Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Более трети курильщиков во всем мире – китайцы.

Еще   [X]

 0 

Клеопатра. Последняя царица Египта (Вейгалл Артур)

Артур Вейгалл – член экспедиции лорда Карнарвона, открывшего миру гробницу Тутанхамона, – был известным знатоком древностей Египта. Ученый и писатель, он создал объемный и прекрасный портрет самой необыкновенной женщины Античности.

Год издания: 2010

Цена: 99.9 руб.



С книгой «Клеопатра. Последняя царица Египта» также читают:

Предпросмотр книги «Клеопатра. Последняя царица Египта»

Клеопатра. Последняя царица Египта

   Артур Вейгалл – член экспедиции лорда Карнарвона, открывшего миру гробницу Тутанхамона, – был известным знатоком древностей Египта. Ученый и писатель, он создал объемный и прекрасный портрет самой необыкновенной женщины Античности.
   Клеопатра пришла к власти в восемнадцать лет, она говорила на семи языках, возродила обряды древней религии Египта и приняла символ божественной сущности Матери-богини Хатхор, дочери Великого Ра. Бесстрашная, властолюбивая и обаятельная, она была очень любима своим народом. Деловая, с острым, проницательным умом, царица всеми возможными средствами отстаивала права женщин и оказывала поддержку правительницам маленьких и слабых государств.


Артур Вейгалл Клеопатра. Последняя царица Египта

Завеса тайны над Клеопатрой поднята

   И будет;
   И мой покров еще не поднимал
   Ни один смертный.
Богиня Нейт
   Разве какая-нибудь женщина за всю историю человечества так владела умами и воображением людей, как Клеопатра VII, последняя царица Египта? И чей еще образ женственности господствовал так успешно и так долго? Почитаемая при жизни как богиня (такова египетская традиция – все фараоны обожествлялись. И представители македонской династии Птолемеев (последней в ней стала Клеопатра) не оказались исключением. – Ред.), Клеопатра продолжала быть объектом поклонения, и даже три века после Христа люди курили фимиам и приносили в ее честь жертвы как Царице Небес. В умах и сердцах простых людей ее образ оставался жить и все более и более превращался в олицетворение женского совершенства. Поэты один за другим воспевали ее неземную красоту, распространяя легенду о ней в страстных хвалебных одах. Шекспир, величайший из драматургов, грезил о Клеопатре как о «царственной возлюбленной».
Возраст не может лишить ее свежести, а привычка
Не может лишить новизны ее бесконечную многогранность.
Другие женщины пресыщают собой, а она заставляет испытывать голод;
Самые низменные вещи настолько приличествуют ей,
Что святые отцы благословляют ее, когда она предается распутству.

   Ее полюбил величайший завоеватель и искусный политик всех времен Гай Юлий Цезарь, тот, кого не могли уничтожить ничьи воинства и армии.
Она заставила великого Цезаря положить свой меч на ложе.
Он вспахал ее, и она дала урожай.

   Цезарю Клеопатра родила его единственного законного сына Цезариона.
   Ради Клеопатры наследник Цезаря Марк Антоний лишился власти над римским миром и считал, что хорошо ею распорядился. «За поцелуями мы позабыли о царствах и провинциях» – так с полным основанием могли сказать они.
   Артур Вейгалл в своем самом полном биографическом произведении «Жизнь и эпоха Клеопатры, царицы Египта» классически оживляет динамичный рассказ о ее кровосмесительном происхождении (это тоже древняя египетская традиция. – Ред.) и браках, внебрачных связях, убийствах, детях и ее чрезмерных амбициях, которые охватывали окружающий мир, пока в возрасте тридцати девяти лет она не совершила самоубийство. Произведение Вейгалла уже давно считается наиболее точным отображением тех времен, когда властвовала Клеопатра, и той страсти, которую она вселила не только в сердца Цезаря и Антония, но и в души мужчин наших дней. Ни в какой другой биографии нельзя получить такую полную и подробную информацию о личности Клеопатры, о ее деятельности, достижениях, поражениях, трагедии, а также об эпохе и людях, окружавших ее.
   Подобно Александру Македонскому, в армии которого ее предок Птолемей Лаг служил военачальником, Клеопатра мечтала о завоевании Индии, об обладании огромной империей, воспроизводящей в больших масштабах древнюю империю фараонов. В отличие от своих предшественников – убийц, прелюбодеев, преступников, замешанных в инцесте, – она создала при жизни живую легенду о себе, завоевав верность и поддержку своих подданных – египтян. Жители Александрии, греки, македонцы и евреи, ненавидели ее, потому что она искала и добилась преданности местных жителей – египтян, которых потомки греко-македонских завоевателей эксплуатировали на протяжении трех веков (Александр Великий занял входивший с 525 г. до н. э. [с перерывом в 405–341 гг. до н. э.] в состав иранской империи Ахеменидов Египет без боя в 332 г. до н. э. С 323 г. до н. э., после смерти Александра, Египет оказался под властью Птолемея Лага, в 305 г. до н. э. принявшего титул царя. – Ред.).
   Рожденная в 69 г. до н. э., она пришла к власти в восемнадцатилетнем возрасте, выйдя замуж за своего брата Птолемея XII, которому в то время было десять лет, и возродила древние обряды и религию Египта. В начале своего правления Клеопатра совершила путешествие вверх по Нилу. В Верхнем Египте на нее были возложены рога Матери-богини Хатхор (центр культа Хатхор [богиня небес, земли и загробного мира, изображалась в образе коровы или женщины с рогатой головой коровы] находился в Дендере. – Ред.), символ божественной сущности, которые она передала сыну Цезаря Птолемею XIV (или, по другой хронологии, XV). С восемнадцати лет Клеопатра говорила и действовала как царица и богиня, принимая подношения в обеих ипостасях. По всему миру в ее честь возводились храмы, и сам Юлий Цезарь поставил на форуме (площадь в Древнем Риме, центр общественно-политической жизни того времени. – Пер.) на месте поклонения своей прародительнице Венере Генетрикс (Юлий Цезарь ввел почитание богини Венеры как Венеры Генетрикс – покровительницы материнства и брака. – Ред.), шокировав Рим, статую Клеопатры. Единственная из греко-македонской династии Птолемеев (Лагидов), она говорила на египетском языке так же хорошо, как и на семи других языках, и этот факт, соединившись с ее властолюбивым характером, завоевал ей глубокое уважение и любовь угнетенных египетских крестьян.
   Ее власть охватывала все Восточное Средиземноморье; Рим опасался ее силы. До самой смерти Клеопатры в 30 г. до н. э., после того как Октавиан нанес ей и Антонию поражение в морском сражении при Акции в 31 г. до н. э., коренное население Египта было готово подняться против римлян на ее защиту. Подобно Наполеону, оказавшемуся в схожих обстоятельствах (в 1814 г., когда русские и их союзники взяли Париж, и в 1815 г. после поражения от англо-голландской армии Веллингтона и пруссаков Блюхера при Ватерлоо. – Ред.), Клеопатра запретила это проявление верности ей, чтобы предотвратить кровопролитие. Однако после смерти Клеопатры в августе 30 г. до н. э., движимые желанием отомстить, египтяне восстали и многие нашли свою смерть от коротких мечей легионеров непобедимых римских легионов. Клеопатра была настолько любима народом, что когда Октавиан распорядился уничтожить ее статуи, то неизвестный человек выкупил их за 200 талантов, что в настоящее время превышает сумму миллион долларов. (В талантах, принятых Александром Македонским [1 талант = 25,9 килограмма серебра], это 5180 килограммов серебра, что в ценах на конец 2009 – начало 2010 г. [17–20 долларов за тройскую унцию (31,1 грамма)] составляет около 3 миллионов долларов. – Ред.)
   История ее жизни чрезвычайно поразительна. Природа не наделила Клеопатру совершенной внешностью для великой искусительницы, но на свете не было более прекрасной женщины. Будучи далека от идеала красоты, она тем не менее внушала к себе глубочайшую верность и любовь особенно благодаря своему чувственному голосу и личности, своим обольщающим капризам и своей живой способности к получению от жизни удовольствий, которая, по-видимому, была особым талантом Клеопатры. Она могла вести бесконечные оргии, участвовать в абсурдных розыгрышах, растворять в кислоте бесценные жемчужины, охотиться, рыбачить или идти на войну – и все это с непринужденным изяществом, которое делало ее незаменимой для очарованных ею талантливых мужчин. Все это Клеопатра проделывала, ни на миг не теряя из виду свою главную цель – восстановление и возвращение огромной империи ее семье и принятому ею под свое крыло народу, египтянам.
   Клеопатра была образованной женщиной и обладала практичным умом; она тщательно изучала мышление того времени. Она была автором книг по философии, единицам веса, измерений и монетной системе, а также книг о прическах и косметике. У Галена сохранился любопытный рецепт Клеопатры для лечения облысения. Возможно, это был тот самый рецепт, который она составила для Цезаря, который скрывал свою плешивую макушку под лавровым венком императора. В качестве лечения Клеопатра советовала: «Истолочь красную серу с мышьяком и смешать со смолой дуба. Положить смесь на тряпицу и прикладывать, предварительно хорошенько намылив лысое место. Я смешивала вышеозначенные ингредиенты со взбитой селитрой, и средство имело хорошее действие… Следующий рецепт самый лучший при выпадении волос, когда его наносят вместе с маслом или помадой; действенно при выпадении ресниц или при полном облысении. Он просто чудесный. Одна часть сожженных домашних мышей, одна часть сожженной виноградной лозы, одна часть сожженных зубов лошади, одна часть медвежьего жира, одна часть костного мозга оленя, одна часть коры тростника. Все это в сухом виде раздробить и смешивать с большим количеством меда до тех пор, пока смесь не приобретет консистенцию меда. Затем нужно смешать с этим медвежий жир и костный мозг оленя (растопив), и это средство следует положить в медную флягу и втирать его в облысевшую часть головы до тех пор, пока на ней не начнут расти волосы».
   Алхимики и суеверные авторы I в. н. э. твердо верили, что Клеопатра владела философским камнем, который давал ей возможность превращать простые металлы в золото. Безусловно, ее расточительство не знало границ, а ее богатство казалось неисчерпаемым. В экзотическом окружении Клеопатры была труппа cinaedi (кинеды [гр.] – предающиеся противоестественным половым сношениям. – Ред.), которые, вероятно, были евнухами или кастратами. Таких людей нанимали аристократы того времени и сама Клеопатра, вероятно, для того, чтобы избежать риска при сбрасывании сексуального напряжения, так как они ограничивались извращенными действиями. Ее фаворитом был евнух по имени Челидон. Но несомненно, рассказы об эротических похождениях Клеопатры были преувеличены. По-видимому, ее интересовали в основном политика и экономика, ее амбиции выходили за пределы простой сексуальности или любви. Она знала, как надо подчинять себе мужчин и привязывать их к себе всеми уловками и приемами Афродиты, но при этом не теряла ни головы, ни сердца.
   Всеми возможными способами она отстаивала права женщин, особенно в политических ситуациях. Будучи деловой женщиной с острым и проницательным умом, Клеопатра сама работала на нескольких шерстопрядильных фабриках с помощью своих служанок и оказывала поддержку различным царицам маленьких государств, таким как Александра Иудейская, в пресечении попыток их супругов узурпировать их власть.
   Однако, какой бы образованной, преданной искусству и широкомасштабному строительству ни была Клеопатра, она тоже неизбежно вела династическую игру. Ее муж и брат Птолемей XIII утонул; своего второго брата Птолемея XIV, за которого она тоже вышла замуж, она приказала отравить, а затем убила свою сестру Арсиною. Клеопатра, согласно традиции египетских фараонов и династии Птолемеев, жила в кровосмесительном браке со своими братьями и, возможно, со своим странным отцом Птолемеем XI Авлетом. Начиная с первой династии фараонов Древнего Египта, около 3200 г. до н. э., в царской семье сочетались браком мать с сыном, отец с дочерью, брат с сестрой без каких-либо опасных последствий для потомства. (Это через несколько поколений приводило к вырождению и пресечению династии. – Ред.)
   В венах Клеопатры, вероятно, текла и толика сирийской крови, так как ее бабушка, любовница ее деда Птолемея Латира, была из этого народа. Клеопатра, несомненно, имела македонские, греческие и иранские гены, но ни одна капля египетской крови не запятнала ее белоснежные одежды или кожу.
   Ее эпоха была временем великого распутства, когда женщины благородного происхождения даже обучали собак доставлять им удовольствие, когда был широко распространен гомосексуализм, в частности педерастия, а у представителей высших классов чаще рождались незаконные дети, нежели законные. Тем не менее змей Нила предстает в виде преданной матери и возлюбленной. Цезарю она родила сына, а Марку Антонию близнецов, мальчика и девочку, а позднее еще одного сына.
   В возрасте четырнадцати лет она мимолетно встретилась с Марком Антонием, который в то время был привлекательным мужественным легатом под командованием Габиния и находился в Египте. Очевидно, Антоний так и не забыл ее, и, после того как Цезарь, его господин, был безжалостно убит заговорщиками, он взял на себя не только роль Цезаря в мировой политике и поставил перед собой его амбициозную цель завоевать Парфию и Индию, но и заменил своего владыку и хозяина в объятиях несравненной Клеопатры. На эллинистическом Востоке они вместе изображали Диониса и Афродиту, а перед египтянами представали как Осирис и Исида. После своего бракосочетания в 37 г. до н. э. они переименовали своих близнецов в Гелиоса и Селену, Солнце и Луну.
   Клеопатра создала легенду, такую же великую, как и Александр. Ее поклонники ошибочно приписывали ей чудеса, а также строительство дворца и маяка, возведение Александрийского Гептастадиума (дамба, которая соединяла остров Фарос с мысом на материке. – Пер.) и создание канала, который провел воду в Александрию. В XII в. коптский епископ Иоанн из Никиу сказал, что она сделала больше, чем любой царь, который правил до нее, что она была «самой прославленной и мудрой из женщин… великой сама по себе, а также благодаря своим достижениям, демонстрировавшим мужество и силу». Клеопатра играла роль дочери Ра, и ей почти удалось возродить древнюю египетскую империю фараонов.
   Тем не менее она, олицетворявшая женскую силу, не моргнула и глазом, когда ее отец убил одну сестру, в то время как ее другую сестру в цепях римляне вели на Капитолийский холм, празднуя победу Цезаря, мимо глумящихся, издевающихся толп народа, и тогда, когда рабы умирали от яда, чтобы она могла испытать наиболее эффективный метод ухода из жизни. Ее научное любопытство, по-видимому, почти не знало границ; в Талмуде рассказывается о том, как Клеопатра приказывала вскрывать животы беременным женщинам, чтобы определить тот момент, когда эмбрион превращается в утробный плод, то есть то время, когда душа входит в тело.
   Римская пропаганда называла ее «позором Египта, фурией смерти Лация (древняя область в Италии, где возник и окреп Рим. – Пер.), чья порочность дорого обошлась Риму. Точно так же, как опасная красота спартанской царицы Елены привела к уничтожению Аргоса и Трои, Клеопатра разжигала страсти в Италии. Ее погремушка (намек на хвост гремучей змеи, которая позднее погубила ее (автор ошибается – эти змеи в Африке не водятся. Клеопатра использовала для самоубийства египетскую кобру, известную также как гая или настоящий аспид [Naja haje]. – Ред.) (здесь игра слов, имеется в виду шумный, веселый образ жизни Клеопатры. – Пер.), ужасала Капитолий – может ли такое быть?.. Вопрос стоял так: должна ли миром править женщина, которая даже не является римлянкой». Но даже они вынуждены были галантно признать: «Кто может отказать Антонию в прощении его безрассудной страсти, когда даже стойкое сердце Цезаря запылало?» Для великого поэта Горация Клеопатра была женщиной «достаточно сумасшедшей, чтобы вынашивать самые фантастические надежды, будучи любимицей судьбы». И все же в конце резкой обличительной речи против египетской царицы он согласился с тем, что «эта женщина не робкого десятка!».
   Римляне пытались заклеймить ее как пьяницу. На самом деле она носила на пальце кольцо с ликом богини Меты (невоздержанность), выгравированном на аметисте, камне трезвости, для того чтобы предотвратить опьянение и достичь того вида экстаза, который известен как божественная мудрость. Более того, оно указывало на то, что Клеопатра была последовательницей Диониса и его мистерий. Она не только познакомила Рим со всеми возможными пороками, но и научила римлян многим мудростям египтян.
   Клеопатра встретила смерть с большим мужеством, чем можно было бы ожидать от такой роскошной женщины: она положила себе на грудь ядовитую змею, божественного посланца своего отца Ра, и приняла ее укус скорее как освобождение, нежели как наказание. Когда Клеопатра, умирая, легла на свою золотую кушетку, ее служанка Хармиона тоже совершила самоубийство после того, как надела венец на голову своей царицы. Еще одна из служанок Клеопатры по имени Ирада добровольно последовала за ней. О скольких правителях в истории человечества можно сказать, что их ближайшие слуги предпочли смерть жизни без них?
   После этого даже в наши дни в Египте называют Клеопатру, Богиню Очарования, просто Царицей, как будто другой никогда и не было.

   Сидни Холперн

Часть первая
Цезарь и Клеопатра

   Ничто не тронуло бы Цезаря, но красота Клеопатры поддержала ее просьбу, и она добилась своего. Ее судья был подкуплен, и с ним она провела ночь постыдной и извращенной страсти. Когда благосклонность Цезаря была завоевана и куплена ее дарами, за этим радостным событием последовал пир. Какой поднялся переполох, когда Клеопатра продемонстрировала свое великолепие – великолепие, которое римское общество еще не переняло. Там были несчастные мальчики, которые утратили свою мужскую сущность после взмаха ножа, а напротив них стояли юноши, щеки которых, несмотря на их возраст, едва оттенял пушок. Там села царица, а с ними – великий Цезарь. Там была Клеопатра, недовольная своей собственной короной и братом в роли мужа; ее гибельная красота была подчеркнута красками сверх всякой меры; усыпанная дарами Красного моря, она несла на шее и на волосах целое состояние и сгибалась под тяжестью украшений. Ткань из Сидона открывала ее белые груди.
М. Анней Лукан (39–65; римский поэт)

Глава 1
Дитя

   Клеопатра была последним царствующим монархом из египетской династии Птолемеев и седьмой египетской царицей, которая носила такое имя[1], обладая всеми правами и привилегиями этого необыкновенного рода фараонов. Династия Птолемеев была основана в 305 г. до н. э. Птолемеем Лагом, который был одним из македонских военачальников Александра Великого и который после смерти своего повелителя (в 323 г. до н. э.) захватил провинцию Египет, а несколько лет спустя (в 305 г. до н. э.) сделал себя царем этой страны, обосновавшись в недавно основанном Александром (в 331 г. до н. э.) городе Александрии на морском побережье. В течение около трех веков эта династия вершила судьбами Египта сначала с заботливой осторожностью, а позднее с поразительной беспечностью до тех пор, пока со смертью великой Клеопатры и ее сына Птолемея XIV Цезариона царский род не закончился.
   Чтобы правильно понять характер Клеопатры, следует отдавать себе отчет в том, что Птолемеи не были египтянами. Они были македонцами, как я уже говорил, и в их жилах не было ни капли египетской крови. Их столица Александрия была главным образом средиземноморской колонией на египетском побережье, не имевшей никаких других связей с дельтой и долиной Нила, кроме чисто коммерческих и официальных отношений, которые по необходимости существовали между приморской резиденцией правителя и провинциями. Город был греческим по своим отличительным особенностям; храмы и общественные здания были выстроены на греческий манер; искусство того периода было греческим; жизнь имущих классов протекала по греческому образцу; придворные и аристократия одевались в греческое платье; язык, на котором они говорили с заметным македонским акцентом, был греческим. Вполне вероятно, что никто из рода Птолемеев никогда не надевал египетского платья, за исключением, возможно, церемониальных случаев. Попутно можно отметить, что современное традиционное представление о Клеопатре, разгуливающей по своему дворцу в великолепных египетских одеяниях и в головном уборе с изображением кобр, который носили царицы в древности, не имеет под собой никаких оснований. Верно то, что она, как отмечалось, в определенных случаях облачалась в одежду, которая должна была имитировать тот наряд, который, по мнению жрецов того времени, должна была носить богиня-мать Исида. Но изображения Исиды того времени обычно представляют ее одетой на греческий, а не на египетский манер. И если Клеопатра когда-либо надевала платье египетских цариц, которое они носили в древности, то это, вероятно, случалось лишь по большим религиозным праздникам или в тех случаях, когда следование устаревшим обычаям требовалось церемониалом.
   Птолемеи, эти греческие монархи – и Клеопатра в той же мере, что и ее предшественники, – получали титулы, которые так величественно носили Рамсес II Великий и еще ранее могущественный Тутмос III более чем за тысячу лет до них. Их называли Живым воплощением бога Амона, Потомком Солнца и Избранным Птахом точно так же, как великого Мемнона (Аменхотеп III, изображения которого известны как «колоссы Мемнона», преемник Тутмоса IV, внука Тутмоса III. – Ред.) и фараона-завоевателя Сенусерта III (фараон Среднего царства [XIX в. до н. э., то есть почти за четыре века до Тутмоса III], когда Египет был первой державой в мире (с 3-го тысячелетия до н. э. в Месопотамии существовали мощные государства [Шумер, Аккад, империя Ура III, Вавилония, Митанни, Элам, Ассирия], с XVII в. до н. э. до ок. 1200 г. до н. э. в Малой Азии поднялась Хеттская держава, которая сильно потеснила Египет в Передней Азии. – Ред.). В храмах по всей стране, за исключением влиятельных храмов в Александрии, этих македонских монархов графически изображали в одежде древних фараонов, увенчанных высокими коронами Верхнего и Нижнего Египта, рогами и перьями Амона и с царской змеей на лбу. Там их видели поклоняющимися древним богам Египта, простирающимися ниц перед коровой Хатхор, склоняющимися перед крокодилом Себеком, воскуряющими фимиам у святилища богини с кошачьей головой Бастет и совершающими все магические церемонии, освященные традициями четырехтысячелетней давности. На изображениях их возводят на престол вместе с богами, а вот они в объятиях Исиды, вот их приветствует Осирис, целует Мут, богиня-мать (жена Амона-Ра. – Ред.). И все-таки сомнительно, чтобы в действительности кто-либо из Птолемеев в какой-либо период так отождествлял себя с традиционной фигурой фараона.
   Очень редко эти правители-греки покидали свой город Александрию, чтобы посетить собственно Египет и совершить путешествие вверх по Нилу. В определенных городах такой правитель удостаивал своим визитом местный храм и формально исполнял все предписанные церемонии, подобно тому как современный монарх закладывает первый камень или спускает на воду линкор. Но нет никаких свидетельств того, что кто-то из членов царского дома Птолемеев считал себя египтянином в традиционном смысле этого слова. Как правило, Птолемеи заботились о том, чтобы ублажить жрецов и предоставить им возможность свободно пользоваться своими средствами при строительстве и украшении храмов; и общественная жизнь египтян получала весьма значительный стимул. Но в Александрии человеку трудно было поверить в то, что он находится в стране фараонов, и царский двор по своему характеру был почти полностью европейским (греческим. – Ред.).
   Все представители династии Птолемеев были чрезвычайно бессердечными в своей оценке человеческой жизни, и история этой династии на всем своем протяжении отмечена серией подлых убийств. В этом отношении они проявили свою неегипетскую кровь: люди, жившие в долине Нила, были более добрыми, не предрасположенными к ремеслу наемных убийц и ни в коей мере не равнодушными к правам своих соотечественников. Может оказаться интересным перечислить здесь некоторые из убийств, за которые несли ответственность Птолемеи. Птолемей III, согласно Юстину (римский историк III в. до н. э. – Пер.), был убит своим сыном Птолемеем IV, который также, по-видимому, в разные времена спланировал убийства своего брата Магаса, своего дяди Лисимаха, своей матери Береники и своей жены Арсинои. Птолемей V описывается как жестокий и вспыльчивый монарх, который, по-видимому, завел себе привычку убивать тех, кто его раздражал. Птолемей VII Фискон, по словам Полибия, обладал пороком необузданности, свойственным египтянам, хотя в целом он не был расположен к кровопролитию. Птолемей VIII был убит своим дядей, Птолемеем VII Фисконом, который женился на матери погибшего мальчика, овдовевшей царице Клеопатре II, которая вскоре подарила ему ребенка, которого назвали Мемфитес, но здесь его отцовство сомнительно. Согласно некоторым источникам, позднее Птолемей убил этого ребенка и прислал его тело, разрезанное на куски, матери.
   Затем Птолемей VIII взял в жены свою племянницу Клеопатру III, и она, оставшись вдовой, по-видимому, убила Клеопатру II. Эта Клеопатра III родила сына, который позднее взошел на трон как Птолемей X; впоследствии она попыталась убить его, но тарелки с едой оказались передвинуты, и убитой оказалась она. Птолемей Х убил свою мать, после чего был изгнан. Птолемей XI Авлет, отец великой Клеопатры, убил свою дочь Беренику и зятя, а также нескольких других известных людей.
   Женщины в этой семье были даже еще более жестокими, чем мужчины. Махаффи описывает их характерные черты так: «Огромная власть и богатство, которые они имеют, подразумевают обладание большими людскими и денежными ресурсами; взаимная ненависть; пренебрежение семейными узами и привязанностями; самая искренняя цель – братоубийство – такие картины порочности заставляют любого здравомыслящего человека остановиться и задать вопрос: уж не потеряли ли эти женщины свою человеческую природу и не занял ли ее место, по словам поэта, гирканский (Гиркания – область в Древнем Иране, совр. восточная часть иранского Прикаспия [восток Мазендерана и запад Горгана]. – Ред.) тигр». Да и в других отношениях эта жестокая царская семья имела незавидную репутацию. Первые три Птолемея были наделены многими благородными качествами и выделялись своими талантами, но остальные монархи этой династии были по большей части дегенератами и развратниками. Однако они были покровителями наук и искусств и на самом деле сделали на этом поприще больше, чем почти любой другой царский дом в мире. Александрия Птолемеев была в какой-то степени центром развития таких наук, как анатомия, геометрия, конические сечения, гидростатика, география и астрономия, одновременно занимая самое важное положение в мире искусства. Царский дворец был известен своим великолепием и роскошью, и монарх жил в хроническом состоянии пресыщения, которого не испытывал ни один владыка. Когда Сципион Африканский посетил Египет, он увидел прадеда нашей Клеопатры Птолемея VII, который носил прозвище Фискон (значений у этого слова много, и все плохие), толстым, задыхающимся и явно перекормленным. Когда Сципион шел к дворцу вместе с царем, который, одетый в слишком прозрачные одежды, тяжело дышал рядом с ним, он прошептал другу, что Александрия извлекла по крайней мере одну пользу от его посещения – она увидела своего владыку на прогулке. Птолемей IХ, дед Клеопатры, получил прозвище Латир (Лафур) благодаря, как говорят, сходству его носа с викой (травянистое кормовое растение семейства бобовых. – Пер.) или ему подобным стручковым растением: этот факт, безусловно, наводит на мысль о том, что царь не был человеком умеренным в своих привычках. Многие из Птолемеев были столь толсты от обжорства и пороков, что редко ходили без поддержки, хотя под воздействием вина вместе со своими пьяными сотрапезниками могли скакать по комнате достаточно легко. Птолемей XI, отец Клеопатры, настолько не одобрял воздержание, что однажды пригрозил философу Деметрию смертной казнью за то, что тот не напился допьяна на одном из его пиров. И несчастный вынужден был на следующий день публично напиться до одури, чтобы спасти свою жизнь. Такие картинки показывают нам Птолемеев с самой худшей стороны, и мы вынуждены задать вопрос, как могло быть возможным, что Клеопатра, на которой закончилась их династия, не стала совершенно безнравственной женщиной. До сих пор, как вскоре станет очевидным, нет веских причин предполагать, что ее грехи были многочисленными или связанными с распутством.
   Отец Клеопатры Птолемей XI (в некоторых хронологиях – XII), носивший прозвище Авлет (то есть Флейтист), был дегенератом маленького роста, который проходит по политической сцене в состоянии почти непрекращающегося опьянения. Мы видим его изображенным в пьяном виде, когда он возглавляет буйные оргии во дворце. Мы видим его, когда он строит бестолковые заговоры и плетет интриги, чтобы удержать свой шатающийся трон; мы слышим, как он часами играет на своей флейте; и мы понимаем, что его деяния едва ли стоили бы быть увековеченными, если бы не тот факт, что во время его правления наметился перелом в развитии политических отношений между Римом и Египтом, которые к концу династии Птолемеев стали оказывать такое сложное воздействие на историю обеих стран. После битвы при Пидне (состоялась в 168 г. до н. э. во время Третьей Македонской войны. – Пер.), закончившейся разгромом Македонии, Рим получил почти абсолютную власть над эллинистическим миром и вскоре наложил лапу на всю торговлю в Восточном Средиземноморье. К концу эпохи Птолемеев великая республика (в недалеком будущем – империя) обратила жадный взор на Египет, выжидая случая захватить эту богатую страну.
   Главная ветвь рода Лагидов закончилась с убийством Птолемея X Александра. Жители Александрии сразу же приняли Птолемея XI, сына Птолемея IX, как своего царя, потому что он был самым старшим потомком этого рода по мужской линии, и их отказ принять его правление привел бы эту династию к затуханию, тем самым обеспечивая себе немедленную римскую оккупацию. Цицерон пишет об этом новом монархе как nec regio genere ortus, что означает: кем бы ни была его мать, она не была правящей царицей, когда родила его. Но население Александрии не было склонно сомневаться в его происхождении, когда было очевидно, что только он стоит между их свободой и безжалостной властью Рима.
   Однако, как только он взошел на трон, открылось, что Птолемей X Александр назначил своим наследником в своем завещании Римскую республику, тем самым добровольно завершая свою династию. Такой ход был не нов. Так было в случае с Пергамом в Малой Азии, Киреной (греческая колония в совр. Ливии, в Киренаике [восток страны]. – Пер.) и Вифинией (в Малой Азии), и кажется вероятным, что Птолемей Александр сделал этот шаг, чтобы получить финансовую или моральную поддержку римлян в отношении своего восхождения на престол или по какой-нибудь в равной степени неотложной причине. Сенат признал подлинность завещания, что, разумеется, партия Птолемея XI отвергла. Почти нет сомнений в том, что это завещание было подлинным; однако есть большие сомнения в том, что оно имело силу с юридической точки зрения. Во всяком случае, римский сенат, получая благодаря этому документу столько личного богатства завещателя, сколько удалось присвоить, не предпринял никаких шагов к тому, чтобы свергнуть с престола двух новых царей ни в Египте, ни на Кипре, хотя, с другой стороны, официально не признал их.
   На такое отношение сената повлиял также тот факт, что многие люди в Риме не хотели видеть республику втянутой в дела Востока, они также в то время не были склонны давать в руки любому человеку такую власть, которая достанется чиновнику, назначенному губернатором новой провинции. Египет считался очень богатой и сильной страной. Он хранил ключи к богатым странам юга и казался чуть ли не главными вратами в Аравию и Индию. Доходы дворца в Александрии были равны в то время государственному доходу Рима, и даже в более поздний период, после того как Помпей сильно увеличил ежегодные поступления в казну, богатство египетского двора не сильно отставало от этой возросшей суммы. Александрия стала преемницей Афин как центр культуры и образования и теперь считалась вторым городом в мире. Поэтому считалось, что армии и полководцы, посланные через море в эту далекую страну, могут подвергнуться риску оказаться поглощенными жизнью страны, которую они удерживают, и неизбежно создадут Восточную империю, которая станет угрозой Риму.
   Новый царь Египта, которого мы теперь можем называть по его прозвищу Авлетом, был очень обеспокоен существованием этого завещания и на протяжении всего своего правления постоянно прилагал усилия к тому, чтобы откупиться от ожидаемого вмешательства Рима. Он был несчастным, невезучим человеком. Все, чего он просил, – это позволение наслаждаться царскими богатствами в пьяном умиротворении, а не испытывать навязчивый страх того, что его могут вышвырнуть из его царства. Авлет был большой любитель пожить всласть, и ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем участие в оргиях Диониса. Он умело играл на флейте и, когда бывал трезвым, по-видимому, проводил много часов, безмятежно играя на флейте под лучами солнца. И все же его правление постоянно омрачалось знанием того, что римляне могут в любой момент свергнуть его с трона. О нем пишут, что по вечерам он часто давал волю своей меланхолии, выдувая из своей маленькой флейты одну из тех плачущих мелодий своей родины, которая дрожит, как песня ночной птицы, и, наконец, уносится на полутоне в тишину.
   На пятом году своего правления, то есть в 75 г. до н. э., его родственница Селена послала двух своих сыновей в Рим с целью заполучить троны Египта, Кипра и Сирии, и Авлет, вероятно, с беспокойством следил за их попытками занять его место. Он знал, что они направо и налево раздают взятки сенаторам, чтобы добиться своей цели, и он понимал, что одним только этим можно тронуть сердце Римской республики, и все же пока он избегал этого способа траты доходов своей страны и через некоторое время с удовлетворением узнал, что Селена оставила свои попытки получить признание. На тринадцатом году своего правления Помпей послал флот под командованием Лентула Марцеллина с целью очистить побережье Египта от пиратов, и, когда Лентул стал консулом, он приказал, чтобы на его монетах изображались орел и молния Птолемеев, чтобы отметить тот факт, что он осуществляет акт верховной власти, который связан с этой страной. Три года спустя в Александрию был послан еще один римский флот, чтобы выполнить волю сената в отношении определенных спорных вопросов; и снова Авлет, должно быть, испытывал муки ужаса перед грозящим ему лишением власти.
   В 65 г. до н. э. его, пребывающего в пьяной беззаботности, потревожила весть о том, что римляне подумывают об отправке Красса или Юлия Цезаря с целью захвата его царства, но эти планы сошли на нет, и на какое-то время Авлета оставили в покое. В 63 г. до н. э. Помпей насильственно присоединил Сирию (а также Палестину) к римским владениям (Помпей занял Иерусалим. Вломился в святая святых, осквернив храм Соломона. – Ред.), после чего Авлет послал ему в подарок большую сумму денег и припасы для воска, чтобы купить дружбу римского полководца. Одновременно с этим он пригласил Помпея приехать в Египет с дружеским визитом, но Помпей, приняв от царя деньги, не счел необходимым воспользоваться его гостеприимством.
   Наконец, в 59 г. до н. э. Авлет решил, что сам поедет в Рим, надеясь при посредничестве Помпея или Цезаря, который в том году был консулом, получить официальное признание сенатом его права на египетский трон. Поскольку он был дегенеративной и ничтожной личностью, не было никакой вероятности того, что римляне утвердят его в правах на царство, если только им как следует не заплатить за это, и поэтому Авлет взял с собой все деньги, какие только смог достать. В Риме, по словам Моммзена (Теодор Моммзен, 1817–1903; немецкий историк. Написал много трудов по истории Древнего Рима, в том числе «Римскую историю», охватывающую период до 46 г. до н. э. – Ред.), «люди забыли, что такое честность. Человека, который отказывался от взятки, считали не честным, а личным врагом». Поэтому по приезде Авлет дал огромные взятки различным сенаторам, чтобы заручиться их поддержкой, и сообразительные римские магнаты, по-видимому, регулярно грабили его. Когда в какой-то момент деньги, привезенные из Египта, закончились, он занял колоссальную сумму у крупного ростовщика Рабирия Постума, который уговорил некоторых своих друзей тоже дать царю денег взаймы. Эти люди образовали нечто вроде синдиката по финансированию Авлета на том условии, что если его утвердят в правах наследства, то каждый из них вернет себе сумму гораздо большую, чем та, которую каждый вложил.
   Визит Авлета в Рим состоялся как раз вовремя. Война с пиратами и Третья война с Митридатом заставили республику испытывать острую нужду в средствах, и было много разговоров о преимуществах немедленной аннексии Египта. Красс, трибун Рулл и Юлий Цезарь проявляли большое желание захватить эту страну без промедления; и несчастный царь Египта, таким образом, оказался в самом отчаянном положении. Наконец, взятка в размере 6 тысяч талантов (155,4 тонны серебра) заставила почти обанкротившегося Цезаря дать Авлету столь желанное признание его монархом, и эта позорная сделка временно закончилась тем, что Цезарь силой провел в сенате свой Закон Юлия о царе Египта, в котором Птолемей XI был назван «союзником и другом римского народа».
   В следующем, 58 г. до н. э. римляне, по-прежнему испытывавшие нужду в деньгах, приготовились аннексировать Кипр, которым правил Птолемей, брат Авлета. Такой шаг был предложен Публием Клодием, низким политиком, который питал злобу к кипрскому Птолемею из-за того, что однажды, когда Клодия захватили пираты, Птолемей предложил всего 2 таланта, чтобы его выкупить. Этот Птолемей не стал откупаться от захватчиков, как это сделал его брат, и, как результат, Марк Порций Катон высадился на острове и сделал его частью римской провинции Киликии. Птолемей, с царским достоинством, тут же отравился, предпочтя умереть, нежели страдать, подвергнувшись унизительному изгнанию с трона, который он узурпировал. Его богатства в сумме 7 тысяч талантов попали в руки Катона, который, несомненно забрав себе долю добычи, передал оставшуюся ее часть милостивому сенату.
   Как только Авлет получил поддержку Рима, его собственный народ в Александрии, возмущенный ростом налогов, необходимых для выплаты его долгов, и отказом царя отнять у римлян Кипр, поднял восстание и изгнал его из Египта. По пути в Рим Авлет зашел на остров Родос, где, как он слышал, остановился Катон, чтобы получить у этого прославленного сенатора какую-нибудь помощь. А так как Авлет лично мало общался с римлянами, он послал царское приглашение или приказ Катону явиться к нему. Но сенатор, который в тот день страдал от разлития желчи и как раз только принял дозу лекарства, не был в настроении идти к подвыпившему царю. Поэтому он послал Авлету записку, в которой говорилось, что если тот желает его видеть, то ему лучше прийти к нему домой. И таким образом, царь Египта был вынужден смириться и отправиться в дом сенатора. Катон даже не поднялся с места, когда в комнату провели Авлета, а сразу предложил царю сесть и прочитал ему строгую нотацию о том, что глупо ехать в Рим, чтобы обратиться со своей просьбой. Он заявил, что, даже если весь Египет превратить в серебро, это вряд ли удовлетворит жадность римлян, которых ему придется подкупать, и настойчиво побуждал его вернуться в Египет и помириться со своими подданными. Но по-видимому, состояние здоровья сенатора не позволило продолжать этот разговор, и Авлет, не поддавшийся увещеваниям, отплыл в Италию.
   Тем временем дочь царя Береника захватила египетский трон и безмятежно правила вместо своего отца. Эта принцесса и ее сестра Клеопатра VI, которая вскоре умерла, были единственными детьми Авлета от первого брака с Клеопатрой V. В детских комнатах дворца жили четыре малолетних ребенка, родившиеся от его второго брака, но кто была их мать, или была ли она в то время жива или мертва, история умалчивает. Двое из этих четверых детей впоследствии вступили на престол как Птолемей XII (в некоторых источниках – XIII) и Птолемей XIII (в некоторых источниках – XIV). Третьим ребенком была несчастная принцесса Арсиноя, а четвертой была великая Клеопатра VII, героиня этой книги, которой в то время было около одиннадцати лет (она родилась зимой 69/68 г. до н. э.).
   Прибывший в Рим Авлет обратился к сенату как человек, несправедливо изгнанный из своих владений, которые он у сената купил. Он снова давал взятки видным государственным деятелям и снова везде занимал деньги, хотя теперь, вполне вероятно, его римские кредиторы были не так оптимистичны, как в предыдущий раз. Цезарь на этот раз находился в Галлии и поэтому не мог быть подкуплен. Любопытно, что Помпей, по-видимому, не принял от царя деньги, хотя предложил ему гостеприимство своей виллы в Альбано (в Лацио юго-восточнее Рима. – Пер.) – факт, который предполагает, что идея возвращения Авлета на трон сильно привлекала впечатлительного римлянина. Он уже сделался кем-то вроде покровителя египетского двора, и можно почти не сомневаться в том, что в обмен на свои услуги он надеялся получить у Авлета свободный доступ к богатству и ресурсам богатейшей страны этого монарха.
   Жители Александрии, которые совершенно не желали воцарения Авлета, прислали в Рим посольство из ста человек, чтобы изложить сенату свои доводы против царя. Но изгнанный монарх, движимый отчаянием, нанял убийц, которые напали на посольство у Путеол (в настоящее время Поццуоли, город к западу от Неаполя. – Пер.) и многих убили. Тем, кто остался в живых, были вручены хорошие взятки, и таким образом это преступление замяли. Возглавлявший эту депутацию философ Дион на этот раз уцелел, но был отравлен Авлетом, как только прибыл в Рим. После этого доведенный до отчаяния царь снова получил возможность спокойно дышать. И все теперь пошло бы у него хорошо, и он мог бы получить в свое распоряжение римскую армию, если бы какой-то политический противник не нашел в сивиллиных книгах пророчество, которое гласило, что, если царь Египта явится просить помочь, ему следует предложить дружбу, но не оружие. На этом, отчаявшись, несчастный Авлет покинул Рим и поселился в Эфесе, оставив в столице своего представителя по имени Аммоний, чтобы тот держал его в курсе всех событий.
   Спустя три года, в январе 55 г. до н. э. интересы царя все еще обсуждались, и Помпей пытался урывками помочь Авлету вернуться на трон. Но страх сената отдать это дело в руки какого-либо человека был так велик, что никакое решение не было принято. Было высказано предложение, чтобы Лентул Спинтер, наместник Киликии, обошел сивиллино пророчество, оставив Авлета в Птолемаиде (совр. Акка), а сам поехал в Египет во главе армии. Но царь, без сомнения, увидел в этом попытку коварных римлян просто захватить его страну и выступил против этого плана с вполне понятной горячностью. Тогда поступило предложение, чтобы Лентул не брал армию, а положился бы на авторитет Рима с этой целью, тем самым следуя совету пророческой книги.
   В конце концов Авлет предложил огромную взятку в размере 10 тысяч талантов за то, чтобы вернуть себе свое царство. В результате губернатор Сирии Авл Габиний, который сам был банкротом и остро нуждался в деньгах, согласился вторгнуться в Египет и посадить Авлета на трон, несмотря на предостережение пророчества. Будучи в долгах как в шелках и зная, что большая часть обещанной суммы достанется ему, Габиний очень хотел начать войну, хоть и боялся возможного поражения, поэтому он торопился с приготовлениями к военной кампании и вскоре был готов выступить в поход через пустыню в Египет.
   Тем временем александрийцы выдали Беренику замуж за Архелая, верховного жреца города Команы в Каппадокии, честолюбивого человека, обладавшего большим влиянием и властью, который был протеже Помпея Великого, сделавшего Архелая верховным жрецом в 64 г. до н. э., после чего Архелай тут же предпринял попытку – однако безуспешную – получить поддержку Рима. Габиний недолго думая объявил войну Архелаю под тем предлогом, что тот поощряет пиратство на североафриканском побережье, а также строит флот, который может рассматриваться как угроза Риму; и вскоре его армия уже шла по пустыне из Газы в Пелусий.
   Кавалерией, которая была послана впереди основных сил, командовал Марк Антоний, который в то время был энергичным молодым военачальником с радужными перспективами. Пограничная крепость Пелусий сдалась благодаря его блестящему полководческому искусству, и вскоре римские легионы уже шли на Александрию. Дворцовая охрана присоединилась к захватчикам, Архелай был убит, и город пал.
   Авлет немедленно возвратился на трон, а свою дочь Беренику казнил. Большое количество римских пехотинцев, а также кельтская и германская кавалерия, о которых мы еще услышим, остались в городе для поддержания порядка, и, по-видимому, какое-то короткое время Марк Антоний пребывал в Александрии. Юная принцесса Клеопатра была в ту пору девушкой лет четырнадцати и, говорят, уже тогда привлекла командира римских кавалеристов своей юной красотой и обаянием. В восточной части Средиземноморья девушка в четырнадцать лет считается уже взрослой и давно достигшей того возраста, который называется брачным. По всей вероятности, не следует придавать большого значения этой встрече, но она представляет интерес в свете будущих событий.
   Теперь римляне начали требовать выплат различных сумм, обещанных им Авлетом. Одним из самых крупных кредиторов оказывается Рабирий Постум, и способ, при помощи которого царь мог расплатиться с ним, состоял в том, чтобы сделать его диойкетом (административно-финансовая должность в греко-римском Египте. Диойкет был вторым после царя лицом – контролировал царские владения, торговлю, чеканку монет, работу транспорта, составлял план сева, следил за сбором налогов и др. – Ред.), чтобы все налоги могли проходить через его руки. Рабирий также представлял интересы докучливого Юлия Цезаря, а возможно, и Габиния. Деньги римлян были даны в долг и должны быть возвращены; римские чиновники контролировали все налоги; римская армия оккупировала столицу, а царь правил с разрешения римского сената, которому было завещано это царство.
   В 54 г. до н. э. александрийцы предприняли попытку сбросить с себя это бремя и изгнали Рабирия из Египта (это сделал сам Птолемей XI Авлет, устранивший Рабирия под угрозой народного восстания. – Ред.). Внимание Рима сразу же обратилось на Александрию и остальной Египет; вероятно, эта страна была бы немедленно присоединена к Римской империи, если бы ужасная катастрофа в Парфии в следующем, 53 г. до н. э., когда Красс потерпел поражение и был убит, не обратила мысли римлян в другое русло (из 40 тысяч римлян погибло 20 тысяч, в том числе Красс и его сын, 10 тысяч попали в плен. – Ред.). Но Авлет недолго наслаждался своими дорого купленными привилегиями и летом 51 г. до н. э. умер, оставив четверых детей от второго брака с неизвестной женщиной, которая к тому времени была, вероятно, уже мертва. Знаменитая Клеопатра, седьмая по счету в династии с таким именем, была старшей в этой семье, и в момент смерти ее отца ей было приблизительно восемнадцать лет. Ее сестра Арсиноя, которую она от всего сердца не любила, была на несколько лет моложе. Третьим ребенком был мальчик десяти или одиннадцати лет, который позднее был известен как Птолемей XII (или XIII). И наконец, был еще один ребенок, который впоследствии стал Птолемеем XIII (или XIV), ему тогда было лет семь-восемь. Авлет, наученный своим собственным горьким опытом, предпринял меры предосторожности и написал подробное завещание, в котором он четко изложил свои пожелания в отношении престолонаследия. Один экземпляр этого завещания хранился в Александрии, а вторая копия, должным образом заверенная и запечатанная, была отдана в Риме Помпею, который подружился с царем, когда тот был в этом городе. В этом завещании Авлет распорядился, чтобы старшая из его уцелевших дочерей и старший из уцелевших сыновей правили совместно, и призвал римский народ именем его богов и ввиду всех заключенных с ним договоров проследить, чтобы условия его завещания были исполнены. Далее он просил римский народ выступить в роли опекунов нового царя, словно боясь, что мальчика может подавить или даже убрать со своего пути его соправительница-сестра. И в то же самое время Авлет настаивал, чтобы ничего не было изменено в порядке престолонаследия, и его слова сочли намеком на то, что он боялся, чтобы Клеопатра тем же манером не оказалась устраненной в пользу Арсинои. При дворе Птолемеев тот факт, что два сына и две дочери живут во дворце в момент смерти царя, не сулил ничего хорошего в смысле спокойствия в стране. Авлет знал о том, что Клеопатра и Арсиноя находятся друг с другом не в самых лучших отношениях, и это породило в нем самые мрачные опасения. Помня историю своей семьи и зная, что его руки обагрены кровью собственной дочери Береники, которую он убил по возвращении из ссылки, Авлет, вероятно, полностью осознавал возможность междоусобной войны между его оставшимися детьми. Устав в преклонном возрасте от кровопролития и желая себе и своим потомкам лишь мира, он сделал все, что было в его власти, чтобы обеспечить им то приятное бездействие, которого часто был лишен он сам.
   Ясное дело, что желание Птолемея XI (или XII) Авлета, чтобы его восемнадцатилетняя дочь правила вместе с его десятилетним сыном, повлекло за собой брак сестры с братом, ведь Птолемеи следовали древним египетским обычаям настолько, что в случае необходимости брак между царственными братом и сестрой совершался. Этот обычай был в Египте очень древним и изначально основывался на законе о порядке наследования трона женщинами, согласно которому старшая дочь монарха становилась наследницей царства. Сын, которого избрал отец в наследники трона или который так или иначе претендовал на власть, получал свое законное право на царство, женившись на этой наследнице. Когда такой наследницы не существовало или когда претендент на престол мужского пола не имел серьезных соперников, это правило, по-видимому, часто оставалось без внимания. Но есть несколько примеров такого пренебрежения им, когда обстоятельства требовали подкрепления царских притязаний на трон.
   Поэтому, когда, согласно условиям завещания Авлета, его старшая дочь и его старший сын совместно унаследовали престол как Клеопатра VII и Птолемей XII (или XIII), их формальный брак рассматривался как нечто само собой разумеющееся. Нет никаких доказательств свершения этого брака, и можно предположить, что по желанию Клеопатры он был отложен на основании чрезвычайной молодости царя. Браки в возрасте одиннадцати или двенадцати лет не были чем-то необычным в Древнем Египте, но они были не вполне приемлемы для греков, и царица, вероятно, без труда сделала это оправданием того, что власть оказалась в ее собственных руках. Этот юный Птолемей XII был отдан на попечение евнуха Потина, который, по-видимому, был типичным представителем категории дворцовых интриганов, знакомой любому историку. Учитель царя по имени Теодот, сомнительный греческий преподаватель риторики, также имел значительное влияние при дворе. А третьим наперсником царя был неразборчивый в средствах военачальник-египтянин по имени Ахиллес, который командовал дворцовой охраной. Эти три человека вскоре приобрели значительную власть и, действуя от имени своего юного хозяина, сумели прибрать к рукам большую часть правления страной. Клеопатра тем временем, по-видимому, страдала чем-то вроде помрачения. Она была все еще лишь юной девушкой, а ее советники оказались менее целеустремленными, чем те, которые окружали ее брата. Так как царь был еще малолетним, основную часть государственных дел вела царица, но, вероятно, реальными правителями страны был Потин и его товарищи.
   Два года спустя после смерти Авлета (то есть в 49 г. до н. э.) Марк Кальпурний Бибул, проконсул и наместник Сирии, послал в Александрию двух своих сыновей с приказом римским войскам, размещенным в этом городе, присоединиться к его армии в планируемой военной кампании против парфян (после победы над Кроссом парфяне перешли в наступление. В 40–38 гг. до н. э. они даже сумели захватить Сирию, Палестину и значительную часть Малой Азии. Только после поражения в 38 г. до н. э. при Гиндаре, близ Антиохии, Парфия отступает и переходит к обороне. – Ред.). Эти войска, размещенные в Александрии, представляли собой оккупационную армию, которую оставил в Египте Габиний в 55 г. до н. э. в качестве обеспечения защиты Авлету. По большей части это была галльская и германская кавалерия, состоявшая из неотесанных мужланов, чьи грубые привычки и крупные тела, вероятно, делали их диковинкой и наводили ужас на население города. Эти Gabiniani milites к этому времени уже обустроились на своей новой родине и взяли себе жен из греческих и египетских семей Александрии. Несмотря на то что в оккупационной армии было много римских пехотинцев-ветеранов, которые воевали под командованием Помпея, дисциплина в войсках уже сильно ослабла. И когда был получен приказ от наместника Сирии, немедленно поднялся мятеж, а двое несчастных сыновей Бибула были сразу же убиты разъяренными и, наверное, пьяными солдатами. Когда об этом стало известно во дворце, Клеопатра отдала распоряжение немедленно арестовать убийц. И солдаты, поняв, что им не годится роль мятежных войск, выдали зачинщиков бунта, и в дальнейшем, очевидно, беспорядков не было. После этого царица отправила пленников в цепях к Бибулу, но он в лучших традициях старой римской аристократии отослал этих убийц своих двух сыновей ей назад с посланием, в котором говорилось, что право налагать наказание в таких случаях принадлежит только сенату. История умалчивает о том, какова была окончательная судьба этих людей, и этот инцидент не имеет большого значения, за исключением того, что он показывает первое деяние Клеопатры, зафиксированное во время ее правления, которое характеризовалось тактичной взвешенностью и справедливостью по отношению к своим римским соседям.
   Вскоре после этого, в 49 г. до н. э., Помпей послал своего сына Гнея Помпея в Египет, чтобы достать корабли и людей, необходимых для готовящейся гражданской войны, которая казалась неизбежной. И войска Габиния, понимая, что война против Юлия Цезаря дает более благоприятные возможности, чем кампания против свирепых парфян, радостно откликнулись на этот призыв. Пятьдесят боевых кораблей и отряд из пятисот человек покинули Александрию вместе к Гнеем Помпеем и со временем присоединились к армии Бибула, который теперь стал адмиралом Помпея в Адриатике. Говорят, что Гней Помпей был пленен красотой и обаянием Клеопатры и сумел войти к ней в близкие отношения, но нет абсолютно никаких сведений, что оправдали бы предположение, будто там была какая-то серьезная любовная связь. Я придерживаюсь того мнения, что истории такого рода стали циркулировать благодаря тому факту, что возможность брака между Клеопатрой и молодым римлянином взвешивалась александрийскими политиками. Великий Помпей был едва ли не первым лицом в Римской державе, и союз с его сыном – по аналогии с союзом между Береникой и верховным жрецом Команы Архелаем – был бы очень желателен. Но это предложение, по-видимому, не получило большой поддержки, и некоторое время спустя оно было забыто.
   В следующем, 48 г. до н. э., когда Клеопатре исполнился двадцать один год, а ее брату-соправителю четырнадцать лет, в Александрии произошли важные события, о которых в истории не осталось ясных записей. Оказалось, что брат и сестра поссорились, а дворец разделился на две противоборствующие партии. Молодой Птолемей при поддержке евнуха Потина, краснобая Теодота и военачальника Ахиллеса выдал себя за единственного правителя Египта, и Клеопатра была вынуждена спасать свою жизнь, бежав в Сирию. Мы ничего не знаем об этих важных событиях: борьба во дворце, дни, когда молодая царица находилась в смертельной опасности, безрассудно смелое бегство из Египта. Мы знаем только то, что, когда занавес над этой царской драмой вновь поднимается, молодой Птолемей предстает царем Египта и со своей армией находится на восточной границе царства, чтобы не допустить вторжения своей изгнанной сестры, которая в Сирии собрала экспедиционные войска и отправилась на свою родину, чтобы снова захватить потерянный трон. Что-то сильно будоражит воображение при мысли о быстром возвращении деятельной царицы на опасное место действия, откуда она незадолго до этого спасалась бегством. И историк сразу понимает, что имеет дело с женщиной с сильным характером, которая смогла так быстро собрать армию наемников и осмелилась идти походным маршем в боевом порядке через пустыню в страну, которая сделала ее изгнанницей.

Глава 2
Девушка

   Крепость Пелусий, возле которой встали противоборствующие армии Птолемея XIII и Клеопатры VII, располагалась в низинной пустынной местности вблизи моря, немного восточнее современного Порт-Саида. Это был самый дальний восточный порт и крепость в дельте Нила. Построенная на оживленной дороге, которая шла вдоль побережья между Египтом и Сирией, крепость была воротами царства Птолемеев в Азию. Юный Птолемей XIII со своими советниками и воинами расположился в этой крепости, чтобы преградить путь Клеопатре, которая, как мы уже видели, продвигалась вместе с большой армией в Египет из Сирии, куда бежала, спасая свою жизнь. 28 сентября 48 г. до н. э., когда войско Клеопатры, дойдя до Пелусия, готовилось атаковать крепость, расположив свой лагерь на морском побережье в нескольких милях к востоку от нее, произошло событие, которому было суждено изменить весь ход истории Египта. Из-за пустынного мыса к западу от небольшого порта в море показался селевкийский боевой гребной корабль и бросил якорь на небольшом расстоянии от берега. На палубе этого корабля стояли потерпевший поражение Помпей Великий и его жена Корнелия, которые, спасаясь бегством после разгрома при Фарсале (в решительной битве при Фарсале в Фессалии в 48 г. до н. э. Цезарь разгромил Помпея. – Ред.), приплыли просить египетского царя оказать им гостеприимство. Молодой царь, по-видимому, был предупрежден о его прибытии, потому что Помпей заходил уже в порт Александрии и, узнав там, что Птолемей XIII отбыл в Пелусий, вероятно, послал к нему гонца по суше, а сам поплыл по морю. Эта весть вызвала в лагере царя величайшее волнение, и в тот момент и наступление Клеопатры, и надвигающееся сражение с ее войском были совершенно забыты в возбуждении от прибытия человека, который на протяжении такого долгого времени был могущественным покровителем двора Птолемеев.
   Египет, как и весь остальной мир, с большим интересом следил за ходом войны, которую вели два римских титана, Помпей и Цезарь, уверенный в успехе первого. И гонец проигравшего полководца был, вероятно, первым, кто принес подлинные вести о результате сражения, которого дожидались с таким нетерпением. Все симпатии александрийцев были на стороне армии Помпея, ведь беглец, который теперь просил отплатить ему добром за его былые услуги, всегда был для них олицетворением римского покровительства. Они почти ничего не знали о Цезаре, который много лет провел далеко на северо-западе (ведя в 58–51 гг. до н. э. долгую, кровавую, но победную войну в Галлии, на юге Британии и против германцев на Рейне, сокрушив всех своих противников. – Ред.), а Помпей был для них самим Римом и всегда, когда возникала необходимость, демонстрировал свое стремление действовать в их интересах. Всем известно, что на протяжении многих лет он был самым могущественным человеком в Риме и цивилизованный мир лежал у его ног. Затем случилась неизбежная ссора с Юлием Цезарем, человеком, который не потерпел бы наличие соперника. Разразилась гражданская война, в ходе которой после ряда боев две армии встретились в решающей битве в Фессалии у Фарсала. Нет нужды описывать здесь, как кавалерия из патрициев Помпея, на которую он самонадеянно полагался, была разбита контратакой резерва (шесть отборных когорт) Цезаря; как иностранных союзников парализовало зрелище великолепного боя римлян с римлянами; как благодушный Помпей, осознав свое поражение, прошел в оцепенении в свою палатку и сидел там, уставясь перед собой, пока враг не проник до самого входа в нее, и тогда, воскликнув в отчаянии: «Что? Даже в лагере?», он галопом умчался с поля боя; и как солдаты Цезаря обнаружили, что вражеские шатры украшены для того, чтобы праздновать ожидавшуюся победу: входы в них были увешаны гирляндами мирта, полы устланы богатыми коврами, а столы уставлены кубками с вином и различными блюдами. Помпей бежал в Лариссу, а оттуда к морю, где поднялся на борт торгового судна и отплыл в Митилену (город на острове Лесбос в Эгейском море. – Пер.). Там он взял на борт свою жену Корнелию и отправился на Кипр, где пересел на гребной военный корабль, на котором и приплыл в Египет. Естественно, он ожидал от Птолемея, считавшегося его политическим протеже, радушного приема, и у него были несколько неопределенные, но бесспорные планы снова собрать войска и дать своим врагам новое сражение. При Фарсале он думал, что его власть безвозвратно рухнула, но по дороге в Египет он узнал, что Катон собрал значительное количество войск и что флот Помпея, который не вступал в бой, по-прежнему ему верен; и поэтому Помпей надеялся, что с ожидаемой от Птолемея помощью он может еще вернуть себе власть в Римской державе.
   Как только египетскому царю доложили о его приближении, был созван совет министров, чтобы решить, как им следует принять проигравшего полководца. На этом совещании присутствовали трое подлых советников молодого монарха, с которыми мы уже познакомились: евнух Потин, который был кем-то вроде премьер-министра, египтянин Ахиллес, который командовал царскими войсками, и Теодот с Хиоса (остров в Эгейском море. – Пер.), профессиональный мастер ораторского искусства и учитель Птолемея. Эта троица, по-видимому, организовала заговор, благодаря которому Клеопатра была изгнана из Египта, и, держа мальчика Птолемея полностью под своим влиянием, они, похоже, рьяно действовали от его имени ради продвижения своей собственной карьеры. «Было действительно ужасно, – пишет Плутарх, – что судьба великого Помпея оказалась в руках этих троих людей и что он, стоя на якоре неподалеку от берега, был вынужден ждать приговора этого трибунала».
   Кто-то из советников предложил, что Помпея следует вежливо попросить поискать убежища в какой-нибудь другой стране, потому что очевидно, что Цезарь может жестоко обойтись с ними, если они окажут ему поддержку. Другие предложили принять его и разделить с ним его судьбу, потому что предполагалось – да на самом деле так оно и было, – что у него все еще есть неплохой шанс оправиться от фиаско при Фарсале; и была еще опасность, что если они не примут Птолемея, то он может принять помощь от их врага Клеопатры. Но Теодот в своей тщательно аргументированной речи обратил внимание на то, что оба этих пути преисполнены опасности для них самих. Он предложил улестить Цезаря, убив их бывшего покровителя, и тем самым положить конец соперничеству и избежать риска, поставив не на ту лошадь. «К тому же, – с улыбкой добавил он, – мертвый человек не может укусить». Советники с готовностью одобрили такой способ разрешить затруднительную ситуацию и поручили исполнение этого плана Ахиллесу, а тот привлек некоего римского военачальника по имени Септимий, который когда-то воевал под командованием Помпея, и еще одного римского центуриона по имени Сальвий. Затем эти трое с несколькими слугами сели в небольшую лодку и отплыли к кораблю Помпея.
   Когда они подплыли к его борту, Септимий встал во весь рост и приветствовал Помпея его военным титулом, а Ахиллес после этого пригласил его доплыть до берега на судне меньших размеров, сказав, что большой военный корабль не сможет встать в гавани на якорь из-за мелководья. Теперь было видно, что несколько египетских боевых кораблей курсируют поблизости, а на песчаном берегу полно войск. И Помпей, у которого возникли подозрения, понял, что он теперь не может повернуть назад, а должен отдаться в руки грубых людей, которые вышли в море, чтобы его встретить. Его жена Корнелия обезумела от страха за его безопасность, но он, попросив ее ждать дальнейших событий и не тревожиться, спустился в лодку, взяв с собой двух центурионов, вольноотпущенного по имени Филипп и раба по имени Скиф. Когда он прощался с Корнелией, он прочитал ей пару строк из Софокла:
Тот, кто однажды входит в дверь к тирану,
Становится рабом, хоть он и был свободным раньше.

   И, сказав это, он поплыл к берегу. Глубокое молчание воцарилось среди небольшой группы людей, когда лодка плыла по темной воде, которая в это время года начала уже менять цвет из-за нильского ила, принесенного ежегодным наводнением. И во влажном зное египетского летнего дня унылый маленький городок и пустынный, лишенный красок берег, вероятно, казались особенно негостеприимными. Чтобы нарушить гнетущее молчание, Помпей повернулся к Септимию и, серьезно глядя на него, сказал: «Верно, я не ошибся, и раньше ты был моим солдатом?» Септимий не ответил, а молча кивнул. После этого Помпей открыл небольшую книгу, начал читать, и так продолжалось, пока они не достигли берега. Когда он собирался выйти из лодки, он взялся за руку своего слуги Филиппа, но, как только Помпей это сделал, Септимий вынул свой меч и нанес ему удар в спину, после чего на него напали Сальвий и Ахиллес. Помпей не сказал ни слова, но, слегка застонав, спрятал лицо в своем плаще и упал на дно лодки, где его быстро добили.
   Корнелия, стоявшая на палубе боевого корабля, своими глазами увидела это убийство и издала такой душераздирающий крик, что его услышали на берегу. Потом, увидев, что убийцы склонились над телом и снова распрямились, подняв вверх отрубленную голову, она приказала капитану поднять якорь, и через несколько минут боевой корабль уже плыл в открытое море и вскоре был вне досягаемости для погони. Обезглавленное и раздетое тело Помпея было брошено в воду, а через некоторое время оно было выброшено на песчаный берег прибрежной волной, где вскоре его окружила толпа любопытных. Тем временем Ахиллес и его подручные несли его голову в царский лагерь.
   Вольноотпущенному Филиппу никто не мешал, и он бродил взад и вперед по пустынному берегу, пока все не ушли в город. И тогда он подошел к телу, встал рядом с ним на колени, обмыл его морской водой и обернул его в свою собственную рубаху вместо савана. Когда Филипп искал дрова, чтобы соорудить какое-нибудь подобие погребального костра, он встретил старого римского солдата, который когда-то служил под командованием убитого полководца. Вместе эти два человека принесли обломки разбитых кораблей и куски гнилого дерева, которые смогли найти на берегу, и, положив тело на эту кучу дров, подожгли ее.
   На следующее утро перед Пелусием появился второй корабль, на котором прибыли один из военачальников Помпея Луций Лентул и две тысячи солдат, которых Помпей собрал вместе для своей охраны. И когда Луция Лентула везли в лодке на берег, он заметил еще дымящиеся остатки погребального костра. «Кем был тот, кто нашел здесь свой конец? – спросил он, еще не зная о трагедии, и добавил со вздохом: – Может быть, даже ты, Помпей Великий!» А когда Лентул ступил на берег, он тоже был убит на месте.
   Несколько дней спустя, 2 октября, Юлий Цезарь, который преследовал Помпея по пятам, прибыл в Александрию, где с искренним отвращением узнал о жалкой смерти своего великого врага. Вскоре после этого перед завоевателем престал Теодот, принесший с собой голову Помпея и кольцо с печатью. Но Цезарь горестно отвернулся от ужасной головы и, взяв в руку лишь кольцо, на миг расстроился до слез. Затем он прогнал пораженного Теодота, как раба, совершившего преступление, и вскоре после этого лишившийся иллюзий Теодот бежал из Египта, спасая свою жизнь. Можно упомянуть, что он скитался, как бродяга, по всей Сирии и Малой Азии, но, наконец, после смерти Цезаря Теодот был узнан Марком Брутом и в качестве наказания за подстрекательство к убийству великого Помпея был распят со всеми бесчестьями, которые только было возможно нанести. Цезарь приказал, чтобы прах его соперника был послан его жене Корнелии, которая поместила его в их загородном доме неподалеку от Альбано. Цезарь также распорядился, чтобы достойную сострадания голову Помпея похоронили у моря в роще Немезиды за восточными стенами Александрии, где в тени деревьев ему был воздвигнут памятник, земля вокруг которого была устлана специальным покрытием. Затем Цезарь предложил свою защиту и дружбу всем сторонникам Помпея, которых египтяне заточили в тюрьму, и выразил свое огромное удовлетворение тем, что таким образом сумел спасти жизнь своих соотечественников.
   Нетрудно представить себе, какой ужас вызвало такое отношение Цезаря к ситуации. Потин и Ахиллес сразу же поняли, что их ожидает то же бесчестье, которое постигло Теодота, если они не будут действовать с крайней осторожностью, выжидая своего часа, пока, как ожидалось, Цезарь не покинет Египет или пока им не представится возможность расправиться с этим новым возмутителем их спокойствия точно таким же манером, каким они избавились от старого. Но Цезарь не собирался спешно покидать Египет, и он также не дал им желанной возможности дождаться мартовских ид (15 марта. Идами [лат. Idus, от этруск. iduare, «делить»] в древнеримском календаре назывался день в середине месяца. В марте, мая, июле и октябре он приходился на 1-е число, в остальные месяцы – на 13-е. Он служил для отсчета дней внутри месяца. – Ред.). С той дерзкой беспечностью, которая столь часто сбивала с толку тех, кто за ним наблюдал, Цезарь тайно от всех решил поселиться во дворце на мысе Лохиас в Александрии, который на тот момент занимали только два члена царской фамилии, младший Птолемей и его сестра Арсиноя. И как только при было достаточное количество войск, чтобы оказать ему поддержку, Цезарь покинул свой корабль и взошел по ступеням внушительного причала. Сводный легион численностью 3200 человек римской пехоты и 800 кельтских и германских кавалеристов высадились на берег вместе с ним. И этой небольшой армии, как считал Цезарь, было достаточно, чтобы окружить тех, кто бежал вместе с Помпеем.
   Поэтому, когда Цезарь узнал, что предательские действия египетских министров сделали его первоначальные намерения ненужными, он принял решение торжественно войти в Александрию, остановиться в ней на несколько недель и вмешаться во внутренние дела Египта, имея целью продвижение и укрепление своей власти.
   Выполняя эту задачу, на сушу высадилось его четырехтысячное войско, и Цезарь во главе колонны воинов направился к царскому дворцу. Ликторы несли перед ним фасции (в Древнем Риме пучок прутьев, перевязанный ремнем, служивший при республике атрибутом власти высших должностных лиц [диктатора, консула, претора], а позже, в период империи – императора и императорских легатов. Фасции несли ликторы впереди должностных лиц. За чертой города в фасции втыкались небольшие топорики в знак того, что вне города [прежде всего в походе] должностное лицо имело право казнить гражданина. В фасции диктатора топорики были воткнуты и тогда, когда он находился в черте города. Фасции были заимствованы у этрусков. Изображение фасции с воткнутым топором было использовано в качестве эмблемы итальянскими фашистами. В Москве фасции с топором [в металле] можно увидеть в ограде Александровского сада. – Ред.) с боевыми топориками. Но как только эти зловещие символы (то, что в фасции воткнуты топорики. – Ред.) увидела толпа, она хлынула к ним, и на какое-то время настроение толпы стало опасным и угрожающим. Молодой царь со своим двором все еще был в Пелусии, где его армия заняла оборону, ожидая атаки войска Клеопатры, но в Александрии было определенное количество войск, оставленных в качестве гарнизона, и как среди этих людей, так и среди разнородного населения города, вероятно, нашлось немало тех, кто понимал значение фасций. Город был полон римских изгоев и перебежчиков, которым это напоминание о том, что у Римской державы длинные руки, не могло не принести дурных предчувствий и страха. Для них официальное вступление в город Цезаря означало установление тех законов, от которых они бежали, в то время как многим возбужденным людям в толпе казалось, что это торжественное шествие – накрывающая Египет мрачная тень Рима, угроза которой так давно висела над ним. Со всех сторон говорили, что такое официальное вступление в столицу Египта является оскорблением царского величия; да так оно и было на самом деле, хотя это мало тревожило Цезаря, который в тот момент прекрасно сознавал свое недосягаемое положение среди римских консулов.
   Город был в волнении, и в течение нескольких дней после воцарения Цезаря в дворцовых покоях на улицах продолжались беспорядки, и несколько его солдат были убиты в различных частях города. Поэтому Цезарь спешно послал корабль в Малую Азию с приказом прислать подкрепления и принял меры, необходимые для обеспечения своей безопасности от внезапного нападения. Вероятно, Цезарь не предполагал, что александрийцы отважатся начать против него боевые действия, пытаясь изгнать его из города, но в то же время он не хотел рисковать, так как на тот момент уже порядком устал от войн и резни (с 58 по 49 г. до н. э.
   Цезарь воевал, с небольшими перерывами, постоянно. Но отдохнуть ему не удастся – впереди сражения с войском Птолемея, затем разгром сына Митридата VI Фарнака [о чем Цезарь сообщил в Рим: «Пришел, увидел, победил»], в 46 г. до н. э. разгром [настоящая бойня] приверженцев Помпея при Тапсе [провинция Африка] и, наконец, победа при Мунде в Испании над легионами, которыми командовали сыновья Помпея, – в 45 г. до н. э. А в 44 г. до н. э. Цезаря убьют заговорщики. – Ред.). Дворец и казармы царских войск, в которых разместились теперь его войска, были построены в основном на мысе Лохиас, и их легко можно было защитить от нападения с суши, ведь, несомненно, в таком неспокойном городе царский квартал был защищен массивными стенами. И в то же время такое расположение сил Цезаря позволяло контролировать восточную часть Большой гавани и одну сторону входа в нее напротив Фаросского маяка. Корабли Цезаря стояли на якорях под стенами дворца, так что дорога к бегству была открыта, и ею – если случится самое худшее – можно было воспользоваться сравнительно безопасно в любую темную ночь. Поэтому, я полагаю, неистовство толпы не причиняло Цезарю большого беспокойства, и он мог приступить к выполнению задачи, которую желал осуществить, в достаточно спокойной обстановке. Гражданская война была для него огромным нервным напряжением, и он, наверное, с нетерпением ждал нескольких недель настоящего отдыха здесь, в роскошных царских покоях, которые он так мимоходом присвоил. Лето в Александрии во многих отношениях приятное время года, и поэтому можно представить себе Цезаря, который во все времена любил роскошь и богатство (а также, как истинный римский аристократ, войну и походы. – Ред.), от души наслаждающимся этими теплыми, беззаботными днями на прекрасном мысе Лохиас. Переломный момент в его жизни миновал, теперь он был абсолютным властелином Римской державы (пока – во многом уже формально – республики) и радостно предвкушал свое триумфальное вступление в Рим, когда через несколько недель страсти толпы улягутся; это успокаивало его неугомонное сердце, пока он занимался относительно несложным делом улаживания дел в Египте. Цезарь послал в Рим курьера с известием о смерти Помпея, но, по-видимому, этому посланцу было велено не слишком торопиться, потому что он прибыл в столицу не раньше середины ноября.
   Первым делом Цезарь направил гонца в Пелусий со строгим наказом Птолемею и Клеопатре прекратить боевые действия и прибыть в Александрию, чтобы каждый изложил ему свои доводы. Он решил отнестись к урегулированию конфликта между двумя монархами как к возложенному на него обязательству, так как именно во время его пребывания на консульской должности в предыдущий срок усопший царь Птолемей Авлет вверил своих детей попечению римского народа и сделал республику исполнителем своей воли. К тому же его завещание было доверено попечению Помпея, чье положение покровителя египетского царского дома Цезарь теперь очень хотел занять. В ответ на требование Цезаря Птолемей вместе со своим советником Потином сразу прибыл в Александрию, кажется 5 октября, чтобы выяснить, что же Цезарь делает во дворце, а Ахиллес тем временем остался во главе армии в Пелусии. Добравшись до Александрии, они, по-видимому, были приглашены Цезарем жить во дворце, в котором он разместился без приглашения и который теперь патрулировали римские войска. Очевидно, по совету хитрого Потина оба они были как можно любезнее со своим новым покровителем. Цезарь сразу же попросил Птолемея распустить свою армию, но на это Потин не мог согласиться и немедленно послал приказ Ахиллесу привести войска в Александрию. Узнав об этом, Цезарь заставил молодого царя отправить двух офицеров, Диоскорида и Серапиона, с приказом Ахиллесу оставаться на месте. Но эти посланцы были перехвачены агентами Потина; один из них был убит, а другой ранен. А через два или три дня в столицу прибыл Ахиллес во главе первого эшелона своей армии из 20 тысяч пеших и 2 тысяч конных солдат и разместился в той части города, которая не была занята римлянами. Вслед за этим Цезарь укрепил свою позицию, решив удержать такую часть города, которую смог бы оборонять его небольшой отряд, а именно: дворец и царский квартал за ним, включая театр, форум и, наверное, часть улицы Канопус. Египетская армия представляла собой драчливое, но не очень грозное войско, состоявшее из солдат Габиния, которые давно уже покинули родину и переняли в какой-то степени привычки и вольности принявшей их страны. Она состояла из преступников и изгоев из Италии, которые поступили на военную службу в качестве наемников, сирийских и киликийских пиратов и разбойников и, возможно, небольшого количества местных рекрутов. Но так как теперь во дворце вместе с Цезарем находились царь Птолемей, маленький принц Птолемей, принцесса Арсиноя и министр Потин, которых можно было рассматривать как заложников его безопасности, а 4 тысячи его закаленных войной ветеранов заняли укрепленную позицию при поддержке небольшого надежного флота боевых гребных кораблей, у Цезаря в тот момент, на мой взгляд, не было какой-либо причины для тревоги. Однако одна серьезная трудность возникла. Сразу же по прибытии в Египет он послал распоряжение Клеопатре явиться во дворец. Цезарь не мог выполнить свою задачу арбитра в царском споре до ее прибытия, а также он не мог утвердить свою власть, пока вместе с ней не соберется вся группа заинтересованных лиц под навязанным им покровительством. И все же Клеопатра не осмеливалась ни довериться Ахиллесу, ни положиться на него как на надежного проводника через линию фронта. Так Цезарь оказался перед дилеммой. Но ситуацию разрешила смелость и дерзость молодой царицы. Понимая, что ее единственная надежда на возвращение себе царства состояла в том, чтобы лично изложить свое дело римскому арбитру, она решила всеми правдами и неправдами попасть во дворец. Сев на корабль и доплыв из Пелусия в Александрию, вероятно в конце первой недели октября, она пересела в небольшую лодку, когда до города оставалось некоторое расстояние, и так в сумерках проскользнула в Большую гавань в сопровождении только одного друга, которым был Аполлодор с Сицилии. Она, видимо, понимала, что ее брат и Потин живут во дворце вместе с немалым количеством приближенных и слуг, но нельзя было узнать, насколько Цезарь контролирует ситуацию. Незнакомая с властью более аристократической, чем власть ее собственного царского дома, она, по-видимому, не понимала, что Цезарь безраздельно властвует на мысе Лохиас и что не он, а Птолемей был охраняемым гостем. Она чувствовала, что, высадившись на дворцовом причале, она подвергает себя огромному риску и может оказаться в руках сторонников своего брата и быть убитой, прежде чем окажется перед Цезарем. Вполне возможно, что этот страх был оправдан, так как Птолемей и Потин, несомненно, обладали значительной свободой действий в пределах дворца, и, если бы распространился слух о прибытии Клеопатры, никто из них не стал бы колебаться и всадил бы ей кинжал между ребер в первом же темном коридоре, по которому ей пришлось бы пройти. Поэтому, ожидая в неподвижной лодке под стенами дворца наступления темноты, она велела Аполлодору закатать ее в одеяла и постельные принадлежности, которые он захватил для нее в лодку, чтобы защитить от ночного холода. И этот сверток она велела ему обвязать веревкой, которую, я полагаю, они нашли в лодке. Она была женщиной очень небольшого роста, и Аполлодору, очевидно, не составило труда нести на плече этот груз, когда он сошел на берег. Тюки такого рода были тогда, как и в наши дни, обычным багажом простого человека в Египте и вряд ли привлекли бы внимание. Житель Александрии в настоящее время так носит свои пожитки, завязав их в постельные принадлежности, а циновка или кусок ковра, который служит ему кроватью, обматывается вокруг этого тюка и завязывается веревкой. В древние времена существовал, несомненно, точно такой же обычай. Так Аполлодор, который, вероятно, был сильным мужчиной, прошел через дворцовые ворота с царицей Египта на плече, держась так, будто она была не тяжелее горшков, сковородок и одежды, которые обычно связывали в узел таким способом. Когда его окликали часовые, он, вероятно, отвечал, что несет вещи одному из солдат охраны Цезаря, и просил указать дорогу к его апартаментам.
   Удивление Цезаря, когда этот сверток был развязан в его присутствии и из него появилась растрепанная маленькая царица, наверное, было безгранично. Плутарх рассказывает нам, что великого полководца сразу же «покорило это доказательство смелого ума Клеопатры». Кто-то описывает, как она смеялась над своим приключением и быстро завоевала расположение впечатлительного римлянина, который ценил смелость поступков точно так же, как и женскую красоту. Всю ночь они провели вместе, уединившись; она рассказывала ему о своих приключениях с тех пор, как была изгнана из своего царства, а он слушал ее с все возрастающим интересом и уже, наверное, с пробуждающейся любовью.

Глава 3
Женщина

   Едва ли можно сомневаться в том, что ночная беседа Цезаря с Клеопатрой совершенно изменила его представление о ситуации. До драматического появления царицы во дворце главной целью короткого пребывания Цезаря в Александрии, после того как ему была показана отрубленная голова Помпея, было утвердить свою власть в этом городе непревзойденного торгового изобилия и в то же время полностью использовать благоприятную возможность и дать отдых уму и телу в роскоши александрийского царского дворца под лучами летнего солнца, пока Рим окончательно успокоится после получения известий о победе при Фарсале и убийстве в Египте Помпея и приготовится к приезду и триумфу Цезаря. Но теперь появилось новое обстоятельство. Он обнаружил, что царица этой желанной и важной страны – молодая женщина, которая пришлась ему по сердцу: отчаянная девушка, манеры и красота которой воспламенили его воображение, а ее явное восхищение им заставило его думать о том, какую пользу он мог бы извлечь из преданности, которую он самоуверенно надеялся пробудить. По-видимому, Клеопатра изложила Цезарю свои доводы честно и откровенно, рассказала, как родной брат изгнал ее с трона, что противоречило завещанию их отца, который хотел, чтобы они двое правили вместе в мире и согласии. И пока она разговаривала с ним в эти долгие ночные часы, он понял, что его охватывает желание добиться ее любви как ради наслаждения, которое она могла принести ему, так и ради политической выгоды, которая появится от таких отношений. Это был простой способ сделать Египет ему подвластным – тот самый Египет, который был житницей и самым главным торговым рынком Среди земноморья, мощным фактором в восточной политике и вратами в непокоренные царства Востока. Цезарь стал владыкой Запада; в результате победы над Помпеем Греция и Малая Азия были у его ног; а теперь Александрия, которая так долго была опорой Помпея и его сторонников, придет к нему вместе с любовью ее царицы. Я не согласен с теми, кто считает, что он, как ягненок, ведомый на бойню, повелся на ухищрения Клеопатры и поддался ее чарам, как человек, страсть которого затмила ему разум, заставив его забыть все, кроме своего желания. Рассматривая тот факт, что молодая царица была в то время, насколько мы знаем, молодой женщиной с безупречной репутацией, а он, наоборот, был мужчиной с самой худшей репутацией в отношениях с противоположным полом, кажется по меньшей мере несправедливым, что бремя вины за последующие события на протяжении всех веков оказалось возложенным на Клеопатру.
   Еще до конца той богатой событиями ночи Цезарь, по-видимому, принял решение пробудить страстную любовь в этой своенравной и безответственной девушке, личность и политическая роль которой вдвое сильнее притягивали его к ней. И прежде чем свет зари наполнил комнату, его решение вернуть Клеопатру на трон и отодвинуть ее брата на самый дальний план было принято бесповоротно. Когда взошло солнце, Цезарь послал за царем Птолемеем. Тот, представ перед Цезарем, вероятно, пришел в смятение, столкнувшись лицом к лицу со своей сестрой, которую он отправил в ссылку и войску которой он еще недавно противостоял в Пелусии. Видимо, Цезарь обошелся с ним сурово, спросив его, как он осмелился пойти против завещания своего отца, который вверил его исполнение римскому народу, и потребовал, чтобы Птолемей немедленно помирился с Клеопатрой. И тогда молодой человек потерял самообладание и, ринувшись вон из комнаты, закричал своим друзьям и приближенным, ожидавшим его снаружи, что его предали и его дело проиграно. Сорвав в мальчишеском гневе и досаде царскую корону со своей головы, Птолемей швырнул ее о землю и, несомненно, разрыдался. После этого начались волнения, и многочисленные александрийцы, которые все еще оста вались среди римлян во дворце, сразу же собрались вокруг своего царя, и им почти удалось передать свое возбуждение царским войскам в городе и склонить их к согласованному нападению на дворец с суши и с моря. Но Цезарь поспешил выйти и обратился к людям, обещая все устроить к их удовлетворению. После этого он созвал совещание, на котором должны были присутствовать и Птолемей, и Клеопатра, и зачитал им завещание их отца, в котором Птолемей Авлет категорически требовал, чтобы они правили вместе. Цезарь вновь утвердил свое право как представителя римского народа уладить этот спор и наконец, видимо, добился примирения между братом и сестрой. Неудачливый Птолемей, вероятно, понял, что с этого момента его амбициям и надеждам суждено развеяться как дым, так как теперь он всегда будет находиться под присмотром своей старшей сестры, а свобода действий, ради которой он и его министры строили заговор и плели интриги, кончилась навеки. Согласно Диону Кассию, юный Птолемей уже ясно мог видеть, что между Цезарем и его сестрой существует взаимопонимание, а поведение Клеопатры, безусловно, выдало ему ее приподнятое настроение. Она, вероятно, была чрезвычайно возбуждена. Несколькими часами ранее она была изгнанницей, тайком пробирающейся в свой собственный город при грозящей ее жизни опасности. Теперь она не только снова стала царицей Египта, но и завоевала уважение и, похоже, сердце единоличного правителя римского мира, слово которого было абсолютным законом для народов. Можно почти представить себе, как она корчила рожи своему брату, когда они сидели друг напротив друга на импровизированном суде Цезаря; несчастный мальчик, вероятно, испытывал острые душевные страдания.
   Теперь главный план Цезаря состоял в том, чтобы вершить политику Египта посредством умелой игры с сердцем Клеопатры. Его не особенно беспокоило то, что случится с царем Птолемеем или его министром Потином, так как они лишились права на уважение из-за своей попытки оставить без внимания завещание Авлета и отвратительного поведения по отношению к Помпею, который, хоть и был врагом Цезаря, приходился ему и могущественным соотечественником. Но желанием Цезаря было как можно скорее утихомирить толпу и заставить население Александрии полюбить его, чтобы через три-четыре недели он мог спокойно покинуть страну. В настоящий момент одним из самых горячих желаний этого города была власть над Кипром, и Цезарю, по-видимому, пришло в голову, что, если подарить царскому дому этот остров, это будет весьма высоко оценено александрийцами и надолго успокоит их враждебность. Когда римляне аннексировали Кипр в 58 г. до н. э., александрийцы подняли мятеж против Авлета, главным образом потому, что он не сделал даже попытки заявить о своих правах на этот остров. Кипр был более или менее постоянным приложением к египетской короне, и обладать им было по-прежнему самым горячим желанием египтян. Поэтому теперь, если верить Диону, Цезарь подарил этот остров Египту в лице двух младших членов царского дома, принца Птолемея и принцессы Арсинои. И хотя у нас нет никаких документальных подтверждений того, что они когда-либо брали на себя управление своими новыми владениями или что по крайней мере на год-два остров перестал считаться частью римской провинции Киликии, известно, что спустя несколько лет, в 42 г. до н. э., он перешел под власть Египта и им управлял представитель этой страны.
   Ослабив таким образом напряжение, Цезарь обратил свое внимание на другие вопросы. Пока Авлет был в Риме (в 59 г. до н. э.), он влез в огромные долги, пытаясь купить себе поддержку в сенате и вновь воцариться на троне Птолемеев, и в этом Цезарь увидел теперь способ как про демонстрировать свою благожелательность в отношении египтян, так и заставить их заплатить за содержание его небольшого флота и армии в Александрии. От лица кредиторов Авлета он потребовал очень умеренную сумму, равную 10 миллионам денариев (что по цене на начало 2010 г. составляет свыше 27 миллионов долларов или около 17 миллионов фунтов стерлингов. – Ред.), хотя все, вероятно, понимали, что изначально долги Птолемея Авлета составляли гораздо большую сумму, чем эта. В то же время Цезарь не попытался требовать с египтян военную контрибуцию, хотя то, что сначала они защищали дело Помпея, оправдало бы Цезаря, если бы он сделал это. Этим способом и путем передачи Кипра в дар Египту он старался добиться благосклонности александрийцев, но, к сожалению, его усилия в этом направлении были полностью сорваны интригами Потина. Вероятно, было бы нетрудно собрать 45 тонн серебра (10 миллионов денариев по 4,5 грамма серебра в каждом. – Ред.), но Потин предпочел отправить в переплавку царскую золотую посуду и богатые сосуды из храмов, чтобы обратить их в деньги. Он приказал поставить на царский стол деревянные и глиняные блюда и кубки и сделал так, чтобы об этом стало известно горожанам, он хотел показать им нужду, до которой довела их алчность Цезаря. Тем временем Потин снабжал римских солдат зерном очень плохого качества и в ответ на их жалобы говорил им, что они еще должны быть благодарны за то, что вообще что-то получают, потому что у них нет на это права. Он также не замедлил сказать Цезарю, что тому не следует тратить свое время в Александрии или заниматься пустяковыми делами Египта, когда срочные дела, вероятно, зовут его назад в Рим. Его манера обращения к диктатору была постоянно грубой и враждебной, и почти нет никаких сомнений в том, что он строил против него заговор и держал связь с Ахиллесом.
   Вскоре внезапно начались военные действия более или менее случайного характера, и Цезарь не замедлил нанести свой первый удар по врагам. Узнав, что они пытаются посадить людей на свои корабли, которые стояли на приколе в западной части Большой гавани, и зная, что сам он недостаточно силен, чтобы удержать или использовать больше чем несколько из них, Цезарь послал небольшой отряд, которому удалось поджечь и уничтожить весь флот, состоявший из 50 боевых кораблей, которые во время последних боевых действий были одолжены Помпею, из 22 сторожевых кораблей и 38 других судов, оставив противнику только те суда, которые стояли в гавани Счастливого Возвращения за дамбой. В этом пожаре, по-видимому, сгорели и некоторые постройки на набережной рядом с гаванью, а также была уничтожена какая-то часть знаменитой Александрийской библиотеки. Но то, что писатели того времени умалчивают об этой катастрофе, указывает на то, что потеря была невелика и, по-моему, можно не считаться с утверждением более поздних авторов о том, что тогда сгорела вся библиотека. Следующим ходом Цезаря был захват Фаросского маяка и восточной оконечности острова, на которой он был построен, в результате чего вход в Большую гавань был заблокирован, а выход кораблей самого Цезаря в открытое море превратился в маневр, который можно было совершить в любой момент. Одновременно Цезарь быстро построил сильные укрепления во всех уязвимых точках своей сухопутной обороны и тем самым полностью обезопасил себя от прямого нападения.
   Его не очень беспокоила эта ситуация. Говорят, что Цезарю приходилось не раз бодрствовать всю ночь, чтобы обезопасить себя от рук наемных убийц. Но никакое непредвиденное обстоятельство такого рода не помешало ему наслаждаться жизнью в Александрийском дворце. С ранней юности Цезарь, вероятно, привык к мысли о кинжале наемного убийцы. Его многочисленные любовные интрижки делали возможность внезапной смерти неотвратимой каждый день, а карьера политика и правителя тоже постоянно подставляла его под возможное покушение. Ревность мужей, чьих жен он соблазнил, месть людей, выживших после массовых избиений, которые он спровоцировал, возмущение политиков, чьим амбициям он мешал, и ненависть огромного количества людей, которых он так или иначе обидел, подвергали жизнь Цезаря постоянной опасности. Поэтому махинации Потина не достигли цели, боевой дух и изобретательный ум великого римлянина по-прежнему были на высоте, и он сделал в сложившейся ситуации то, что, попросту говоря, было бессовестным соблазнением царицы Египта.
   Клеопатра, по-видимому, испытывала такое же сильное влечение к Цезарю, какое он испытывал к ней. И хотя сначала каждый из них осознавал, каким преимуществом он будет обладать, завоевав сердце другого, и регулировал свои действия соответствующим образом, видимо, не стоит сомневаться в том, что после пары дней близкого дружеского общения между ними возникла самая настоящая романтическая привязанность. Со стороны Клеопатры, безусловно, любовь была полна свежести первого серьезного чувства в жизни, а со стороны Цезаря несомненна страсть далеко не юного (родился в 102 или 100 г. до н. э., то есть 54 или 52 года в 48 г. до н. э. – Ред.) мужчины, который наслаждался живостью и прелестью прекрасной девушки. Будучи уже в возрасте, Цезарь тем не менее был, как сказал бы романтик, идеальным любовником. Его красивое лицо с резкими чертами (Цезарь принадлежал к древнему римскому патрицианскому роду Юлиев. – Ред.), атлетическая и изящная фигура, привлекательные манеры и удивительные и великие дела, которые он совершил, были предназначены для того, чтобы завоевывать сердца женщин. А для Клеопатры он, вероятно, обладал особой притягательностью благодаря своей репутации храброго и надежного человека в любой ситуации, а также благодаря демонстрируемому им в тот момент хладнокровию и кажущейся беспечности.
   На тот момент Цезарь пребывал в отпускном настроении и вел во дворце жизнь полную веселья. Он сбросил с себя государственные заботы с легкостью, которая стала частой практикой в искусстве снимать с себя ответственность. И когда 25 октября Цезарь получил из Рима весть о том, что его сделали диктатором на следующий, 47 г. до н. э., он почувствовал, что причин для беспокойства нет. Пока несчастный юный Птолемей дулся, отойдя на второй план, Цезарь и Клеопатра открыто искали общества друг друга и веселились вместе, казалось, почти целыми днями. С таким мужчиной, как Цезарь, результат близкого общения был неизбежным; также можно было не ожидать, чтобы беспечная и импульсивная двадцатилетняя девушка будет вести себя осторожно и пристойно в таких необычных и волнующих обстоятельствах. Возможно, что Клеопатра уже прошла через брачную церемонию со своим братом-соправителем, согласно обычаю египетского царского двора, но весьма маловероятно, чтобы это было чем-то большим чем пустая формальность, и нет причин сомневаться в том, что она еще не знала мужчины, когда встретила Цезаря. Ребенок, которого она в должные сроки родила диктатору, был ее первенцем; но если бы ее предыдущий брак не был формальным, она, возможно, уже наслаждалась бы преимуществами материнства, если принимать в расчет ее плодовитость впоследствии.
   Веселая жизнь в осажденном дворце и развитие любовных отношений, разворачивающихся в нем, были грубо нарушены двумя последовательно произошедшими событиями, которые немедленно вызвали действительно серьезные боевые действия. Маленькая принцесса Арсиноя, которая, как и все женщины рода Птолемеев, вероятно, была наделена сильным духом и бесстрашием, внезапно скрылась из пределов римских оборонительных рубежей в сопровождении своего nutritius (воспитатель, наставник. – лат.) Ганимеда и присоединилась к египетской армии под командованием Ахиллеса. Заговор, составленный, без сомнения, Ганимедом, имел своей целью возвести принцессу на трон, пока Клеопатра и двое ее братьев находились фактически в заточении на мысе Лохиас. И как только Арсиноя и Ганимед добрались до штаба египетской армии, они начали открыто подкупать всех офицеров и чиновников для достижения своей цели. Но Ахиллес, который вел свою игру, решил, что умнее будет остаться верным своему монарху и попытаться спасти его из когтей Цезаря. Вскоре между Ганимедом и Ахиллесом возникла ссора, которая закончилась убийством последнего, а его функции тотчас были взяты на себя его убийцей, после чего война пошла с новой силой. Перед смертью Ахиллеса Потин тайно связался с ним, по-видимому с целью обсуждения возможности убийства Цезаря и осуществления бегства царя Птолемея и его самого из дворца, прежде чем Арсиноя и Ганимед начнут контролировать ситуацию. О заговоре Цезарю сообщил его брадобрей, «суетливый человек, занимавшийся подслушиванием, чрезмерная робость которого заставляла его во все совать свой нос». И на пиру в честь примирения Птолемея и Клеопатры Потин был арестован и немедленно обезглавлен – смерть, которую поэт Лукан считает слишком хорошей для него, так как именно такой смертью умер великий Помпей. Пока, насколько можно судить теперь, Цезаря можно полностью оправдать за то, что он убрал этого злокозненного евнуха с дороги во избежание дальнейших бед. Потин принадлежал к той категории придворных, которая встречается на протяжении всей истории Востока и неизменно вызывает осуждение более нравственного Запада. Но все же следует помнить один факт, который говорит в пользу Потина: насколько нам известно, он одинаково энергично плел интриги как ради своего юного царя Птолемея, так и ради своего собственного продвижения, а его предательские шаги были направлены против угрожающего вторжения силы, которая безжалостно разрушала жизнь царских домов обозримого мира. Преступление Потина против проигравшего Помпея было не более подлым, чем многие из известных деяний царского двора, которому он служил. А того факта, что он, подобно двум другим участникам заговора, Ахиллесу и Теодоту, заплатил за свои дела кровью и жизнью, достаточно, чтобы избавить его, жившего в те далекие времена, от дальнейших проклятий.
   Первыми военными действиями, которые вызвали у Цезаря дурные предчувствия, а у его солдат беспокойство, было загрязнение врагом его запасов воды. Царский квартал получал питьевую воду по подземным каналам, соединяющимся с озером, расположенным за городом. И как только Цезарь понял, что с этими каналами враг может что-то сделать, он попытался прорваться в южном направлении, возможно по широкой улице, которая вела к Вратам Солнца и озеру Харбор. Но здесь Цезарь встретил упорное сопротивление, и потери в живой силе были бы очень велики, если бы он продолжил свои попытки. Однако, к счастью, на осажденной территории была найдена в большом количестве пресная вода, о существовании которой никто и не подозревал. Таким образом, Цезарь был избавлен от бесславного отступления из города, в который он вошел с такой помпой, и от вынужденного возвращения на родину по Средиземному морю, когда возложенная им на себя задача оставалась незаконченной, а его честолюбивые планы на будущее Клеопатры невыполненными.
   Вскоре он получил желанную весть о том, что 37-й легион прибыл из Малой Азии с запасами продовольствия, оружием и осадными орудиями и корабли бросили якорь на некотором расстоянии от побережья Египта, не имея на тот момент возможности прибыть к Цезарю из-за противного ветра. Цезарь немедленно отплыл на всех своих кораблях, чтобы встретить их, причем на кораблях были только их команды с острова Родос, а все войска оставались удерживать рубеж обороны на суше. Соединившись с подкреплениями, Цезарь вернулся в гавань, с легкостью разгромил эскадру египетских кораблей, которая собралась севернее острова Фарос, и с победой вернулся к месту швартовки у стен дворца.
   Он был настолько уверен в своей силе, что затем обогнул на кораблях этот остров и напал на египетский флот в его собственной гавани за дамбой, нанеся египтянам тяжелые потери. Затем Цезарь высадился на западной оконечности острова Фарос, который все еще удерживал враг, взял укрепления штурмом и соединился со своими собственными силами, которые были расположены вокруг маяка на восточной оконечности острова. У него был план пройти по Гептастадиуму и, удерживая таким образом и остров, и дамбу, овладеть западной гаванью Счастливого Возвращения и, наконец, вбить в город клин с этой стороны. Но здесь Цезарь потерпел опасное поражение. В то время, когда он лично возглавлял атаку на южную, или городскую, оконечность Гептастадиума, а его люди хлынули на него с острова и с кораблей, стоящих в Большой гавани, египтяне предприняли энергичную атаку на его северную оконечность, тем самым отрезав римлян на узкой дамбе, к ужасу тех, кто наблюдал за сражением с мыса Лохиас. К счастью, римские корабли были поблизости и подобрали тех, кто уцелел в этом кровопролитном бою, когда враг начал теснить римлян с обоих концов дамбы. И некоторое время спустя римские воины взобрались на борт кораблей и уже на полной скорости гребли по Большой гавани. Но на палубу судна, на котором был Цезарь, запрыгнуло такое количество людей, что оно опрокинулось, и теперь перед нами драматическая картина: властелин римского мира спасает свою жизнь вплавь в спокойных водах гавани, держа в вытянутой вверх руке сверток с важными документами, которые он имел при себе в момент катастрофы; Цезарь тащит за собой свой алый военный плащ, зажав его в зубах, и при этом постоянно окунает свою уже довольно лысую голову в воду, чтобы уклониться от метательных снарядов, которые пускали в него победители-египтяне, неистовствовавшие на отбитой у римлян дамбе и кричавшие все одновременно. Но вскоре Цезаря подобрал и принял на борт один из его кораблей, и великий полководец вернулся во дворец, сильно замерзший, в промокшей одежде, с которой ручьями текла вода, потеряв уже в конце плащ, который был заветным символом его ранга. В этом бою погибли четыреста легионеров и некоторое количество моряков; большинство из них утонуло. И теперь, возможно, впервые Цезарю начало казаться, что эта война, которую он вел, не была такой забавной игрой, какой он ее считал. На протяжении по крайней мере четырех месяцев он развлекался во дворце, проводя дни в безделье за своими превосходными и надежными укреплениями, а ночи – наслаждаясь обществом Клеопатры. До того момента Цезарь, вероятно, постоянно получал вести из Рима, где его дела вел Антоний, его громогласный, но надежный помощник, и, очевидно, там не происходило ничего, что делало бы необходимым его возвращение. Будучи во дворце, он не был окружен и не должен был драться за свою жизнь (а широко распространена именно такая точка зрения), и мне кажется, что его положение в течение всего времени пребывания там было открытым в той же мере, в какой оно было безопасным. Цезарь в любой момент мог уйти в открытое море; и если бы он счел это желательным, он мог бы за несколько недель по Средиземному морю достичь Италии, сделать там свои дела, собрать подкрепления и снова возвратиться в Александрию, и все это без особого риска. Его флот был хорошо обученным и боеспособным, проявив себя, например, в случае, когда он вышел в море навстречу 37-му легиону. И, как и в том случае, римские войска в Александрии можно было оставить на их надежно укрепленных позициях. Припасов, поступивших из Сирии, было много, а корабли, команды которых были набраны на Родосе, доставив его на место, как ранее на Кипр, могли бы вернуться к своим обязанностям в Александрии, чтобы обеспечивать закрепившемуся здесь римскому войску надежное и непрерывное поступление припасов и провианта.
   Таким образом, очевидно, что у Цезаря не было желания отказываться от удовольствий той зимы в египетской столице, где он был полностью поглощен и миниатюрной царицей этой страны, и проблемами, которые были ею ему изложены. Он был пожилым мужчиной, и груз лет заставлял его на время почувствовать отвращение к постоянным тревогам и заботам, которые ожидали его в Риме. Его честолюбивые цели на Западе были достигнуты, и теперь, оказавшись вовлеченным в то, что я назвал бы легкоуправляемой и совсем не опасной войной, он был полон решимости довести ее до неизбежного конца и найти в этой интересной и временами волнующей задаче оправдание тому, что он остается рядом с женщиной, которая на тот момент была объектом его непредсказуемой привязанности. Цезарь уже начал понимать, что подчинение Египта его воле было очень важным политическим вопросом, как я объясню ниже; и он испытывал острейшее нежелание предоставлять царицу самой себе как по этой причине, так и по той, что она завладела его сердцем. В последующие годы Цезарь не вспоминал эту войну с достаточным интересом, чтобы появилось желание записать ее историю, как он это делал во время других военных кампаний; но он велел одному из своих сподвижников написать официальный отчет о ней. Этот автор постарался показать, что борьба была жестокой. Но хотя такое толкование этой войны и было единогласно принято, его следует принимать с осторожностью и к нему не следует относиться серьезнее, чем к утверждению, что затянувшееся пребывание Цезаря в Александрии было вызвано прежде всего летними ветрами на Средиземном море, преимущественно северо-западными и северными, которые затрудняли его кораблям выход из гавани. Эти ежегодно дующие ветры могли бы задержать его возвращение на боевых кораблях, могущих идти только на веслах, на неделю или две, но очевидно, что у Цезаря не было желания отправляться в плавание. И автору произведения De Bello Alexandrino было, без сомнения, позволено прикрыть явное пренебрежение Цезарем важными делами Римского государства, приписав его продолжительное отсутствие силе врага и превратностям судьбы.
   Но теперь, после поражения на Гептастадиуме, Цезарь, по-видимому, окончательно решил наказать александрийцев и продолжить кампанию более энергично. Вскоре он, видимо, получил весть о том, что через пустыню из Сирии к нему на помощь идет большая армия под совместным командованием Митридата из Пергама, родного сына Митридата Великого, а также римского прокуратора Иудеи Антипатра, отца Ирода (марионеточный царь Иудеи [с 40 г., фактически с 37 г. до н. э.] Ирод, сын Антипатра, родился ок. 73 г. до н. э., был назначен на этот пост римским сенатом, умер в 4 г. до н. э. Хорошо известен описанным в Новом Завете избиением младенцев [Мф., 2: 16]. – Ред.). Цезарь знал, что с приходом этой армии он сможет подавить любое сопротивление и навязать свою волю Египту. Поэтому теперь он сделал шаг, который ясно показывает его решимость вести дела так сурово и безжалостно, что Клеопатра быстро станет единственной правительницей страны и займет такое положение, что сможет всю мощь своего царства передать в его руки.
   Принцессе Арсиное не удалось стать царицей Египта, несмотря на усилия Ганимеда, а царская армия все еще предпринимала попытки спасти царя Птолемея и воевать под его знаменем. Поэтому Цезарь принял решение передать ей этого молодого человека, зная, как предполагает историк этой войны, что вероятность того, что такой поступок приведет к прекращению боевых действий, ничтожно мала. Он признавал, что целью этого шага было дать Птолемею возможность разработать условия мира, но он без колебаний официально записал свое мнение, что в случае продолжения войны для Цезаря было бы гораздо почетнее воевать против царя, чем против «толпы подонков всех мастей и изменников». Однако, как мне кажется, правда состоит в том, что Цезарь хотел избавиться от мальчишки, который стоял на пути свершения его планов в отношении единоличного правления Клеопатры. А отдав его своим врагам в тот момент, когда весть о приближении армии из Сирии сделала поражение египтян абсолютно бесспорным, Цезарь обеспечивал молодому человеку неизбежную смерть или деградацию. Несчастный Птолемей, вероятно, осознавал это, так как, когда Цезарь велел ему отправляться к его друзьям за линией обороны римлян, тот расплакался и стал умолять позволить ему остаться во дворце. Юный Птолемей прекрасно понимал, что у египтян нет ни одного шанса на победу, что, как только он окажется со своим народом, завоеватель начнет относиться к нему как к врагу и накажет соответственным образом. Но Цезарь, со своей стороны, понимал, что, если в момент победы римлян Птолемей по-прежнему будет находиться под его защитой, будет трудно не выполнить условия завещания Авлета и не сделать его соправителем Клеопатры. Поэтому слезам юного царя и парадоксальным уверениям в преданности Цезарь не придал никакого значения, и Птолемей немедленно был выброшен из дворца и попал в радушные объятия александрийцев, а его младший брат, которого Цезарь предназначил на далекий трон Кипра, остался вместе с Клеопатрой под охраной римлян.
   Идущая на помощь армия из Сирии вскоре подошла к восточной границе Египта и, взяв Пелусий штурмом, дала сражение царским войскам недалеко от устья Нила. Египтяне были с легкостью разгромлены, и захватчики пошли по восточному краю дельты Нила в сторону Мемфиса (неподалеку от современного Каира), ниже которого они переправились на западный берег Нила. После этого юный Птолемей, не ожидая пощады от Цезаря, бесстрашно встал во главе тех войск, которые можно было отвлечь от осады Александрийского дворца, и пересек дельту, чтобы скрестить мечи с Митридатом и его союзниками. Как только он ушел из города, Цезарь, оставив небольшой гарнизон во дворце, вышел на кораблях из гавани с таким количеством солдат, какое могло разместиться на его кораблях, и двинулся на восток, как будто направляясь к Пелусию. Однако под покровом темноты он повернул в противоположном направлении и еще до рассвета высадился на пустынном берегу в нескольких милях к западу от Александрии. Так Цезарь с легкостью перехитрил египтян и, кстати, продемонстрировал, что на протяжении всей осады он мог по своему желанию абсолютно свободно приходить и уходить по воде. Идя вдоль западной границы пустыни, как его союзники из Сирии прошли раньше вдоль ее восточной границы, Цезарь соединился с ними на юге дельты севернее Мемфиса и немедленно развернулся, чтобы атаковать приближающуюся египетскую армию. Узнав о приближении римлян, Птолемей укрепился на сильной позиции у подножия кургана, где Нил был у него с одного фланга, а болото – с другого, а впереди него находился искусственный канал. Но союзники после двухдневного сражения обошли его позиции и добились полной победы. Обходной маневр был доверен некоему Карфулену, который впоследствии пал в сражении при Мутине, воюя против Антония, и этот военачальник сумел прорваться в лагерь египтян. При его приближении Птолемей прыгнул на борт одного из кораблей, которые стояли на якоре в Ниле, но вес беглецов, которые последовали его примеру, потопил судно, и молодого царя больше никто живым не видел. Говорят, что его тело было впоследствии опознано по золотому нагруднику, который носил юный Птолемей и который, несомненно, своим весом способствовал его быстрой смерти. Его трагический конец в возрасте пятнадцати лет освободил Цезаря от смущающей необходимости либо простить Птолемея XII и сделать соправителем Клеопатры, согласно условиям завещания его отца, либо привезти его пленником в Рим и предать смерти, как это было принято, после очередного триумфа Цезаря. Мальчик предвидел судьбу, которая была ему выбрана, когда со слезами умолял позволить ему остаться во дворце. А его внезапная смерть в мутных водах Нила положила конец жизни, которая за последние годы была невыносимо омрачена знанием того, что его существование является препятствием для жестоких честолюбивых замыслов Цезаря, и ужасом перед неминуемой и скорой смертью. 27 марта 47 г. до н. э. Цезарь вместе с кавалерией с триумфом вошел в Александрию, и теперь ее ворота были широко распахнуты для него. Жители города, одетые в траурные одежды, прислали к нему свои делегации просить о прощении и пощаде и вынесли к нему статуи своих богов в знак своего полного повиновения. Принцесса Арсиноя и Ганимед были переданы Цезарю как пленники; он с пышностью проехал через город к дворцу, где с распростертыми объятиями его как героя-завоевателя и спасителя приняла Клеопатра.

Глава 4
Мать

   Смерть Птолемея и подчинение Цезарю Александрии привели войну к явному завершению, и Цезарь, снова оказавшись в комфортабельной дворцовой резиденции, получил наконец возможность довести до конца свои планы по улаживанию дел в Египте, исполнению которых так долго мешала военная кампания. Младшему брату Клеопатры, юному Птолемею, было всего лишь одиннадцать лет, и он, по-видимому, еще не проявил таких явных признаков интеллекта или сильного характера, которые сделали бы его помехой либо Цезарю, либо его сестре, и поэтому было решено, что его следует возвести на трон во дворце его погибшего брата как номинального царя и супруга Клеопатры. Следует помнить, что Цезарь подарил этому молодому человеку и его сестре Арсиное Кипр, но теперь, когда последняя стала пленницей, покрыв себя бесчестьем, а первый не был еще достаточно зрелым, чтобы стать в Египте источником неприятностей, островное царство им не навязывали. Александрийцам, военные действия которых против Цезаря так прекрасно развлекали его, пока он продолжал свой роман с Клеопатрой, Цезарь показал, что хочет быть снисходительным, и предпочел рассматривать сильное опустошение, причиненное некоторым районам их города, как достаточное наказание за их преступления. Однако Цезарь наделил евреев равными правами с греками, учтя их помощь в недавней войне, – шаг, который, вероятно, вызвал некоторое раздражение у большинства горожан. Затем он создал регулярную римскую оккупационную армию для оказания помощи Клеопатре и ее младшему брату, сидящим на троне, и для поддержания порядка в Александрии и во всей стране. Эта армия состояла из двух легионов, которые выдержали вместе с ним осаду во дворце, и третьего легиона, который прибыл из Сирии. Командующим этой армией Цезарь назначил талантливого военачальника по имени Руфин, который поднялся из рядовых благодаря своим личным достоинствам, будучи изначально одним из вольноотпущеников Цезаря. Обычно пишут, что, передавая командование армией человеку с таким положением в обществе, а не представителю сената, Цезарь продемонстрировал свое презрение к Египту, но я придерживаюсь того мнения, что этот шаг был сделан осознанно, чтобы сохранить власть в стране полностью в своих собственных руках, так как Руфин, без сомнения, был пешкой Цезаря. Нам неизвестно, что стало с солдатами Габиния, которые воевали против Цезаря, но вполне возможно, что они были распределены по легионам, размещенным в других уголках римского мира.
   Наступил апрель, и Цезарь находился в Египте уже больше шести месяцев. Первоначально он намеревался возвратиться в Рим, по-видимому, в ноябре прошедшего года, но открытое неповиновение александрийцев и последующая осада дворца дали ему разумный повод остаться с Клеопатрой. Будучи по натуре конъюнктурщиком, Цезарь за эти месяцы сам сильно заинтересовался делами Египта, и, как мы уже увидели, они, а также страсть к царице полностью завладели его вниманием. Конец войны, однако, означал для него не угасание этого интереса, а, скорее, появление возможности для претворения своих замыслов в жизнь. Вероятно, на Цезаря произвели большое впечатление возможности широкой эксплуатации, которые предлагал Египет. Клеопатра, несомненно, рассказала ему многое о чудесах этой страны, удостовериться в которых у нее самой еще так и не нашлось случая. Цезарь узнал от нее (и получил видимые доказательства) о богатствах долины Нила, и его марш-бросок через его дельту наверняка показал ему изобилие этой страны. Не было человека, на которого не произвело бы впечатление зрелище тянущихся на много миль пшеничных полей, которые можно было видеть в Нижнем Египте; и до Цезаря, несомненно, доходили сообщения о богатстве районов в верхнем течении Нила, где мирное и законопослушное население находило время и для сбора урожая с плодородных земель три раза в году, и для постройки огромных храмов для своих богов и дворцов для своей знати. Ежегодный налог только на зерно в Египте, который выплачивался натурой, вероятно, доходил где-то до 20 миллионов бушелей (мера объема жидкостей и сыпучих веществ, которая в Англии равна 36,4 литра, а в США 36,2 литра. – Пер.) – такая цифра была во время правления Августа. И этот факт, если не какой-нибудь другой, наверное, вызвал у Цезаря большую алчность.
   Вероятно, он также слышал о торговле с Индией, которая уже начала процветать и несколько лет спустя приобрела огромную важность. И ему, несомненно, рассказывали о почти сказочной стране Эфиопии, преддверием которой был Египет и откуда текли воды Нила. Египет всегда был страной спекуляций и привлекал к себе в равной степени и интерес финансиста, и воодушевление завоевателя. И воображение Цезаря, вероятно, возбуждали те честолюбивые замыслы, которые будоражили умы столь многих завоевателей этой страны точно так же, как три века назад (в 332 г. до н. э.) это произошло с Александром Великим. Понимая, что его работа в Галлии и на северо-западе Римской державы уже в большей или меньшей степени закончена, Цезарь мог рассмотреть целесообразность того, чтобы привести римских легионеров в самые дальние уголки Эфиопии, пересечь Красное море и высадиться в Аравии или проникнуть, как Александр, в Индию и удивительные царства Востока. Египет считался вратами в эти земли. Торговый путь из Александрии в Индию с каждым годом приобретал все большую известность. Купцы плыли вверх по течению Нила до города Коптоса, а затем караванами переходили пустыню до порта Береника, откуда с муссоном отплывали в город Музирис на западном побережье Индии рядом с современным Майсуром. (Греки из Египта плыли вдоль южного берега Аравии, затем, пересекая Аравийское море, в совр. Камбейский залив, севернее совр. Мумбаи [Бомбея] – в индийские порты Бхригукачха [совр. Броч] и Сопар и уже затем плыли на юг, к Музирису [в районе совр. г. Кочин]. Уже позже [во II в. н. э.] греки из Египта проникли в порты Индокитая и Южного Китая. – Ред.) Возможно, Цезарь поддался притягательности далекого завоевания и исследования, которые по причине географического положения Египта вдохновляли так много умов, и позволил своим мыслям совершать путешествия вместе с купцами по великим дорогам на Восток. Он, должно быть, всегда сознавал, что непокоренные парфяне сделают поход через Азию в Индию самым трудным и опасным предприятием, и испытывал некоторые сомнения в том, сможет ли он повторить подвиги Александра Великого на этом пути. Но здесь через Египет пролегала дорога на Восток, по которой можно было идти без серьезного риска. Купцы обычно покидали Беренику, расположенную на египетском побережье, приблизительно в середине июля, когда Сириус всходил вместе с солнцем, и добирались до западного берега Индии около середины сентября. И было бы действительно странно, если бы Цезарь не обдумывал возможность перевезти свою армию по этому морскому пути в страны, завоеванные Александром, о подвигах которого он любил читать.
   Множество возможностей вроде этих, вероятно, занимали его ум и, вероятно, стали одной из причин его желания остаться в этой пленительной стране еще немного. Но была еще одна, и более важная, причина, которая побуждала его подождать еще несколько недель в Египте: Клеопатра собиралась стать матерью. Семь месяцев прошло с тех октябрьских дней, когда Цезарь столь энергично взялся за осуществление задачи по завоеванию любви царицы и добился того, что она уступила его желаниям. И теперь через несколько недель ему на руки положат ребенка, плод их любви. Хоть Цезарь и был старым распутником, кажется, что он увидел в нынешней ситуации нечто отличное от того, что случалось с ним раньше. Клеопатра своим блестящим умом, приподнятым настроением, своим особым шармом в поведении, своей храбростью и безграничным оптимизмом сумела удержать его любовь на протяжении этих месяцев их тесной близости; она затронула чувствительную сторону его натуры, и он не смог устоять. Он пожелал быть рядом с ней в час испытания и, кроме того (ведь в действиях Цезаря в Египте всегда был как практический, так и сентиментальный мотив), вполне вероятно, что он лелеял надежду получить от Клеопатры наследника своего земного богатства и положения, который со временем будет признан полностью законным. Долгое общение с царицей во многом изменило точку зрения Цезаря, и я полагаю, можно почти не сомневаться в том, что его разум с нетерпением ждал развития событий и революционных изменений в своей жизни.
   По желанию Клеопатры Цезарь теперь позволял, чтобы египтяне признавали его божественным супругом царицы, воплощением бога Юпитера-Амона на земле. Между ними была заключена некая форма брака, или, по крайней мере, народ Египта, если не циничных александрийцев, заставили признать их законный союз. Приближающееся рождение ребенка сделало необходимым, чтобы Клеопатра обнародовала свои отношения с Цезарем и одновременно доказала своим подданным, что она, их царица, является не просто любовницей предприимчивого римлянина. Поэтому, как только ее брат и формальный муж Птолемей XIII погиб, она начала убеждать народ своей страны, что Юлий Цезарь – это великий бог Египта, сошедший на землю, и что ребенок, который должен появиться на свет, – это потомок их божественного союза. На стенах египетских храмов, особенно в Гермонтисе неподалеку от Фив, впоследствии появились барельефы, на которых была изображена Клеопатра, беседующая с богом Амоном в человеческом облике, и на которых боги помогают рождению божественного дитяти. Мифологический вымысел подобного рода использовался в Древнем Египте в отношении рождений и древних монархов, например Хатшепсут (ок. 1500 до н. э.) и Аменхотепа III (ок. 1400 до н. э.). В этих известных случаях царское происхождение ребенка было под вопросом, и по этой причине появлялась история о божественной связи. Так и в случае Клеопатры этот миф благодаря частому использованию стал привычным для контролируемых духовенством умов египтян и не был чем-то удивительным или оригинальным. В более поздние годы правления царицы события датировались, ведя отсчет от этого сверхъестественного события, и до нас дошла эпитафия, сделанная в «двадцатом году от (или после) союза Клеопатры с Амоном».
   Цезарю очень нравилось, что в Египте его считают божеством. Его кумир Александр Великий точно так же считался в Египте богом и объявил себя сыном Амона, и его изображали с рогами барана, как у этого бога, выступающими с двух сторон головы. И хотя у самого Цезаря вера в богов заметно отсутствовала, он всегда хвастался своим божественным происхождением, а его древний патрицианский род Юлиев прослеживал свои корни до Юла (Аскания, принявшего это имя), сына Энея, внука Анхиса и богини Венеры (Афродиты) (ок. 1152 г. до н. э. именно Асканий [Юл] основал колонию Альба-Лонга к юго-востоку от возникшего позже Рима. Альба-Лонга – легендарная родина основателей Рима Ромула и Рема. – Ред.). И есть причина предполагать, что Клеопатра пыталась поощрять представление Цезаря о самом себе как о боге на земле (автор не совсем понимает, кто такой Цезарь. Это римский аристократ, получивший римское воспитание и образование, римский боевой опыт. Тот, кто знаком с римской историей и великими римлянами, делавшими ее, поймет. И Юлий Цезарь занял свое место среди этих людей, создававших великую державу, на наследии которой стоит [пока] современная цивилизация. – Ред.). Сама она правила Египтом по богом данному праву и не считала вопросом, подлежащим сомнению, что она является представительницей бога-солнца здесь, на земле, посредницей между человеком и его создателем. Египтяне (если и не александрийцы – в основном греки и евреи) падали, распростершись на земле лицом вниз, когда видели ее, и приветствовали ее как богиню точно так же, как их отцы приветствовали древних фараонов. С самого раннего детства Клеопатру называли богиней, и в египетских храмах ее называли бессмертной, словно по бесспорному праву. Те, кто соприкасался с ней, разделяли с ней божественную благодать, а ее спутники в глазах ее египетских подданных были священными. Так, Цезарь, как ее супруг, стал богом; и как только ее связь с ним стала достоянием гласности, он ex officio (по должности. – лат.) получил божественный статус. Некоторое время спустя мы увидим, как даже в Риме он стал считать себя выше простых смертных и как перед своей смертью он, забыв о своем неверии в бессмертных (то есть богов), публично назвал себя богом на земле. Но в этот, египетский период его жизни такое принятие статуса бога не было ясно определено, и вполне вероятно, что Цезарь на самом деле не знал, кем себя считать. Клеопатра питала его разум странными мыслями и так льстила его тщеславию, хотя, наверное, и не намеренно, что Цезарь был вполне готов поверить, что он сам каким-то образом произошел из лучшего мира (а Цезарь был в этом уверен, поскольку Юл [Асканий] – внук Афродиты [Венеры]. – Ред.). Клеопатра сама была, как все цари Египта, божественного происхождения; она любила Цезаря. Таким образом, мне кажется, она постепенно навязала ему осознание своей божественной природы, которое в последующие годы развилось в устойчивую веру.
   Такое растущее осознание своей божественной природы Цезарем принесло с собой, конечно, ощущение монаршей власти, желание получить царские привилегии. Клеопатра теперь называет его своим супругом, и в Египте, как я уже говорил, его, очевидно, признали ее законным мужем. Цезарь уже был, фигурально говоря, царем Египта; а то, что он не был официально коронован как фараон, вероятно, должно быть отнесено на счет того, что он возражал против такой процедуры. Теперь египтяне, наверное, были готовы предложить ему трон Птолемеев точно так же, как они приняли Архелая, верховного жреца Команы (в Каппадокии), в качестве супруга Береники, единокровной сестры Клеопатры. И в эти дни, когда их молодая царица должна была вскоре стать матерью, вероятно, у людей было искреннее и сильное желание упорядочить ситуацию путем такого брака с Цезарем и путем его восхождения на трон. Ничто не могло быть более удачного с политической точки зрения, чем брак царицы с величайшим человеком в Риме, и мы уже видели, что ранее существовала какая-то идея о союзе с Гнеем Помпеем в то время, когда отец этого человека был фактическим правителем республики. Для разума египтянина тот факт, что Цезарь был уже семейным человеком, жена которого жила в Риме, не вызывал реальных возражений. Жена не родила ему сына, и поэтому с ней можно развестись в пользу более плодоносной лозы. Сама Клеопатра, по-видимому, очень хотела разделить свой египетский трон с Цезарем, так как она, несомненно, достаточно ясно видела, что, раз он уже стал самодержцем и фактическим диктатором Рима, вскоре они станут монархами всего римского мира. Если она сможет уговорить его, как Архелая из Команы, принять корону фараонов, появится веская причина предположить, что он попробует заставить Рим предложить ему верховную власть в своей собственной стране. Благодаря главным образом Помпею в столице Римской державы уже явно просматривалась тенденция к монархическому правлению; и они оба, Цезарь и Клеопатра, вероятно, понимали, что, если они будут вести свою игру искусно, трон в этом городе будет ожидать их в весьма недалеком будущем.
   Клеопатра была ярой патриоткой, или, скорее, ее очень волновала своя собственная судьба и судьба ее династии, и она, вероятно, с огромным удовлетворением наблюдала, в каком направлении развиваются события. Мужчина, которого она любила и который любил ее, мог в любой момент стать реальным правителем Рима и его доминионов; а ребенок, которого она собиралась подарить ему, если окажется мальчиком, станет наследником римского мира. На протяжении многих лет члены ее династии испытывали страх перед тем, что Рим прекратит их существование и поглотит их царство, присоединив его к республике, но теперь возникла возможность того, что Египет и земли, вратами в которые была долина Нила, станут равными Риму во главе великого объединения народов земли. Следует помнить, что Египет не был еще завоеван Римом (однако был зависимым царством, занять которое римляне могли тогда, когда это стало бы нужным, – что они и сделали в 30 г. до н. э. – Ред.) и являлся в то время самым богатым и значительным государством за пределами республики (автор преувеличивает. В описываемое время самыми мощными, помимо Римской державы, были Парфянское царство (все тот же вечный Иран – во главе с иранским племенем нардов [парнов], Ханьская империя [Китай]; кроме того, на территории Индии и сопредельных земель периодически возникали мощные империи [но в I в. до н. э. здесь было несколько соперничавших царств]. – Ред.). Александрийцы и египтяне считали себя самым главным народом в мире (по традиции, со времен Древнего Египта. – Ред.). Таким образом, для Клеопатры мечта о том, что Египет может сыграть главную роль в египетско-римской империи, была далеко не фантастической.
   Ее политика в таком случае была очевидной. Она старалась удержать любовь Цезаря и в то же время заботливо лелеяла его растущее стремление стать монархом. Ей надо было так привязать его к себе, чтобы, когда наступит время, Клеопатра могла взойти на трон властелина мира рядом с ним. Она должна была сделать очевидным и постоянно напоминать ему о ее собственной власти и величии ее царского положения, чтобы у Цезаря в голове не возникло никаких сомнений в том, что ее плоть и кровь – и только они – подходят для того, чтобы смешаться с его плотью и кровью для основания того единственного царского рода, которому суждено править всей землей (авторское преувеличение. – Ред.).
   Приближающееся материнство, по-видимому, сильно укротило необузданную натуру Клеопатры, а успех ее замыслов поднял ее самосознание на такой уровень, с которого она, вероятно, с презрением смотрела на свою былую борьбу с утонувшим Птолемеем, обезглавленным Потином, убитым Ахиллесом и изгнанным Теодотом. Она, Клеопатра, была дочерью Солнца, сестрой Луны и родственницей богов; она соединилась с потомком Венеры (Афродиты) и других богов с Олимпа (Афродита, согласно Гесиоду, родилась из пены, возникшей из семени и крови в море там, куда Кронос [отец Зевса] бросил гениталии оскопленного им своего отца Урана. Это произошло у острова Китиры. Вышла же богиня на берег острова Кипр [отсюда Киприда]. – Ред.), а еще нерожденный отпрыск их союза станет поистине Царем Земли и Небес.
   Историки, как древние, так и современные, сходятся в том, что Клеопатра была женщиной исключительного интеллекта. Ее характер, столь часто непредсказуемый во внешнем выражении, был в такой же степени доминирующим, в какой была сильной ее личность; и ей, вероятно, не составило труда воззвать к грандиозным честолюбивым замыслам великого римлянина. Когда ситуация того требовала, Клеопатра вела себя с достоинством, подобающим потомку древнего царского рода, и даже во время своих шальных выходок царское величие ее личности было всегда очевидно. В мире о ней осталось впечатление как о женщине, для которой величие монархии всегда имело большое значение, и ее влияние на Цезаря в этом отношении не следует игнорировать. Такой человек, как он, не мог прожить шесть месяцев в тесном общении с царицей и не почувствовать в какой-то степени чарующую силу царской власти. Она представляла монархию в ее абсолютном виде, и в Египте ее слово было законом. Сама атмосфера ее царского образа жизни, вероятно, представляла для Цезаря тему для размышлений, и та черта его характера, которая заставила его ненавидеть мысль о подчинении любому живущему на земле человеку, вероятно, вынудила его наблюдать за действиями самодержавной царицы с откровенным восхищением. Цезарь многое знал о царях Александрии и древних фараонах, и столь же несомненно то, что они заняли какое-то место в его голове. И вероятно, в его мыслях засела точка зрения Клеопатры как представительницы самого царского из царских родов мира.
   Таким образом, мало-помалу под влиянием египетской царицы и под властью своих собственных неутомимых честолюбивых замыслов Цезарь начал серьезно подумывать о возможности создать всемирную империю, в которой он будет править как царь, став основоположником царского рода, который будет сидеть на троне высшей власти на земле во все грядущие века. Очевидно, ему приходило в голову, что цари должны править по праву крови и что его собственная кровь, хоть она и была благородной и, как говорили, имела божественное происхождение, была не той, которая дала бы его потомкам неоспоримую власть над своими подданными. Человек, являющийся потомком многих царей, имеет право на царскую власть, которой не обладает сын завоевателя, каким бы благородным ни было его происхождение. Глядя вокруг себя с этой мыслью в голове, Цезарь не мог бы выбрать кого-то лучше Клеопатры для роли основательницы его родословной. В то время у римлян не существовало никакого царского рода, и поэтому греческий был самой лучшей, если не единственной возможной альтернативой; а царская династия Птолемеев в Египте была чисто македонской и восходила к военачальнику кумира Цезаря Александра Великого (Птолемей Лаг, основатель династии, происходил из греческого аристократического рода. – Ред.). В таком случае он вполне мог с воодушевлением рассматривать мысль о будущих монархах Рима, сидящих, согласно праву наследования, на древнем троне македонского Египта. А Клеопатру вдохновляла мысль о будущих фараонах, которые, кровь от ее крови и плоть от ее плоти, будут править Римом по праву, переходящему по наследству.
   Клеопатре нужно было найти мужа. Она уже раньше откладывала свой брак, и уже прошел тот возраст, когда такое событие должно было произойти; любой союз с ее братом-соправителем не мог не быть лишь формальным. Теперь в ее жизнь вошел Цезарь, завладев ее девичьей любовью и сделавшись отцом ее ребенка, так что естественно предположить, что она всеми средствами, имеющимися в ее распоряжении, будет пытаться сделать его своим супругом на всю жизнь, добавив тем самым к своей собственной царской породе кровь самого достойного человека Рима. Не может быть сомнений в том, что, удалось бы ей или нет сделать Цезаря фараоном Египта, она намеревалась передать египетский трон своему и его ребенку, прибавив к имени Птолемей имя рода Цезарей. Таким образом, можно сказать, хотя мое предположение сначала покажется поразительным, что Римская империя в большой степени обязана своим существованием египетской царице, так как монархия была во многих отношениях ребенком от союза Цезаря и Клеопатры.
   Эти еще неопределенные стремления и надежды нашли весьма реальное и материальное выражение в желании Цезаря знать, будет ли ожидаемый ребенок девочкой или же сыном и наследником. Кажется вероятным, что решение остаться в Египте было в основном результатом его нежелания уезжать, прежде чем он получит ответ на этот вопрос. Это и родительская ответственность, которую он ощутил, наверное, впервые в своей постыдной в отношениях с женщинами жизни (но великой и славной в остальном. – Ред.), заставили его отложить возвращение в Рим. По-видимому, Цезарь испытывал огромное чувство нежности по отношению к царице, которую он начал считать своей женой, и, без сомнения, очень хотел быть рядом с ней во время испытания, через которое должна была впервые в своей жизни пройти юная девушка хрупкого телосложения. Среди историков было принято приписывать затянувшееся пребывание Цезаря в Египте после окончания войны и улаживания там государственных дел этой страны чувственной привлекательности Клеопатры, которая, как подразумевалось, держала его в плену своих любовных чар и своей сладострастной красоты, а вышеупомянутое естественное жизненное обстоятельство полностью не принималось в расчет. Женщина, которая собирается оказать ту великую услугу, которую только может оказать представительница ее пола, не имеет ни возможности, ни желания возбуждать пылкие чувства в своем возлюбленном. Ее состояние требует от него большего проявления нежности в своей любви. Его ответственность выражается в предупредительности, интересе, сочувствии и благодарности; и совершенно глупо предполагать, что просто страсть, вроде той, которая, как считается, охватила Цезаря, могла в такое время повлиять на его действия. Если какая-то любовь и удерживала Цезаря в Египте, это была любовь мужа к своей жене, преданность мужчины, собирающегося стать отцом, женщине, которая в скором времени отдаст дань Природе в ответ на его подстрекательские действия. На самом деле, как мы уже видели, что-то большее, чем любовь, удерживало его в Египте. Там были честолюбивые замыслы, безудержное стремление и упоение завоевателя, которые обращали его мысли к новым победам; и там был высший интерес будущего царя, создающего трон, который будет занимать не только он, но и потомки Цезаря – его собственная кровь и плоть на все времена[2].
   В ожидании желанного события Цезарь не бездействовал в Александрийском дворце. Он пожелал узнать для себя, каковы ресурсы страны, которую следовало считать приданым его жены. И поэтому Цезарь решил с этой целью совершить мирную экспедицию вверх по течению Нила. Поэтому для него и Клеопатры был приготовлен dahabiyeh, или дом-корабль, плывя на котором можно было извлечь пользу из праздной, но интересной жизни на реке. Его легионерам и довольно большому войску Клеопатры был отдан приказ готовиться к посадке на четыре сотни нильских судов, которые составили большую флотилию. Число кораблей наводит на мысль о том, что в экспедиции было задействовано несколько тысяч воинов; по-видимому, намерением Цезаря было проникнуть далеко в Нубию (совр. Судан).
   Царское судно, или thalamegos, как его называли греки, имело огромные размеры и приводилось в движение многими рядами весел. На нем были дворики с колоннадами, пиршественные залы, гостиные, спальни, места поклонения Венере и Дионису, а также грот или зимний сад. Деревом, использовавшимся при его постройке, была древесина кедров и кипарисов, а украшения были выполнены краской и тонким листовым золотом. Мебель была привезена из Греции, за исключением обстановки в столовой, которая была декорирована в египетском стиле. Остальную часть флота составляли боевые гребные корабли (униремы, биремы, триремы и т. д.) и обычные местные плавсредства и транспортные суда с запасами всего необходимого.
   Из Александрии флот вошел в ближайший рукав Нила и так поплыл вверх по течению на юг к Мемфису (египетское название – Меннефер), на подходе к которому Клеопатра, наверное, впервые увидела великие пирамиды и Сфинкса. До древней столицы под названием Фивы (египетское название – Уасет), которая в тот период находилась в упадке, корабли доплыли, вероятно, недели за три. На Цезаря, наверное, произвели сильное впечатление великолепные храмы и памятники, расположенные по обоим берегам Нила. Возможно, это было его предложение, чтобы по приказу Клеопатры один из огромных обелисков одного из ее далеких предков был перенесен из храма в Луксоре у Фив в Александрию, где он был поставлен неподалеку от форума; надпись об этом перемещении была сделана на основании обелиска. Путешествие продолжалось, вероятно, до Сиены (совр. Асуан, древнеегипетский Сунну) и Первого порога, куда экспедиция добралась, наверное, через четыре-пять недель после отплытия из Александрии. Здесь Цезарь, по-видимому, снова обратил свой взор на север. Светоний (Гай Светоний Транквилл, ок. 70–140 н. э.; римский историк. – Пер.) утверждает, что он очень хотел продолжать путь дальше вверх по Нилу, но его войска стали проявлять беспокойство и склонность к мятежу, что неудивительно, так как потребовался бы огромный труд, чтобы перетащить суда через речной порог, а горячие южные ветры, которые часто дуют весной, сильно осложнили бы эту задачу. Температура воздуха в это время года могла внезапно подняться от приятно умеренной, характерной для зимы в Египте до невыносимого градуса летней жары и оставаться такой в течение четырех-пяти дней.
   

notes

Примечания

1

2

   Обычно утверждают, что Цезарь покинул Египет до рождения Цезариона. Это мнение, которое, учитывая слова Аппиана (греческий историк II в. н. э. – Пер.), что Цезарь оставался в Египте девять месяцев, всегда казалось мне невероятным; ведь, разумеется, непростым совпадением было то, что он отложил свой отъезд из Египта до того самого месяца, когда должен был родиться его с Клеопатрой ребенок, а с ней он познакомился в октябре прошедшего года. Утверждение Плутарха можно истолковать так, что Цезарь отбыл в Сирию после рождения своего сына. Я полагаю, что замечание Цицерона, которое он сделал в письме, написанном в июне 47 г. до н. э., о том, что была серьезная причина, не дававшая Цезарю уехать из Александрии, касается события, которого он ожидал. Те, кто высказывает предположение, что Цезарь не оставался в Египте так долго, вынуждены отрицать, что он совершил путешествие вверх по Нилу, о чем пишут другие авторы. И они вынуждены не придавать значения уверенному утверждению Аппиана о том, что пребывание диктатора в Египте длилось девять месяцев. К тому же дата празднования семнадцатилетия Цезариона является дальнейшим указанием на то, что он родился не позднее начала июля.

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →