Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Японцы в стародавние времена вместо туалетной бумаги использовали деревянные палочки, а туалетные отходы продавали за большие деньги

Еще   [X]

 0 

От убийства до убийства (Адига Аравинд)

В юго-западной части Индии, на берегу океана, между Гоа и Каликутом, есть маленький и ничем особо не примечательный городок Киттур. В этом провинциальном местечке жизнь течет медленно, но, как и везде, она наполнена смешным и страшным, трагическим и лирическим. Мальчик-мусульманин, прислуживающий в привокзальной чайной, попадает в сети исламского террориста; скромного продавца книг арестовывают за продажу «Сатанинских стихов»; богатый старшеклассник-полукровка решает взорвать свой колледж; фальшивый сексолог, торгующий снадобьями и раздающий советы по части половой жизни, вынужден искать настоящее лекарство для юноши, который болен таинственным недугом. Эти и другие истории сплетаются в кружево повседневной жизни Киттура и его обитателей, и в результате получается портрет провинциальной Индии в семилетний период между двумя убийствами – Индиры Ганди и ее сына Раджива. Именно это время стало началом огромных перемен, которые сейчас стремительно несут Индию в неизведанное.

Год издания: 2010

Цена: 109.9 руб.



С книгой «От убийства до убийства» также читают:

Предпросмотр книги «От убийства до убийства»

От убийства до убийства

   В юго-западной части Индии, на берегу океана, между Гоа и Каликутом, есть маленький и ничем особо не примечательный городок Киттур. В этом провинциальном местечке жизнь течет медленно, но, как и везде, она наполнена смешным и страшным, трагическим и лирическим. Мальчик-мусульманин, прислуживающий в привокзальной чайной, попадает в сети исламского террориста; скромного продавца книг арестовывают за продажу «Сатанинских стихов»; богатый старшеклассник-полукровка решает взорвать свой колледж; фальшивый сексолог, торгующий снадобьями и раздающий советы по части половой жизни, вынужден искать настоящее лекарство для юноши, который болен таинственным недугом. Эти и другие истории сплетаются в кружево повседневной жизни Киттура и его обитателей, и в результате получается портрет провинциальной Индии в семилетний период между двумя убийствами – Индиры Ганди и ее сына Раджива. Именно это время стало началом огромных перемен, которые сейчас стремительно несут Индию в неизведанное.
   Если в своем знаменитом «Белом тигре» Аравинд Адига нарисовал портрет человека, который способен на все, лишь бы вырваться из нищеты, то его новая книга – о маленьких людях, навсегда заблудившихся в хитросплетениях желаний и запретов.


Аравинд Адига От убийства до убийства

   Аравинд Адига выиграл приз BOOKER в 2008 году за свой первый роман «Белый тигр», в котором блестяще выставил напоказ ужасающую пропасть между богатой элитой и массовой нищетой. После такого оглушительного дебюта от автора неизбежно ждут многого, и второй своей книгой Адига в полной мере оправдывает эти немалые ожидания. И хотя формально это сборник рассказов, правильнее было бы назвать книгу романом в новеллах, ибо они создают впечатление единого целого. Это путешествие по вымышленному городу, по его нищим и зажиточным кварталам, погружение в истории его обитателей. Индия Адиги – это страна, в которой все, независимо от уровня достатка, стремятся вырваться из скорлупы привычного существования, в какое-то иное измерение, где нет бед. Есть что-то диккенсовское в манере Адиги рассказывать о маленьких нелепых людях, заплутавших в лабиринте судьбы. Он посмеивается над ними и горячо сочувствует, он их любит и критикует. И он поразительный мастер по части создания ярчайшего характера с помощью двух-трех деталей, но каких!
The Times
   Взгляд Адиги на Индию совсем не похож на туристические восторги современного европейца. Он бессовестно уничтожает образ, который с таким трудом созидали прошлые титулованные романисты индийского происхождения.
Коммерсант Weekend
   Джон Стейнбек назвал свой роман об обитателях американской глубинки «поэмой вони, шума, грязи, которые складываются в рифмы мечты и света». Шестьдесят лет спустя и на противоположном конце света Аравинд Адига повторяет его опыт: из грязи, нищеты и убожества он создает красочную и красивую поэму любви и сострадания.
The Telegraph
   Индия Адиги, Индия изнутри, разительно не соответствует расхожим представлениям о ней. В стране, которая пытается позиционировать себя как один из форпостов демократии и новых технологий, по сути средневековое – кастовое – общество; и пока вы не прочтете Адигу, вы даже не поймете, до какой степени средневековое.
Лев Данилкин, «Афиша»
   Посвящается Рамину Бахрани

Посещение Киттура

   Киттур расположен на юго-западном побережье Индии, между Гоа и Каликутом, почти на равном расстоянии от обоих. С запада его омывает Аравийское море, с востока и юга – река Калиамма. Город стоит на холмах; почва здесь черная, умеренно кислотная. Муссоны приходят в июне и досаждают городу до самого сентября. Затем следуют три сухих, прохладных месяца – это лучшее для посещения Киттура время. С учетом богатой истории и живописных красот города, а также разнообразия укоренившихся в нем религий, рас и языков, мы рекомендуем задержаться в нем на неделю, это самое малое.

День первый (утро): Железнодорожный вокзал

   Стены вокзала оклеены плакатами, на которых изображен жизнерадостный, пухловатый, пузатый и совершенно голый мужчина, стратегически прикрывающий свои половые органы перекрещенными ногами, он словно плывет над выполненной на языке каннада надписью, гласящей:
ОДНО ТОЛЬКО СЛОВО ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА СПОСОБНО ИЗМЕНИТЬ ВСЮ ВАШУ ЖИЗНЬ
   Это духовный вождь местной общины джайнов, которой принадлежат здесь три бесплатные больницы и расположенная в центре города закусочная.
   Прославленный храм Киттама-Дэви – современное, выполненное в тамильском стиле строение – стоит на том участке земли, на котором, по широко распространенному поверию, могло возвышаться когда-то древнее святилище этой богини. От железнодорожного вокзала до храма рукой подать, очень часто он и становится для гостей города первым «портом захода».

   Из привокзальных лавочников мусульманина никто и никогда на работу не взял бы, а вот Раманна Шетти, владелец торговавшего чаем и самсой «Магазина Идеал», сказал Зияуддину: ладно, оставайся.
   Но, правда, предупредил – работы много. И чтобы без всяких там фокусов-покусов.
   Маленькое, запыленное существо уронило на землю котомку и прижало к сердцу ладонь:
   – Я муслим, сэр. Нам фокус-покус запрещается.
   Зияуддин был человечком маленьким и очень смуглым, с пухлыми, как у младенца, щечками и эльфийской улыбкой, выставлявшей напоказ крупные, белые, кроличьи зубы. Он заваривал для посетителей чай в огромном, заросшем пятнами ржи чайнике из нержавейки, с гневной сосредоточенностью следя за тем, как закипает, переплескивается через край и шипит в пламени газовой горелки вода. Время от времени он опускал ладонь в одну из стоявших пообок от него помятых, также сделанных из нержавеющей стали больших банок, чтобы затем бросить в кипяток горсть порошкового черного чая, или белого сахара, или щепоть истолченного имбиря. А затем, поджав губы и задержав дыхание, подцеплял чайник левым запястьем, наклонял его и сливал горячий чай в сито, и чай просачивался сквозь крошечные, забитые сором дырочки в маленькие, конусовидные стаканы, стоявшие в ячейках картонки, предназначавшейся изначально для яиц.
   Затем он переносил картонку со стаканчиками к столикам и страшно радовался, когда грубые завсегдатаи чайной прерывали свои беседы выкриками: «И-раз! И-два! И-три!» – это они подсчитывали стаканчики, которые Зияуддин со стуком ставил перед ними. А после эти люди могли увидеть его сидящим на корточках у боковой стены лавочки и мывшим посуду в большом, наполненном словно бы трюмной водой корыте; или заворачивающим жирную самсу в вырванные из школьного учебника по тригонометрии страницы, дабы ее можно было доставить заказчику на дом; или вычерпывавшим из сита ошметки чайных листьев; или затягивавшим ржавой отверткой шуруп, вылезший из спинки стула. Когда же кто-нибудь произносил английское слово, он бросал любую свою работу, оборачивался к посетителям и во весь голос повторял услышанное («санди-манди, гудбай, секси!»), и все они покатывались со смеху.
   Ближе к ночи, когда Раманна Шетти уже намеревался закрыться, в заведении появлялся Тхимма, местный алкоголик, покупавший каждую ночь по три сигареты и ревевший от восторженного веселья, наблюдая, как Зияуддин, прижавшись попкой и бедрами к гигантскому коробу со льдом, заталкивает его в лавочку, дюйм за дюймом.
   – Нет, вы посмотрите на этого сопляка! – бил в ладоши Тхимма. – Каков боец, а! Ледник-то раз в десять больше его.
   И, поскольку он при всех обозвал Зияуддина сопляком, Тхимма вкладывал в ладонь мальчику монету, двадцать пять пайс. Мальчик оглядывался на Раманну Шетти – можно? А когда Раманна Шетти кивал, сжимал кулак и вскрикивал по-английски:
   – Сенк ю, сэр!
   Как-то вечером Раманна Шетти, опустив руку на голову мальчика, подвел его к алкоголику и спросил:
   – Как по-твоему, сколько ему лет? Угадай.
   Тхимма уже проведал, что сопляку без малого двенадцать. Он был шестым из одиннадцати детей в крестьянской семье, жившей на севере штата, и, когда стихли дожди, отец посадил его в автобус, попросив высадить сопляка в Киттуре и поводить по рынку, пока кто-нибудь его не возьмет.
   – Спровадили сюда без единой пайсы, – сказал Раманна. – Мальцу оставалось полагаться только на собственную сообразительность.
   И он опять положил ладонь на макушку Зияуддина.
   – Которой у него, должен сказать, маловато – даже для муслима!
   Зияуддин подружился с шестью другими мальчиками, мывшими у Раманна посуду, и спал с ними в стоявшей за лавкой палатке. Как-то в воскресенье, в полдень, Раманна опустил на окнах лавки жалюзи и медленно покатил на своем кремово-синем мотороллере «Баджай» в храм Киттама-Дэви, разрешив мальчикам последовать за ним на своих двоих. Когда он вошел в храм, чтобы поднести богине кокос, мальчики присели на зеленые подушки его мотороллера и принялись обсуждать значение слов, написанных большими красными буквами языка каннада на карнизе храма:
ЧТИ ТВОЕГО БЛИЖНЕГО, БОГА ТВОЕГО
   – Это значит, что твой ближний – и есть твой Бог. – Такую теорию выдвинул один из них.
   – Нет, это значит, что Бог близок к тебе, если ты по правде веришь в Него, – возразил ему другой.
   – Нет, это значит, значит… – попытался объяснить Зияуддин.
   Однако закончить ему не дали.
   – Да ты же читать-писать не умеешь, деревня! – хором воскликнули мальчики.
   Когда же Раманна закричал, призывая их в храм, он метнулся вслед за всеми, но, сделав несколько шагов, замер и возвратился к мотороллеру:
   – Я муслим, мне туда входить не положено.
   Он произнес это по-английски и до того серьезно, что один из мальчиков в течение целой минуты не смог найтись с ответом и только по прошествии ее усмехнулся.
   За неделю до начала дождей Зия уложил свою котомку и сказал:
   – Я еду домой.
   Он собирался исполнить долг перед семьей, поработать вместе с отцом, матерью и братьями, пропалывая, или засеивая поля некоего богача, или собирая на них урожай, и все это за несколько рупий в день. Раманна выдал ему пять «дополнительных» рупий (вычтя из них по десять пайс за каждую из двух разбитых Зией бутылок колы), дабы иметь гарантию того, что мальчишка вернется к нему из деревни.
   Он и вернулся, четыре месяца спустя, но больным витилиго – розоватые пятна покрывали его губы, пальцы и мочки ушей. За лето лицо Зияуддина утратило младенческую припухлость, он возвратился отощавшим и с некоторой диковатостью в глазах.
   – Что с тобой произошло? – спросил Раманна, выпустив его из объятий. – Ты должен был вернуться полтора месяца назад.
   – Ничего, – ответил мальчик, потирая пальцем обесцветившиеся губы.
   Раманна немедля приказал принести ему приличной еды. Зияуддин схватил тарелку и, точно зверек, зарылся в нее лицом, а лавочник поневоле спросил:
   – Тебя что же, дома совсем не кормили?
   «Сопляка» показали всем завсегдатаям, многие из которых не один уже месяц спрашивали о нем, а некоторые, успевшие перебраться в открывшиеся поблизости от вокзала чайные, бывшие и поновее, и почище, даже возвращались в заведение Раманны, лишь бы взглянуть на Зияуддина. Когда пришла ночь, Тхимма несколько раз обнял мальчика, а после дал ему целых две монеты по двадцать пять пайс, и Зияуддин молча принял их и опустил в карман штанов. Увидев это, Раманна крикнул пьянчуге:
   – Не давай ему чаевых! Он обратился в вора!
   Мальчика, пояснил Раманна, поймали на краже предназначавшейся для клиента самсы. Тхимма спросил у лавочника, не шутит ли тот.
   – Я бы и сам в это не поверил, – пробормотал Раманна. – Но я видел все своими глазами. Он забрал самсу из кухни и…
   И Раманна впился зубами в воображаемую еду.
   Зияуддин, скрипя зубами, уже заталкивал в лавку – задом – ящик со льдом.
   – Но… он был таким честным парнишкой… – напомнил пьяница.
   – Может, он и всегда крал, да только никто об этом не знал. В наши дни никому нельзя верить.
   В ящике погромыхивали бутылки. Зияуддин вдруг замер на месте.
   – Я патан![1] – И он ударил себя в грудь. – Мы родом из земли далеко на севере, где горы покрыты снегом! Я не индус! Я фокус-покус не делаю!
   И он ушел в глубь лавки.
   – Что это на него нашло? – спросил пьяница.
   Лавочник объяснил, что Зияуддин то и дело несет теперь разную чушь про патан-ватан; наверное, набрался ее на севере штата у какого-нибудь муллы.
   Тхимма так и покатился со смеху. А потом, подбоченившись, крикнул в глубь магазина:
   – Зияуддин, патаны все белокожие, точно Имран Хан[2], а ты черный, как африканец!
   На следующее утро в лавке «Чай и самса» разразилась буря. Зияуддина поймали на месте преступления. Раманна Шетти вытащил его за ворот рубашки к завсегдатаям и потребовал:
   – Скажи правду, сын лысой женщины. Ты крал? Скажи правду сейчас же, и, может быть, я дам тебе возможность исправиться.
   – Я и говорю правду, – ответил Зияуддин, прикоснувшись согнутым пальцем к своим розовым, обесцвеченным витилиго губам. – Я ни одной самсы ни разу и пальцем не тронул.
   Раманна сгреб его за плечи, швырнул на землю, пнул ногой и выбросил из чайной, другие же мальчики, сбившись в плотную стайку, равнодушно взирали на это, точно овцы, наблюдающие за стрижкой одной из них. Раманна со стоном воздел окровавленный палец:
   – Он укусил меня, скотина!
   – Я патан! – крикнул поднявшийся на колени Зияуддин. – Мы пришли к вам и построили Тадж-Махал и Красный Форт в Дели. Ты не смеешь так обращаться со мной, сын лысой женщины, ты…
   Раманна повернулся к завсегдатаям, кружком обступившим его с Зияуддином и пытавшимся сообразить, кто из них прав, кто не прав:
   – Здесь никто не берет муслимов, а он лезет в драку с единственным, кто дал ему работу.
   Через несколько дней Зияуддин уже проезжал мимо чайной на велосипеде с прицепленной к нему тележкой, в которой позвякивали, стукаясь один о другой, большие бидоны с молоком.
   – Посмотри на меня, – насмешливо крикнул он своему бывшему хозяину. – Молочники мне доверяют!
   Но и этой работы хватило ему не надолго: Зияуддина опять обвинили в покраже. И он прилюдно поклялся, что никогда больше у индуса работать не станет.
   В то время по другую сторону вокзала железной дороги – там, где селились иммигранты-мусульмане, – открывались новые мусульманские рестораны, и Зияуддин нашел работу в одном из них. Он поджаривал на решетке, стоявшей у дверей ресторана, омлеты и тосты и кричал на урду и малайяламе:
   – Муслимы, с каких бы концов света вы ни пришли, из Йемена или Керала, Аравии или Бенгала, заходите поесть в настоящую муслимскую лавку!
   Однако и эта работа оказалась недолгой – новый хозяин тоже обвинил его в воровстве, да еще и оплеуху отвесил, когда Зияуддин попытался ему возразить, – и вскоре он объявился на железнодорожном вокзале – облаченным в красный мундирчик, таскавшим на голове груды багажа и ожесточенно спорившим с пассажирами об оплате:
   – Я – патан! Во мне кровь патанов! Ты слышишь меня – я не жульничаю!
   Он прожигал их яростным взглядом, и глаза его выпучивались, а на шее вздувались, обращая ее в горельеф, жилы. Понемногу он вырастал в одного из тех тощих, одиноких мужчин с горящими глазами, каких можно увидеть на каждом вокзале Индии, – они курят где-нибудь в уголке сигаретки-биди и вид имеют такой, точно готовы по первому требованию избить, а если придется, и убить кого угодно. И все-таки, когда давние завсегдатаи лавки Раманны окликали его по имени, Зияуддин улыбался им, и они вдруг замечали в нем нечто от мальчика с ухмылкой от уха до уха, который пристукивал по их столикам стаканчиками с чаем и калечил английские слова. И задумывались, что же с ним все-таки такое случилось.
   В конце концов Зияуддин стал затевать драки с другими носильщиками, и его вышибли с вокзала, и несколько дней он бродил без дела, равно кляня и индусов, и мусульман. Потом вернулся на вокзал и снова таскал на голове чемоданы. Работником Зия был хорошим, уж это-то все признавали. А работы теперь хватало на всех. В Киттур пришли несколько набитых солдатами поездов – на рынке поговаривали, будто у дороги на Кочин собираются построить новую армейскую базу, – а спустя несколько дней солдаты куда-то подевались, однако следом стали прибывать грузовые составы с большими клетями, которые нужно было выгружать. Зияуддин прикусил язык и выносил клети из вагонов, а там и из вокзала – к поджидавшим их армейским грузовикам.

   Как-то в воскресенье он лежал на платформе – спал, хоть было уже десять утра, смертельно устав за неделю тяжелой работы. Разбудило его щекотание в ноздрях: воздух был пропитан запахом мыла. Зияуддина обтекали ручейки пузырящейся пены. На краю платформы омывала свои темные тела компания носильщиков.
   Аромат, источаемый мыльной пеной, заставил Зияуддина расчихаться.
   – Эй, шли бы вы мыться в другое место! Дайте мне покой!
   Носильщики захохотали, закричали, тыча белыми от пены пальцами в Зияуддина:
   – Мы не какие-нибудь нечистые животные, Зия! Некоторые из нас – индусы!
   – А я патан! – крикнул он в ответ. – И нечего так со мной разговаривать.
   Но тут случилось странное: все купальщики побежали, как один, прочь от него, крича:
   – Кули, сэр? Кули?
   Невесть откуда на платформе появился, даром что ни один поезд давно уже к ней не подходил, чужеземец – высокий светлокожий мужчина с маленьким черным чемоданом в руке. Одет он был в чистую рубашку делового человека и в серые хлопковые брюки, и все в нем припахивало деньгами; носильщики от этого запаха просто с ума посходили, они, еще покрытые мыльной пеной, столпились вокруг пришельца, как толпятся зараженные страшной болезнью люди вокруг доктора, у которого может сыскаться снадобье от нее. Чужеземец отверг их всех и направился к единственному носильщику, не покрытому пеной.
   – В какой отель? – спросил, с трудом поднявшись на ноги, Зияуддин.
   Чужеземец пожал плечами, словно говоря: «На твое усмотрение». После чего взглянул с неодобрением на прочих, так и теснившихся поближе к нему носильщиков, почти нагих, покрытых мыльной пеной.
   Зия показал им язык и повел чужеземца прочь от вокзала.
   Они направились к дешевым отелям, которые рядами выстроились на привокзальных улочках. Остановившись у здания, облепленного вывесками – магазин электротоваров, химтоваров, аптека, сантехника, – Зияуддин указал на одну из них, красную, висевшую на втором этаже.
ОТЕЛЬ «ХОРОШИЙ»
ПИТАНИЕ И ПРОЖИВАНИЕ
ЛЮБЫЕ БЛЮДА И УСЛУГИ
КУХНЯ СЕВЕРНОЙ ИНДИИ
ЮЖНОЙ ИНДИИ КИТАЯ
ЗАПАДА И ТИБЕТА
ТАКСИ ПАСПОРТА ВИЗЫ КСЕРОКСЫ
ТЕЛЕФОННАЯ СВЯЗЬ
СО ВСЕМИ СТРАНАМИ МИРА
   – Что скажете, сэр? Лучшее место в городе. – И Зияуддин прижал к сердцу ладонь. – Даю вам слово.
   Отель «Хороший» прекрасно ладил с вокзальными носильщиками, «отстегивая» им по две с половиной рупии за каждого клиента, какого они приводили.
   Чужеземец спросил, доверительно и негромко:
   – Друг мой, а это и вправду хорошее место?
   Самое главное слово он подчеркнул особо, произнеся его по-английски.
   – Очень хорошее, – ответил, подмигнув, Зия. – Очень-очень.
   Чужеземец, согнув палец, поманил им Зию к себе. И сказал ему в ухо:
   – Я мусульманин, друг мой.
   – Знаю, сэр. Я тоже.
   – И не просто мусульманин. Я – патан.
   Сторонний наблюдатель мог бы, пожалуй, решить, что Зия услышал волшебное заклинание. Он разинул рот и уставился на чужеземца.
   – Простите меня, сэр… я… я не… я… Аллах послал вам самого правильного носильщика, сэр! Это совсем не тот отель, какой вам нужен, сэр! Если по правде, это очень плохой отель. Совсем не хороший…
   И, перебрасывая чемоданчик чужеземца из одной руки в другую, Зия повел его вокруг вокзала – к мусульманским отелям, которые вообще ничего носильщикам не «отстегивали». А там, остановившись перед одним из них, спросил:
   – Вот этот вам подойдет?
ОТЕЛЬ «ДАРУЛ-ИСЛАМ» ПИТАНИЕ И ПРОЖИВАНИЕ
   Чужеземец задумчиво оглядел вывеску, зеленый арочный вход, изображение Великой мечети Мекки над ним, опустил руку в карман своих серых брюк и извлек на свет банкноту в пять рупий.
   – Слишком большая плата за один чемодан, сэр. Довольно будет и двух. – И Зия прикусил губу: – Нет, и две – это слишком много.
   Чужеземец улыбнулся:
   – Какая честность. – И пристукнул двумя пальцами левой руки по правому плечу Зии: – У меня повреждена рука, друг мой. Я не донес бы сюда мой чемодан, не испытав изрядной боли. – И он вложил деньги в ладонь Зии. – Ты заслужил куда больше.
   Зияуддин принял деньги. И взглянул в лицо чужеземца:
   – А вы и вправду патан, сэр?
   Когда же он услышал ответ чужеземца, все тело его затрепетало.
   – Я тоже! – вскрикнул он и побежал, точно безумный, вопя: – Я тоже! Я тоже!
   В ту ночь Зияуддину снились заснеженные вершины гор и целое племя светлокожих людей, дававших такие чаевые, каких не дают и боги. А поутру он пришел к тому отелю и увидел, что давешний чужеземец сидит на одной из стоящих перед отелем скамеек и попивает из желтой чашки чай.
   – Не желаешь ли выпить со мной чая, мой маленький патан?
   Зияуддин, засмущавшись, покачал головой, но чужеземец уже прищелкнул пальцами. Хозяин отеля, тучный мужчина с дочиста выбритой верхней губой и пышной, пушистой белой бородкой, напоминавшей формой юный месяц, с неудовольствием оглядел чумазого носильщика, однако, крякнув, махнул рукой, мол, сегодня он, так и быть, может присесть за один из столиков.
   – Стало быть, ты тоже патан, мой юный друг? – спросил чужеземец.
   Зияуддин кивнул. А следом назвал чужеземцу имя человека, сказавшего ему, что он – патан.
   – Это был ученый муж, сэр, он целый год провел в Саудовской Аравии.
   – О, – произнес чужеземец и покачал головой. – О, понимаю. Да, теперь понимаю.
   Несколько следующих минут прошли в молчании. Потом Зияуддин сказал:
   – Надеюсь, вы не задержитесь здесь надолго, сэр. Это плохой город.
   Патан изогнул брови.
   – Для муслимов, как мы, он плохой. Индусы не дают нам работы, не дают уважения. Говорю это по опыту, сэр.
   Чужеземец достал записную книжку и начертал в ней нечто. Зия смотрел на него. Он разглядывал красивое лицо чужеземца, его дорогую одежду, вдыхал ароматы его пальцев и лица.
   «Этот человек – твой земляк, Зия, – сказал себе мальчик. – Твой земляк!»
   Патан допил свой чай, зевнул. И, словно забыв о Зие, ушел внутрь отеля и захлопнул за собой дверь.
   Едва чужеземный гость скрылся за нею, хозяин постоялого двора встретился с Зией взглядом и резко дернул головой, – и грязный работяга понял, что никакого чая он здесь больше не дождется. Зия вернулся на вокзал, занял обычное свое место и стал ждать пассажира с железными сундуками или кожаными чемоданами, которые нужно будет оттащить к поезду. Однако душа его пылала от гордости, и во весь этот день он ни с кем не подрался.
   На следующее утро Зию разбудил аромат свежего белья.
   – Патан всегда встает на заре, друг мой.
   Зияуддин зевнул, потянулся, открыл глаза: пара прекрасных синих глаз, какие бывают только у человека, подолгу смотревшего на снег, взирала на него сверху вниз. Зияуддин, не без труда поднявшись на ноги, извинился перед чужеземцем, пожал ему руку и едва удержался, чтобы не поцеловать его в щеку.
   – У тебя есть какая-нибудь еда? – спросил патан.
   Зия покачал головой – он никогда не ел до полудня.
   Патан отвел его в привокзальную лавочку, где подавали чай и самсу, – ту самую, в которой когда-то работал Зия, и тамошние мальчишки изумленно смотрели, как он садится за столик, восклицая:
   – Тарелку самого лучшего! Двое патанов желают поесть этим утром!
   Чужеземец, склонившись к нему, сказал:
   – Не надо так шуметь. Зачем им знать о нас – ведь это наш секрет.
   И он быстро вложил в ладонь Зии бумажку. Тот развернул ее и увидел трактор и восходящее солнце. Пять рупий!
   – Вы хотите, чтобы я донес ваш чемодан до Бомбея? За такие деньги в Киттуре это устроить можно.
   Он откинулся на спинку стула, а мальчик-слуга поставил перед ними две чашки чая и большую, разрезанную пополам и политую жидким кетчупом самсу. Патан и Зия съели каждый по половинке. А затем патан, выковыряв из зубов кусочек самсы, объяснил, что он хотел бы получить за свои пять рупий.
   Через полчаса Зия сидел в одном из углов вокзала, рядом с залом ожидания. И когда клиенты просили его поднести их багаж, он качал головой и отвечал: «У меня нынче другая работа». На вокзал приходили поезда, и Зия считал их. А поскольку держать полное число поездов в уме ему было трудно, он перебрался в тень росшего прямо посреди вокзала дерева и всякий раз, как раздавался свисток паровоза, проводил по земле черту пальцем большой ноги, а когда таких палочек набиралось пять, перечеркивал их. Одни поезда были товарными, другие привозили полные вагоны вооруженных солдат, третьи приходили почти пустыми. «И куда они только едут? – гадал Зия. – Столько поездов, столько людей…» Веки его смыкались, он задремывал, но тут подходил новый состав, и Зия проводил большим пальцем ноги новую черту. Когда же он поднялся с земли, чтобы пойти поесть, то обнаружил, что ухитрился отсидеть часть пометок, смазав их своим телом, и ужаснулся, и постарался хоть как-то расшифровать их, однако удалось ему это не сразу.
   Вечером он пришел к отелю и увидел на скамье перед ним пившего чай патана. Этот большой человек заулыбался, заметив Зияуддина, и три раза прихлопнул ладонью по скамье рядом с собой.
   – А мне здесь вчера вечером чаю не дали, – пожаловался Зияуддин и рассказал о случившемся.
   Лицо патана потемнело. Чужеземец человек справедливый, понял Зияуддин. И к тому же влиятельный: не произнеся ни слова, он обернулся к хозяину постоялого двора и смерил его гневным взглядом, и через минуту прибежал мальчик с желтой чашкой в руке и поставил ее перед Зией. И Зия, втянув носом ароматы кардамона и сладкого кипяченого молока, сказал:
   – Семнадцать поездов прибыли в Киттур. И шестнадцать Киттур покинули. Я сосчитал их все, как вы и просили.
   – Хорошо, – отозвался патан. – А теперь скажи мне, во многих ли из этих поездов приехали индийские солдаты?
   Зияуддин недоуменно уставился на него.
   «Во-многих-ли-из-этих-поездов-приехали-индийские-солдаты?»
   – Солдаты были во всех… я не знаю…
   – Индийские солдаты были в шести поездах, – сказал патан. – Четыре ушли в Кочин, два вернулись обратно.
   На следующий день Зияуддин полчаса просидел под деревом, росшим в углу вокзала, прежде чем пришел первый поезд. Он отмечал поезда, проводя большим пальцем ноги по земле, а когда они приходить перестали, пошел в вокзальный буфет.
   – Явился! – воскликнул владелец буфета. – Опять наскандалишь! Хватит с меня.
   – Я скандалить не собираюсь, – ответил Зия. – Я нынче при деньгах. – И он опустил на столик бумажку в одну рупию: – Положи ее в твой денежный ящик и дай мне самсу с курятиной.
   В этот вечер Зия сообщил патану о прибытии одиннадцати составов с солдатами.
   – Молодец, – сказал ему большой человек.
   И, протянув увечную руку, он слабо потрепал Зияуддина по щеке. А после вытащил из кармана еще пять рупий, и юноша принял их без колебаний.
   – Подсчитай завтра, у скольких поездов будут стоять на вагонах красные кресты.
   Зияуддин закрыл глаза и повторил про себя: «Красные кресты на вагонах». А после вскочил на ноги, отсалютовал по-военному и сказал:
   – Благодарю вас, сэр!
   И патан рассмеялся – тепло, сердечно, по-чужеземному.
   Назавтра Зияуддин снова сидел под деревом, выцарапывая большим пальцем колонки полосок. Первая: число поездов. Вторая: число поездов с солдатами. Третья: число поездов с красными крестами.
   Шестнадцать, одиннадцать, восемь.
   Подошел еще один поезд. Зия вгляделся в него, прищурясь, и сдвинул ступню к первой из трех колонок.
   С мгновение он подержал ее в воздухе, потом опустил на землю, постаравшись не смазать уже сделанные пометки. Поезд ушел, и сразу за ним прибыл еще один, наполненный солдатами, но Зияуддин добавлять его к своему списку не стал. Он сидел и смотрел на прочерченные им полоски так, точно увидел в них нечто новое.
   Когда он пришел в четыре часа к отелю, патан был там. Большой человек прохаживался, сцепив за спиною руки, вдоль скамей. И, увидев мальчика, скорым шагом приблизился к нему.
   – Ты сосчитал поезда?
   Зияуддин кивнул.
   Но, когда они оба сели, спросил:
   – Для чего вы просили меня об этом?
   Патан протянул через столик нездоровую руку и попытался погладить Зияуддина по голове.
   – Ты все же спросил. Наконец-то. – Он улыбнулся.
   Лунобородый владелец отеля появился без вызова и напоминания, поставил на столик две чашки и отступил, потирая руки и улыбаясь. Патан отпустил его легким движением головы. Он отпил чаю; Зияуддин к своему не притронулся.
   – Знаешь ли ты, сколько поездов с солдатами и красными крестами прошло через вокзал?
   Зияуддин покачал головой.
   – Прошло в Каликут.
   Чужеземец приблизил свое лицо к лицу Зияуддина. И мальчик увидел то, чего не замечал прежде, – шрамы на носу и щеках патана, маленький надрез на мочке его левого уха.
   – Индийская армия строит базу где-то между Киттуром и Каликутом. Для одной и только одной причины… – Он воздел толстый палец. – Чтобы поступить с мусульманами Южной Индии так, как поступили с ними в Кашмире.
   Зияуддин уставился в чашку с чаем. Рубчатая молочная пенка покрывала его поверхность.
   – Я муслим, – сказал он. – И сын муслима.
   – Именно. Именно. – Толстые пальцы чужеземца накрыли чашку. – Теперь послушай: за каждый увиденный тобою поезд ты будешь получать небольшую награду. Не обязательно пять рупий, но что-нибудь да получишь. Патан обязан заботиться о других патанах. Это простая работа. Сложную исполняю здесь я. Ты же…
   – Мне нездоровится, – сказал Зияуддин. – Завтра я это делать не смогу.
   Чужеземец обдумал услышанное и сказал:
   – Ты лжешь мне. Могу я спросить – почему?
   Палец Зии прошелся по обесцвеченным витилиго губам:
   – Я муслим. И сын муслима.
   – В этом городе пятьдесят тысяч муслимов, – надтреснутым от раздражения голосом произнес чужеземец. – И каждый бурлит от гнева. Каждый готов к действию. Я предложил тебе эту работу из одной только жалости. Потому что понял, как поступили с тобой индусы. Если б не это, я предложил бы ее одному из тех пятидесяти тысяч.
   Зияуддин встал и отбросил ногой стул.
   – Ну так и предложи ее одному из тех пятидесяти тысяч.
   Выйдя с территории отеля, он обернулся. Патан, смотревший ему в спину, негромко спросил:
   – Вот, значит, как платишь ты мне за доброту, маленький патан?
   Зияуддин не ответил. Он смотрел в землю. Большой палец его ступни медленно нарисовал кружок. Зияуддин набрал в легкие воздуху и испустил хриплое, бессловесное шипение.
   Потом он побежал. Он отбежал от гостиницы, обежал вокруг вокзала, устремляясь туда, где жили индусы, добежал до чайной Раманна Шетти и, обогнув ее, влетел в синюю палатку, в которой жили услужающие мальчики. Там он сел между ними, сжав пестрые губы и крепко сплетя на коленях пальцы.
   – Что привело тебя к нам? – спросил старший из мальчиков. – Ты не можешь остаться здесь, ты же знаешь. Шетти прогонит тебя.
   Они приютили его на ночь – в память о прежних временах. Когда же они проснулись, его среди них уже не было. Попозже, в тот же день, его видели на вокзале железной дороги, он ругался там с клиентами, крича:
   – …я фокус-покус не делаю!

План города

   В географическом центре Киттура возвышается дом с облезлым фасадом – это порнографический кинотеатр «Говорящий Ангел»; к сожалению, если вы спросите у кого-то из жителей города, как вам пройти туда или сюда, он воспользуется в качестве отправного пункта именно этим зданием. Кинотеатр стоит в самой середке Зонтовой улицы, являющейся сердцем торгового района города. Значительную часть экономики Киттура образует производство свертываемых вручную биди, и потому не удивительно, что самым высоким зданием города является «Биди-Билдинг Инженера», что на Зонтовой улице, принадлежащий Мабруру Инженеру, которого считают богатейшим человеком города. Совсем неподалеку располагаются самое известное в городе кафе-мороженое – «Продажа Наилучшего Мороженого и Самые Свежие Фруктовые Соки» и звуковой кинотеатр «Белый жеребец» – единственный в городе, показывающий фильмы на английском языке. В 1986 году на Зонтовой улице открылся также первый в Киттуре китайский ресторан «Дворец Мин». На ней же стоит храм Ганапати, точная копия знаменитого храма, находящегося в Гоа, и место ежегодного чествования этого слоноголового бога. Если вы пойдете по Зонтовой улице от «Говорящего Ангела» на север, то попадете, миновав Майдан Неру, в католический пригород Киттура Валенсию, главной достопримечательностью которого является храм Богоматери Валенсийской. На дальнем конце Валенсии возвышаются Двойные Ворота – возведенный в эпоху колониализма арочный проход, который ведет в Баджпи. Когда-то здесь стоял носивший это имя лес, но теперь располагается быстро разрастающийся пригород. Если же вы направитесь от «Говорящего Ангела» на юг, то сначала подниметесь на Маячную гору, а затем спуститесь с нее к Источнику Холодной Воды. От расположенного вблизи Источника оживленного перекрестка начинается дорога, ведущая в Гавань – такое название носит прилегающая к порту населенная местность. К югу от Гавани можно увидеть Султанову Батарею – выкрашенный в черную краску форт, глядящий на дорогу, которая тянется за реку Калиамма, к Деревне Соляного Рынка, самой южной оконечности Киттура.

День первый (ближе к вечеру): Гавань

   Гавань, как называется примыкающая к порту местность, населена по преимуществу мусульманами. Главная ее достопримечательность – это Даргах, гробница Юсуфа Али, увенчанное куполом белое здание, к которому ежегодно совершают паломничество тысячи мусульман Южной Индии. Древний баньян, который стоит за могилой святого человека, неизменно украшен зелеными и золотистыми ленточками, считается, что он обладает способностью исцелять калек. Вокруг гробницы обычно сидят десятки выпрашивающих подаяние прокаженных, увечных, людей, пораженных старческими немощами, и жертв частичного паралича.
   Пройдя на другой конец Гавани, вы окажетесь в промышленной зоне, здесь в закопченных, ветхих строениях расположены десятки текстильных мастерских, в которых применяется потогонная система труда. Гавань отличается самым высоким в Киттуре уровнем преступности, здесь нередки полицейские облавы, аресты и поножовщина. В 1987 году вблизи Даргаха произошли столкновения индусов с мусульманами, заставившие полицию на шесть дней выставить вокруг Гавани оцепление. После этого индусы перебрались отсюда в Баджпи и в Деревню Соляного Рынка.

   Аббаси откупорил бутылку – «Джонни Уокер, красный ярлык», второе по качеству виски, известное Богу и человеку, – налил на два пальца в пару стаканов, украшенных гравированной эмблемой «Эйр Индия Махараджа». Затем открыл старый холодильник, достал ведерко со льдом и пальцами положил в стаканы по три кубика льда, добавил холодной воды, помешал все чайной ложкой. А затем нагнулся, чтобы плюнуть в один из стаканов.
   О нет, слишком просто, Аббаси. Слишком просто.
   Он сглотнул слюну. Расстегнул молнию на хлопковых брюках, позволил им соскользнуть вниз. Прижал указательный палец правой руки к среднему, погрузил их в свое анальное отверстие, вынул, окунул в один из стаканов и еще раз помешал.
   После чего подтянул и застегнул брюки. Посмотрел, сведя брови, на немного изменившее цвет виски. Осталась самая сложная часть процедуры – необходимо устроить так, чтобы правильный стакан достался правильному человеку.
   Он взял поднос со стаканами и вышел из буфетной.
   Служащий Управления штата по электроснабжению сидел, улыбаясь, у письменного стола Аббаси. Это был человек очень толстый и смуглый, одетый в голубой костюм «сафари», из нагрудного кармана его рубашки торчала стальная шариковая ручка. Аббаси аккуратно опустил поднос на стол перед ним.
   – Прошу, – с преувеличенным радушием произнес Аббаси.
   Чиновник взял тот стакан, что оказался ближе к нему, пригубил виски, облизнулся. Затем медленными глотками выпил все до дна и вернул стакан на поднос.
   – Настоящий мужской напиток.
   Аббаси иронически улыбнулся.
   Чиновник сложил на брюхе ладони.
   – Пятьсот, – сказал он. – Пятьсот рупий.
   Аббаси был человеком невысокого роста, с седыми прядями в бороде, которую он не красил, как делали многие пожилые мужчины Киттура, ибо полагал, что седина придает ему вид человека проницательного, а это было отнюдь не лишним, поскольку он знал, что приобрел у знакомых репутацию существа простоватого, подверженного систематическим приступам идеализма.
   От предков своих, обслуживавших в Хайдерабаде Дворец приемов, Аббаси унаследовал изысканную учтивость и благородство манер, которые приспособил к особенностям двадцатого столетия, добавив к ним толику сарказма и пародии на себя самого.
   Он сложил ладони в индуистском намасте, низко склонился перед чиновником:
   – Сахиб, вы же знаете, мы только что снова открыли нашу фабрику. Понесли большие расходы. Если бы вы могли проявить некоторую…
   – Пятьсот. Пятьсот рупий.
   Чиновник развернул стакан эмблемой «Эйр Индия» к себе, вгляделся в нее одним глазом, как если бы некая малая часть его души стеснялась того, что он делает. Потом поднес пальцы ко рту и сказал:
   – И в наши дни, мистер Аббаси, человеку тоже нужно чем-то кормиться. А цены растут с такой быстротой. После смерти госпожи Ганди эта страна начала разваливаться на куски.
   Аббаси закрыл глаза. Потом подошел к письменному столу, выдвинул ящик, достал из него пачку банкнот, пересчитал их и положил деньги перед чиновником. Толстяк тоже пересчитал их, купюра за купюрой, облизывая ради каждой указательный палец, достал из кармана брюк синюю круглую резинку и дважды обвил ею банкноты.
   Однако Аббаси знал: испытания его на этом не закончились.
   – Сахиб, на нашей фабрике существует традиция – не отпускать без подарка ни одного гостя.
   Он позвонил в колокольчик, и в кабинет мгновенно вошел, держа в руках рубашку, Уммар, его управляющий. Все это время Уммар ждал за дверью.
   Чиновник вынул белую рубашку из картонной коробки, осмотрел ее вышивку: золотого дракона с уходящим на спину рубашки хвостом.
   – Великолепно.
   – Мы поставляем их в Соединенные Штаты. Эти рубашки носят профессиональные танцоры, исполняющие то, что там называют «показательными танцами». Они надевают их и кружат под красными фонарями дискотек.
   Аббаси положил ладони на голову и закружился, непристойно подергивая бедрами и ягодицами; чиновник взирал на него похотливыми глазками.
   Затем он хлопнул в ладоши и сказал:
   – Станцуйте для меня еще раз, Аббаси.
   После чего поднес рубашку к носу и трижды втянул ноздрями воздух.
   – Этот узор… – чиновник провел толстым пальцем по очертаниям дракона, – он прекрасен.
   – Из-за него-то я и закрыл фабрику, – сказал Аббаси. – Чтобы вышить такого дракона, требуется очень кропотливая работа. У белошвеек, которые ее исполняют, портится зрение. Однажды мне указали на это, и я подумал: мне же не хочется держать перед Аллахом ответ за поврежденные глаза моих работниц. И потому я сказал им: расходитесь по домам – и закрыл фабрику.
   Чиновник иронически улыбнулся. Вот и еще один муслим из тех, что глушат виски и через слово поминают Аллаха.
   Он вернул рубашку в коробку, сунул ее под мышку.
   – Почему же тогда вы снова открыли фабрику?
   Аббаси сложил пальцы в щепоть и поднес их ко рту:
   – Человеку нужно чем-то кормиться.
   Они вместе спустились по лестнице, Уммар следовал за ними, держась тремя ступеньками выше. Когда они достигли первого этажа, чиновник заметил справа от себя темный проход. И свернул в него. В тускло освещенном помещении сидели, держа на коленях белые рубашки, женщины, вышивавшие, стежок за стежком, драконов. Чиновнику захотелось увидеть побольше, и Аббаси сказал:
   – Так войдите внутрь, сахиб. Я подожду вас здесь.
   Он отвернулся и стоял, глядя в стену, ожидая, когда Уммар проведет чиновника по цеху, познакомит с двумя-тремя работницами и выведет наружу. Прежде чем уехать, чиновник протянул Аббаси руку.
   «Не стоило мне прикасаться к нему», – подумал Аббаси, как только закрыл за чиновником дверь.
   В шесть вечера, через полчаса после того, как белошвейки покинули цех, Аббаси запер фабрику, уселся в свой «Амбассадор» и покатил из Гавани в Киттур; думать сейчас он мог лишь об одном.
   О коррупции. В этой стране ей не было видно ни конца ни края. За последние четыре месяца – с тех самых пор, как он решил снова открыть фабрику, – ему пришлось заплатить: служащему Управления электроснабжения; служащему Управления водоснабжения; половине служащих киттурской Службы сбора подоходных налогов; шести разным чиновникам Телефонного управления; служащему Комиссии по земельному налогу киттурского городского совета; санитарному инспектору Комитета здравоохранения штата Карнатака; делегации Всеиндийского профсоюза работников малых предприятий; делегациям киттурской партии Конгресса, киттурской партии «Бхаратия Джаната», киттурской Коммунистической партии и киттурской Мусульманской лиги.
   Белый «Амбассадор» поднялся по подъездной дорожке к большому зданию с белыми стенами. По крайней мере четыре раза в неделю Аббаси приезжал в «Канара-Клуб», чтобы поиграть в бильярд на зеленом столе в маленькой комнате с кондиционером и выпить с друзьями. Он обладал точным ударом, однако после второй порции виски рука Аббаси утрачивала обычную твердость, и потому друзья предпочитали играть с ним длинные партии.
   – Что тебя гложет, Аббаси? – спросил Сунил Шетти, также владевший в Гавани рубашечной фабрикой. – Уж больно опрометчиво ты сегодня играешь.
   – Очередной посетитель из электрического управления. На сей раз – настоящий ублюдок. Темнокожий. Из какой-то низшей касты.
   Сунил Шетти сочувственно заурчал. Аббаси ударил по шару и промазал.
   В середине партии игрокам пришлось отойти от стола, чтобы подождать, пока неторопливо пересекавшая комнату мышь не пройдется вдоль стен и не отыщет дырку, в которую можно нырнуть.
   Аббаси ударил кулаком по краю стола:
   – На что уходят наши членские взносы? Они тут даже полы в чистоте держать не способны! Вконец проворовались.
   Высказавшись подобным образом, он уселся спиной к плакату СОБЛЮДАЙТЕ ПРАВИЛА ИГРЫ и, опершись подбородком о кий, стал следить за игроками.
   – А ты здорово расстроен, наш Аббаси, – заметил Раманна Падивал, хозяин магазина готовой одежды на Зонтовой улице, слывший лучшим в городе бильярдистом.
   Дабы не дать этому мифу укорениться в сознании друзей, Аббаси велел принести всем виски. Игра прервалась, все стояли, прикладываясь к обернутым бумажными салфетками стаканчикам. И, как это водится, первой темой, к которой обратился общий разговор, стало само виски.
   – Вы знакомы с человеком, который ходит из дома в дом, предлагая по двадцать рупий за старые картонные коробки из-под красного «Джонни Уокера»? – спросил Аббаси. – Как по-вашему, кому он их потом продает?
   Все захохотали.
   – Для муслима, Аббаси, ты на редкость наивен, – сказал, отсмеявшись, Падивал, продававший также и подержанные автомобили. – Разумеется, он продает их тем, кто гонит поддельное виски. И потому красный «Джонни Уокер», покупаемый тобой в магазине, это подделка, даже если продается в настоящей бутылке, которую достают из настоящей коробки.
   Аббаси медленно заговорил, пальцем описывая в воздухе круги:
   – Стало быть, я продаю коробку человеку… который продает ее другому человеку, который гонит эту отраву и продает ее мне? Получается, я сам же себя и надуваю?
   Падивал, изумленно взглянув на Сунила Шетти, сказал:
   – Для муслима этот человек воистину…
   Именно это местные фабриканты и говорили – еще с той поры, как Аббаси закрыл свое производство из-за того, что труд в нем повреждал глаза работниц. Большинство здешних игроков в бильярд владело – или вкладывало в них деньги – фабриками, на которых женщины работали в совершенно одинаковых условиях, и ни одному даже в голову не приходило закрыть хоть одну из них лишь потому, что какая-то работница ослепла.
   Сунил Шетти сказал:
   – Пару дней назад я прочитал в индийской «Таймс», что, по словам главы «Джонни Уокера», в среднем индийском городке «Красного ярлыка» продают больше, чем его производят во всей Шотландии. Во всем, что касается трех вещей, – и он сосчитал их, загибая пальцы, – черного рынка, подделок и коррупции, мы самые что ни на есть чемпионы мира. Если бы соревнования по ним включили в Олимпийские игры, Индия неизменно получала бы по три золотых, серебряных и бронзовых медали.
   После полуночи Аббаси, пошатываясь, вышел из клуба и дал монету охраннику, который поднялся из кресла, чтобы поприветствовать его и помочь усесться в машину.
   Пьяный, он пронесся по городу, а после поехал к Гавани и вскоре услышал запах моря.
   Когда вдали показался его дом, Аббаси остановил машину у обочины дороги, решив, что ему нужно выпить еще. Он всегда держал под сиденьем своего «Амбассадора» – там, где жена не смогла бы найти ее, – бутылочку виски и теперь, наклонившись, похлопал ладонью по полу машины. Ушибив голову о приборную доску, он отыскал бутылку, а следом и стакан.
   А выпив, понял, что домой ему идти нельзя – жена учует запах спиртного, едва лишь он переступит порог. И разыграется очередная сцена. Никак она не могла понять, почему ее муж столько пьет.
   Он проехался по Гавани, поставил машину у мусорной свалки и, перейдя улицу, вошел в чайную. За узким пляжем виднелось море, по воздуху плыл аромат жареной рыбы.
   На черной доске у входа в чайную было написано мелом: МЕНЯЕМ ПАКИСТАНСКИЕ ДЕНЬГИ И ВАЛЮТУ. Стены лавочки были украшены фотографией Великой мечети Мекки и плакатом, на котором юноша и девушка склонялись перед Тадж-Махалом. На веранде чайной стояли четыре скамьи. Привязанная к столбику у торца веранды крапчатая, белая с коричневым, коза жевала жухлую траву.
   На одной из скамей сидели мужчины. Аббаси тронул ближайшего из них за плечо, тот обернулся:
   – Аббаси.
   – Мехмуд, брат мой, освободи мне немного места.
   Мехмуд, толстый безусый мужчина с бахромчатой бородой, так и поступил. Аббаси уселся рядом с ним. Ему говорили, что Мехмуд крадет автомобили, что четверо сыновей Мехмуда перегоняют их в деревню, которая стоит на границе со штатом Тамил-Наду, и живут исключительно перепродажей ворованных машин.
   Рядом с Мехмудом сидел Калам, который, если верить слухам, возил из Бомбея гашиш и отправлял его морем в Шри-Ланка; за ним – Саиф, зарезавший в Тривандруме человека; а за ним – маленький беловолосый мужчина, которого все называли Профессором и никак иначе и который, как уверяли, был самой темной в этой компании личностью.
   Эти люди были контрабандистами, автомобильными ворами, бандитами, а то и кем похуже, но, пока они пили с Аббаси чай, ничего дурного случиться с ним не могло. Такой была культурная традиция Гавани. Пырнуть человека ножом при свете дня – это сколько угодно, а вот ночью – ни в коем разе, и уж тем более если он пьет чай. Да и в любом случае, после беспорядков солидарность мусульман Гавани значительно укрепилась.
   Профессор завершал рассказ из жизни Киттура двенадцатого столетия – историю про арабского моряка по имени Саад, который увидел город с моря как раз в ту минуту, когда уже распрощался с последней надеждой добраться до суши. Саад воздел руки к небу и пообещал Аллаху, что, если ему удастся высадиться на эту землю, он навсегда отречется от игры и винопийства.
   – И что же, сдержал он свое слово?
   Профессор подмигнул:
   – Догадайтесь.
   Профессор всегда был желанным участником ночных бесед, потому что знал очень много интересного о Гавани, о восходящей к Средним векам истории Киттура, – например, о том, как султан Типу поставил здесь однажды, чтобы отогнать британцев, батарею французских пушек. Теперь Профессор ткнул пальцем в Аббаси:
   – Ты нынче сам не свой. О чем задумался?
   – О коррупции, – ответил Аббаси. – О коррупции. Она точно демон, который сидит у меня в мозгу и ест его ножом и вилкой.
   Все остальные придвинулись поближе к нему. Аббаси считался богачом и потому должен был обладать сведениями о коррупции намного большими, чем у всех прочих. И Аббаси рассказал им о сегодняшнем утре.
   Торговавший наркотиками Калам, выслушав его, улыбнулся и сказал:
   – Это еще пустяки, Аббаси. – И указал на море: – У меня там вот уж месяц стоит метрах в двухстах от берега судно, груженное наполовину цементом, наполовину кой-чем еще. А почему? Да потому что меня пытается выдоить портовый инспектор. Я заплатил ему, но он пожелал получить еще больше, гораздо больше. Вот судно и болтается в море, нагруженное наполовину цементом, наполовину кой-чем еще.
   – Я думал, что когда к власти в стране придет этот молодой человек, Раджив, то все наладится, – сказал Аббаси. – А он всех нас подвел. Такая же дрянь, как любой другой политик.
   – Нам нужен человек, который не спасует ни перед кем, – сказал Профессор. – Всего лишь один честный, храбрый человек. Такой за один день сделал бы для страны больше, чем Ганди и Неру.
   Эти слова были встречены хором всеобщего согласия.
   – Ну да, – согласился, поглаживая бороду, Аббаси. – А на следующее утро он уже плавал бы в реке Калиамма. Вот так.
   И Аббаси изобразил утопленника.
   И с этим также согласились все до единого. Однако Аббаси, еще не договорив, подумал: «Неужели это правда? Неужели мы не способны к борьбе?»
   Он увидел, как поблескивает торчащий из-за брючного пояса Профессора нож. Аббаси уже почти протрезвел, однако виски перенесло его в какие-то странные сферы, наполнило ум странными мыслями.
   Автомобильный вор предложил выпить еще по чашке чая, но Аббаси зевнул, скрестил на груди руки и покачал головой.
   Назавтра он с бьющейся в голове болью пришел на работу в десять сорок.
   Уммар открыл перед ним дверь. Аббаси кивнул, взял у него почту. И, сгорбившись, начал подниматься по лестнице, которая вела к его кабинету, но вдруг остановился. На пороге ведшего в цех прохода стояла, глядя на него, одна из белошвеек.
   – Я плачу тебе не для того, чтобы ты попусту тратила время, – рявкнул он.
   Белошвейка повернулась и исчезла. Аббаси торопливо поднялся по лестнице.
   Он надел очки, прочитал почту, потом газету, зевнул, выпил чаю, открыл бухгалтерскую книгу, украшенную эмблемой банка штата Карнатака, просмотрел список клиентов, которые расплачивались исправно, и список тех, кто вообще не платил. И все думал о вчерашней игре в бильярд.
   Дверь скрипнула, отворяясь. В щели появилось лицо Уммара.
   – Что?
   – К вам пришли.
   – Кто?
   – Из правительства.
   Двое мужчин в полистероловых рубашках и синих расклешенных брюках оттолкнули Уммара и вошли в кабинет. Один из них, кряжистый, с большим животом и усами борца с деревенской ярмарки, сказал:
   – Служба сбора подоходного налога.
   Аббаси встал:
   – Уммар! Не стой на месте! Пошли кого-нибудь из женщин, пусть принесет нам чаю из приморской чайной. И круглых бомбейских печений к нему.
   Дородный налоговый инспектор без приглашения уселся у стола. Его спутник, тощий человечек, руки которого, казалось, никак не могли отлипнуть одна от другой, поколебался, суетливо поерзывая, однако дородный махнул рукой: сядь, – и он тоже сел.
   Аббаси улыбался. Усатый инспектор заговорил:
   – Мы только что прошлись по вашему цеху. Посмотрели на женщин, которые там работают, проверили качество рубашек, которые они вышивают.
   Аббаси улыбался, ожидая продолжения.
   На этот раз продолжение последовало быстро:
   – Сдается нам, что вы зарабатываете намного больше, чем указываете в декларации.
   Сердце Аббаси забилось быстрее. «Спокойно», – сказал он себе. Выход всегда найдется.
   – Намного, намного, намного больше.
   – Сахиб, сахиб, – произнес Аббаси, прихлопывая ладонями воздух, словно желая умиротворить его. – В нашей мастерской существует обычай: каждый, кто приходит сюда, не покидает нас без подарка.
   Уммар, уже сообразивший, что от него требуется, ждал за дверью с двумя рубашками. Теперь он вошел и, подхалимски улыбаясь, вручил их чиновникам налоговой службы. Они приняли взятку, не произнеся ни слова, только тощий, прежде чем схватить свою, взглянул, словно ожидая разрешения, на толстого.
   – Чем еще могу я услужить двум сахибам? – спросил Аббаси.
   Усатый улыбнулся. Его напарник тоже. Усатый поднял перед собой три пальца:
   – Каждому.
   По три сотни на брата – как-то маловато, настоящие профессионалы налоговой службы меньше пяти отродясь не брали. Аббаси решил, что эта парочка вышла на промысел впервые. И в конечном итоге удовлетворится сотней на каждого – плюс рубашки.
   – Позвольте сначала предложить вам подкрепиться. Пьют ли сахибы «Красный ярлык»?
   Суетливый взволновался настолько, что едва из кресла не выпрыгнул. Толстый усмирил его гневным взглядом.
   – «Красный ярлык» подойдет.
   Похоже, ничего лучшего, чем самогонка, им пока еще ни разу не предлагали, догадался Аббаси.
   Он прошел в буфетную, достал бутылку. Налил виски в три стакана с эмблемой «Эйр Индия Махараджа». Открыл холодильник. Переложил в каждый стакан по два кубика льда, добавил немного холодной воды. Плюнул в два стакана и передвинул их на дальний край подноса.
   И тут новая мысль ворвалась в его мозг, точно метеор, прилетевший с небес, куда более чистых. Нет. Мысль медленно растекалась по его сознанию. Нет, угощать этим виски этих мужланов он не станет. Может, оно и поддельное, может, и продается коробками, купленными неведомо где под лживым предлогом, и все-таки оно в тысячу раз чище того, к чему достойны прикоснуться их губы.
   Он выпил один стакан, потом второй, потом третий.
   Спустя десять минут Аббаси, тяжело ступая, вернулся в кабинет. Он запер за собой дверь и привалился к ней телом.
   Толстый налоговик резко спросил:
   – Зачем вы заперли дверь?
   – Сахибы. Мы с вами находимся в портовом городе, в Гавани, здесь существуют древние обычаи и традиции, история которых насчитывает немало столетий. Любой человек может прийти сюда по собственной воле, однако выйти отсюда ему удается только с разрешения местных жителей.
   Произнеся это, Аббаси, насвистывая, подошел к письменному столу, снял с телефона трубку и поднес ее, точно оружие, к лицу толстяка:
   – Хотите, я позвоню сейчас в налоговую службу? И выясню, посылали ли вас сюда. Хотите?
   Обоим явно стало не по себе. Тощий так и вовсе покрылся потом. Аббаси подумал: «Я был прав. Они проделывают это впервые».
   – Взгляните на ваши руки. В них рубашки, которые вы приняли от меня, а это взятка. Вы держите в руках улики.
   – Послушайте…
   – Нет! Это вы послушайте! – грянул Аббаси. – Вы не уйдете от меня живыми, если не подпишете признания в том, что попытались сделать. Хотите посмотреть, удастся ли вам выбраться отсюда, давайте посмотрим. Это портовый город. У меня здесь друзья, куда ни взгляни. Мне стоит лишь щелкнуть пальцами – и вы умрете, оба, и трупы ваши поплывут по Калиамме. Вы мне не верите?
   Толстый налоговик смотрел в пол, тощий обливался потом в количествах никем доселе не виданных.
   Аббаси отпер дверь, распахнул ее:
   – Убирайтесь. – А затем широко улыбнулся и склонился перед ними: – Сахибы.
   Налоговики, не промолвив ни слова, шмыгнули в дверь. Аббаси услышал топот их ног на лестнице, изумленный вскрик Уммара, как раз начавшего подниматься по ней с подносом, на котором стояли чашки с чаем и тарелка с печеньями из Британии.
   Аббаси опустил лоб на прохладное дерево письменного стола и задумался о том, что он такое натворил. Теперь у него в любую минуту могут отключить электричество. А налоговые инспектора вскоре вернутся, только их будет гораздо больше, и они принесут с собой ордер на арест.
   Он ходил кругами по кабинету, думая: «Что же со мной происходит?» Уммар молча смотрел на него.
   Прошел час, и, к удивлению Аббаси, никто ему из налоговой службы не позвонил. Вентиляторы на потолке кружились по-прежнему. И свет тоже горел.
   В душе Аббаси созревала надежда. Эти двое были всего-навсего лопоухими новичками. Может быть, они просто вернулись в свою контору и занялись рутинной работой. А если и пожаловались, так со времени беспорядков чиновники побаиваются Гавани; вполне вероятно, они решили, что злить мусульманского бизнесмена всерьез пока еще не время. Он подошел к окну, окинул взглядом Гавань, весь этот ожесточенный, гнилой, заваленный отбросами и кишащий карманниками и головорезами с ножами за поясом городишко – единственное, похоже, место, в котором человек может чувствовать себя защищенным от коррупции, полонившей Киттур.
   – Уммар! – крикнул он. – Я сегодня уеду в клуб пораньше. Позвони Сунилу Шетти, скажи, чтобы он тоже туда пришел. У меня есть для него хорошая новость! Я победил налоговую службу!
   Он сбежал по лестнице вниз, однако на последней ее ступеньке вдруг остановился. Справа от него стоял открытый проход в цех. За те шесть недель, что проработала заново открывшаяся фабрика, Аббаси не прошел сквозь этот проход ни разу – в цеху заправлял Уммар. Однако сейчас проход зиял справа – черный, ставший неизбежным.
   И Аббаси понял, что выбора у него нет, он может только войти в эту дыру. И понял также: все случившееся нынче утром было непонятно почему, но уловкой, направленной на то, чтобы заманить его туда, в место, которого он избегал с тех пор, как открыл фабрику.
   Женщины сидели на полу тускло освещенного зала, слабые флуоресцентные лампы помаргивали над их головами, каждое рабочее место было помечено буквами, нанесенными на стены красной краской. Женщины держали перед глазами белые рубашки, прошивая их золотистыми нитями; и каждая, когда он вошел, замерла. Аббаси повел ладонью от запястья: продолжайте. Он не хотел, чтобы их глаза смотрели на него, – глаза, все слабевшие и слабевшие, пока пальцы женщин вышивали золотом рубашки, которые он сможет с выгодой продать американским танцовщикам.
   Слабевшие? Да нет, не так. Вовсе не по этой причине он запихал их в боковую комнату, мимо которой так легко пройти.
   Каждую из тех, кто находился здесь, ждала слепота.
   Он опустился на стоявший в центре зала стул.
   Окулист ясно сказал ему – тонкая работа, которой требуют рубашки, порождает на сетчатке женщин разрывы. И даже показал Аббаси пальцами толщину этих разрывов. Как ни освещай эту комнату, сетчаткам легче не станет. Глаза человека попросту не приспособлены к тому, чтобы часами вглядываться в столь замысловатые узоры. Две белошвейки уже ослепли, потому-то он фабрику и закрыл. А когда открыл снова, все его прежние работницы немедля вернулись к нему. Они знали, что их ожидает, однако другой работы для них попросту не было.
   Аббаси зажмурился. Сильнее всего ему хотелось услышать Уммара, кричащего сверху, что его зовут к телефону.
   Однако никто на помощь ему не пришел, он так и сидел на стуле, а женщины вокруг него вышивали, стежок за стежком, и пальцы их говорили ему: посмотри на нас, мы все ослепнем!
   – У вас болит голова, сахиб? – спросил женский голос. – Хотите, я принесу вам аспирина и воды?
   Неспособный поднять на нее взгляд, Аббаси ответил:
   – Прошу вас, расходитесь по домам. Возвращайтесь завтра. А сейчас, пожалуйста, идите домой. Вам всем заплатят.
   – Сахиб недоволен нами?
   – Нет. Я просто прошу вас, уйдите. Вам оплатят полный рабочий день. Приходите завтра.
   Он услышал шарканье ног и понял: все ушли.
   Рубашки они оставили на рабочих местах. Аббаси поднял одну с пола – дракон на ней был наполовину закончен. Он потискал пальцами ткань. И ощутил их подушечками тонкое шитье коррупции.
   «Фабрика закрывается! – хотел он крикнуть дракону. – Ну как – ты доволен мной? Фабрика закрывается».
   А что потом? Кто пошлет его сына в хорошую школу? И что останется делать ему – засесть где-нибудь в доках с ножом в руке или начать воровать, как Мехмуд, автомобили? Эти женщины пойдут к кому-то другому и получат точно такую же работу.
   И он хлопнул себя ладонями по бедрам.
   Тысячи людей, сидящих в чайных, в университетах, на своих рабочих местах, каждый день и каждую ночь проклинают коррупцию. И никто не нашел пока способа, который позволит убить этого демона, но убить так, чтобы при этом никому не пришлось отдавать собственную долю награбленной им добычи. Так почему же именно он – заурядный бизнесмен, давным-давно пристрастившийся к виски, бильярду и разговорам с головорезами, – обязан решать эту проблему?
   Но всего только миг спустя Аббаси понял, что уже разрешил ее.
   И предложил Аллаху компромисс. Пусть он, Аббаси, пойдет в тюрьму, но фабрика пусть работает. И Аббаси, закрыв глаза, помолился, чтобы Аллах принял его условия.
   Однако прошел час – и никто арестовывать его не пришел.
   Аббаси вернулся в свой кабинет, открыл окно. И увидел только дома, переполненную людьми дорогу, старые стены. Он открыл все окна, все до единого, но ничего, кроме стен, не увидел. Тогда он залез на крышу собственного здания, вышел, пронырнув под бельевой веревкой, на террасу. И, подойдя к самому краю, поставил ногу на черепичную кровлю, нависавшую над входом в его мастерскую.
   Отсюда видны были границы Киттура. На самом краю города возвышались, один рядом с другим, минарет, шпиль католического собора, башня буддистского храма – точно столбы с указателями, которые уведомляют прибывающих океаном гостей города о трех его религиях.
   Он увидел уходящее вдаль от Киттура Аравийское море. На водах его сияло солнце. Чье-то судно неторопливо покидало Гавань, устремляясь туда, где голубая вода меняла цвет, становясь темно-синей. Еще чуть-чуть – и оно войдет в пятно бриллиантового сияния, в оазис чистейшего света.

День второй (утро): Маячная гора

   После того как вы подкрепитесь в Гавани креветками и рисом под соусом карри, вам, возможно, захочется осмотреть Маячную гору и ее окрестности. Прославленный маяк, построенный португальцами и отремонтированный британцами, теперь уже не работает. У подножия его сидит пожилой страж в синем мундире. Если посетители одеты бедно, а разговаривают на тулу или каннада, он скажет им: «Вы что, не видите? У нас закрыто». Если же одеты они хорошо, а переговариваются по-английски, скажет: «Добро пожаловать» – и проведет их внутрь маяка, а затем по спиральной лестнице на самый его верх, откуда открывается живописный вид на Аравийское море. В недавние годы Городской совет открыл в маяке читальный зал, в его книжной коллекции можно найти «Историю Киттура», написанную отцом Базилем Д’Эсса из ордена иезуитов. Вокруг маяка разбит парк имени Дешпреми Хемачандра Рао, названный так в честь борца за свободу родины, который в эпоху британского правления вывесил на маяке трехцветный флаг партии Конгресса.

   Это происходит самое малое два раза в год. Арестованный, запястья коего скованы наручниками, направляется к полицейскому участку Маячной горы, голова его высоко поднята, на лице выражение надменной скуки, по пятам за ним следуют – чуть ли не вприпрыжку, чтобы не отстать, – двое полицейских, держащихся за приклепанную к наручникам цепь. Странно, но выглядит все так, точно человек в наручниках тащит за собой полицейских, – так, точно он вывел на прогулку двух обезьянок.
   За последние девять лет человека этого, известного всем как Рамакришна Ксерокс, арестовывали на гранитной мостовой, украшающей вход в парк имени Дешпреми Хемачандра Рао, двадцать один раз, и все за продажу учащимся техникума Святого Альфонсо – по бросовым, надо сказать, ценам – незаконных фотокопий либо перепечаток книг. Полицейский приходит поутру к Рамакришне, сидящему перед разложенными по синей простынке книгами, упирается в них своей лати[3] и говорит:
   – Пошли, Ксерокс.
   Услышав это, книготорговец поворачивается к своей одиннадцатилетней дочери Риту, торгующей вместе с ним книгами, и тоже говорит:
   – Ступай домой и будь хорошей девочкой, милая.
   А затем протягивает перед собой обе руки, дабы их сковали наручниками.
   В тюрьме Ксерокса расковывают и заводят в камеру. Он же, держась за прутья решетки, потчует полицейских, дабы снискать их расположение, разного рода рассказами. Он может, к примеру, поведать им неприличную историю о студентке колледжа, которую видел этим утром облаченной в американские джинсы, или позабавить новейшим ругательством на языке тулу, услышанным им, когда он ехал автобусом в Деревню Соляного Рынка, или, если у них есть настроение повеселиться подольше, рассказать, как делал уже не раз и не два, о том, чем всю жизнь зарабатывал на хлеб его отец: выносил дерьмо из домов богатых землевладельцев, что было традиционным занятием людей его касты. День напролет старик переминался с ноги на ногу у задней стены дома землевладельца, ожидая, когда в воздухе повеет запахом человеческого говна, а учуяв этот запах, приближался вплотную к дому и, полуприсев, ждал – как ждет мяча крикетный вратарь. (Ксерокс сгибал ноги в коленях и показывал – как.) Услышав же «бух», с которым захлопывалась дверь сортира, старик, в чем и состояла основная его обязанность, вытаскивал из дырки в стене ночной горшок, опорожнял его в ближайших кустах роз, протирал дочиста своей набедренной повязкой и возвращал обратно, чтобы им могла воспользоваться следующая состоятельная особа. Вот это и была работа, которой он отдал всю свою жизнь, представляете?
   Стражники всякий раз хохочут.
   Они приносят Ксероксу завернутую в бумагу самсу, предлагают чай. У стражников он считается порядочным человеком. В полдень его отпускают на волю, и он низко кланяется стражникам и говорит: «Большое вам спасибо». А после этого в участок звонит Мигель Д’Суза, поверенный издателей и книготорговцев Зонтовой улицы, и орет в трубку: «Опять отпустили, да? Для вас законы страны вообще что-нибудь значат?» Инспектор Рамеш, держа трубку подальше от уха, просматривает в газете котировки акций на Бомбейской фондовой бирже. Ничем другим в своей жизни заниматься Рамеш не хочет – только читать котировки акций.
   Под вечер Ксерокс уже возвращается к работе. Фотокопированные или задешево перепечатанные труды Карла Маркса, «Mein Kampf» и иные изданные кем-то книги плюс фильмы и музыкальные альбомы – в общем, всякая всячина – лежат на синей простыне, расстеленной по мостовой Маячной горы, а маленькая Риту, девочка с длинным, еще без горбинки, носом и почти неприметными усиками, сидит, распрямив спину, и наблюдает за тем, как покупатели берут книги и пролистывают их.
   – Положите на место, – говорит она, если покупатель книгу отвергает. – Положите точно туда, откуда взяли.
   – «Бухгалтерское дело для поступающих»? – кричит Ксероксу один покупатель.
   – «Передовое акушерство»? – кричит другой.
   – «Радости секса»?
   – «Mein Kampf»?
   – Ли Якокка?
   – Сколько просите? – спрашивает, перелистывая книгу, молодой человек.
   – Семьдесят пять рупий.
   – Вы меня изнасиловать хотите? Это слишком много!
   Молодой человек уходит, поворачивает назад, возвращается и говорит:
   – Назовите вашу последнюю цену, у меня времени нет тут торчать.
   – Семьдесят две рупии. Хотите, берите, не хотите, не надо. У меня и другие покупатели найдутся.
   Книги эти копируются, а иногда и печатаются старенькими типографскими машинами Деревни Соляного Рынка. Машины Ксерокс любит. Он поглаживает копировальное устройство ладонью, он обожает в нем все – то, как оно словно молнии мечет, работая, как урчит и погуживает. Читать по-английски Ксерокс не умеет, но знает, что в английских словах кроется сила, а у английских книг есть своя аура. Он смотрит на украшающий обложку «Mein Kampf» портрет Адольфа Гитлера и чувствует его властность. Смотрит на лицо Халиля Джебрана, поэтичное и таинственное, и чувствует поэтичность и тайну. Смотрит на лицо Ли Якокка, отдыхающего, сцепив на затылке ладони, и чувствует, что сам отдохнул. Вот почему он однажды сказал инспектору Рамешу: «Я вовсе не хочу осложнять жизнь вам, сэр, или издателям, просто я люблю книги, люблю делать их, держать в руках, продавать. Мой отец, сэр, всю жизнь выносил чужое говно, он даже читать и писать не умел. Он так гордился бы мной, если бы узнал, что я зарабатываю на жизнь книгами».
   Только один раз отношения Ксерокса с полицией испортились всерьез. Случилось это, когда кто-то позвонил в участок и донес, что Ксерокс продает копии книги Салмана Рушди «Сатанинские стихи», нарушая тем самым законы Республики Индия. В тот раз, когда его привели скованным в участок, ни любезного обхождения, ни чая он не дождался.
   Рамеш даже ударил его по лицу.
   – Ты разве не знаешь, что это запрещенная книга, а, сын лысой женщины? Муслимов взбунтовать хочешь? Добиться того, чтобы меня и всех остальных полицейских сослали в Деревню Соляного Рынка?
   – Простите меня, – взмолился Ксерокс. – Я и понятия не имел, что эту книгу запретили, правда же… Я всего лишь сын человека, который всю жизнь выносил говно, сэр. И целыми днями ждал, когда хлопнет дверь сортира. Я свое место знаю, сэр. Я и не думал бросать вам вызов. Это просто ошибка, сэр. Простите меня, сэр.
   Д’Суза, поверенный книготорговцев, маленький человечек с черными намасленными волосами и аккуратными усиками, прослышав о случившемся, прискакал в полицейский участок. Он взглянул на запрещенную книгу – толстую, в бумажной обложке с изображением ангела – и покачал головой, словно не веря своим глазам.
   – Этот гребаный сын неприкасаемого возомнил, будто он имеет право копировать «Сатанинские стихи». Ну и наглость.
   А затем Д’Суза уселся перед столом инспектора и заорал:
   – Я говорил вам, что это случится, если вы его не накажете! Теперь вам за все отвечать!
   Рамеш сердито взглянул на Ксерокса, с покаянным видом лежавшего, как ему и было велено, на нарах.
   – Не думаю, чтобы кто-нибудь видел, как он ее продавал. Все обойдется.
   И, дабы успокоить законника, Рамеш приказал констеблю сбегать за бутылочкой рома «Старый монах». В ожидании бутылочки у них состоялась беседа.
   Рамеш, зачитывая куски из книги, повторял:
   – Честное слово, не понимаю, почему вокруг нее подняли столько шума.
   – Муслимы, – отвечал, покачивая головой, Д’Суза. – Это же бешеные люди. Бешеные.
   Появился «Старый монах». Бутылку они уговорили за полчаса, и констебль отправился за следующей. Ксерокс неподвижно лежал в камере, глядя в потолок. Полицейский и законник выпивали. Д’Суза поведал Рамешу о своих горестях, инспектор поведал законнику о своих. Один хотел стать пилотом, парить в облаках и обхаживать стюардесс, другой желал только одного – по-любительски играть на фондовой бирже. И все.
   В полночь Рамеш сказал законнику:
   – Хочешь узнать секрет?
   Воровато оглядываясь, он провел законника в кутузку и показал ему секрет. Один из прутьев в решетке камеры легко вынимался. Полицейский вынул его, помахал им по воздуху и вернул на место.
   – Вот так можно тайком подкинуть улики, – сказал он. – Конечно, в нашем участке это делают не часто, но когда делают, то именно так.
   Законник захихикал, вынул прут, положил его себе на плечо и спросил:
   – Ну что, похож я на Ханумана?
   – Точь-в-точь как в телевизоре, – ответил полицейский.
   Законник попросил открыть дверь камеры, что и было сделано. И собутыльники увидели заключенного, спавшего на нарах, прикрыв локтем лицо от едкого света голой лампочки в потолке. Под краем дешевой полистероловой рубашки тянулся поясок голой кожи, за ней различалась поросль густых черных волос, показавшихся двум зрителям опушкой тех, которыми заросли его чресла.
   – Гребаный сын неприкасаемого. Ишь как храпит.
   – Его отец говно выносил, а этот тип думает, будто он может нас говном поливать!
   – «Сатанинские стихи» он продает. Под самым моим носом, а?
   – Эти люди считают, что им теперь вся Индия принадлежит. Разве нет? Им теперь и всю работу отдай, и все университетские степени, и все…
   Рамеш стянул с похрапывавшего заключенного штаны, поднял повыше прут, а законник сказал:
   – Врежь ему, как Хануман в телевизоре!
   Ксерокс с воплем проснулся. Рамеш протянул прут Д’Сузе. Та к полицейский с законником и забавлялись, по очереди: один лупил Ксерокса по коленным суставам, совсем как божественная обезьяна в телевизоре, а другой – то ниже колена, то выше, опять-таки как та же божественная обезьяна в телевизоре. А после они, хохоча, целуясь и пошатываясь, выползли из камеры и закричали, чтобы кто-нибудь ее запер.
   В ту ночь Ксерокс заходился, просыпаясь, криком.
   Утром Рамеш пришел в участок, выслушал рассказ констебля о Ксероксе и сказал:
   – Черт, значит, мне это не приснилось.
   Он приказал констеблю доставить заключенного в районную больницу имени Гавелока Генри и потребовал утреннюю газету, надо же было посмотреть, как там цены на бирже.
   На следующей неделе в участке появился – шумно, потому что на костылях, – Ксерокс, по пятам за ним шла его дочь.
   – Вы можете переломать мне ноги, однако книги я продавать не перестану. Такова моя участь, сэр, – сказал Ксерокс. И улыбнулся.
   Рамеш тоже улыбнулся, но постарался не встретиться с ним глазами.
   – Я иду на гору, сэр, – сказал Ксерокс, подняв перед собой костыль. – Продавать книги.
   Все прочие полицейские обступили Ксерокса и его дочь, попросили простить их – и Рамеш вместе с ними. Он велел позвонить Д’Сузе, полицейские позвонили. Законник пришел прямо в парике, с двумя помощниками, тоже в черных мантиях и париках. Узнав же о причине, по которой полиция призвала его к себе, Д’Суза расхохотался.
   – Этот тип попросту смеется над вами, – сказал он Рамешу. – С такими ногами ему на гору не подняться.
   И Д’Суза ткнул пальцем в самую середку Ксероксова тела.
   – А если ты попытаешься продавать их, помни: в следующий раз тебе не одни только ноги переломают.
   Констебль хохотнул.
   Ксерокс взглянул на Рамеша, улыбнулся заискивающе, как и всегда, низко поклонился, сложив у груди ладони, и сказал:
   – Да будет так.
   Д’Суза присел, чтобы выпить с полицейскими «Старого монаха» и поиграть с ними, по обыкновению своему, в карты. Рамеш сообщил, что на прошлой неделе потерял на бирже деньги, законник почмокал губами, покачал головой и сказал, что в большом городе вроде Бомбея одни только мошенники, лгуны да головорезы и живут.
   Ксерокс же развернулся на костылях и покинул участок. Дочь последовала за ним. Они направились к Маячной горе. Подъем занял два с половиной часа, шесть раз они останавливались, чтобы Ксерокс выпил чашку чая или стаканчик сока сахарного тростника. Потом его дочь расстелила перед входом в парк имени Дешпреми Хемачандра Рао синюю простыню, и Ксерокс опустился на нее. Сидя на простыне, он медленно вытянул перед собой ноги и положил рядом с ними толстую книгу в бумажной обложке. Дочь его тоже села и выпрямила, глядя на книгу, спину. Книга была запрещена по всей Республике Индия, но только ее и собирался продавать в этот день Ксерокс: «Сатанинские стихи» Салмана Рушди.

День второй (ближе к вечеру): Мужская средняя школа и техникум Святого Альфонсо

   Неподалеку от упомянутого парка возвышается массивная серая готическая башня, на стене которой изображен герб с девизом: LUCET ET ARDET[4]. Это мужская средняя школа и техникум Святого Альфонсо, они были учреждены в 1858 году и являются старейшими в штате Карнатака образовательными заведениями. Наибольшую известность получила управляемая иезуитами школа, многие ее выпускники поступают в Индийский институт технологии, Региональный инженерный колледж штата Карнатака и другие престижные университеты Индии и иных стран.

   После взрыва прошло несколько секунд, если не целая минута, а профессор химии Лазрадо так и не шелохнулся. Он сидел за своим столом, разведя в стороны руки и приоткрыв рот. Со стоявшего на задах комнаты лабораторного стола валил дым, желтоватая пыль наполняла ее подобно цветочной пыльце, в воздухе витала вонь фейерверка. Ученики уже успели покинуть класс и теперь наблюдали за происходящим сквозь дверь, из безопасности коридора.
   Из соседнего класса вышел со своими учениками преподаватель математики Гомати Дас, следом появился профессор Норонха, английская и древняя история, приведший собственный выводок обладателей любопытных глаз. Директор школы, отец Альмейда, протолкался сквозь толпу и вошел, прикрыв ладонью нос и рот, в классную комнату. А войдя, опустил ладонь и воскликнул:
   – Что за безобразие тут творится?
   – В классе взорвалась помпа, падре. Вон там, на лапораторном столе. Грохнула во время лекции. Примерно через минуту после того, как я начал урок.
   Отец Альмейда прищурился, вглядываясь в густой дым, а затем повернулся к ученикам:
   – Молодежь этой страны идет прямым ходом в ад, обрекая на позор имена своих отцов и дедов…
   И он, прикрыв руками лицо, осторожно приблизился к покореженному взрывом лабораторному столу.
   – Бомба еще дымится, – крикнул он. – Закройте дверь и вызовите полицию.
   Отец Альмейда подошел к Лазрадо, тронул его за плечо:
   – Вы слышите? Нам следует закрыть дверь и…
   Багровый от стыда, содрогающийся от ярости Лазрадо вдруг повернулся и закричал – директору, преподавателям, ученикам:
   – Вы долпаёпы! Долпаёпы!
   Спустя несколько мгновений техникум опустел: одни мальчики собрались в его парке, другие в коридоре крыла Науки и Естествознания, там, где с потолка свисала научная диковина – скелет акулы, выброшенной морем на берег несколько десятилетий назад. Пятеро из них стояли особняком в тени большого баньяна. От всех прочих они отличались тем, что носили свободного покроя брюки с лейблами на задних карманах или на боку штанин, и самоуверенным выражением лица. То были: Шаббир Али, отцу которого принадлежал единственный в городе пункт видеопроката; дети махинатора черного рынка близнецы Ирфан и Резван Бахт; Шанкара П. инни, отец которого служил в Заливе пластическим хирургом, и Пинто, отпрыск владевшей кофейными плантациями семьи.
   Бомбу подложил один из них. Каждого из этой пятерки не раз надолго изгоняли из школы за дурное поведение, каждый оставался на второй год по причине плохих оценок, и каждому грозили исключением за непослушание. Если кто и подложил бомбу, так точно один из них.
   Да они, похоже, и сами так думали.
   – Твоя работа? – спросил Шаббир Али у Пинто, и тот покачал головой.
   Али, безмолвно повторяя вопрос, оглядел остальных.
   – Ну так и я этого не делал, – заявил он, покончив с опросом.
   – Может, это сделал Бог, – сказал Пинто.
   Остальные захихикали. При этом они понимали: вся школа подозревает именно их. Двойняшки Бахт сказали, что пойдут в Гавань – поедят баранины с рисом и овощами, посмотрят на волны; Шаббир Али предпочел отправиться в видеолавку отца или домой, посмотреть порнографический фильм; Пинто решил составить ему компанию.
   В школе остался только один из них.

   Уйти он пока не мог: ему так понравилось случившееся – дым, сотрясение. Кулаки его были стиснуты.
   Он смешался с общей толпой, прислушиваясь к гомону, впивая его, точно мед. Некоторые из учеников вернулись в здание и теперь стояли на балконах трех его этажей, перекликаясь с оставшимися внизу, и это усиливало шум, придавая техникуму сходство с ульем, в который кто-то воткнул палку. Он понимал – это его гомон: ученики говорят о нем, профессора клянут его на все корки. Он был богом этого утра.
   Столько лет заведение это разговаривало с ним свысока – разговаривало грубо: учителя секли его, классные руководители оставляли после занятий и грозили исключением. (И, он был уверен в этом, за спиной они смеялись над ним за то, что он хойка, выходец из низшей касты.)
   Вот теперь он им всем ответил. Кулаки его были сжаты.
   – Думаешь, это террористы?.. – услышал он слова одного из мальчиков. – Кашмирцы или пенджаби?..
   «Нет, идиоты! – хотелось крикнуть ему. – Это я! Шанкара! Низкорожденный!»
   И тут он увидел профессора Лазрадо, все еще растрепанного, окруженного любимыми учениками, «хорошими мальчиками», надеющегося получить от них поддержку и помощь.
   И странно, ему захотелось подбежать к Лазрадо, коснуться его плеча, словно говоря: «Старик, я знаю твое горе, я понимаю, как ты унижен, я сочувствую твоему гневу» – и тем покончить с давним раздором, существовавшим между ним и профессором химии. Ему захотелось стать одним из тех учеников, на которых Лазрадо опирался в такие минуты, одним из «хороших мальчиков». Но желание это было не из самых сильных чувств.
   Самым сильным было торжество. Он наблюдал за страданиями Лазрадо – и улыбался.
   А затем повернул голову влево, потому что там кто-то сказал: «Полиция едет».
   Он торопливо прошел на задний двор колледжа, открыл калитку и побежал по длинной каменной лестнице, ведшей к начальной школе. После того как появился новый проход – через спортивные площадки, – этой дорогой почти никто больше не пользовался.
   Дорога называлась «Старой Судейской». Суд давно уж перенесли в другое место, законники уехали отсюда, и дорога опустела еще годы назад – после того, как на ней покончил с собой заезжий бизнесмен. Шанкара же ходил по ней с детства, она была любимой его частью города. И хотя он мог вызывать машину прямо к колледжу, Шанкара всегда приказывал шоферу ждать его у подножия лестницы.
   Вдоль дороги стояли баньяны, но даже в их густой тени Шанкара обычно потел до безобразия. (Он всегда был таким, всегда мгновенно обливался потом, как будто некий внутренний жар неудержимо накапливался в его теле.) Большинству учеников их матери клали в карманы носовые платки, а у Шанкары платка никогда не было, и потому он придумал отчасти дикарский способ обсушивания своего тела: срывал с первого попавшегося дерева большие листья и протирал ими руки и ноги, пока не краснела и не начинала зудеть кожа.
   Впрочем, сегодня он остался сухим.
   Пройдя половину спуска с горы, он свернул с дороги в рощу и вышел на поляну, полностью укрытую от тех, кто не ведал о ее существовании. Там стояла беседка, а в ней – отлитое из потемневшей ныне бронзы изваяние Иисуса. Шанкара знал это изваяние уже не один год, с тех пор, как наткнулся на него, играя в прятки. В статуе присутствовало нечто неправильное – темная кожа, перекошенный рот, яркие глаза. Даже слова на постаменте: Я ЕСМЬ ВОСКРЕСЕНИЕ И ЖИЗНЬ – выглядели как горький упрек Богу.
   Шанкара увидел, что у ног изваяния еще осталось немного минерального удобрения – того самого порошка, которым он воспользовался, чтобы устроить взрыв. И быстро забросал эти остатки сухими листьями. А потом прислонился к постаменту. «Долпаёпы», – сказал он и захихикал.
   И ему сразу же показалось, что весь его великий триумф к этому хихиканью и свелся.
   Он сидел у ног темного Иисуса, и напряжение, опасливый трепет понемногу покидали его. Изображения Иисуса всегда навевали на Шанкару покой. Было время, когда он подумывал обратиться в христианство – у христиан же нет каст. У них каждого человека судят по делам, совершенным им за время жизни. Но после того, что учинили с ним отцы-иезуиты – высекли в понедельник утром посреди актового зала, на виду у всей школы, – он дал себе слово в христианство не переходить. Ничего, способного с большей, чем католическая школа для мальчиков, надежностью отвратить индуса от христианства, пока еще придумано не было.
   Попрощавшись с Иисусом и убедившись в том, что остатков удобрения у основания статуи не видно, он продолжил спуск с холма.
   Почти на середине спуска его поджидал шофер, маленький смуглый человечек в нечистой форме цвета хаки.
   – Что ты тут делаешь? – закричал на него Шанкара. – Я же говорил тебе: жди меня внизу. И никогда сюда не поднимайся!
   Шофер низко поклонился, сложив перед собой ладони:
   – Сэр… не гневайтесь… я слышал… бомба… ваша матушка попросила меня убедиться, что вы…
   Как быстро распространяются слухи. Случившееся уже стало чем-то бóльшим, нежели он, обзавелось собственной жизнью.
   – Бомба… а, ерунда, – сказал Шанкара водителю, спускаясь с ним по лестнице. «Не совершаю ли я ошибку, – подумал он, – может, мне лучше преувеличить ее значение?»
   В происходившем присутствовала ирония, нимало не привлекательная. Мать послала на его поиски шофера, как будто он маленький, – он, взорвавший бомбу! Шанкара стиснул зубы. Шофер открыл перед ним дверцу белого «Амбассадора», но Шанкара, вместо того чтобы сесть в машину, вдруг закричал:
   – Ты ублюдок! Сын лысой женщины!
   А потом примолк, набрал в грудь воздуха и добавил:
   – Долпаёп! Ты долпаёп!
   И, истерически хохоча, все-таки полез в машину, а шофер молча смотрел на него.
   По дороге домой он думал о том, в какой степени любой хозяин может рассчитывать на преданность своего водителя. От собственного Шанкара многого по этой части не ожидал; он, вообще-то говоря, подозревал, что шофер у него – брамин.
   Когда машина остановилась на красный свет, он услышал, как в соседнем с его собственным «Амбассадоре» две леди обсуждают взрыв в школе:
   – …говорят, полиция оцепила и школу, и техникум. И пока она не поймает террориста, никто оттуда не выйдет.
   Ладно, выходит, ему повезло: задержись он там чуть дольше, оказался бы в полицейской западне.
   Когда они доехали до особняка, Шанкара влетел в него с черного хода и, перескакивая через ступеньки, понесся в свою комнату. Незадолго до взрыва ему явилась идея послать в «Герольд Зари» манифест: «Лазрадо – дурак, а бомбу взорвали в его классе, чтобы доказать это всему свету». Он поверить не мог в то, что оставил эту бумажку лежать на своем столе, и теперь мигом разорвал ее. А после, не уверенный в том, что клочки никто не сможет сложить, дабы восстановить написанное, подумал, не проглотить ли их, но решил, что проглотит только ключевые слоги – «радо», «бом» и «класс», – а остальные сжег на карманной зажигалке.
   А кроме того, думал он, ощущая, как его подташнивает от устраивающихся в желудке обрывков бумаги, это не то сообщение, которое следовало бы передать прессе, потому что гнев его был направлен не на одного лишь Лазрадо, но шел много дальше. Если бы полиция попросила его сделать заявление, он сказал бы так: «Я взорвал бомбу, чтобы положить конец существующей уже пять тысяч лет кастовой системе. Я взорвал ее, желая показать, что ни об одном человеке не следует судить, как судили обо мне, лишь по тому, кем ему выпало появиться на свет».
   От этих возвышенных слов ему стало немного легче. Он был уверен: в тюрьме с ним обращались бы не как с другими, а может быть, как со своего рода мучеником. Комитеты борьбы за права хойка устраивали бы ради него демонстрации, полицейские не решались бы и пальцем его тронуть, а потом, выйдя на свободу, он увидел бы большую толпу встречающих – так началась бы его политическая карьера.
   Теперь он чувствовал, что просто обязан послать в газету анонимное письмо – чего бы это ни стоило. Он взял чистый листок и начал писать, ощущая в животе жжение от проглоченной бумаги.
   Вот! Готово! Он перечитал написанное.
   «Манифест бесправного хойка. Почему сегодня была взорвана бомба!»
   И передумал. Все же знают, что он хойка. Все и каждый. Сплетничают об этом, и сплетни их схожи с безликим зудением, доносившимся сегодня из-за черных дверей классных комнат. Все в его школе, даже во всем городе, знают, что, как ни богат Шанкара Прасад, он всего лишь сын женщины-хойка. И если он пошлет такое письмо, все мгновенно поймут, кто подложил бомбу.
   Он вздрогнул. Нет, это всего лишь крик зеленщика, подкатившего свою тележку прямо к задней стене дома: «Помидоры, помидоры, красные зрелые помидоры, покупайте красные зрелые помидоры!»
   Ему хотелось отправиться в Гавань и снять, назвавшись чужим именем, номер в дешевом отеле. Там его никто не нашел бы.
   Он прошелся по комнате, а затем захлопнул дверь, бросился на кровать и натянул на себя простыню. Однако и в сумрак под нею все равно пробивался крик продавца: «Помидоры, помидоры, красные зрелые помидоры, покупайте красные зрелые помидоры!»

   Утром мать смотрела старый черно-белый индийский фильм, взятый напрокат в видеолавке отца Шаббира Али. Так она проводила теперь каждое утро, пристрастившись к старым мелодрамам.
   – Шанкара, я слышала, в твоей школе случился какой-то скандал, – сказала она, обернувшись на стук его ног по ступеням лестницы.
   Он не ответил, сел за стол. Он уже и не помнил, когда в последний раз обращался к матери со связным предложением.
   – Шанкара, – сказала она и поставила перед ним тарелку с гренком. – Сегодня придет твоя тетя Урмила. Прошу тебя, останься дома.
   Он надкусил гренок и снова ничего не ответил. Мать казалась ему собственницей, настырной, пытающейся застращать его. Шанкара знал, впрочем, что она побаивается сына: все-таки он наполовину брамин; мать считала, что стоит ниже его, потому что была чистокровной хойка.
   – Шанкара! Ну пожалуйста, скажи, ты останешься? Сделай мне одолжение, только сегодня.
   Он бросил гренок на тарелку, встал и направился к лестнице.
   – Шан-ка-ра! Вернись!
   Как бы ни клял он мать, страхи ее были ему понятны. Она не хотела встречаться с браминкой один на один. Единственным, что позволяло матери притязать на приемлемость, на респектабельность, был рожденный ею мальчик, наследник, – а если его не окажется дома, ей и показать будет нечего. Она обратится просто-напросто в хойка, пролезшую в дом брамина.
   Если она чувствует себя жалкой в их присутствии, так сама же и виновата, думал Шанкара. Сколько раз он повторял ей: мать, не обращай внимания на наших родственников-браминов. Перестань унижаться перед ними. Раз мы им не нужны, значит, не нужны.
   Но мать этого не могла, ей все еще хотелось, чтобы они ее приняли как свою. А пропуском к ним был Шанкара. Не то чтобы и сам он представлялся браминам вполне приемлемым. Они видели в нем плод пиратского приключения его отца, Шанкара ассоциировался у них (он в этом не сомневался) со всем теперешним падением нравов. Смешайте в одном горшке поровну добрачный секс и нарушение кастового закона – что получится? Вот этот пронырливый маленький сатана: Шанкара.
   Кое-кто из родственников-браминов, та же тетя Урмила, приходили к ним в гости годами, хотя им, похоже, никогда особо не нравилось трепать его по щеке, или посылать ему воздушные поцелуи, или делать другие гадости, какие тетушки позволяют себе с племянниками. Оказываясь рядом с ней, Шанкара чувствовал, что его всего лишь считают терпимым.
   А вот хер вам, не желает он быть терпимым.
   Он приказал шоферу ехать на Зонтовую улицу и безучастно смотрел в окно машины на мебельные магазины и лотки, с которых торговали соком сахарного тростника. Вышел он у кинотеатра «Белый жеребец».
   – Не жди меня, я позвоню, когда закончится фильм.
   Поднимаясь по ступенькам кинотеатра, Шанкара увидел изо всех сил машущего ему рукой хозяина стоявшего неподалеку магазина. Родственник со стороны матери. Родственник сначала посылал ему широченные улыбки, а после принялся жестикулировать, призывая его зайти в магазин. Родственники-хойка всегда относились к Шанкаре с особым почтением – то ли потому, что он был наполовину брамином и, следовательно, по кастовым понятиям стоял намного выше их, то ли потому, что он был богат и, следовательно, стоял намного выше их по понятиям классовым. Выругавшись про себя, Шанкара отвернулся и пошел дальше. Неужели эти тупые хойка не понимают? Нет на свете ничего, что он ненавидел бы сильнее, чем их заискивание перед ним, перед его полубраминством. Да если бы они презирали его, если бы заставляли заползать в их магазины на карачках, чтобы искупить тем самым грех полубраминства, он бы к ним каждый день приходил!
   Была и еще одна причина, по которой ему не хотелось посещать вот именно этого родича. До Шанкары доходили слухи, что пластический хирург Кинни содержит в этой части города любовницу – еще одну хойка. И он сильно подозревал, что родственнику она знакома, что родственник думает: ах наш Шанкара, бедный, бедный Шанкара, как мало ему известно об изменах его отца. А Шанкаре было известно об изменах его отца все, – отца, которого он не видел уже шесть лет, который больше и не писал домой, и по телефону не звонил, хоть и продолжал присылать коробки со сладостями и заграничным шоколадом. И все же Шанкара чувствовал: кое-что отец его в жизни понимает.
   Любовница хойка, живущая рядом с кинотеатром; еще одна красавица хойка в женах. Сейчас он жил у Залива, на свободе и в роскоши, перекраивая богатым арабкам носы и губы. И там у него тоже любовница есть, и сомневаться нечего. Люди, подобные отцу, ни к какой касте, религии или расе не принадлежали – просто жили в свое удовольствие. Единственные в этом мире настоящие мужчины.
   Касса оказалась закрытой. СЛЕДУЮЩИЙ СЕАНС В 8.30 ВЕЧЕРА. Шанкара торопливо сбежал по лестнице, стараясь не встретиться глазами с хозяином магазина. Быстро пройдя по улице и два раза свернув за угол, он дошел до «Продажи Наилучшего Мороженого» и потребовал молочный коктейль с чику[5].
   Он быстро проглотил коктейль и, чувствуя, как в мозг его впитывается сахар, откинулся на спинку стула, усмехнулся и сказал сам себе:
   – Долпаёп!
   Ладно, он это сделал; унизил Лазрадо за то, что тот унизил его.
   – Еще один коктейль с чику! – крикнул он. – И с двойным мороженым!
   В школе Шанкара всегда был паршивой овцой. Неприятности начались у него лет в восемь-девять. Однако больше всего натерпелся он от пришепетывавшего учителя химии. Как-то утром Лазрадо застукал его, когда он курил сигарету у стоявшего вне школы лотка, с которого торговали сахарным соком.
   – Каждый, кто начинает курить до двадцати лет, перестает развиваться как нормальное человеческое существо, – вопил мистер Лазрадо. – Пудь твой отец здесь, а не в Заливе, он поступил пы с топой в точности как я…
   И до конца того дня Шанкара стоял на коленях у двери кабинета химии. Стоял, глядя в пол и думая только одно: «Он сделал это потому, что я хойка. Будь я христианином или бантом[6], он бы меня так не унизил».
   В ту ночь он лежал в постели, и вдруг его осенило: «Раз он причинил мне боль, так и я причиню ему боль». То была мысль ясная и краткая, явившаяся ему как луч солнца, как кредо всей его жизни. Начальная эйфория обратилась в нетерпение, он вертелся с боку на бок, повторяя: Мустафа, Мустафа. Он должен пойти к Мустафе.
   К Мустафе, который делает бомбы.
   Имя это Шанкара услышал несколько недель назад, в доме Шаббира Али.
   Они – все пятеро членов «дурной компании» – смотрели в тот вечер у Шаббира Али очередной порнофильм. Там одну женщину имели сзади, здоровенный негр вставлял ей и вставлял. Шанкара и не знал, что можно и так, как не знал этого и Пинто, даже попискивавший от удовольствия. Шаббир Али наблюдал за удивленными друзьями со своего рода удивленной отстраненностью: он видел этот фильм множество раз и возбуждаться от него перестал. Он жил в столь близком знакомстве с грехом, что его уже ничто не пронимало – ни блуд, ни изнасилование, ни даже содомия; постоянное созерцание порока едва ли не вернуло ему невинность.
   Когда фильм закончился, мальчики повалились на кровать Шаббира Али, грозясь, что прямо сейчас и подрочат, на что хозяин отвечал: даже думать забудьте.
   Шаббир Али выдал им, чтобы было чем позабавиться, презерватив, и они стали по очереди втыкать в него пальцы.
   – Для чего он тебе, Шаббир?
   – Для моей девушки.
   – Не заливай, ты же гомик.
   – Сам ты гомик!
   Потом все завели разговор о сексе – один лишь Шанкара в нем не участвовал, а только слушал, притворяясь, будто размышляет о чем-то своем. Он понимал, что его все равно в такой разговор не примут, поскольку все знают: он девственник. В техникуме была одна девочка, которая «обсуждала» это дело с мужчинами; Шаббир Али «обсуждал» с ней и намекал, что одним обсуждением дело не ограничилось. Шанкара попытался дать им понять, что и он «обсуждал» с женщинами и, может, даже поимел одну шалаву на Старой Судейской. Впрочем, ему было ясно, что остальные мальчики видят его насквозь.
   Али принялся показывать им то да се – за презервативом последовала гантель, которую он держал под кроватью, номера «Хастлера» и «Плейбоя», официальный журнал НБА.
   – А вот это что? Догадайтесь, – сказал он. «Это» было маленькой черной штуковиной с таймером.
   Никто не догадался, и он сказал:
   – Это детонатор.
   – Для чего он? – спросил Шанкара, встав с кровати и поднеся штуковину к свету.
   – Чтобы детонировать, идиот. (Все расхохотались.) Его в бомбы вставляют.
   – Сделать бомбу проще простого, – сообщил Шаббир. – Берешь мешок с удобрением, суешь в него детонатор – и все дела.
   – Откуда он у тебя? – спросил кто-то из мальчиков, не Шанкара.
   – Мустафа дал, – почти шепотом ответил Шаббир.
   Мустафа, Мустафа. Шанкара сразу вцепился в это имя.
   – А где он живет? – поинтересовался один из близнецов.
   – Да там, в Гавани. На перечном складе. А что? – И Шаббир Али пнул близнеца кулаком: – Собираешься бомбу сделать?
   – А чего ж?
   Снова смешки. Шанкара в тот вечер ничего больше не сказал, только повторял про себя: Мустафа, Мустафа, боясь, что забудет это имя, если так и промолчит весь вечер.

   Он сидел, помешивая третий молочный коктейль, и тут в кафе вошли и уселись за соседний столик двое полицейских. Один заказал апельсиновый сок, другой спросил, какие сорта чая подают в этом кафе. Шанкара встал – и снова сел. Он знал: сейчас они заговорят о нем. И сердце его забилось сильнее.
   – Взорвался всего-навсего детонатор, он и разбросал удобрение по всему классу. Идиот, который изготовил бомбу, думал, что это совсем просто: сунул детонатор в пакет с удобрением – и все. И хорошо, что он так думал, иначе кто-то из мальчиков мог и погибнуть.
   – Куда катится молодежь нашей страны?
   – Теперь у них на уме только секс, – секс да насилие. Вся страна обращается в один сплошной Пенджаб.
   Один из полицейских заметил, что Шанкара смотрит на них, и сам уставился на него. Шанкара отвернулся. Может, лучше было остаться с тетей Урмилой? Может, вообще не стоило сегодня из дома выходить?
   Да, но кто поручился бы, что она – тетя там или не тетя – не выдаст его? От браминов всего можно ждать. Когда он был еще мальчиком, его свозили на свадьбу одного родственника-брамина. Мать такие праздники не посещала, но отец посадил его в машину, а потом сказал – иди поиграй с двоюродными братьями. Мальчики предложили ему поучаствовать в соревновании. Они посыпали брусок ванильного мороженого дюймовым слоем соли, и побеждал тот, кому удавалось это съесть. «Идиот, – крикнул один из них, когда Шанкара воткнул в мороженое чайную ложку и отправил его вместе с солью в рот. – Мы же пошутили!»
   Годы шли, и ничего не менялось. Как-то раз один мальчик из школы, брамин, пригласил его в гости. Он согласился прийти, мальчик ему нравился. Его принимали в гостиной – семья была «современная», несколько лет провела за границей. В гостиной он увидел миниатюрную Эйфелеву башню, фарфоровых молочниц и поверил, что здесь с ним дурно обращаться не станут.
   Его угостили чаем, печеньями – в общем, постарались, чтобы он чувствовал себя как дома. А уходя, он обернулся и увидел, что мать его друга взяла в руки тряпку. И уже протирает ею кушетку, на которой он сидел.
   Похоже, его кастовая принадлежность мгновенно становилась очевидной даже для тех, кому до нее и дела-то никакого не было. Однажды он играл в крикет на Майдане Неру и заметил старика, который простоял весь матч на окружающей поле стене, наблюдая за ним. А когда игра закончилась, подозвал Шанкару и несколько минут разглядывал его лицо, шею, запястья. Шанкара все это время стоял, ощущая полную свою беспомощность, просто смотрел на морщины, лучами расходившиеся от глаз старика.
   – Ты ведь сын Васудева Кинни и женщины-хойка, верно?
   Старик настоял на том, чтобы Шанкара немного прошелся с ним.
   – Твой отец всегда был упрямцем. Он ни за что не согласился бы на брак по сговору. В конце концов он нашел твою мать и сказал всем браминам: идите вы к черту. Нравится вам, не нравится, а я все равно женюсь на этой прекрасной женщине. Я-то понимал, чем все закончится, – тем, что ты окажешься выродком. Не брамином и не хойка. Я сказал об этом твоему отцу. Он меня не послушал.
   Старик похлопал его по плечу. Старик прикасался к нему так естественно и спокойно, что Шанкара решил: он не фанатик, не помешанный на своей касте человек, он просто рассуждает о печальной истине, основе нашей жизни.
   – У тебя тоже есть каста, – сказал старик. – Брамо-хойка, промежуточная. Священные книги упоминают о ней, и мы знаем, где-то она существует. Это целый народ, живущий отдельно от всех людей. Тебе следует поговорить с кем-нибудь из них, жениться на одной из их девушек. И тогда все снова будет хорошо, все будет нормально.
   – Да, сэр, – ответил Шанкара и сам не понял – почему.
   – Нынче каст уже нет, – с сожалением сообщил старик. – Брамины едят мясо. Кшатрии получают образование и пишут книги. Люди из низших каст переходят в христианство, в ислам. Ты ведь слышал о том, что произошло в Минакшипурами, не так ли? А полковник Каддафи пытается истребить индуизм, и христианские священники усердно помогают ему в этом.
   Пройдя еще немного, они пришли к остановке автобуса.
   – Ты должен отыскать твою касту, – сказал старик. – Твой народ.
   Он слегка приобнял Шанкару и залез в автобус, где сразу затеял свару с молодыми людьми, пытавшимися не подпустить его к сиденью. Шанкара почувствовал жалость к этому старому брамину. Сам он в жизни своей на автобусе не ездил, у него всегда был шофер.
   Вот человек более высокой, чем моя, касты, однако он беден, подумал Шанкара. И в чем же тогда смысл каст?
   Может быть, старик рассказал ему всего лишь небылицу? Если ты скажешь себе: каста – это не более чем выдумка, – исчезнет ли она, как дым; если скажешь: «я свободен» – поймешь ли, что был свободен всегда?

   Он прикончил четвертый коктейль. Его подташнивало.
   Покидая кафе-мороженое, он испытывал только одно желание – навестить Старую Судейскую дорогу. Посидеть под статуей темного Христа.
   Он оглянулся посмотреть, не идут ли за ним полицейские. Конечно, в такой день, как этот, приближаться к Христу и думать нечего. Полиция наверняка следит за всеми подходами к школе.
   И тут он вспомнил о Дэриле Д’Суза. Вот с кем ему следует повидаться! За все двенадцать лет учебы один только профессор Дэрил Д’Суза и отнесся к Шанкаре по-человечески.
   Впервые Шанкара увидел профессора на политическом митинге. Митинг этот состоялся на Майдане Неру в «День гордости и самовыражения хойка» и стал, как уверяла на следующий день газета, величайшим политическим событием в истории Киттура. Десять тысяч хойка заполнили Майдан, чтобы потребовать для себя прав самостоятельной прослойки общества и воздаяния за пять тысячелетий несправедливого обращения с ними.
   Первый оратор, вышедший к микрофону для разогрева толпы, говорил о проблеме языка. Официальным языком города, провозгласил он, должен стать тулу, язык простого человека, а не каннада, язык браминов.
   Последовала громовая овация.
   Профессора, который сам к хойка не принадлежал, пригласили на митинг, как человека постороннего, но сочувствующего. Он сидел на сцене рядом с Членом Парламента от Киттура, который как раз и был хойка – и предметом гордости их общины. В парламент он избирался трижды и даже состоял в младших членах кабинета министров. Хойка, все как один, считали это свидетельством того, что они вправе ставить перед собой самые высокие цели.
   Выступило еще несколько ораторов, предварявших главного, и, наконец, к микрофону приблизился Член Парламента. И закричал:
   – Хойка, братья и сестры, в прежние времена нас даже в храм не пускали, известно ли вам это? Священник стоял в дверях и говорил: ты низкорожденный!
   Он сделал паузу, чтобы это оскорбление смогло должным образом взволновать слушателей.
   – Низкорожденный! Прочь отсюда! Но с тех пор, как меня избрали в парламент, – избрали вы, мой народ, – разве смеют брамины так обращаться с вами? Разве говорят они вам «низкорожденные»? Мы составляем девяносто процентов населения этого города! Киттур – это мы! И если они нанесут нам удар, мы ответим ударом! Если они попытаются покрыть нас позором, мы…
   После его выступления кто-то в толпе узнал Шанкару. Его отвели в палатку, где отдыхал после произнесения речи Член Парламента, и представили как сына пластического хирурга Кинни. Великий человек, сидевший со стаканом в руке на деревянном стуле, с силой опустил стакан на столик, расплескав при этом спиртное. Он пожал Шанкаре руку и указал на землю рядом с собой: присядьте.
   – В свете вашего семейного положения и высокого положения в обществе, вы – будущее сообщества хойка, – сказал Член Парламента. И, помолчав, рыгнул.
   – Да, сэр.
   – Вы поняли, что я сказал? – спросил великий человек.
   – Да, сэр.
   – Будущее принадлежит нам. Мы составляем девяносто процентов населения этого города. С браминским дерьмом покончено, – сказал он и тряхнул в воздухе кистью руки.
   – Да, сэр.
   – И если они ударят вас, ответьте им ударом. Если они… Если они… – Рука великого человека описывала в воздухе круги, словно силясь помочь ему закончить начатое второпях предложение.
   Шанкаре хотелось вопить от радости. «Браминское дерьмо»! Именно так называл он это про себя, и надо же – Член Парламента, член кабинета министров Раджива Ганди говорит его, Шанкары, словами!
   Затем помощник великого человека вывел Шанкару из палатки.
   – Мистер Кинни, – помощник сжал руку Шанкары, – если бы вы смогли внести маленькое пожертвование, которое поможет нам провести сегодня вечерний прием. Какую-нибудь небольшую сумму…
   Шанкара пошарил по карманам. Пятьдесят рупий. Он отдал их помощнику. Тот низко поклонился и еще раз заверил Шанкару в том, что он – будущее сообщества хойка.
   Шанкара понаблюдал за происходившим вокруг. Сотни людей уже выстраивались в очереди, тянувшиеся к лоткам. Там бесплатно раздавали пиво и четвертушки рома – в виде награды тем, кто пришел на митинг и приветствовал ораторов криками. Шанкара неодобрительно покачал головой. Мысль о том, что он часть девяноста процентов населения, ему как-то не нравилась. И он вдруг подумал, что брамины-то, собственно говоря, беззащитны: прежняя элита Киттура жила ныне в постоянном страхе, она боялась, что хойка, банты, конканы, да кто угодно, отнимут ее дома, ее богатства. Сама усредненная нормальность хойка – все, что они делали, немедля обращалось в среднюю норму, обращалось просто по определению – внушала Шанкаре неприязнь.
   Наутро, почитав газету, он решил, что, пожалуй, был слишком строг к хойка. И, вспомнив о сидевшем на сцене профессоре, велел шоферу узнать, где тот живет. Он походил немного взад-вперед перед калиткой профессорского дома, потом открыл ее, подошел к двери и нажал на кнопку звонка.
   Дверь открыл сам профессор. Шанкара сказал:
   – Сэр, я – хойка. Вы единственный в городе человек, которому я доверяю. Мне хочется поговорить с вами.
   – Я знаю, кто вы, – ответил профессор Д’Суза. – Входите.
   Профессор Д’Суза и Шанкара уселись в гостиной, где у них состоялась продолжительная беседа.
   – Кто он, ваш Член Парламента? К какой касте принадлежит? – спросил профессор.
   Шанкару его вопрос поставил в тупик.
   – Он один из нас, сэр. Хойка.
   – Не совсем, – сказал профессор. – Он коллаба. Вам знакомо это название? Никаких хойка, мой дорогой друг, не существует. Эта каста состоит из семи субкаст. Последнее слово вам понятно? Субкаста? Хорошо. Член Парламента – коллаба, а это высшая из семи субкаст. Коллаба всегда были миллионерами. Работавшие в Киттуре британские антропологи с интересом отмечали этот факт еще в девятнадцатом столетии. Коллаба годами эксплуатировали остальные шесть субкаст. И вот пожалуйста, этот человек снова разыгрывает карту хойка, чтобы его переизбрали в парламент, чтобы он мог сидеть в Нью-Дели, в своем кабинете, и получать пухлые, набитые наличными конверты от бизнесменов, которым хочется открыть в Гавани новые пошивочные мастерские.
   Семь субкаст? Коллаба? Шанкара и не слышал о них никогда. Он изумленно смотрел на профессора.
   – В том-то ваше, индусов, и горе, – сказал профессор. – Вы – загадка даже для самих себя!
   Шанкара стыдился своей принадлежности к индусам: ведь всю эту гадость, систему каст, придумали его предки. И одновременно его раздражал Дэрил Д’Суза. Кто дал этому человеку право читать ему, Шанкаре, лекции о кастах? Как вообще смеют делать это христиане? Разве и сами они не индусы – до определенной степени? Вот и оставались бы индусами и боролись бы с браминами изнутри, но нет, они избрали путь полегче, перешли в христианство.
   Шанкара подавил раздражение, обратив его в улыбку.
   – Но как же нам быть с системой каст, сэр? Как избавиться от нее?
   – Одно из решений этой проблемы состоит в том, чтобы поступить по примеру наксалитов[7], которые просто-напросто устранили все высшие касты, – ответил профессор. Он обладал странным женским обыкновением макать в молоко большие круглые печенья и торопливо поедать их, пока они не раскисли. – Устраните систему – и вы сможете начать с чистого листа.
   «С чистого листа». Этот американский оборот очень понравился Шанкаре.
   – Я тоже считаю, что нам следует начать с чистого листа, сэр. Уничтожить кастовую систему и начать с чистого листа.
   – Вы нигилист, мой мальчик, – сказал, одобрительно улыбаясь, профессор. И впился зубами в мокрое печенье.
   Больше они не встречались: профессор помногу разъезжал, а Шанкаре заявиться к нему еще раз не позволяла застенчивость. Однако разговора с профессором он не забыл. И сейчас, одурело бродя по улицам и прислушиваясь к бурлению молочных коктейлей в своем животе, Шанкара думал: «Он – единственный, кто поймет, что я сделал. Я признаюсь ему во всем».

   Дом профессора был заполнен учащимися. Присутствовал также репортер из «Герольда Зари», задававший известному человеку вопросы о терроризме. На столе стоял черный магнитофон. Приехавший к дому на моторикше Шанкара затесался в толпу учащихся и стал наблюдать за происходящим.
   – Это несомненный акт нигилизма, совершенный одним из учеников школы, – говорил, не отрывая глаз от магнитофона, профессор. – Его следует изобличить и посадить в тюрьму.
   – Скажите, сэр, что говорит нам этот случай о сегодняшней Индии, сэр?
   – Перед нами пример нигилизма нашей молодежи, – ответил профессор Д’Суза. – Она запуталась, сбилась с пути. Она… (Пауза.) Она утратила нравственные ориентиры нашей нации. Забыла о наших традициях.
   Шанкара, задыхаясь от гнева, выскочил из дома профессора.
   Он снова поймал моторикшу, доехал до дома Шаббира Али, позвонил у двери. Дверь открыл бородатый мужчина в длинной североиндийской рубахе, из-под которой выглядывала волосатая грудь. Шанкара, никогда прежде отца Шаббира Али не видевший, не сразу понял, что это он самый и есть.
   – Я запретил ему даже разговаривать с дружками, – сказал отец. – Вы развратили моего сына.
   И он захлопнул дверь перед носом Шанкары.
   Стало быть, великий Шаббир Али, человек, который «обсуждает» с женщинами и играет с презервативами, заперт в своем доме. Собственным отцом. Шанкара едва не расхохотался.
   Моторикши ему уже надоели, поэтому он позвонил по телефону-автомату домой и велел прислать за ним машину к дому Шаббира Али.
   Вернувшись домой, он прошел в свою спальню и заперся в ней. Лег на кровать. Снял с телефона трубку, положил ее обратно, сосчитал до пяти и снял снова. В конце концов прием сработал. В Киттуре это все, что вам нужно сделать, чтобы влезть в чужую жизнь.
   Теперь он мог прослушивать «кросс-соединения».
   Телефонная линия потрещала-потрещала и ожила. Разговор шел между мужчиной и женщиной, – возможно, мужем и женой. Языка их Шанкара не понимал, – малайялам, решил он, а разговаривают, скорее всего, муслимы. Интересно о чем. Может быть, мужчина жалуется на здоровье или женщина просит у него денег на хозяйственные нужды? Но зачем говорить об этом по телефону? А вдруг мужчина живет не в Киттуре? Впрочем, где бы они ни жили и о чем бы ни разговаривали на непонятном ему языке, Шанкара слышал в их разговоре интимные нотки. Хорошо иметь жену или подругу, думал он. Не приходится все время сидеть одному. Если бы у него был хоть один настоящий друг! Тогда бы он, наверное, и бомбу подкладывать не стал, и не оказался бы теперь в такой беде.
   Внезапно тон мужчины изменился. Он перешел на шепот.
   – По-моему, на линии кто-то сопит, – сказал он (так, во всяком случае, решил Шанкара).
   – Да, ты прав. Нас подслушивает какой-то извращенец, – ответила женщина (так, во всяком случае, решил Шанкара).
   Мужчина повесил трубку.
   «Я получил в наследство худшее, что есть в обеих кастах, – думал Шанкара, лежа на кровати и все еще прижимая к уху трубку. – Тревоги и страх браминов и склонность хойка действовать, не подумав. И это худшее сплавилось воедино, породив на свет урода – меня».
   Он сходит с ума. Да, так и есть. Ему захотелось снова покинуть дом. Вот только не заметил ли шофер, до чего он неспокоен?
   Чтобы шофер не увидел его, он выскользнул из дома черным ходом.
   «Да шофер, скорее всего, ничего и не заподозрил, – сказал себе Шанкара. – Скорее всего, он считает меня бесполезным богатым щенком, таким же, как Шаббир Али».
   Все эти богачи подобны Шаббиру Али, с горечью думал он, все живут, соблюдая что-то вроде закона. Говорят обо всем, но ничего не делают. Хранят дома презервативы, однако в дело их не пускают, хранят детонаторы, но не взрывают их. Одни разговоры, разговоры и разговоры. Вот и вся их жизнь. Вроде соли на ванильном мороженом. Они посыпают мороженое солью и выставляют его напоказ, но никто из них лизать эту соль не собирается! Мы же пошутили! И насчет бомб да взрывов – это тоже были одни разговоры. Если тебе известен закон, ты понимаешь: все это лишь разговоры. Только он, Шанкара, и воспринимал их всерьез, думал, что они трахают баб и бомбы взрывают. А закона он не знал, потому что по-настоящему не был для них своим – ни для браминов, ни для хойка, ни даже для испорченных щенков.
   Шанкара принадлежал к тайной касте – брамо-хойка. Пока ему удалось найти лишь одного ее представителя – себя самого, но и это обособляло его от всех каст, какие создало человечество.

   Он снова взял моторикшу, доехал до начальной школы и, убедившись, что никто за ним не следит, поднялся, глядя в землю и держа руки в карманах, по Старой Судейской дороге.
   Раздвигая ветви деревьев, он дошел до статуи Христа и сел на землю. В воздухе все еще стоял сильный запах удобрения. Шанкара закрыл глаза, попытался успокоиться – не получилось, он задумался о самоубийстве, произошедшем здесь многие годы назад. О самоубийстве ему рассказал Шаббир Али. Неподалеку от дороги – может быть, даже на этом самом месте – нашли повесившегося на ветке дерева человека. Под ним лежал чемодан, открытый. В чемодане полицейские обнаружили золотые монеты и записку: «В мире без любви самоубийство – единственный путь преображения». Имелось там и письмо, адресованное жившей в Бомбее женщине.
   Шанкара открыл глаза. Он словно видел прямо перед собой мужчину из Бомбея, висящего, помахивая ногами, под взглядом Христа.
   И он задумался: не ждет ли и его такая же участь? Не закончится ли все тем, что его повесят по приговору суда?
   И Шанкара снова припомнил всю череду роковых событий. После разговора в доме Шаббира Али он поехал в Гавань. Спросил там, как найти Мустафу, продавца удобрений, его направили на рынок. Отыскав ряд зеленщиков, он снова спросил Мустафу и услышал в ответ: «Поднимись наверх». Поднявшись по лестнице, он переступил порог наитемнейшего помещения, наполненного, как ему показалось, тысячью одновременно кашлявших людей. Он тоже закашлялся. Когда глаза его привыкли к темноте, он понял, что это склад перца. Вдоль закопченных стен стояли огромные мешки; рабочие, непрестанно кашляя, ворочали их. Он снова спросил:
   – Где здесь Мустафа?
   Мужчина, лежавший прямо у двери в тележке с подвядшими овощами, махнул рукой в сторону.
   Пройдя в указанном ему направлении, Шанкара увидел троих мужчин, игравших за круглым столом в карты.
   – Мустафы нет, – сказал один из них, узкоглазый. – А что тебе нужно?
   – Мешок удобрения.
   – Зачем?
   – Чечевицу выращивать, – ответил Шанкара.
   Узкоглазый усмехнулся:
   – И все?
   – Нет. Вообще бобовые. Фасоль. И горох.
   Узкоглазый усмехнулся снова. Потом положил карты на стол, отошел куда-то, приволок здоровенный мешок и поставил его перед Шанкарой.
   – В чем еще нуждаются твои бобовые?
   – В детонаторе, – ответил Шанкара.
   Двое оставшихся за столом мужчин тоже положили карты. Одновременно.
   В комнатушке, упрятанной в самой глубине дома, ему показали детонатор, объяснив, как выставлять на нем время и включать таймер. Денег, которые имел при себе Шанкара, не хватило, поэтому через неделю он снова приехал на рынок, а оттуда отправился на моторикше, везя мешок и детонатор, к началу Старой Судейской дороги. И спрятал свои покупки вблизи статуи Христа.
   Затем в одно из воскресений он побродил вокруг школы. Все было, как в фильме «Мотылек», одном из его любимых, в той сцене, где герой планирует побег из тюрьмы, – так же волнующе. Он словно впервые увидел свою школу, увидел примечающими все тонкости глазами беглеца. А после этого, в тот самый роковой понедельник, принес в школу мешочек с удобрением, приладил к нему детонатор, поставил его на час дня и засунул мешочек под стол в заднем ряду, зная, что там никто никогда не сидит.
   И стал ждать, считая минуты, точь-в-точь как герой «Мотылька».

   В полночь зазвонил телефон.
   Шаббир Али.
   – Лазрадо вызывает нас в свой кабинет, друг! Завтра утром!
   Явиться в его кабинет надлежало всем пятерым. Там и полицейские будут.
   – Он хочет проверить нас на детекторе лжи. – Шаббир сделал паузу, а потом вдруг завопил: – Я знаю, что это ты! Почему ты не признался? Почему сразу не признался?
   Шанкара похолодел.
   – Иди ты на хер! – рявкнул он и бросил трубку.
   И тут же подумал: господи, значит, Шаббир все знал. Ну конечно! Все они знали. Вся их дурная компания. И к этому времени они наверняка раззвонили о нем по всему городу. Надо признаться прямо сейчас, подумал он. Та к будет лучше всего. Может, полиция даст ему какую-нибудь поблажку за то, что он сам во всем покаялся. И он набрал «100», полагая, что это номер полиции.
   – Будьте добры, мне нужно поговорить с заместителем генерального инспектора.
   – Ха?
   За этим последовало недоуменное повизгивание.
   Решив, что так его поймут быстрее, Шанкара перешел на английский:
   – Я хочу признаться. Это я подложил бомбу.
   – Ха?
   Еще одна пауза. Его перевели на другой номер.
   Он повторил то же самое другому человеку.
   Еще одна пауза.
   – Проститепроститепростите?
   Шанкара в отчаянии бросил трубку. Идиотская индийская полиция – они там даже на звонок по-человечески ответить не умеют; как же им, черт побери, удастся поймать его?
   Телефон зазвонил снова. Ирфан, один из близнецов.
   – Нам только что позвонил Шаббир, друг, говорит, это мы сделали. Я не делал! И Ризван тоже! Шаббир все врет!
   И тут он понял: Шаббир обзванивал всех подряд и каждого обвинял во взрыве – надеялся вытянуть из кого-нибудь признание. А он едва не попался в эту ловушку! И теперь у него появился новый повод для тревоги: что, если полиции удастся установить, кто звонил по «100»? Мне нужен план, думал он, план. Да, так он и сделает – если его найдут, он скажет, что хотел донести на Шаббира Али. «Шаббир – муслим, – так он им скажет. – Он хотел покарать Индию за Кашмир».
   На следующее утро Лазрадо ждал их в кабинете директора школы, рядом с восседавшим за своим столом отцом Альмейда. Оба вглядывались в пятерых подозреваемых.
   – У меня пудут научные улики, – заявил Лазрадо. – На остатках помпы сохранились отпечатки пальцев.
   И, почувствовав, что подозреваемые ему не поверили, прибавил:
   – Отпечатки пальцев уцелели даже на хлепах, найденных в гропнице фараона! Они неуничтожимы. Мы найдем долпаёпа, подложившего попму, пудьте уверены.
   И он поднял перед собой обвиняющий перст:
   – Вы, Пинто, вы же христианин! Стыд и позор!
   – Я этого не делал, сэр, – сказал Пинто.
   «Может, и мне стоит воскликнуть что-нибудь в этом роде, – подумал Шанкара, – тоном обиженной невинности. На всякий случай».
   Лазрадо пронзал мальчиков взглядом, надеясь, что виновный выдаст себя. Проходили минуты. И Шанкара понял: нет у него никаких отпечатков. И детектора лжи тоже нет. Он просто впал в отчаяние. Его унизили, высмеяли перед всей школой, обратили в шута – и он жаждет мести.
   – Долпаёпы! – возопил вдруг Лазрадо. А затем дрожащим голосом прибавил: – Смеетесь надо мной, да? Пока надрываете, потому что я не выговариваю пукву «пэ»?
   Мальчики уже едва удерживались от хохота. Даже директор, увидел Шанкара, и тот потупился, стараясь не рассмеяться. И Лазрадо понимал это, по лицу было видно. Над ним всю жизнь смеялись из-за присущего ему дефекта речи, думал Шанкара. Потому он и сволочится на уроках. А теперь бомба уничтожила труд всей его жизни: он никогда уже не сможет с гордостью, пусть даже неоправданной, оглядываться на прожитые им годы, как оглядываются другие профессора, никогда не сможет сказать на торжественном вечере, посвященном его уходу на пенсию: «Мои ученики, хоть я и пыл с ними строг, люпили меня». Кто-нибудь непременно прошепчет за его спиной: ну да, любили так сильно, что даже бомбу в твой класс подложили!
   И внезапно Шанкара подумал: ну почему я не оставил его в покое? Зачем унизил – так же, как унижают меня и мою маму?
   – Это сделал я, сэр.
   Все повернулись к Шанкаре.
   – Это сделал я, – повторил он. – Отпустите других мальчиков и накажите меня.
   Лазрадо ударил кулаком по столу:
   – Ты издеваешься надо мной, уплюдок?
   – Нет, сэр.
   – Конечно, издеваешься! – завопил Лазрадо. – Шутки строишь! Хочешь пуплично высмеять меня!
   – Нет, сэр, я…
   – Заткнись! – выкрикнул Лазрадо. – Заткнись!
   И, согнув палец, погрозил им всей комнате сразу:
   – Долпаёпы! Долпаёпы! Упирайтесь вон!
   Шанкара и четверо невиновных вышли из кабинета. Шанкара видел: они тоже не поверили его признанию, тоже решили, что он смеялся учителю в лицо.
   – Это уж перебор, – сказал Шаббир Али. – Для тебя и вправду нет ничего святого, друг.
   Шанкара курил, стоя у здания школы. Он ждал Лазрадо. Когда отворилась дверь служебного входа и профессор химии вышел из нее, Шанкара бросил сигарету на землю, раздавил ее носком полуботинка. И некоторое время смотрел на учителя, жалея, что никакой возможности подойти к старику и извиниться у него нет.

День второй (вечер): Маячная гора (ее подножие)

   Рядом со школой вы увидите беленую мечеть, построенную во времена султана Типу. Согласно местной легенде, в ней предавали пыткам христиан из Валенсии, заподозренных в симпатиях к британцам. Мечеть является предметом юридического спора школьных властей с местной мусульманской общиной – обе стороны претендуют на владение землей, на которой она стоит. Исповедующим ислам ученикам школы разрешается покидать каждую пятницу классы, чтобы посвятить в этой мечети один час намазу, – при условии, что они представят письменные ходатайства своих отцов или – если отцы их работают в Заливе – опекунов мужского пола. От находящейся перед мечетью автобусной остановки можно доехать автобусом-экспрессом до Деревни Соляного Рынка.
   Вблизи мечети расположены по крайней мере четыре лотка, с которых пассажирам автобусов продают сок сахарного тростника, а также приготовленные по-бомбейски бельпури и чармури.

   Без десяти девять громкий дребезг школьных звонков уведомил всех, что утро нынче не простое – Утро Мучеников, тридцать седьмая годовщина дня, в который Махатма Ганди пожертвовал своей жизнью ради того, чтобы могла жить Индия.
   В тысячах миль отсюда, в самом сердце страны, в холодном Нью-Дели, президенту предстояло вот-вот склонить голову перед священным вечным огнем. И звонки, отдававшиеся эхом по всему величавому готическому зданию начальной школы Святого Альфонса – по всем его тридцати шести классам со сводчатыми потолками, двум надворным уборным, лаборатории химии и биологии, а также трапезной, в которой завершал завтрак кое-кто из священников, – известили школу о том, что и ей пора сделать то же самое.
   Сидевший в учительской мистер Д’Мелло, заместитель директора школы, сложил газету – шумно, как пеликан складывает крылья. Бросив ее на сандаловый стол, мистер Д’Мелло не без труда – мешал живот – поднялся на ноги. Он был последним из преподавателей, еще остававшимся в учительской.
   Шестьсот двадцать три мальчика, вытекая из классов, выстроились в длинную шеренгу, которая начала продвигаться к Сборной площади. И спустя десять минут они образовали геометрический узор, частую решетку, в центре которой возвышался флагшток.
   Рядом с флагштоком стоял старый деревянный помост. А рядом с помостом встал мистер Д’Мелло и, набрав в легкие воздуху, крикнул:
   – Вни-ма-нннье!
   Ученики замерли. Бум! Это их ступни ударили в землю площади. Утро изготовилось к торжественной церемонии.
   Почетный гость ее спал. С верхушки флагштока свисал государственный триколор, обмяклый и какой-то жеваный, нисколько не интересующийся устроенным в его честь торжеством. Старый школьный служитель, Альварец, дернул за синий шнур, и неподатливая тряпица уважительно напряглась.
   Мистер Д’Мелло махнул флагу рукой, и легкие его снова раздулись:
   – Са-лююют!
   Деревянный помост начал звучно потрескивать – это по ступенькам его поднимался отец Мендонза, директор начальной школы. По знаку мистера Д’Мелло он откашлялся в фонивший микрофон и приступил к произнесению речи о величии юной жизни, отданной за свою страну.
   Вереница черных ящиков разносила, усиливая, подрагивавший голос директора по площади. Мальчики слушали речь как завороженные. Иезуит говорил о том, что кровь Бхагата Сингха и Индиры Ганди оплодотворила землю, на которой они сейчас стоят, и гордость переполняла их.
   Мистер Д’Мелло, натужно щурясь, вглядывался в маленьких патриотов. Он знал – весь этот вздор может в любое мгновение прийти к концу. Тридцать три года, проведенные им в школе для мальчиков, позволили ему постигнуть все тайны человеческой природы.
   Директор школы подбирался, запинаясь, к главной части своей утренней речи.
   – Вы, разумеется, знаете, что в День Мучеников правительство снабжает все школы нашей страны билетами, которые позволяют ученикам смотреть в следующее воскресенье, в «День бесплатного кино», любые фильмы, – сказал он.
   Площадь словно пронизал электрический ток. Мальчики даже дышать перестали.
   – Однако в этом году… – тут голос директора школы дрогнул, – «Дня бесплатного кино», к сожалению, не будет.
   Миг – ни звука. Затем вся площадь испустила громкий, мучительный, неверящий стон.
   – Правительство совершило ужасную ошибку, – продолжал, желая объяснить, в чем дело, директор школы. – Ужасную, ужасную ошибку… Оно попыталось направить вас в Дом Греха…
   Мистер Д’Мелло не понимал, о чем, собственно, талдычит директор. Пора уже было покончить с речью и вернуть щенков в классы.
   – Я не могу найти слов, которые позволят описать вам… это кошмарное недоразумение. Мне очень жаль. Я… мы…
   Мистер Д’Мелло уже искал взглядом Гириша, но тут его внимание привлек беспорядок, возникший на дальнем краю площади. Ну вот, неприятности начались. Заместитель директора сумел спуститься, преодолевая сопротивление своего живота, с помоста, а затем с неожиданным проворством пронизал ряды мальчиков и вскользнул в опасную зону. Школьники оборачивались, привставая на цыпочки, чтобы посмотреть, как он продвигается на зады площади. Правая рука его подергивалась.
   Бурой расцветки собака поднялась на площадь с раскинувшихся внизу спортивных площадок и теперь скакала за спинами мальчиков. Некоторые из них, несомненные смутьяны, негромко посвистывали и прищелкивали языками, пытаясь подманить ее поближе.
   – Немедленно прекратить! – Д’Мелло, уже хватавший ртом воздух, топнул ногой, норовя припугнуть собаку. Но забалованное животное ошибочно приняло приближение толстяка за новую потачку. Учитель бросился к собаке, и та отпрянула, однако, едва он остановился, чтобы перевести дыхание, снова прыжками понеслась к нему.
   Мальчики уже гоготали не таясь. Волны смуты гуляли по площади. В громкоговорителях вихлялся голос впадавшего в отчаяние директора школы.
   – …вам не следует выходить из рамок приличия… «День бесплатного кино» – это привилегия, а не право…
   – Камнем ее! Камнем! – крикнул кто-то Д’Мелло.
   И охваченный паникой учитель подчинился. Хрясь! Камень попал собаке в живот. Она завизжала от боли – учитель увидел в ее глазах укор: какое вероломство! – а затем бросилась наутек, вниз по ступенькам, к спортивным площадкам.
   Живот мистера Д’Мелло стянул приступ тошноты. Бедное животное ранено. Обернувшись, он увидел море ухмыляющихся мальчишеских лиц. Это обладатель одного из них подстрекнул его бросить камень в собаку. Мистер Д’Мелло бросился к ним, наугад сцапал какого-то мальчишку, с миг помедлил, дабы убедиться, что это не Гириш, и наотмашь ударил его, дважды.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →