдельно можно выделить и притчи (о вдохновении и методичности, о легкой и трудной жизни и другие). Книга написана живым языком и является доступной для широкого круга читателей, интересующихся философской проблематикой.

Год издания: 2012

Цена: 249 руб.



С книгой «Теория соотносительности» также читают:

Предпросмотр книги «Теория соотносительности»

Теория соотносительности

   «Теория соотносительности» – вторая книга автора (первая – «Философ и „Я“»), номинанта премии «Вторая навигация»-2009 «за философский дебют – первую крупную публикацию молодых авторов». Книга представляет собой сборник мыслей на самые различные темы: от теории познания до каких-то обычных жизненных наблюдений. И все-таки некоторые темы можно выделить особо, прежде всего это тема субъективности-объективности, вопросы о смысле жизни, тема научного спора (действительно ли именно в споре рождается истина?), отдельно можно выделить и притчи (о вдохновении и методичности, о легкой и трудной жизни и другие). Книга написана живым языком и является доступной для широкого круга читателей, интересующихся философской проблематикой.


Антон Райков Теория соотносительности

О смысле жизни: очень краткий курс

   В философии существует ряд вопросов, которые традиционно называются проклятыми. Это такие вопросы, четких ответов на которые вроде как нет, и быть не может, и вместе с тем, это такие вопросы, которыми человек никак не может не задаваться. «Что есть Истина?», «Есть ли Бог?», «В чем смысл жизни?» – речь идет о такого рода вопросах. Скажу сразу: ни в какую «проклятость» никаких вопросов я не верю (я вижу, что есть простые, сложные и очень сложные вопросы, а также корректно и некорректно сформулированные). И также я не вижу никакого смысла искать неведомо что, заранее зная, что результат будет по большому счету неудовлетворительным. Заранее зная, что никакой ответ не сможет быть «зачтенным» как ответ, а (и это еще в лучшем случае) как просто еще одна попытка ответа на вопрос, который не имеет (и принципиально не может иметь) ответа. Это тупиковый путь, отбивающий всякую охоту к познанию. Нет, ответы могут быть даны, и вполне удовлетворительные ответы. Так вот, для иллюстрации постараюсь дать ответ на один из так называемых «проклятых» философских вопросов: в чем смысл жизни?
   Впрочем, я считаю, что ответ на этот вопрос и так по большому счету всем известен, так что «открывать» тут особенно нечего. Разве что следует уточнить кое-что. В чем же состоит смысл жизни? Ответ таков: смысл жизни состоит в том, чтобы найти любимое дело и заниматься им. Понятно, что такой ответ многим может показаться неудовлетворительным или, скажем так, туманным и мало что проясняющим. «А вот что конкретно это за дело?» – могут спросить у философа. Но извините, это уже какой-то совсем другой вопрос. Дела многообразны, и очень многие их этих многообразных дел могут стать для конкретного человека любимыми. Туманным же приведенный выше ответ кажется только в виду того, что философия для многих вообще покрыта туманом, и философская конкретность как-то ускользает от взора очень многих людей. Поэтому, хотя я могу допустить, что приведенный выше ответ не является удовлетворительным (если мне укажут, что это так), но при этом я настаиваю, что на конкретно поставленный вопрос был дан вполне конкретный ответ и никакого тумана в нем нет. Но кое-что еще, конечно, следует уточнить.
   Прежде всего, следует рассмотреть две составляющие словосочетания: «любимое дело». Во-первых, речь идет о деле. Жизнь имеет смысл только по факту, когда человеку есть чем себя занять. Многие мечтают о жизни бездельника, но когда дело доходит до настоящего безделья, впадают в депрессию и бросаются на поиски хоть какого-то занятия. Безделье всегда бессмысленно и ничего не дает. Отдых от дела – это прекрасно, но безделье есть отдых от самой жизни, лишающий сам процесс жизни всяческого смысла. Но далее, конечно, далеко не всякая деятельность привносит смыслообразующую составляющую в нашу жизнь. Можно быть занятым хоть 24 часа в сутки, и чувствовать, что жизнь проходит мимо, потому что дело которое мы делаем, не находит в нашей душе никакого отклика. Что же придает деятельности смысл? Ну, конечно, любовь к этому делу. Вот это неразрывное единство любви и дела, и образует смысл жизни. И, как дело может делаться без любви, так и любовь может существовать без дела. Мы можем любить живопись, и вместе с тем не быть живописцами. Мы можем обойти все на свете картинные галереи, не преставая восхищаться великими полотнами великих мастеров, и вместе с тем, нашей жизни будет чего-то не хватать. Дела, нам не будет хватать дела. Одной любви недостаточно.
   Итак, смысл жизни состоит в «созидании в любви». Однако, из этого правила, похоже, есть одно серьезное исключение. А вот как быть с ненавистью? Ведь ненависть тоже может привносить в нашу жизнь смысл. И также ненависть может быть деятельной, и даже пронизывать всю суть деятельности человека. Очевидно, в начале рассуждений все же была допущена неточность, и речь шла не об общем смысле жизни, а о (если можно так выразиться) «светлом» смысле жизни, который и состоит в том, чтобы заниматься любимым делом. А есть еще и «темный» смысл жизни, который состоит в деле, совершаемом из ненависти. И, как в первом случае речь идет о созидании, так во втором случае речь идет о разрушении. И, насколько сильно мы любим или ненавидим, и при этом насколько сильно наша любовь или ненависть побуждает нас к делу созидания-разрушения, настолько наша жизнь наполнена светлым-темным жизненным смыслом. Ну а тот, кто неспособен на сильные эмоции, или неспособен к тому, чтобы побудить себя (под воздействием этих эмоций) к действию, тот влачит более, а чаще менее осмысленное существование, зачастую лишенное вообще какого-либо смысла.
   Таковым может быть ответ на один из «проклятых» философских вопросов.

Апокалипсис с утра пораньше

   Бывают же такие дни…Когда не успеешь проснуться и уже понимаешь, что ничего хорошего из этого дня не выйдет. Что единственное, на что можно рассчитывать – так это прожить день без больших потерь. А они будут, эти потери, в этом тоже сомневаться не приходится. Когда нельзя рассчитывать на то, что можно хоть чем-нибудь заняться, потому что никакое занятие не имеет смысла. Когда нельзя рассчитывать на то, что можно просто ничего не делать. Нет, никто не даст тебе отдыха; наши мысли всегда начеку, а сегодня они как будто сговорились, чтобы быть исключительно мучительными мыслями. Люди, с которыми ты общаешься, тоже как будто сговорились. Вдруг оказывается, что некоторые из них живут в аду, а ты-то думал, что хотя бы у них в жизни все более-менее в порядке и это как-то успокаивало. Другие вдруг становятся первостатейными глупцами, так что даже как-то неудобно. Третьим ты вдруг говоришь что-то такое, за что уже им крайне неудобно (ты и сам вдруг становишься первостатейным глупцом). Четвертые вдруг отворачиваются от тебя, или тебе кажется, что они отворачиваются. Мелкие неприятности вдруг разрастаются до гигантских размеров. Крупные неприятности кажутся нормой существования. Все не так, потери, потери. И, конечно, время. Время будет преследовать тебя круглые сутки. Надо дожить до вечера, но пока всего лишь утро. Дожить хотя бы до дня, но пока всего лишь утро. Хотя бы до полудня, но пока всего лишь утро. А от пока еще недостижимого полудня до совсем мифической полуночи еще целых двенадцать часов. Тут-то ты и понимаешь, что это такое – апокалипсис с утра пораньше.

Поэтическая сторона жизни

   Унылый мир, унылая действительность. Ха! Жизнь повернулась к тебе своей поэтической стороной. Все слова вдруг наполнились смыслом, все люди соответствуют понятию «человек», все события в жизни ведут тебя по сказочной дороге в самую сказочную страну на свете. Горе, уныние, страдание. Да, все это было нужно, но нужно только для того, чтобы в конце концов стать счастливым. А где же оно – это недостижимое счастье? На поэтической стороне жизни, куда нам, пусть иногда, но все же удается попасть.

О смысле смысла

   В жизни есть определенный смысл и каждый в меру своих сил находит (или – не находит) его. Но есть наряду со смыслообразующей составляющей жизни и еще одна, которую можно назвать сверхсмысловой или еще «смыслом смысла». Что это такое и зачем нужен этот дополнительный термин? И до смысла то добраться нелегко, а тут еще и у этого смысла, как оказывается (или предполагается) есть еще какой-то смысл. Бессмыслица какая-то:) Но нет, не торопитесь, определенный смысл во всем этом есть.
   Так вот, жизнь, как я полагаю, приобретает смысл, когда мы находим какое-то дело, которое нас увлекает. Но достаточно ли этого для того, чтобы мир вокруг стал более осмысленным? Очевидно, нет. Сам-то человек может увлекаться чем угодно, а вокруг него при этом может твориться полная бессмыслица. Таким образом, получается, что наш человек, ведущий осмысленную жизнь, оказывается (может оказаться) на необитаемом острове, со всех сторон окруженном океаном бессмысленности. Нормально ли это? Я полагаю, что не совсем. Ведь таким образом, изолированная осмысленность его собственного существования будет все время ставиться под сомнения со всех, куда ни глянь, сторон. Ну да, он нашел смысл. Но при этом, получается, что смысла все равно нет или его очень мало.
   Вот тут-то и появляется необходимость в том, чтобы еще и смысл получил некий дополнительный смысл, который бы уже гарантировал осмысленность существования человека. В чем же может состоять эта гарантия? Мой вариант ответа таков: смысл обретает смысл по факту изменений, которые вносит человек в окружающую его реальность. Но, конечно, такой ответ может пока показаться не вполне ясным. О каких именно изменениях тут идет речь? Вот представим, что мы посмотрели фильм. Режиссер, снимавший этот фильм, видит смысл своей жизни в том, чтобы снимать кино; он снял очередной фильм, зрители пришли на него, посмотрели, получили эстетическое удовольствие и разошлись по домам. Нормальная ситуация? Вполне нормальная. Но далее: изменилось ли хоть что-нибудь? А вот это вопрос. Если мы скажем, что мы просто сходили и посмотрели фильм, то я не вижу, чтобы можно было сказать, что хоть что-то в нашей жизни изменилось. Мало ли мы смотрим фильмов, как плохих, так и хороших без особых каких-то последствий для себя? Очевидно, немало. Так вот, если это так, если фильм никак не повлиял на нас, то я скажу, что хотя в его просмотре (и создании) и был свой смысл, но у этого смысла не было смысла.
   В чем же все-таки состоит природа изменения, о котором тут идет речь? Постараюсь определить это изменение точнее: в жизнь человека привнесено смысловое изменение, когда нечто новое становится неотъемлемой частью его жизни. Так вот, я и скажу, что смысл наполняется смыслом по факту, что мы можем привнести в жизни других людей нечто, что становится неотъемлемой частью их жизненного опыта. Если этого не происходит, то наша деятельность, хотя и может давать смысл нашей жизни, но этот смысл непрочен, иллюзорен, необоснован, ему чего-то не хватает. Да, мне нравится, и даже «я люблю», и даже «другим нравится», но все это улетучивается, ускользает в никуда, если только никто другой не согласится в свою очередь принять «послание» как свое, впустить его в свою жизнь. Только так и можно сбежать с необитаемого острова смысла, на котором человек может оставаться почти в полном одиночестве.
   Получается, что смысл смысла состоит в со-переживании того смысла, который мы полагаем своим, с какими-то другими людьми. И только когда зритель увидит фильм глазами режиссера, режиссер может считать свою задачу выполненной.

Притча о легкой жизни

   Жил на свете человек по имени Алой, который хотел прожить свою жизнь легко. Он рассуждал следующим образом: «И что мне говорят о тяжести жизни? Жизнь легка и прекрасна. Люди страдают только оттого, что не понимают этого. А я это понял. Пусть все вокруг страдают, я же буду срывать лишь цветы жизни, и не подумаю даже посмотреть на ее сорняки». Так думал наш человек. А был он, надо сказать, молод, красив собой, и весьма состоятелен. Так что казалось, нет никаких преград к тому, чтобы ему удалось исполнить задуманное.
   В общем, он и начал его исполнять. Его дни проходили удивительно счастливо и подчас бывали просто упоительны. Дом Алоя был самым красивым в городе и пользовался заслуженной славой. Лучший архитектор страны отстроил его, лучшие декораторы работали над его внутренним убранством. На стенах красовались картины великих мастеров, по большей части такие, которые вызывали исключительно одну только радость и отгоняли всякую печаль. На картинах преобладали светлые тона (белый, небесно-голубой, золотой), а по содержанию они были самыми возвышенными. Любимой картиной Алоя был «Олимп»: на ней величайший художник того времени изобразил пирующих олимпийских богов. Алой любил говорить, что его место там – среди пирующих богов. Про свой же дом он говорил так: «Я счастлив, потому что у меня есть такой удивительный дом».
   Алой пользовался большим успехом у противоположного пола, в чем, конечно, не было ничего удивительного. Красивый и богатый, он к тому же отличался изящными манерами и при этом был вполне мужественен: понятно, что такая счастливая комбинация не могла не быть притягательной для женщин. В общем, он пользовался успехом у женщин, и придавал этой части своей жизни весьма важное значение. «Тот, кто не знает радости общения с противоположным полом – тот и не живет вовсе» – любил говорить он. И добавлял: «Я счастлив, потому что у меня есть мои женщины».
   Алой был очень богат. Но при этом нельзя сказать, чтобы он был привязан к своему богатству. Нет, одной из его любимых фраз было известное: «Деньги нужно тратить, а не копить». Он и тратил их. Больше всего он любил тратить деньги на картины, женщин и путешествия. «Деньги открывают передо мной все двери мира и все сердца мира»: так говорил Алой. Деньги лились рекой и эта река, казалось, никогда не иссякнет. «Я счастлив», – говорил Алой: «потому что могу ни в чем себе не отказывать».
   Наконец, Алой был очень здоровым человеком. Он почти никогда не болел и ни разу в жизни не болел серьезно. Он не просто был здоровым человеком, но и крайне внимательно относился к своему здоровью. Алой старался никогда не переутомляться, и как никто другой умел отдыхать. «Я счастлив, потому что не знаю, что такое бессонница и усталость», – говорил он. В общем, Алой жил легко и приятно. У него было богатство, прекрасный дом, женщины и отменное здоровье.
   И вот так случилось, что Алой полюбил красавицу Энею. Тут его счастье и достигло апогея. Он был не просто счастлив, но, как ему верилось, оказался таки, наконец, на столь любимой им картине, и стал одним из пирующих на празднике олимпийской жизни богов, ведь красавица Энея отвечала ему взаимностью. Но ее любовь не была столь всепоглощающей как любовь Алоя. Она увлеклась Алоем, но вскоре ее увлечение прошло, потому что она увлеклась кем-то другим. Алой с удивлением замечал перемены в любимой женщине, потом начал ревновать, а потом вдруг понял, что глубоко несчастен. Сердце Алоя было разбито. «Что же», – сказал себе несчастный Алой: «я допустил ошибку и полюбил. Больше я таких ошибок не допущу. Женщины впредь будут только радовать меня, но я никогда не буду привязываться к ним». Так сказал Алой, но общение с женщинами не приносило ему прежнего удовольствия. Он стал довольно жесток в обращении с ними, и все они напоминали ему об Энее. В конце концов, он вообще стал сторониться женщин и только пользовался ими по мере надобности (как он объяснял: «для поддержания здоровья»). «Ничего», – сказал он себе: «У меня есть мой дом, мое богатство и мое здоровье. Я все еще могу быть счастлив».
   Но богатство – такая вещь, к которой надо относиться с должным вниманием. Алой воспринимал свое богатство как нечто должное и в один прекрасный день с удивлением обнаружил, что от его состояния остались какие-то жалкие крохи. Неслыханное дело: его стали всерьез донимать кредиторы! А нового кредита не предвиделось. Наконец, кредиторы потребовали такой значительной выплаты, что лишили Алоя всякого покоя. Решить проблему могла только продажа его любимой картины: «Олимп». «Ни за что я не продам «Олимп»», – сказал Алой, и был вынужден продать эту удивительную картину. Алой хотел уехать в свое привычное путешествие «по всему белому свету» и развеяться, но вдруг понял, что оно ему не по карману. Он почувствовал себя глубоко несчастным человеком. «Впрочем», – сказал он себе: «у меня все еще есть мой дом и мое здоровье. Я все еще могу жить легко и приятно». И он жил по возможности легко и приятно, хотя уже далеко не так легко и приятно, как бы ему хотелось.
   Тут в городе, в котором проживал Алой, затеялось масштабное строительство. И то место, где находился дом Алоя, должно было отойти под часть небывалого архитектурного ансамбля, призванного прославлять правителя той страны, в которой жил Алой. Алою вежливо предложили отстроить новый дом в новом месте. На вежливое предложение последовал яростный отказ. Правители не любят, когда им дерзят. Дом Алоя был конфискован, а сам он арестован и брошен в тюрьму. Тюрьма, в которой он оказался, вовсе не была страшным местом. У Алоя была отдельная комната, и даже прислужник. Еда была вполне приличной, ему разрешалось читать, что ему вздумается и гулять, когда ему заблагорассудится. Скорее это было что-то вроде домашнего заключения. Но Алой уже не мог смириться со своим положением, потому что тюрьма, пусть и такая, никак не подходила под его эталон легкой и приятной жизни. Конечно, у него оставалось еще его здоровье, но и оно скоро стало подводить его. Он стал болеть и перестал спать по ночам. Вскоре он крайне серьезно заболел и умер в страшных мучениях. Так закончилась легкая жизнь Алоя.
   А смысл притчи ясен: тому, кто хочет жить легко, почти все будет – в тягость.

Притча о трудной жизни

   Жил на свете человек по имени Атон. И вот Атон сказал: «И что это все жалуются на трудную жизнь? Да, жизнь трудна, но не настолько, чтобы жаловаться. Все можно претерпеть, все может пойти на благо. Нет ничего такого, что могло бы сломать человека, при условии, что он ведет себя подобающим образом. Я не боюсь трудностей, пусть трудности боятся меня. Никогда, даже в минуту самых больших испытаний я не заплачу. Этот мир не увидит моих слез, он увидит только мою гордо поднятую голову». Так сказал Атон и слова эти были весьма достойны, тем более, что Атон вовсе не шутил.
   И он начал жить своей трудной жизнью. У него не было куска хлеба; что же, он шел и зарабатывал себе на кусок хлеба, не гнушаясь никакой работой. Ему не хватало денег на книги; что же, он шел в читальню и просиживал там целые дни. Ему доводилось жить в бараках с теми людьми, кого принято называть людьми самого дна, но и тут наш Атон не терял присутствия духа и находил, о чем поговорить даже и с этими людьми. В общем, несладко приходилось Атону, но он стоически переносил все трудности. «Труд и трудности – услышьте созвучие. Полюбите труд, и вы уже не будете говорить о трудностях. Тот, кто любит трудиться, можно сказать, даже любит трудную жизнь».
   И постепенно стал он подниматься. Его самообразование и любовь к труду помогли ему занять подходящее место, связанное уже с осмысленным, а не черным физическим трудом, и это место дало ему денег достаточно, чтобы хватило и на кров, и на пищу, и на одежду, и на книги, и еще оставалось. Подчиненные уважали Атона и брали с него пример, ведь пример всегда берут с того, кто сам его и подает, а ведь Атон хотя работал теперь более головой, чем руками, все же работал «по-черному», с полной отдачей сил. Вскоре после того, как Атон обустроился в своем новом доме, он женился на весьма привлекательной женщине (звали ее Марией), которая родила ему в течение пяти лет трех весьма привлекательных детей: двух девочек и мальчика (Мария, Ада и Николай). Усадив себе на колени свою любимицу: годовалую девочку Аду, Атон сказал: «Я был прав. Зря люди жалуются на жизнь. Главное – не бояться трудностей и все они отступят. Вот у меня есть мой дом, моя жена, мои дети, моя работа и мои книги: что мне еще надо? Я счастлив и ничто не помешает моему счастью, ведь что бы не попыталось помешать ему, я готов встретить любые неприятности с гордо поднятой головой. Я не плакал, не ныл, и теперь твердо стою на ногах, так твердо, что меня уже не сбить». Так сказал Атон и слова его были весомы.
   Но вот в его дом пришла беда. Заболел сын, заболел, а потом и умер. Велико было несчастье всей семьи. Атон же молча перестрадал потерю и сказал так: «Великое испытание было послано мне судьбой, много страдал я, но выдержал его. Все может выдержать человек, выдержать и не сломаться. Даст еще Бог мне нового сына. Велико мое несчастье, ох велико, но я выдержу, и не сломаюсь, потому что нет такого несчастья, которого бы не мог выдержать человек». Так сказал Атон и стал жить дальше. Тут серьезно заболела любимица Атона – его ненаглядная и уже двухлетняя дочурка Ада. Атон не верил своим глазам, не верил в то, что может случиться худшее. «Нет, – говорил он себе, – молния не бьет дважды в одно и то же место. Бог не отнимет у меня Аду. Есть ведь все-таки какая-то справедливость на Земле». Так говорил Атон, но Ада умерла. Горе всей семьи было уже не просто велико, но безмерно, ведь Ада была любимицей не только Атона, но также и его жены, и сестры Ады – Марии. Все любили маленькую Аду, но она умерла. Почему так произошло? Атон не мог понять. Он было возроптал, но потом сказал так: «Неисповедимы пути земные. Великое страдание было припасено для меня, и я его принял. Не имею я права роптать. Были уже люди, с которыми происходило нечто подобное, и они не ломались. Вспомню же Иова многострадального. Вспомню и утешусь. В конце концов, со мной все еще моя семья, мой дом и мои книги. И я верю, что еще придет счастье в этот дом и придет для меня радостное время. Хотя сейчас на сердце одна лишь тоска». Так говорил Атон, говорил, не ломался, трудился и верил в лучшее. Но жена его была совсем не так стойка, два несчастья в семье подорвали ее силы, как физические, так и духовные. Некоторое время она жила так, как будто ничего особенного не произошло, но потом вдруг впала в апатию, а через некоторое время стало понятно, что она повредилась в уме. Атон не жалея тратил деньги на врачей, но деньги уходили, а здоровье к Марии не возвращалась. Младшая же Мария, как могла, старалась вести хозяйство, насколько это было по силам для восьмилетней девочки. Атмосфера в доме была невеселой. Атон же продолжал трудиться и верить в лучшее.
   Но и на нем стало сказываться общее напряжение. Труд не доставлял ему прежнего удовольствия и, как следствие, он стал менее продуктивен, а иногда и просто непродуктивен. И вот вдруг в один день совершенно неожиданно он оказался на улице, потому что на его место нашелся более способный работник. Это был удар для Атона, он не верил, что такое может произойти. Как же ему теперь кормить безумную жену (которая к тому же требует дорогого ухода) и маленькую дочь? Атон опять взялся за черную работу, но она не могла помочь ему сохранить дом. Семья была вынуждена съехать и вот, пока вопрос с новым жильем был не решен, отец, мать и дочь решили переночевать в бараке. «Это будет всего одна ночь, – сказал он себе и жене с дочкой, – одна только ночь, а там что-нибудь да придумается». И вот он снова слышит вокруг себя давно забытые им разговоры людей дна, вспоминает прошлое. Он смотрит на жену и дочку, укрытых грязным одеялом, и вдруг что-то такое находит на него, и он начинает внутренне всхлипывать. Испугавшись, как бы эти жалкие звуки не услышали окружающие, он спешит на улицу, и там начинает рыдать во весь голос. Так сломался несгибаемый Атон, который верил в то, что нет таких испытаний, которые бы не мог выдержать человек. Так мир узрел слезы Атона.
   А смысл притчи ясен: Знайте, что есть на свете непосильные бремена. А тот, кто не знает этого, тот узнает и надорвется.

Философия и фракционность

   Феномен фракционности проявляет себя во всех сферах, и философия не является исключением. Но я некоторое время недооценивал его значимость. А именно логика моя поначалу была следующей: вокруг так мало людей, для которых философия реально что-то значит. Уж стоит найти философа, и я найду с ним общий язык. Ну хорошо, мы с ним будем в чем-то несогласны, но разве это существенно, если удерживать в уме то, как мало вообще людей, всерьез интересующихся философией. Частными несогласиями можно пренебречь, лишь бы общей была любовь к Истине. Я не сомневался в верности подобной позиции. Практика, однако, указала на серьезные ограничения такого подхода.
   А именно довольно скоро я начал понимать всю силу фракционных трений внутри единого, как мне казалось, философского лагеря, всю значимость «философской партийности». И раз уж речь зашла о партийности, то уместно обратится к миру политики. Вот существует государство, существует, условно выражаясь, правящая партия, и существует лагерь оппозиции. Оппозиция всегда неоднородна по своему составу, разделяясь на несколько принципиально несогласных друг с другом лагерей. Каждый лагерь в свою очередь неоднороден, предлагая принципиально различные пути развития страны. Крайне показателен, пример с историческими дискуссиями внутри марксизма, которая не только отделяла марксистов от всех остальных, но и раскалывала марксистов внутри марксизма (большевики-меньшевики). А казалось бы: уж если мы марксисты, то должны найти общий язык. Какое там…О том же, чтобы найти общий язык на основании того, что все мы радеем за общественное благо (как марксисты, так и либералы, и консерваторы) говорить вообще не приходится.
   В философии, как приходится убеждаться, дело обстоит ничуть не лучше. Отсылка на взаимную любовь к мудрости не работает. Философы, найдя друг друга, не слишком то и рады встрече, а только и ждут, по какому бы им вопросу разругаться. В принципе, в этом есть своя закономерность, ведь все они заняты поиском Истины, и, таким образом, различного рода трения говорят о важности самого поиска. Это только по несущественным вопросам можно соглашаться, или не соглашаться, не придавая согласию-несогласию большого значения. И все-таки иногда берет досада. Так и хочется воскликнуть: философы всего мира, соединяйтесь! Но: как раз в оригинале, от которого про-изводна эта фраза во многом и содержится разгадка. А там говорится: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Не коммунисты, а именно пролетарии (если дистанцироваться от марксисткой терминологии, то речь идет о народе, об апелляции к народу). Так вот и в философии, как я все более убеждаюсь, лучше апеллировать не к философам, а к тем людям, которые тянутся к Знанию. Философы плохо понимают друг друга и, в общем, и не сильно стремятся к пониманию. Но вот непредвзятый еще читатель может понять и принять конкретного философа с его идеями. И как раз на таких непредвзято мыслящих людей и стоит ориентироваться.

Не совсем афоризмы

   1. Опыт работы насыщает нас. Опыт счастливой жизни обогащает наш вкус. Трагический опыт отбивает у нас всякий вкус к жизни. Рутинный опыт притупляет наш вкус. И только при смешении этих ингредиентов в нужной пропорции, мы собственно и получаем настоящий вкус к жизни. – Э, да ты варишь своеобразный «жизненный суп» из различных видов опыта! – Да, и могу поделиться с тобой одним кулинарным рецептом: не добавляй соли; жизнь и так всегда солоновата.
   2. Познание умножает скорбь. – Познание умножает скорбь невежд. – Умножение познания говорит нам о всей глубине нашего невежества, и умножает скорбь. – А эта скорбь умножает наше стремление к познанию.
   3. Любители говорить правду в лицо – не очень-то они любят это лицо! – Но зато они любят правду! – Которая состоит прежде всего в том, что они любят говорить ее в лицо.
   4. Мне очень понравилось то, что вы сделали! – Какая досада!
   Мне очень понравилось то, что вы сделали! – Мне абсолютно все равно.
   Мне очень понравилось то, что вы сделали! – Спасибо большое!
   Мне очень понравилось то, что вы сделали! – Значит, я сделал это не зря!
   5. Признание – удел лицемеров, ищущих славы. – Вот как. Но зачем тогда вы говорите об этом вслух? Вы ведь не хотите, чтобы вас хоть кто-то услышал? Или, не дай Бог – согласился с вами?
   6. Вот, почитайте, пожалуйста. Правда, похоже, у меня не очень-то и получилось, но может быть хоть не совершенная глупость… – Сейчас, сейчас. Да, действительно получилось не очень. – Да какое право вы имеете оценивать!:)
   7. Я знаю немало. Я читал Платона, Аристотеля, Спинозу, Канта, Гегеля. – А ты не забыл посмотреть вокруг себя?
   8. Ты знаешь о жизни только из книг. – И поэтому я знаю о ней фактически все!
   9. Вы ошиблись. – Ну, что же, от ошибок никто не застрахован. – Да, а особенно те, кто руководствуется этой максимой.
   10. Жизнь есть не что иное, как одно сплошное разочарование. – А если у меня – не так? – Значит, вы – счастливое исключение из правила. – А если я знаю довольно многих людей, у которых это не так? – Значит, вы выдумываете или они притворяются. – Но как же мне узнать, притворяются они или нет? – Да так, что раз уж жизнь – одно сплошное разочарование, то, значит, они и притворяются.

Философия и «Почему» в России

   Достоевского и Толстого? Почему та традиция, которая все-таки начала складываться оказалось такой непрочной, что достаточно было желания Ленина, чтобы вся философия просто «уплыла из России» (философский пароход(ы)). Неужели она была такой хилой, настолько у нее не было корней, что ее можно было просто вырвать и убрать с глаз долой (с литературой и церковью так просто расправиться не вышло). Почему в Советском Союзе, марксистском государстве, не прижилась хотя бы марксистская традиция (которая, во всяком случае, представляет мощную философскую школу). Почему именно на «бездуховном западе» люди спорили о марксизме, а у нас – зубрили и тихо ненавидели? И почему при этом в советское время философские тексты все-таки печатались такими серьезными тиражами? Почему и сегодня о философии вспоминают только на философских факультетах? И почему при этом сегодня все-таки существуют философские факультеты? Почему и сегодня о философии говорят, как о безделушке, годной для того, чтобы сказать: «Моя философия состоит в том…», не понимая, что все это не имеет к философии никакого (имеет, но опосредованное) отношение. И почему при этом лица людей, когда они говорят о философской составляющей, все же явно одухотворяются? Почему?

Герой-философ
Эпизод первый: Премудрый пескарь

   Сначала припомним сказку Салтыкова-Щедрина: премудрый пескарь. Суть ее состоит в том, что есть пескари нормальные, резвящиеся в воде, а есть пескарь премудрый, не вылезающий из своей норы. Ни до кого ему дела нет, жены-детей он не имеет. Он – премудрый. Казалось бы, это его пескарье дело. Не хочет он прыгать-скакать, он хочет философствовать. Но писатель не дает ему спокойно подумать. Как, он просто думает? А о чем? Просто так? А какая от этого польза? Да никакой, просто он – философ. Этого Салтыков-Щедрин снести не может и пишет самый желчный пасквиль. Все мы помним, что пескарь в описании Щедрина – тип крайне неприятный. Он просто всего боится, боится жизни. Но ведь для философа это нормально, все философы несколько выпадают из жизни, все они забиваются в свои норы, чтобы их там не беспокоили. Они просто хотят спокойно подумать. Но нет, не понимающий этого желания писатель твердит: «Он жил и дрожал – только и всего». Или: «И он лежит в той сырой мгле, незрячий, изможденный, никому не нужный, лежит и ждет: когда же, наконец, голодная смерть окончательно освободит его от бесполезного существования». Автор злорадствует. Я же сочувствую. Бедный пескарик: наверное, никто так и не оценил его труда. Наверное, его философский труд безвестно погиб в речной пучине.
   А как злорадствует автор по поводу бессемейности пескаря. Пескарь боится жениться. Это тоже нормально для философа: пескарю в этих вопросах сложнее, раз он предпочитает уединение. Никто не знает, легко ли пескарю от этого. Заглядывал автор в душу пескаря? Нет, ему этого не надо. Тот просто трус, и больше ничего. А может быть, пескарь был платонически влюблен (вот она – философская любовь) в красавицу-пескарку, и может даже признался ей в любви и для этого вылез из своей кельи-норы, да та только посмеялась над ним. Таков удел философа. И у людей, и у пескарей. Бедный пескарик, как он, наверное, переживал. Но делать нечего, он стал философствовать дальше. И вот он жил, делал свой никому не нужный в пруду труд, а потом естественно умер. Тут автор доволен и заканчивает так: «И вдруг он исчез. Что тут случилось – щука ли его заглотала, рак ли клешней перешиб или сам он своей смертью умер и всплыл на поверхность, – свидетелей этому делу не было. Скорее всего сам умер, потому что какая сласть щуке глотать хворого, умирающего пескаря, да к тому же еще и премудрого». То есть сам Салтыков-Щедрин ничего не видел, но и свое незнание он использует только для унижения философа. Как его бесит премудрость пескаря, как он пытается любыми средствами сделать это слово (премудрость) оскорбительным! А ведь пескаря, может, действительно перешиб клешней рак. Какая ужасная смерть! Бедный пескарик. Никакого признания при жизни, бесславный страшный конец, забвение после смерти, да еще предельно тенденциозный пасквиль в качестве надгробной плиты. Вот оно – отношение к философам в России во всей его красе.

Герой-философ. Эпизод второй: Рудин

   Официальная (школьная) трактовка романа такова: в одну семью приезжает талантливый молодой человек, который завораживает всех силой и красотой своего слова. Но вскоре выясняется, что кроме говорения слов он ни на что не способен. В общем, говорить он мастак, а делать ничего не умеет. Даже довести до конца дело с девушкой, с которой у него наметился роман, он не смог. В итоге он с позором уезжает, где-то там мотается и бесславно погибает на одной из европейских баррикад. Отсюда мораль: слова без дела ничего не стоят. Рудин, в общем, симпатичный молодой человек, но…пустоват, мелковат, чего-то ему, в общем, не хватает.
   «Рудин» – вещь, которая меня по-настоящему поразила, и прежде всего в контексте того, насколько сам автор (Тургенев) может быть несправедлив по отношению к своему герою. Как Тургенев умудрился не понять, что перед ним – чистой воды философ! Первое же появление Рудина говорит об этом яснее ясного. Обращаюсь к тексту: «Я признаюсь, не могу не чувствовать искреннего сожаления, когда умные люди при мне нападают. – На системы? – перебил Пигасов. – Да, пожалуй хоть на системы. Что вас так пугает это слово? Всякая система основана на знании основных законов, начал жизни. – Да их узнать, открыть их нельзя…помилуйте! – Позвольте. Конечно, не всякому они доступны, и человеку свойственно ошибаться. Однако, вы, вероятно, согласитесь со мною, что, например, Ньютон открыл хотя некоторые из этих основных законов. Он был гений, положим; но открытия гениев тем и велики, что становятся достоянием всех. Стремление к отысканию общих начал в частных явлениях есть одно из коренных свойств человеческого ума.».
   Как после этого можно говорить, что Рудин не занят никаким делом? Да вот же его дело: он – философ, очнитесь, наконец. Он занят тем, что говорит умные слова, и делает это дело превосходно. Другой вопрос, что никто вокруг не признает его дело – делом. От него все ждут какого-то действия, не понимая, что действие как они его понимают, противопоказано философу. Ему с девушкой даже объясниться сложно, а уж увести ее – просто невозможно. Но она требует от беспомощного Рудина увоза. А он хочет философствовать, а если любить – так уж чисто по философски, то есть платонически. Нет: увоз или позор. Рудин «опозорился». И он и сам так и не понял, кем он является. Его и самого убедили, что он какой-то бездельник. И в конце концов его таки заставили заниматься какими-то бессмысленными делами и те доконали его, как доконали бы любого философа.
   И вот, вместо русского Сократа (или даже Платона), а Рудин, судя по роману, мог стать именно им, мы получаем разочарованного мелкого революционера, который не верит в революцию, и погибает на баррикадах. После этого Рудина жалеют и говорят, что он был, в целом, неплохой малый, да вот только растратил себя на болтовню. Сократ всю свою жизнь растратил на такую вот болтовню.

Переход на личности

   Представим себе двух людей, обсуждающих какой-нибудь вопрос, причем они не согласны по какому-то вопросу. Заметим, что несогласие во время дискуссий подразумевается, поскольку согласие снимает всякую необходимость что-либо обсуждать. Далее, несогласный приводит доводы в пользу своей позиции, которые либо принимаются, либо не принимаются. Если доводы принимаются, то дискуссию на этом можно считать законченной. Практика дискуссий, однако, показывает, что доводы противоположной стороны принимаются крайне редко или крайне избирательно. Что же имеет место дальше? А что может иметь место, кроме прихода к повторному несогласию. Далее, человек, исчерпавший свои доводы и видящий, что их не принимают, и уже вряд ли примут, начинает раздражаться и разговор переходит на личности.
   Так вот, что я вижу: переход на личности есть следствие осознания того, что личность эта принципиально (именно принципиально, то есть она придает значение своему несогласию и упорствует в нем, что и выявляется по ходу дискуссии) с нами не согласна. Таким образом, личность признается убежденным носителем чуждых нам идей (до начала дискуссии мы можем считать ее просто заблуждающейся, и ждущей просвещения), и закономерно, как и все чуждое, вызывает отторжение. То есть попытки разведения позиций личности и самой личности неправомерны. Не принимая позиции, мы не можем принимать личность их излагающую (именно в этом отношении, то есть в отношении высказываемой позиции). И переход на личности по ходу дискуссий, в ходе которых не достигается согласия, неизбежен. Например, уничижительные высказывания в адрес позиции противника означают также и уничижительное отношение к тому, кто ее придерживается, ведь он то пришел именно к этой позиции, а она настолько «глупая». Значит, и пришедший к позиции тоже глуп. Можно ли не обижаться, когда тебя называют глупцом? Трудно. Но чего никак нельзя сделать, так это прикинуться, что позицию мы называем глупой, а человека ее излагающего, тем не менее, не оскорбляем (называя его позицию глупой). Нет уж, уничижая позицию, мы уничижаем и человека, и далее он закономерно обижается, и имеет полное право на обиду.
   Но: собственно к дискуссии все это действительно уже не имеет отношения. Как только имеет место переход на личности: все – это и значит, что дискуссия исчерпала себя, что стороны сошлись на том, что они никак не согласятся друг с другом. Тут им остается пожать друг другу руки, похлопать по спине, ну или хотя бы не довести дело до драки. В общем, переход на личности – это индикатор спора, зашедшего в тупик.

Предел аргументации

   Вообще говоря, не очень много. Как же немного, можете спросить вы, если речь идет о прояснении? Ведь прояснение позиции – это реально важно. Однако, заметим одну деталь: ведь это прояснение не для того, кто проясняет свою позицию, а для того, кто с ней не согласен. Тот, кто проясняет свою позицию, и так с ней знаком (если это реальная позиция). Те, кто разделает эту позицию, также с ней знакомы. А вот те, кто не разделяет, могут не знать нюансов, и теперь они понимают эти нюансы более четко. Более четко понимая эти нюансы, они просто более ясно не согласны с этой позицией, только и всего. Проблема всех дискуссий состоит в том, что изначально существует момент, который отделяет одну позицию от другой, и ставит предел принятия позиции другой стороны. Например, если я утверждаю реальность окружающего нас мира, а кто-то утверждает его иллюзорность, то совершенно ясно, что либо мы сдвинем эти лежащие в основе представления в сторону (то есть поставим под сомнение реальность или иллюзорность мира), либо будем не соглашаться с аргументами противника. Если я не считаю, что мир иллюзорен, то я не могу воспринимать аргументы, доказывающие его иллюзорность. А если я начинаю принимать иллюзорность мира, то я отказываюсь от изначального тезиса о его реальности. Но вот воспринимать аргументы противоположной стороны, находясь на «своей стороне» фактически невозможно.
   Наиболее частым следствием такого структурного непонимания являются «круговые дискуссии». Под круговой дискуссией я понимаю дискуссию, которая воспроизводит себя до бесконечности, воспроизводя в промежутке отсылку к изначальному несогласию. А именно стороны находят общий язык по некоторым деталям, вроде бы завязывается дискуссия, а дальше одна из сторон говорит: но мир-то иллюзорен. А другая: да вы что, он абсолютно реален. И спор начинается с самого начала. Я и видел множество таких дискуссий, и сам в них участвовал. И выходил из них, когда видел, что элементарно говорю в третий-четвертый раз одно и то же. Но просто выход на каждый новый виток дискуссии давал надежду на то, что теперь что-то изменится. Однако, виток оказывался неизменно иллюзорно новым, спор был типично круговым. Воспроизводя себя до бесконечности, он вел в никуда (сопровождаясь ростом раздражения сторон). В общем, всякая аргументация (влияние аргументации) имеет свой предел и упирается в некоторые изначальные позиции, которые, в случае, если они остаются неизменными, сводят всю аргументацию к нулю (аргументы не воспринимаются как аргументы). Поняв, где этот предел, нужно уметь остановиться, иначе скоро начнется «переход на личности».

Конструктивная критика

   Вот, часто со стороны людей, излагающих свои взгляды по тем или иным вопросам, можно ожидать таких высказываний: «Я готов выслушать критические замечания в свой адрес, но только мне хотелось бы, чтобы они были конструктивными». Иными, словами, конструктивную критику (то есть критику по существу) я принимаю, а неконструктивную – нет. Все это звучит замечательно, но вот если попытаться проанализировать, что скрывается за этой фразой, то поневоле начнешь сомневаться в искренности таких слов, тем более что и практика не подтверждает жгучего желания у кого бы то ни было выслушивать конструктивную критику. В чем же состоит суть проблемы? Да в том, что если критика является конструктивной, то она прямо опровергает того, кто излагает свои взгляды. Но для чего человек излагает свою позицию, для того, чтобы ее опровергли? Совсем не для этого; позиция излагается для того, чтобы ее приняли. Говоря же: «я жду конструктивных критических замечаний», человек фактически говорит: «я хочу, чтобы вы доказали мне, что я неправ». Это противоестественно.
   Но как же тогда все-таки быть с феноменом критики, ведь ее благотворность не вызывает сомнений? Обратимся к человеку, который еще только пытается сформулировать какое-то положение. И вот, он его сформулировал, но потом подумал, и отбросил в сторону. Потом он переформулировал свое суждение и опять отбросил. Потом еще и еще раз, и допустим, все десять раз. А на одиннадцатый он таки сформулировал то, что хотел и уже спешит представить свое суждение на суд публики. Публика начинает судить: А как быть вот с этим-то? – спрашивает она. Так вот, крайне высока вероятность того, что вопрос публики касается какого-нибудь из тех моментов, который уже был критически осмыслен философом в процессе работы над своей темой. И что тогда? А тогда он с готовностью объясняет, как быть «с этим-то». Более того, в его изложении этот момент должен быть отображен вполне недвусмысленно, так что он может просто отослать спрашивающего к уже произнесенным им словам. Таким образом, всякая зрелая работа подразумевает целый ряд ответов на целый ряд вопросов критиков. И тот, кто проделал предварительную критическую работу, может довольно спокойно ожидать критики со стороны, поскольку уверен в ее «неконструктивности». Но это же самое спокойствие оборачивается лишь еще большим беспокойством в отношении критики конструктивной. И чем более зрелым является мастер, тем он должен болезненнее воспринимать именно конструктивную критику (даже саму ее возможность), поскольку она указывает на недостаточность той действительно серьезной критической работы, которую он проделывает.
   Поэтому я бы сказал так: слабые творцы не принимают никакой критики, поскольку их критическая способность в отношении собственных суждений вообще развита слабо, и они собственно не способны прийти к какой-то внятной позиции. Не умея критиковать себя, они не понимают, как можно критиковать их. Зрелые же мастера способны спокойно принимать критику, но как раз «неконструктивную» критику, то есть критику, ими уже преодоленную. Конструктивную же критику со стороны не хочет слушать никто, потому что никто не хочет быть опровергнутым. Всякий предпочитает критиковать себя сам, а другие уж пусть соглашаются с ним, или пусть «ошибочно» не соглашаются. При этом, конечно, высшим мужеством является все-таки способность скорректировать свою позицию при грамотных аргументах «против». Никогда не поверю, что такая корректировка происходит без внутреннего сопротивления («ну как же это я сам не заметил»), но все-таки она возможна. В общем, максимум, который я готов допустить: это принятие конструктивной критики со стороны с очень кислой физиономией (и по не самым существенным вопросам). На большее рассчитывать не приходится.

Торжествующие: спорщики и текст

   Подведу итог рассуждениям на тему дискуссий и споров (а в спорах, похоже, рождается не истина, а ссоры). Я придерживаюсь той точки зрения, что толк в различного рода дискуссиях хоть и имеется, но его немного (при этом я не имею в виду интерпретационные дискуссии; интерпретация текста – это всегда интересно), и что чаще всего всякого рода обсуждения, по ходу которых выясняется ясное различие позиций сторон (а только такое различие собственно и рождает дискуссию) заканчиваются либо выходом из дискуссии (и это правильное решение), либо ссорой сторон. А вот кто все-таки в итоге побеждает в споре?
   Вообще, в споре не может победить никто, потому что никто не считает себя проигравшим. Каждый остается при своей позиции, и ошибочность-или-истинность этой позиции не играет в споре никакой роли. Видимость же победы всегда остается за тем, кто склонен решительнее стоять на своем, за кем остается последнее слово. Кто злее, раздражительнее, нахальнее, тот и покажется в конечном счете победителем. Мне доводилось практиковать в спорах нахрапистость и злость, и всегда они работали, так что мне самому начинало казаться, что я выигрываю спор, а мои оппоненты вдруг начинали хотя бы частично, но соглашаться со мной (ну или отвечать с еще большей злостью). А когда я был настроен мягко и доброжелательно, то и выходило, что я круглый дурак, который не может постоять за свои убеждения. Степень же агрессивности зачастую возрастает пропорционально степени уступчивости, так что стоит доброжелательно согласиться с чем-то существенно-критическим в свой адрес, как тебя уже попросту сравнивают с землей.
   Но вот ведь один нюанс: независимо от того, зол автор или добр, решителен или мягок – авторский текст (шире – то, что обсуждается) остается НЕИЗМЕННЫМ. Если автор выставляет что-то на обсуждение, то он считает работу над тезисом завершенной. Говорит ли это о том, что его тезис не подлежит критике? Ни в коем разе. Автор может быть и вообще не прав, а уж частичная неправота – дело обычное. Но это (выставление тезиса) говорит о том, что автор не мог сказать лучше и сказал так, как сказал. Если он прав, то и прекрасно, а если нет – то досадно. Но пытаться переспорить автора текста, значит внушать ему, что он еще не закончил работу над тезисом, а он ее уже закончил. Уточню, что имеется в виду под «неизменностью» текста, ведь вполне уместен вопрос о различного рода правке, черновых вариантах, советах с коллегами и прочем в этом роде. Когда я говорю о неизменности авторского текста, то имею в виду именно конечную редакцию; ту редакцию, которую автор уже не собирается менять, и переходит к какой-то другой работе, считая данную работу законченной.
   Конечно, в каждой работе существует свой инкубационный период, то есть когда она еще только вызревает. Тут авторы ведут себя по-разному, есть и такие, которые любят выставлять еще неготовые произведения на публике, внимательно слушая, кто и что говорит, отмечая, что вызывает самую острую реакцию, а что вызывает скуку или неприятие. Далее автор может скорректировать свою работу исходя из того, что он услышал. Как относиться к такой практике – сложно сказать, мое отношение скорее негативно, потому что автор не должен ставить свою работу в зависимость от того, кто и что о ней думает. Но манера работы у разных людей разная, и если такого рода творческая дискуссия идет на пользу, то естественно, было бы глупо ее порицать.
   Однако, замечу, что автор в таком случае не считает еще, что он выставляет на публике свою работу. Он прекрасно отдает себе отчет, что работа еще не закончена, а поэтому о реальном обсуждении авторского текста (творческой единицы) речи еще не идет. Но когда-то работа должна быть все-таки выставлена, автор должен прийти к какому-то финальному видению. Так вот, когда она все-таки выставлена, когда мы имеем дело с финальным вариантом работы, то вот здесь, мы имеем полное право относиться к авторскому тексту как к неизменному, и соответственно соотносить свой критический взгляд с этой неизменностью. Суть этого соотнесения состоит в том, что мы можем критиковать финальный вариант, но не можем претендовать на то, чтобы автор в нем что-то поменял.
   Поэтому я настаиваю на том, что ТЕКСТ ГОВОРИТ САМ ЗА СЕБЯ. А если не говорит, то это плохой текст, но и это его «молчание» (молчание текста!) тоже говорит само за себя. Именно по этой же причине я активно недолюбливаю длительные обсуждения текстов (как своих, так и чужих). Ответы содержатся в тексте (опять-таки я не затрагиваю тут вопроса об интерпретации текста; интерпретация возможна в любом случае, что бы там текст не говорил; интерпретация – это другой жанр), а если не содержатся, ну что же – может, автор не доработал, а может, они будут содержаться в другом тексте. Смысл имеет начальная фаза обсуждения, когда стороны излагают свое отношение к написанному, далее же начинается либо разговор на другую тему, либо бесконечное повторение одних и тех же аргументов, либо взаимные оскорбления. Если вы не согласны со сказанным, ну что же тут можно поделать? Увидев чужой ложный (если) ответ, дайте свой собственный грамотный (если). Но не рассчитывайте слишком сильно, что вам удастся донести его до оппонента; на то он и оппонент, что не согласен с вами. В общем, превращайте критику чужих взглядов в собственные утверждения, а не в попытку переделать того, кто эти взгляды изложил. Ну, если вам хочется «подраться» тогда, конечно, можно и поспорить. Иногда ведь хочется подраться.
   Так кто же или что же все-таки в итоге торжествует? В итоге торжествуют здравые суждения. Что касается спорщиков, то побеждает тот, кто последним или громче всех прокричал свою позицию. Если ему хочется считать, что он выиграл, то я не возражаю (а его позиция может быть и верной; я не считаю, что спорщики всегда неправы, я лишь считаю, что победа спорщика лежит вне области правоты). Поздравляю всех рьяных спорщиков с победой! Да здравствует грамотно написанный текст!

Побег из Шоушенка

   Я давно хотел прочитать «Побег из Шоушенка» Стивена Кинга. При этом самого Кинга я до сих пор не читал, кроме его книги «Мизери», которая показалась мне тошнотворной. Но какой-то хороший человек сказал по ящику, что вот есть у Кинга одна замечательная книга: «Побег из Шоушенка», и эту книгу, безусловно, стоит прочитать. Что же, раз хороший человек говорит, значит, действительно, стоит. Вот я и купил эту книжку, причем в самом дешевом и непрезентабельном формате: мягкий переплет; перспектива скорого выпадения страниц и «киношная» обложка (кадр из голливудской экранизации «Побега»).
   Прочитал. Запоем за один вечер. Теперь буду повторять вслед за тем хорошим человеком из ящика: «Есть у Стивена Кинга одна замечательная книга, «Побег из Шоушенка» называется». Про что эта книга? Про одного человека, который попал в тюрьму и не сломался. Зовут его Энди Дюфресн. «Если у него все было в порядке, то кое-какую информацию о себе он выдавал в час по чайной ложке. Но если с ним что-то не так, вам этого никогда не удалось бы узнать». Ну, с ним все было «не так», но он не показывал вида и жил. Жил и ждал своего часа. Оказаться в таком полном безисходняке и выстоять! Как все это близко…да почти для всех. Почти все мы живем в «Шоушенке», то есть в рамках какой-то реальности, совершенно неприспособленной для нормальной активно-творческой жизни. Но можно сломаться, а можно подобно Дюфресну и в тюрьме «носить свою свободу, словно рубашку». Можно подняться и после того, как тебя опустили на самое дно. Можно изо дня в день идти к цели, когда, казалось бы, нет никаких средств. И в конце концов сбежать из нашего общего «Шоушенка»! Все-таки можно!!! А собственно про побег (физически – из тюрьмы) в книжке не сказано почти ничего.

Шкала перфекциониста

   Есть хорошее, а есть плохое. Есть хорошие картины, а есть плохие; есть хорошие книги, а есть никуда не годные; есть хорошее кино, а есть такое, которое никак нельзя смотреть. Итак, есть хорошее, а есть плохое. Чтобы отличить хорошее от плохого надо иметь вкус. С теми, кто умеет различать (отличать хорошее от плохого) можно о чем-то разговаривать; с теми, кто не умеет, разговаривать не о чем. При этом существуют, конечно, и личные предпочтения, но этот вопрос надо рассматривать отдельно. Отмечу только, что личные предпочтения могут трансформировать нечто объективно хорошее в плохое для нас (из-за того, что нам это не близко), но бессильны трансформировать нечто плохое в «хорошее для нас». То, что плохо, остается плохим при всех условиях. То, что хорошо, должно еще соответствовать нашим предпочтениям, чтобы мы могли по-настоящему оценить его. Итак, есть хорошее, а есть плохое и есть способность отличать хорошее от плохого.
   Далее есть хорошее, а есть отличное. Есть хорошие книги, а есть отличные; есть хорошие картины, а есть отличные; наконец, есть хорошие фильмы, а есть такие, от которых трудно оторваться – просто отличные. Провести различие между отличным и хорошим совсем не проще, чем отличить хорошее от плохого. Да что там проще: это сложнее. Многие люди умеют отличать хорошее от плохого. На самом деле «плохое» нравится только персонажам, которые уж совсем ничего ни в чем не понимают. Но вот с «отличным» возникают проблемы. А именно про хорошее очень часто говорят: «отлично». Один человек сделает что-то очень хорошо, другой – отлично, а про обоих говорят: они оба хороши, они отлично потрудились. Чтобы отличить «отличное» от «хорошего», надо иметь уже не просто вкус, а развитый вкус. В общем, человек со вкусом отличает «хорошее» от «плохого», а человек с развитым вкусом прибавляет к своей оценочной шкале еще одну категорию: отлично.
   Наконец, существует еще и совершенное. Точнее говоря, совершенного не существует (оно недостижимо по своей природе), но существует стремление к совершенству. Что же такое совершенное? Совершенное – это то, что по всем показателям выше отличного. Существуют такие книги, которые перечитываешь без конца; картины, от которых не отходишь часами, и фильмы, которые смотришь раз за разом, а они все не надоедают. Что же это за книги, картины, фильмы? Совершенные книги, совершенные картины, совершенные фильмы? Ну не существует совершенства, сколько за ним не гонись. Выходит, это опять какие-то отличные книги, картины и фильмы. Но при этом они лучше отличных. Не по всем показателям, но так, чтобы можно было отличить; можно было сказать: «это лучше, чем отлично». Но как же все-таки оценить то, что выше отличного, если оно при этом несовершенно? Ответ таков: перфекционист сохраняет видимость следования прежней оценочной шкале (плохо-хорошо-отлично), но сдвигает ее на одну категорию вверх. В шкале перфекциониста нормальная оценка «плохо» исчезает. То, что просто плохо, перфекционист вообще не видит; плохого для него не существует. Для перфекциониста «плохо» то, что вообще говоря «хорошо». Вот вы написали по-настоящему хорошую книгу и показывает ее перфекционисту…Не делайте, этого, он скажет, что ваша книга – плохая. «Хорошо» для перфекциониста только то, что «отлично». Вы только что посмотрели по-настоящему отличное кино, спешите поделиться своими восторженными впечатлениями с перфекционистом, но он говорит: хороший фильм. Весь ваш энтузиазм пропадает: ну как же хороший, ведь просто отличный фильм. Но перфекционист знает, что «отлично» – это высшая из возможных оценок, и он не торопится давать ее. Он видит, что можно снять фильм лучше, чем тот, который он только что увидел. Вот этот совершенно особый фильм (про который можно сказать: «лучше чем отлично») он только и готов назвать отличным. «Отлично» для него подразумевает близость к недостижимому совершенству.

Действительность, достоверность, факт и истина или «Что есть Истина?»

   Обращусь к исследованию еще одного проклятого вопроса философии: «Что есть Истина?». Что же такое есть Истина? Естественно, что этот вопрос связан с вопросом о таинственном критерии Истины. Но на самом деле никакой особой тайны тут нет, и этот критерий был неоднократно называем в качестве критерия, и существует достаточно общепризнанный консенсус в отношении признания этого критерия за критерий, однако, идет время, а вопрос о критерии истины каким-то непостижимым образом вновь и вновь ставится на обсуждение. Вместо того, чтобы обсуждать новые значимые вопросы, задаются старыми, уже давно пройденными. Да, но я же еще так и не назвал этот «таинственный» критерий. Что же, называю: критерием истинности является соответствие действительности, достоверность. Но вот прежде, чем мы будем определяться с тем, что есть непосредственно Истина, полезно сделать некоторые уточнения.
   Во-первых, существует то, что называется действительностью. Существование действительности не поддается сомнению, если только мы хотим хоть о чем-то рассуждать. Ведь рассуждая о чем-то, мы тем самым рассуждаем о том, что есть, а если ничего нет, то сами понимаете. Если действительности нет места, то и рассуждениям соответственно тоже, так что о не-существовании действительности можно только помалкивать, а не рассуждать. Соответственно, если кто считает, что действительности все-таки не существует, я прошу его не доносить эту мысль до меня, а удерживать ее в себе. Так оно честнее будет. Я же исхожу из того, что действительность существует.
   Во-вторых, существуют наши суждения о действительности. Суждения о действительности не тождественны самой действительности, но они между тем, могут либо соответствовать ей, либо не соответствовать. Соответствие действительности это и есть то, что называется достоверностью. Так что?: вот эти самые суждения о действительности, пожалуй, и логично назвать истинными, в случае достижения соответствия действительности (достоверности), либо ложными, в случае, если они действительности не соответствуют. Но нет, подобный переход совершать еще рановато. Эти суждения о действительности, в которых фиксируется достоверность, я предлагаю называть фактическими суждениями, а сам факт предлагаю определить как точно зафиксированное событие и считать за единицу достоверности. Недостоверные суждения в отношении действительности я предлагаю называть не ложными, а ошибочными. Это разделение не есть моя прихоть, потому как между фактическими-ошибочными суждениями и суждениями истинными-ложными существует принципиальная разница.
   В чем же она состоит? Ответ таков: в переходе от фиксации действительности к ее объяснению. Под объяснением же действительности я буду понимать сведение совокупности фактов к единичному утверждению. И вот как раз под истинным суждением я буду понимать суждение, объясняющее действительность (а не фиксирующее ее). Ложное суждение, соответственно, это суждение, вводящее нас в заблуждение относительно того, что имеет место в действительности. Но пока вам, может быть, еще не вполне понятно, зачем нужно проводить такого рода разграничения? Дело в том, что попытки игнорировать переход к объяснению действительности, минуя фазу ее фиксации, есть крайне распространенная ошибка. Сплошь и рядом находятся люди, которые совершают попытки объяснить действительность, не имея под рукой основательной фактической базы. Это есть стремление найти Истину, минуя факты. Пример может быть таким: допустим, я не знаю, каково строение вселенной и каково положение в ней Земли (у меня нет фактов) и начинаю между тем рассуждать. К чему могут привести подобные рассуждения? Ну, я думаю, очевидно, что, во-первых, к утверждению о том, что Земля плоская (потому как видно, что она плоская) и что Солнце вращается вокруг Земли (потому как видно, что оно вращается вокруг Земли). До тех пор, пока мы не соберем факты, относящиеся к этой проблематике, наиболее соответствующими Истине кажутся именно такие соображения. Но без фактов, ни о какой Истине даже и подумать нельзя. То есть подумать можно, но это будет соответственно никакая не Истина, а ложь, и ничего кроме ложной картины мира на выходе мы не получим. В общем, прежде чем объяснять действительность, надо сначала ее зафиксировать.
   Итак, выстрою логическую цепочку с самого начала. Есть действительность, есть ее достоверная фиксация (факт) и есть ее достоверное объяснение (истина). Тут правда, может возникнуть еще один вопрос. А именно, что же мы в итоге объясняем: действительность или факты? Следует признать, что, строго говоря, объясняем мы именно факты, и что, таким образом, истина удаляется от действительности не только через соответствие ей (это участь факта), но еще и через соответствие фактам. Объяснение представляет собой соответствие соответствию действительности. Следовательно, не вполне правомерно говорить о достоверном объяснении действительности, скорее можно говорить лишь о достоверной интерпретации действительности. Объяснение должно соответствовать фактам, то есть быть фактически (а не действительно) достоверным. Следует удерживать в уме это двойное удаление Истины от действительности.
   Теперь, наконец, можно подвести итог и сказать: существует действительность, и существует достоверность в двух следующих отношениях: соответствие непосредственно действительности (факт как зафиксированная действительность) и соответствие фактам (истина как объяснение фактов). Таковым будет мой ответ на вопрос о том, что есть Истина.

7 тезисов о действительности

   2. Свое собственное существование человек полагает несомненным («Я мыслю, следовательно, существую» или даже: «Я есть, следовательно, меня не может не быть»). Если это не так, значит, человека не существует, и он не в состоянии хоть что-то полагать.
   3. Существование внешнего мира человек полагает естественным, что является следствием полагания несомненности собственного существования. Если «я несомненно существую», то и то, что вокруг меня скорее существует, чем не существует.
   4. Человек находит подтверждение существования внешнего мира в существовании простых, а не сложных, для восприятия объектов. Он видит, что существуют предметы, другие люди, животные и тому подобное. При подобного рода простоте восприятия скепсису в отношении существования действительности взяться неоткуда.
   5. Проблемы в восприятии некоторых феноменов отсылают нас к проблемам установления границ действительности и нашей способности ее воспринимать, а не к существованию действительности.
   6. Понятие о возможности иллюзорного существования возникает в процессе познания действительности (по мере его усложнения). Всякая иллюзия есть иллюзия чего-то и потому все равно отсылает нас к действительности. Оторванной от действительности иллюзорности не существует.
   7. Тезис о том, что «действительности не существует» является чистой воды иллюзией.

Обида за философию

   Вот, по факту одной дискуссии (об объективности) вспыхнула во мне старая обида за философию. Причем сама то дискуссия получилась вполне приличной (ни одного оскорбления за всю дискуссию: большое достижение). Понятно, что никого я ни в чем не убедил, но я уже давно и не надеюсь кого-то в чем-то убедить. Имеющий ум да поймет как то, в чем я прав так и то, в чем я ошибаюсь, равно как и мои попытки быть все же правым, а не ошибаться. Так вот об обиде. Она вспыхнула после того, как одним из участников было сказано: «Это же не математика». То есть мы спорим, приходим к разным выводам, но так как это философия, а не математика, то все нормально. Ничего страшного. Это всего лишь философия.
   Я помню один момент из жизни, который вызвал у меня сильнейшее чувство обиды за философию. Дело было на гос. экзамене. Сидим мы в аудитории, входит одна из приемных шишек, и говорит: «А что вы волнуетесь? Это же не физика». Интересная постановка вопроса, не правда ли? И главное-то, что сама практика экзамена показала, что это действительно не физика, уж слишком все упрощенно (я оттараторил свой ответ минут за пять). Как студент я был ничуть не против этого, я никогда не был фанатом экзаменов (мягко выражаясь). Но обида во мне всколыхнулась. Что же это такое, чему мы учились пять (почти шесть) лет? И ведь преподают-то философию в СПбГУ вполне прилично, можете поверить мне на слово. А все равно выходит, что раз это не физика, то знать что-то не обязательно.
   Вот он – корень обиды. Раз речь идет о философии, то о каком-то знании речь может идти весьма условно. Знание – это удел физики, математики и т. д и т. п. Философия (как самостоятельный предмет) – это так – домыслы. При этом и физики, и математики и вообще все неподготовленные люди не понимают, как они слабы в своих собственно философских рассуждениях, и что эти рассуждения философу могут резать слух точно так же, как математику будет резать слух какая-нибудь математическая ахинея. Они не понимают, что в философии существует многовековая традиция, которую надо знать. Они не понимают, что надо сначала разобраться в предмете, а потом уже говорить. Зачем? Ведь это всего лишь философия. Там и так все понятно, точнее, понимать там особенно нечего.
   P.S. По правде говоря, все это пишется в очень даже умиротворенном состоянии, а не в состоянии обиды. Наверное, это оттого, что я все-таки не сомневаюсь в силе философии, а следовательно, и не очень переживаю из-за различного рода недопонимания, которое окружает ее со всех сторон. Переживаю с внутренней улыбкой.

Я знаю, что я Что-то знаю

   Знаменитая фраза Сократа «Я знаю, что я ничего не знаю» многими воспринимается как формула принципиальной невозможности что-то знать. Понятно, в историческом контексте это неверно, поскольку сам Сократ настаивал на возможности познания, просто он отдавал это право другим, считая себя помощником появления знания на свет (вспоможение родам). Но по сути-то можно сказать, что если человек говорит, что он ничего не знает, значит, он реально не знает, и, следовательно, в этой фразе все-таки заложен скепсис в отношении того, что можно что-то знать. Безусловно, но вот что это за скепсис? А это есть скепсис в отношении простоты познания. «Я знаю, что ничего не знаю» говорит прежде всего об огромном уважении к Истине и намекает на то, что познание – вещь крайне трудная, и не каждому оно доступно. И также еще эта фраза говорит о том, что всякое добытое Знание еще надо сто раз перепроверить, постоянно переспрашивая себя: «знаю ли я теперь что-то?» и настаивая на: «Нет, я по-прежнему еще ничего не знаю». В общем, это не скепсис в отношении возможности познавать, а скепсис в отношении верности скороспелых суждений. И если тот, кто начинает познавать, не скажет себе: «Я знаю, что ничего еще не знаю», то он так ничего толком и не узнает.
   Далее этой позиции (я знаю, что ничего не знаю) можно противопоставить другую крайнюю позицию: «Я знаю Истину». Если позиция «Я знаю, что ничего не знаю», является идеальной критической философской позицией, настраивающий познающего на должный лад (на трудное дело) то «Я знаю Истину» говорит о конечности процесса познания. Но процесс познания не является конечным. Тот, кто говорит: «Я знаю Истину» неправ в трех отношениях. Во-первых, он утверждает свое знание всего на свете. Во-вторых, он утверждает, что это знание является исчерпывающим. В-третьих, он не допускает возможности появления новых областей знания. Даже крупнейшие открытия в какой-то области Знания не исчерпывают ни дальнейшее познание в сходном направлении, ни познание в других направлениях в данной области. А уж по сравнению с общей суммой Знания всякое добытое Знание представляет собой слишком относительную величину. Итак, если фраза «Я знаю, что ничего не знаю» имеет полное право на существование (при этом такая позиция должна преодолеваться по ходу познания), то вот фраза «Я знаю Истину» не говорит ни о чем, кроме как о самонадеянной напыщенности ее произносящего.
   Да, но как же быть с Истиной, если мы не можем Ее знать? Вспомним о смысле термина «философия» – любовь к мудрости. Почему речь шла о любви? Да потому, что Мудрость стоит выше человека и недоступна ему, а вот любить мудрость – это другое дело, это человеку как раз доступно. То есть нельзя быть мудрецом, но можно быть философом. Но что же тогда в итоге мы можем знать? Ответ таков: Что-то. Это «Что-то» не есть что-то несущественное, ведь речь по-прежнему идет об Истине. Знать «Что-то» значит все-таки Знать. «Я знаю Что-то» – это и значит: я знаю что-то в отношении Истины. Истина не является недоступной, и именно возможность приобщения к Истине делает возможным полноценное стремление к ней. Мы не можем быть хозяевами Истины, но мы можем быть ее друзьями. Поставьте только грамотно вопрос, и поискав, вы сможете найти вполне удовлетворительный ответ. Но не претендуйте ни на его конечность (не думайте, что вы исчерпали тему), ни на его универсальную значимость (не думайте, что нет других тем). А в качестве конечной интерпретации я бы предложил следующий тезис о познании для личности: «Я знаю, что я Что-то знаю, и я уверен, что могу узнать Что-то еще».

Притча о спасении мира

   Жил на свете человек по имени Регий. И вот однажды явилось ему откровение, что он должен вылечить от болезней весь белый свет. Регий принялся изучать искусство медицины и вскоре уже знал достаточно, чтобы приступить к практике лечения. В общем, стал этот Регий врачом и врачом прекрасным. Не было такого больного, который бы не мог рассчитывать на помощь Регия. Не было такой болезни, которая бы не отступила в поединке с прописанными им лекарствами. Сам же Регий был счастлив, что приносит людям великую пользу: делает их здоровыми. Он любил говорить так: «Болезнь – кража у жизни. Кто болен, тот как бы и не живет. Я даю людям здоровье – все остальное они способны дать себе сами». Счастливое это было время. И вот однажды, после того, как ему удалось справиться с одним особенно тяжелым случаем болезни, Регий, усталый и опустошенный, но с чувством выполненного долга, пришел домой и лег спать. Сейчас он не мог быть счастливым – слишком много было затрачено сил, но завтра, он был уверен, проснется самым счастливым человеком на земле. Так думал Регий, но вышло по иному.
   Ему приснился следующий сон: он увидел себя спящим, а в то время, пока он спал, довольствуясь своей одиночной победой над болезнью, весь мир вокруг содрогался от мучительной боли. Даже в том городе, в котором практиковал Регий, многие люди продолжали страдать, что уж говорить о других городах и странах. Отовсюду слышалась мольба о помощи, и Регий не мог остаться глухим к этой мольбе. В общем, Регий проснулся, как принято выражаться, в холодном поту, и уже не мог более заснуть. Встал же он не просто «не счастливым», а в абсолютно подавленном состоянии духа. Наскоро позавтракав, он уже поспешил в больницу. С этого момента жизнь его превратилась в нескончаемую гонку за излечением всего мира. Он почти перестал спать: ведь сон – это пустая трата времени, а это время может быть истрачено на борьбу с болезнью. Регий также перестал разрешать себе даже малейшие передышки. «Какое право я имею на отдых, – говорил он, – если меня ждут больные люди. Каждая минута отдыха для меня есть минута страдания для них». Так говорил Регий и отказывался отдыхать. Так же он отказывал себе и в радости, даже когда ему удавалось сотворить настоящее медицинское чудо. «Как я могу радоваться, – говорил Регий, – в то время, как повсюду царит страдание. Пока я улыбаюсь своей победе, где-нибудь восторжествует болезнь. Нет, я улыбнусь только тогда, когда избавлю весь мир от страданий». В общем, Регий стал мрачен, худ и неразговорчив.
   Также он стал большим непоседой, потому что не мог оставаться долго на одном месте. Регий рассуждал так: «Люди болеют повсюду, а я буду лечить их только в каком-то одном месте? Ну уж нет. Там где болезнь, там и я. А болезнь повсюду, значит и я должен поспеть во все места». И он торопился прийти на помощь людям. Только прослышит про какую-нибудь страшную эпидемию, как уже спешит в самый эпицентр болезни и сражается с ней. Авторитет его рос, но сам он с ростом своего авторитета, казалось, становился только мрачнее, потому что все его усилия, как ему казалось, пропадали даром, ведь болезни как таковой меньше не становилось и все, что ему удавалось, так это справиться с какими-то частными случаями проблемы, а не с проблемой в целом.
   Вскоре Регий почувствовал, что его стала одолевать усталость. Он не обращал на нее внимания, считая это лишь досадной помехой на его пути. Но усталость его все росла и росла, а Регий продолжал лишь не обращать на нее внимания. И вот однажды, предельно измотанный Регий допустил грубейшую ошибку во время лечения одного больного, и тот умер, хотя болезнь вовсе не угрожала ему смертью. История не получила широкой огласки – слишком велик был авторитет Регия, но сам-то он не мог простить себе этой ошибки. Он оставил лечение, ушел в себя, и вскоре умер, как говорили, от меланхолии. Такова история Регия, который хотел излечить весь мир.
   А смысл притчи ясен: в силах человека многое, но в немощи его – еще больше.

Притча о методичности

   Жил был на свете один знаменитый писатель по имени Саберий и был он весьма плодовит, так что года не проходило, чтобы он не выпустил очередной роман, который поражал читателей не только мастерством, но и объемом. «И как это он умудряется писать не только так хорошо, но и так много. Это почти невероятно». Саберий же говорил так: «Ничего в этом нет невероятного. Главное во всякой работе – это метод. Тот, кто работает методично, тот всегда даст на выходе результат. Вот вы удивляетесь: как это я каждый год пишу по толстому роману. А ничего нет проще. Если писать всего по две страницы в день, то к концу года у вас накопится более семисот страниц текста. А я пишу более чем по две страницы в день, а романы мои редко когда бывают толще пятисот страниц. Значит, я не только успеваю без всякой спешки закончить роман, но у меня еще остается масса времени на всякие другие дела. Вот и весь секрет». Так говорил Саберий и каждый год выпускал по новой внушительной книге. Когда же Саберию говорили о вдохновении, он только морщился в ответ: «Наверное, нужно и вдохновение. Ведь можно писать много, но никто не будет читать написанное, если оно не отмечено печатью гения. Да, все это так, но и сама гениальность, на мой взгляд, прочно связана с понятием метода работы. Если работать должным образом, то и гений всегда будет с тобой».
   Так говорил Саберий и время, казалось, только подтверждало его правоту. Ведь с каждым новым романом все меньшее количество людей сомневалось в его гениальности. Один, два, три, четыре, пять романов – слава Саберия все росла пропорционально количеству выпускаемых им ежегодно книг. Но потом вдруг Саберий заметил одну странность. Его шестой роман был принят хорошо, но не так хорошо, как пятый, его седьмой роман хвалили и только, про его восьмой роман сказали так: «Саберий выпустил новую книгу. Кто бы сомневался». Его, естественно, такие слова очень задели, и он сказал так: «Публике тяжело увлекаться чем-то одним долгое время. Они хвалили меня, теперь им хочется хвалить кого-то другого. А мои книги все так же хороши, как и раньше, просто им не хочется признать этот факт». И Саберий, верный своей методичности, принялся за написание своего девятого романа. Этот роман представлял своего рода апофеоз методичности. Саберий узнал о своих героях все, каждую сцену он расписал так скрупулезно, как это только было возможно, не оставив без внимания ни одной малейшей детали. Описания природы были точны так, как они еще ни разу не были точны в его произведениях, социальные темы были разобраны так, что проведенному разбору позавидовали бы и те, кто непосредственно занимался решением этих проблем. Конечно, не забыл Саберий и о любви. Герой его, как должно влюбился, как должно испытал немало препятствий на пути обретения взаимности, и в конце концов соединился со своей избранницей. Изрядно попотел Сабе-рий над этой своей девятой книгой, и по ее выходу сказал так: «Вот он – мой лучший роман. Ни один роман до сих пор не заставлял меня работать с такой отдачей. Но я справился, и спешу ознакомить вас с результатом».
   Результат же оказался обескураживающим и роман его попросту провалился. «Скучно», – сказало публика. «Уже было» – сказали критики. Саберий негодовал как на публику, так и на критику, а потом сел, перечитал свой роман и загрустил, потому что вынужден был согласиться, как с теми, так и с другими. Ни одной свежей сцены, ни одного живого диалога. Все это уже было им написано, причем написано было на порядок сильнее. Крепко задумался Саберий, так крепко, что уже пришло время писать десятый роман, а он все сидел и грустил. Пришло время отдавать новый роман в печать и вдруг выяснилось, что Саберий в этом году не будет выпускать книги. Все были немало удивлены, кое-кто произнес страшное слово: «исписался», а все поклонники Саберия стали ждать следующего года. Прошел год и снова – ничего. И снова прозвучало уже упомянутое страшное для писателя слово. Но на третий год книжка вышла, причем тогда, когда ее никто не ждал, совсем не в то время, когда Саберий обычно выпускал свои книги. И был это не роман, а ко всеобщему удивлению, сборник коротких озорных рассказов, которые очень многим пришлись по душе. Эта книга стала настоящим хитом сезона, так что издатели просили Саберия продолжать работать в найденном им направлении. И стал Саберий выпускать в год по одному сборнику коротких веселых рассказов, которые пользовались большой популярностью и выпускал он их в одно и то же (пусть и новое по сравнению с прежним) время. Все же он был неисправимо методичен, этот Саберий.

Притча о вдохновении

   Жил был на свете поэт по имени Аллоний. Был он от природы наделен великим поэтическим даром, и прекрасно знал об этом. Аллоний говорил так: «Писать стихи для меня так же просто, как для всех остальных – не писать их. Стих и я – моя стихия». Так говорил Аллоний и поражал всех своим поэтически дарованием. Больше всего Аллоний любил говорить о вдохновении. Он говорил так: «вся поэзия построена на одном только вдохновении. Бедные писатели: они должны страдать, чтобы выдать на гора сотни страниц исписанной бумаги. Поэт не таков. Поэт может сказать все в одном лишь четверостишии. Вот, слушайте меня», – и Аллоний завершал свою речь удивительным по красоте четверостишием, после которого оставалось только согласиться с его словами.
   Аллоний, казалось, не придерживался никакого особого метода в своей работе, а когда его спрашивали о методе, он только презрительно пожимал плечами: «Метод? Наверное, есть какой-то метод, но вот в чем он состоит, я не знаю. Когда у меня должное поэтическое настроение, я всегда найду что сказать и без всякого метода. Или, может, именно в этом и состоит мой метод: всегда быть готовым к тому, чтобы испытать вдохновение». Время шло, и поэтическая слава Алония только лишь возрастала, хотя при этом нужно сказать, что количество издаваемых им стихов было крайне невелико. Аллоний вообще высказывался в том духе, что вряд ли напишет «Книгу» стихов и за всю свою жизнь. «Целая «книга» стихов!», – восклицал Аллоний, – «Какой ужас! Лучше уж я буду работать над своим маленьким томиком непревзойденных шедевров. Хотя нет, что это я сказал – «работать». Я и не подумаю работать над ним. Я буду творить свой маленький шедевральный томик». И Аллоний творил. Он любил презентовать перед публикой каждое свое новое стихотворение, ведь стихотворение, по его мнению – это как картина, оно может считаться вполне законченным и бессмертным шедевром. Шли годы и, наконец, он издал-таки томик стихов, который быстро разошелся среди всех почитателей поэзии и вообще среди всех образованных людей того времени, когда творил Аллоний.
   Когда же Аллонию задали вопрос о втором томике, он выразился вполне определенно: «Второго томика не будет. Я не собираюсь выжимать из себя стихи, как выжимают сок из фруктов. Одного томика стихов вполне достаточно. Я, пожалуй, еще напишу ряд стихотворений, может быть пару циклов, но не более. Да и то, если вдохновение не оставит меня. Нельзя же быть уверенным в нем». И похоже, вдохновение и вправду стало отказывать Аллонию, или во всяком случае, стало посещать его намного реже. Его новые стихи можно было услышать все сложнее, а вскоре он и совсем замолчал. А замолчал Аллоний вот по какой причине: в узком кругу своих почитателей он произнес следующую речь: «Я решил, что в этом году напишу одно лишь всего четверостишие, но зато потрачу на него все свое годовое вдохновение. Уверен, это творение будет моим лучшим, это будет не стих, а одно сплошное вдохновение». Так сказал Аллоний и все стали ждать того момента, когда он явит миру свой непревзойденный шедевр. Ждали-ждали и дождались. Аллоний вышел перед многочисленной публикой, замершей в ожидании, и прочел памятные всем строки. Что же, впоследствии все сошлись на том, что стихотворение было очень даже хорошо, хотя его и никак нельзя было посчитать вершиной творчества Аллония. И все-таки оно было достаточно хорошо для того, чтобы вызвать похвалу, но похвалы не последовало. Слишком уж велико было ожидание, и собравшиеся люди почувствовали себя обманутыми в своих надеждах. Ну, услышали они одно четверостишие, пусть и хорошее. «И что, – в недоумении спрашивали себя люди, – это все. Неужели именно этого мы ждали целый год?». В воздухе повисла неловкая тишина, которая была равносильна провалу. Аллоний сошел с поэтической площадки и одновременно он как бы сошел с того поэтического пьедестала, на котором пребывал несколько последних лет. Его поэтическое сердце, столь чуткое ко всякого рода комплиментам и восхищению не выдержало равнодушия. Аллоний зарекся впредь писать стихи и удалился, как он сказал: «В прозаически-унылое уединение».
   Но на этом история Аллония еще не заканчивается. Жил был в то же время один тиран по имени Герон, который очень любил поэзию. Он узнал об Аллонии, узнал, что тот больше не будет писать стихов и сказал: «Что за чушь! Он не имеет права бросать писать стихи. Его стихи – достояние народа а, следовательно, и мое личное достояние, потому как народ принадлежит мне». Так сказал Герон и приказал доставить к нему Аллония. И вот уже тот стоит перед тираном: «Ты, Аллоний, как я слышал, решил забросить свои поэтически занятия и этим поступком ты оскорбил свой народ и меня лично. Я знаю, что не след правителю вмешиваться в дела поэтов, но поэты часто ведут себя слишком безрассудно, так что правитель не может не вмешаться. Я считаю, что ты провинился перед народом, а раз так, то ты должен искупить свою вину. А искупить ее ты можешь одним-единственным способом: за месяц ты напишешь мне большую поэму заданного объема, в которой воспоешь славу лично мне и моему народу». Аллоний сказал в ответ: «Вы требуете от поэта невозможного. Я не могу сказать, что и когда я смогу написать. Никогда не мог; стихи рождаются непроизвольно и без всякого плана. И уж конечно, я не смогу писать на заданную тему да еще в жестко-заданные сроки. Чтобы я мог творить, передо мной должно раскинуться целое море тем и должна быть открыта целая вечность времени». Так сказал Аллоний, но Герон лишь сухо бросил: «Или ты сделаешь, что от тебя требуют, или умрешь. Выбирай».
   Аллоний понял, что Герон не шутит, а умирать он пока не собирался. И вот он уже сидит взаперти, а в его комнате стоят письменные принадлежности и огромные песочные часы, которые отсчитывают месяц времени. Что делать, Аллоний принялся за поэму. Дело, надо сказать, шло весьма скверно. Он пересиливал себя, и ничего у него не выходило. Ничего не выходило день, ничего не выходило два дня, ничего не вышло и на третий. А на четвертый он бросил эту изначально провальную затею. «Что же, – сказал себе Аллоний, – значит пришло мое время умирать, но я не напишу больше ни строчки». Так он сказал и попытался уснуть, но тут вдруг в его голову пришел грандиозный замысел относительно того, что за поэму он мог бы написать. Она довольно сильно отличалась от того, о чем его просил Герон, но с другой стороны – какая теперь уже разница? В общем, Аллоний взялся за перо и закончил поэму в нужном объеме (даже превысив этот объем) в какие-то две недели. Поэму предоставили Герону. Тот прочитал ее и разозлился, потому как про него там сказано было совсем немного и не так хвалебно, как он рассчитывал. В основном же в поэме говорилось о народе, о его верованиях, о его героях и предателях, о его страданиях и надеждах. Это был настоящий народный эпос, исполненный в самой утонченной и выразительно поэтической форме. И Герон, хотя и был он тираном, но был ведь он и настоящим ценителем поэзии. В общем, когда его ярость улеглась, он оценил поэму, но не ее творца. Он сказал так: «Не желаю больше видеть этого рифмоплета. Пусть идет и делает, что хочет. Будем считать, что свое прощение он заслужил».
   Так Аллоний вышел из заточения, а его поэма осталась в веках. Сам же он продолжал писать лишь по праздникам большого вдохновения, однако, все же после выхода на свободу написал еще целый томик стихов, да еще и с лишним. Такова история вдохновенного Аллония.

Интересные люди

   И живут же на свете по-настоящему интересные люди! Не какие-то там выдающиеся, чего-то достигшие, но просто интересные. Так что действительно хочется сказать: вот интересный человек! Вот так да, вот так открытие, вот так неожиданность. Потому что тут действительно встает вопрос о том, что надо еще найти человека. А для философа вопрос тут состоит в том, чтобы этого интересного человека определить, то есть ответить на вопрос: кто он – этот интересный человек?
   Прежде всего, интересный человек – это тот, с которым все время что-то происходит. Но происходит не так, как что-то происходит с исторической личностью. Историческая личность подготавливает события в своей жизни, все, что происходит с историческим человеком – спланировано им. Все же, что происходит с интересным человеком, происходит спонтанно. Именно что ему достаточно выйти из дома, чтобы с ним что-то произошло. И он потом расскажет вам об этом и вам будет интересно. Вы сходили в магазин и купили книгу. Интересно ли это? Ничуть. В магазин пошел интересный человек и купил ту же самую книгу. Интересно ли это? Не факт, но велика вероятность того, что интересно. Спросите у него, и он вам расскажет. Он вам расскажет о том, как познакомился с продавцом (противоположного пола: юношей в случае девушки, и девушкой в случае юноши, ну или…всякое бывает), как они обсудили его покупку. И вообще ему (ей) уже пора бежать на свидание. Потом он расскажет вам о результатах свидания. Ведь вполне может быть, что это будет началом великой страсти. Свидания – достаточно банальная вещь. Но ведь тут на встречу идет интересный человек, так что правила игры меняются.
   Что бы не произошло с интересным человеком, с ним уже что-то произошло. Вы пишите диссертацию и он пишет диссертацию. Вы написали настоящий научный труд, а он – так, почитаешь, ничего интересного. Но зато вам только и остается, что говорить о своей диссертации, зато он расскажет вам, как он писал эту диссертацию. Как он встречался со свои рецензентом (это, оказывается, тоже может быть интересным), как менял концепцию работы и как, потом, наконец, написал. Да это же целая история и вам останется только зачарованно слушать его. Понятно, что никому не нужны ваши диссертации. И кто тогда останется в выигрыше: вы, с вашей никому не нужной хорошей диссертацией или он – со своей никому не нужной посредственной? Конечно, он, потому что он говорит не о диссертации, а о жизненном процессе. Интересно получается!

Плохие люди

   Во-первых, существуют очень глупые люди. Сам по себе ум совсем не обязательно является привлекательной чертой, но вот глупость, безусловно, отталкивает. Кто-то ведь ржет как лошадь в кинотеатрах, читает бульварную прессу и смотрит желтые программы по ящику. Все эти люди существуют. Они могут выглядеть вполне прилично, так что по их внешнему виду скажешь: вполне нормальный человек. Но надо немного пообщаться с ними и они быстро заявят о своих предпочтениях: они быстро озлятся на вас за любое проявление интеллекта, сведут разговор к обсуждению частной жизни знаменитостей, и выдадут какую-нибудь туалетную шутку. После туалетной шутки остается только разорвать всякие отношения. Перед вами очень плохой человек. Глуп как пробка.
   Кроме глупых людей существуют еще люди скучные. Скучный человек – это что-то вроде живого справочника. Вы задали вопрос, а он выдал вам справку. Но вы ведь спросили, значит, действительно хотите знать? Иначе зачем спрашивать? В общем, там, где вам нужна беседа, вы получите лекцию. Там же, где вам нужна лекция, вы получите диктант. Такой себе весьма содержательный, но скучно-прескучный диктант.
   Кроме скучных людей существуют еще люди гнилые. Гнилой человек может быть очень интересен и вообще просто-таки блистать как интеллектом, так и не быть лишенным личного обаяния. Но вы еще послушайте его. Главное, что делает человека гнилым, так это отсутствие возвышенного взгляда на жизнь. Если гнилой человек беден, то он злобно завистлив, если богат, то злобно надменен. Тип эксплуататора и живодера. Избалованные детки, и дети трущоб, мечтающие стать на их место. Золотая молодежь. Лимузины, яхты, драгоценности, знакомые вип-персоны и постоянные насмешки над теми, у кого этого нет. В случае бедных: ненависть к себе из-за того, что всего этого нет. И утомительный путь наверх, превращение из узника в надзирателя. В них есть что-то и от глупых людей и от скучных. Дивишься непроходимой одномерности их мышления в терминах денег, и от этого же однообразия становится невыносимо скучно. Они слишком предсказуемы. Ты им скажешь о таком-то человеке, а они тебе в ответ: да он же нищий. Вы расскажете о человеческих достоинствах такого-то богача, а он скажет вам: это все ерунда, а ты знаешь, какая у него яхта? Глупо и скучно.
   Есть еще разновидность гнилых людей, а именно невменяемые люди. Общаешься с таким человеком, все вроде нормально и вдруг… ваш знакомый вдруг начинает ругать всех последними словами, выть или звать вас в какое-то таинственное место, где вы обретет рай или еще что-нибудь в этом роде. В общем, он становится клиентом сумасшедшего дома. Даже комментировать такую ситуацию сложно. Вроде как был человек, и нет человека. Гниль, одним словом. Гниль и невменяемость.
   Да, есть на свете плохие люди и никуда от них не деться. Всегда найдутся такие персонажи, которые заставят вас зевать, которые выдавят вас из кинотеатра, которые унизят вас из-за того, что вы не миллионер, или, в случае, если вы миллионер, из-за того, что вы не мультимиллионер, и заставят задуматься о том, кто нас вообще окружает: может, все они немного того? Что же делать? А что собственно нам остается? В кинотеатре, если можно, пересядем на другое место, в справочные подробности вникнем (может быть, они очень даже интересны), а сами не будем важничать и безумствовать. В конце концов, к сожалению, все мы тоже иногда непроходимо глупы, с нами иногда бывает скучно, мы склонны к агрессии в отношении того, чего не понимаем, и периодически отчебучиваем такое, о чем потом не хочется и вспоминать. Так что: немного терпимости к другим. Может, они вовсе и не так плохи.

Простые люди

   И существуют же на свете простые люди! Хм. А существуют ли они? В чем мы можем быть уверены, так это в том, что фраза «простые люди» является расхожей, и ей награждают-описывают многих и многих людей. Но тот, кто дает такого рода награды редко поясняет, что же скрывается за этой фразой. А между тем попробуй назвать «простым» того человека, который является с нашей точки зрения простым. Существует огромная вероятность того, что он обидится. И между тем, в своем кругу он и сам не прочь сказать: «мы, простые люди». Так что складывается впечатление, что они и существуют, и сами признают свое существование. Но кто они такие?
   Прежде всего, необходимо выявить основание «простоты». Для того, чтобы это сделать, определимся с теми людьми, которых мы при любых обстоятельствах склонны называть простыми. Это – сельские жители, жители деревни. Простота деревенской жизни классически противопоставляется сложности жизни городской. Простота и определенность патриархального деревенского уклада разрушается с наступлением непонятного урбанизма.
   А что определяет жизнь деревенского жителя? Это – натуральное хозяйство. Крестьянин сам себя кормит, живет за счет той земли, которую он обрабатывает и той живности, которую он держит. Вот эта самодостаточность в воспроизводстве собственного существования является уникальной чертой деревенского жителя, в противовес жителю городскому, который все, что касается воспроизводства его жизни, сваливает на других (продукты он покупает, жилье ему строят, одежду ему изготавливают). Более того, это воспроизводство кажется горожанину самим собою разумеющимся делом, так что он почти не обращает на него внимания. Получает ли при этом горожанин какие-то плюсы от городской жизни? Конечно, иначе бы он и не поехал в город. Но при этом он и теряет что-то очень важное. Это «важное» называют по-разному, но самое удачное название: потеря связи с землей, которая кормит человека, потеря корней. И как раз эту коренную устойчивость человека, как видно, и уместно назвать «простотой».
   Она не умирает целиком и в городе, просто в деревне «простота» является основой всей жизни, а в городе – какой-то составляющей (часто – вторичной). Я бы назвал проявлением «простоты» все то, что говорит нам о том, что человек в состоянии сам позаботиться о себе. Способен сам постирать свои вещи, заштопать носки, приготовить обед, заработать на кусок хлеба, в общем, воспроизвести свое существование, прокормить себя. «Простой» горожанин также способен обойтись (длительное время) без кафе, ресторанов, кинотеатров, музеев, ночных клубов и всего прочего в том же роде. Есть они – и замечательно, нет – проживем и без них. Он способен просто жить или жить просто.

Деревенщина и житель мегаполиса

   При таком взгляде на феномен «простоты» (когда «простота» понимается как способность позаботиться о себе, воспроизвести свое существование) меняется и отношение к феномену. Прежде всего пропадает некая презрительность, которая иногда проскальзывает при произнесении этого словосочетания: простые люди. Простые, вроде как – недалекие. Нет, все совсем не так. Способность человека позаботиться о себе во все времена вызывала только уважение. Неспособность человека к бытовой жизни, к преодолению элементарных бытовых неурядиц всегда выдавала слабость характера. Так и захочется сказать: у этого человека нет почвы под ногами, нет корней. И пусть он предельно образован, чего-то ему не хватает. Ему не хватает фундамента, а «простота» как раз и является фундаментом нашей жизни.
   Житель же мегаполиса может только криво улыбнуться в ответ на такие слова: «Ха, да зачем все это нужно! Зачем я буду стирать свои вещи, когда у меня есть стиральная машина. Зачем мне штопать свои носки, когда я могу купить новые. Зачем мне копать картошку, когда я преспокойно могу купить ее. Только необразованная деревенщина и может придавать всей этой бессмыслице какое-то важное значение». Тут мы можем обратиться к исследованию известного феномена, а именно посмотреть за прибытием в большой город провинциала или деревенского жителя. Почему же именно эти люди так часто превосходят своих «продвинутых» коллег горожан во всем, что касается развития своих творческих способностей? И вот, кажется, что это происходит как раз благодаря их простоте. У них есть фундамент и именно на нем они и выстраивают здание своей жизни. Коренные жители мегаполиса (конечно, с исключениями) напрочь лишены одной из важнейших характеристик простого человека – наивности. Горожане думают, что это преимущество, но на практике оказывается, что только наивный человек может чем-то заниматься всерьез. Ведь надо быть очень наивным простаком, чтобы всерьез думать, что вся городская жизнь хоть что-то значит. Для жителей мегаполиса, все это – игра, потому что они с детства играют в дорогие игрушки. Если бы они в детстве чаще бывали в деревне: тут все по-настоящему. Посадил – вырастил. Пошел на речку – искупался. Пошел на рыбалку, поймал рыбу. Тоже – игра, но все по-настоящему. Все просто. Это вам не компьютерные игры: в них все сложно, но нет жизненной основы. В итоге человек может стать очень развитым, но все будет воспринимать как компьютерную игру. Правила сложны, игры варьируются по сюжету и уровням, но только деревенщина не понимает, что все это не более чем игра. И жизнь, соответственно – такая же игра, со своими сюжетами и уровнями сложностями. Деревенщина же как раз и понимает, что это не только игра, что это – жизнь. Так просто это понять, но для этого надо быть простым человеком.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →