Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Россия занимает площадь в 17 миллионов квадратных километров.

Еще   [X]

 0 

Храмы Невского проспекта. Из истории инославных и православной общин Петербурга ((Никитин) Архимандрит Августин)

В книге, кроме рассказа о жемчужинах церковной архитектуры, расположенных на Невском проспекте Петербурга, обстоятельно изложены истории появления и существования православной и инославных общин Северной столицы от времен их зарождения до наших дней.

Год издания: 2015

Цена: 249 руб.



С книгой «Храмы Невского проспекта. Из истории инославных и православной общин Петербурга» также читают:

Предпросмотр книги «Храмы Невского проспекта. Из истории инославных и православной общин Петербурга»

Храмы Невского проспекта. Из истории инославных и православной общин Петербурга

   В книге, кроме рассказа о жемчужинах церковной архитектуры, расположенных на Невском проспекте Петербурга, обстоятельно изложены истории появления и существования православной и инославных общин Северной столицы от времен их зарождения до наших дней.


Архимандрит Августин (Никитин Дмитрий Евгеньевич) Храмы Невского проспекта. Из истории инославных и православной общин Петербурга

   © Никитин Д.Е., 2015
   © ООО «Рт-СПб», 2015
   © ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015
   Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Предисловие

   Приступая к обзору истории храмов, воздвигнутых на Невском проспекте, можно отметить, что с самого начала своего основания они становились неотъемлемой частью духовной жизни города на Неве. Вот далеко не полный перечень имен тех деятелей отечественной и зарубежной культуры, чья жизнь в той или иной степени соприкасалась с храмами Невского проспекта. Это А.С. Пушкин, А.С. Грибоедов, И.И. Козлов, П.А. Вяземский, В.А. Жуковский, П. Чаадаев, И. Гагарин, Н.В. Гоголь, это знаменитые художники А.А. Иванов, О.А. Кипренский, Ф.Ф. Щедрин, К.П. Брюллов, А.Г. Венецианов, это иностранные гости, такие как Адам Мицкевич, Оноре де Бальзак, Ференц Лист, Александр Дюма.
   Главная магистраль столицы Российской империи издавна символизировала открытость петербургского общества к инославным общинам. Это отмечали многие гости, посещавшие город на Неве. Наиболее ярко это отметил в своих записках французский писатель Теофиль Готье, побывавший в России в 1858 г. «На Невском проспекте идеи религиозной терпимости прямо-таки претворены в жизнь, и самым либеральным образом. Буквально нет ни одного вероисповедания, какое не имело бы своей обители, своего храма на этой широкой улице. Налево, в том же направлении, в каком я шел до сих пор – голландская церковь, лютеранский храм святого Петра, католическая церковь святой Екатерины, армянская церковь, не считая в прилегающих улицах финской часовни и храмов других направлений Реформации. Направо – русский Казанский собор, другая православная церковь и часовня старинного культа староверов или раскольников[2], – отмечал французский писатель. – Все эти божьи обители стоят в одном ряду с жилищами людей, за исключением Казанского собора, который прерывает общую линию и изящным полукругом, напоминая восхитительную колоннаду собора Святого апостола Петра в Риме, выходит на обширную площадь. Фасады соборов лишь незначительно отступают назад из общей линии домов. Они, не таясь, предлагают себя вниманию и религиозному усердию прохожих; узнать их можно по особому свойственному им архитектурному стилю. У каждой церкви есть дарованные царями большие участки богатой городской застройки, где дома или участки сдаются в аренду»[3].
   В том же 1858 г. в Санкт-Петербурге побывал другой французский писатель – Александр Дюма. Готовясь к этой поездке, он предвкушал встречу со святынями российской столицы: «Я увижу Невский проспект, Эрмитаж, Французский театр, Таврический дворец, Петропавловскую крепость, Елагин остров, Большую Миллионную, Казанский собор, памятник Петру I»[4].
   Один из историографов Санкт-Петербурга, Павел Свиньин, в своей книге приводит эпизод, связанный с визитом в российскую столицу австрийского императора Иосифа II в июне 1780 г. «Разговаривая о Петербурге, он часто и с удовольствием повторял, что был свидетелем необыкновенных вещей в сем городе. Вообразите, – говорил он, – что пять или шесть человек идут в воскресенье вместе по улице и разговаривают дружески; придя на Невский проспект, они расходятся все на разные стороны, уговорясь в тот день обедать или быть ввечеру вместе. Все они пошли к обедне, но только один из них идет в русскую церковь, другой в лютеранскую, третий в реформатскую и так далее: все они были различных вер. Сие согласие между разноверцами не приносит ли отличной чести русскому правительству и характеру россиян?»[5]
   В начале XIX в. был даже проект, предложенный одним французом – изменить название Невского проспекта на «Rue de tolerance», т. е. (веро)терпимости, причем в качестве повода к подобному переименованию он указывал на построенные на Невском проспекте церкви – католическую, лютеранскую, реформатскую и армянскую[6].
   Н.В. Гоголь, самый известный певец Невского проспекта, также подметил эту характерную черту Северной Пальмиры: «Трудно схватить общее выражение Петербурга. Есть что-то похожее на европейско-американскую колонию: так же мало коренной национальности и так же много иностранного смешения, еще не слившегося в плотную массу. Сколько в нем разных наций, столько и разных слоев общества»[7]. Однако в своем «Невском проспекте» Гоголь не уделил внимания храмам, украшавшим главную «першпективу» столицы, хотя у Николая Васильевича была такая попытка, когда он писал «Нос».
   Свою фантастическую повесть Гоголь послал в редакцию «Московского Наблюдателя», но она не была принята. «Нос» напечатали только через год, в третьем томе пушкинского «Современника» (1836 г.), причем сцену в Казанском соборе цензура не пропустила. В письме, адресованном М.П. Погодину (18 марта 1835 г.), Гоголь писал: «Если в случае ваша глупая цензура привяжется к тому, что нос не может быть в Казанской церкви, то, пожалуй, можно его перевести в католическую»[8], но в окончательном виде Казанский собор заменен Гостиным двором[9].
   Много живший за границей, Гоголь так определил свою позицию в отношении инославия: «Я не переменю обрядов своей религии. Это совершенно справедливо. Потому что как религия наша (православная. – а. А.), так и католическая совершенно одно и то же, и потому совершенно нет надобности переменять одну на другую. Та и другая истинна. Та и другая признают одного и того же Спасителя нашего, одну и ту же Божественную Мудрость (Иисуса Христа. – а. А.), посетившую некогда нашу землю, претерпевшую последнее унижение на ней, для того чтобы возвысить выше нашу душу и устремить ее к небу»[10]. А ныне застывший в бронзе близ Невского проспекта, на Малой Конюшенной улице, Гоголь смотрит на православный Казанский собор. Слева от него, за домами, католическая церковь Святой Екатерины, справа – лютеранская Петрикирхе…
   Приведем те слова из «Описания Санкт-Петербурга», которые историограф Федор Туманский в конце ХVIII века посвятил Невскому проспекту: «Невская большая улица составляет славу России и во всей поднебесной не имеет себе подобныя тем, что на одной сей улице сооружены церкви осьми разных языков, разного веры исповедания. а) Российския: Рождества и Входа; б) римско-католическая, в) армянская, г) лютеранская немецкая, д) шведская, е) финская, ж) реформатская французско-немецкая, з) реформатская голландская, – пишет русский автор. – Се торжество христианина, объемлющего единым взором толико различных храмов, в которых иноязычники, иноземцы, инообрядцы, едиными усты Всевышняго славословя, молят о благоденствии России. Вы, народы, просвещением гордящиеся и тщетно над Россиею превознестись желающие, покажите нам не улицу, но по крайней мере город, толико славное зрелище в себе заключающий!»[11]

   Ремарка редактора
   Для нецерковных людей и приверженцев нехристианских верований в завершении книги мы поместили краткий словарь некоторых религиозных терминов и понятий.

Голландская реформатская церковь

Петровская эпоха

   Голландские переселенцы обосновались на невских берегах вскоре после того, как Петр I в 1703 г. заложил здесь будущую столицу Российской империи. Один из иностранцев, современник первых лет истории города на Неве, в своих записях 1710 г. сообщал о месте поселения голландцев и других жителей Санкт-Питербурха: «По ту сторону реки (Невы. – а. А.), насупротив крепости (Петропавловской. – а. А.) расположена Немецкая слобода, называемая иначе Адмиралтейским островом, где в мое время жили преимущественно немцы и голландцы, служащие во флоте, и иностранные посланники, а также и многие из русских»[13].
   Далее тот же автор, немец по происхождению, упоминает о том, что в этой слободе среди прочих домов «находится маленький домик голландской архитектуры, в котором Его Величество (Петр I. – а. А.) живет зимой»[14].
   К этому времени в С.-Петербурге уже построили деревянную голландскую реформатскую церковь (1708 г.), причем расположили ее во дворе дома адмирала Крюйса, неподалеку от зимней резиденции Петра I. Об этом также сообщает в своих записках немецкий автор: «Несколько далее живет, в той же улице, вице-адмирал, его превосходительство господин Корнелис Крюйс, родом голландец, или, по крайней мере, воспитанный в Голландии[15]. Он занимает обширный дом, и у него же во дворе находится реформатская церковь, которой приход наиболее состоит из служащих во флоте и некоторых других, водворившихся в С.-Петербурге или временно там пребывающих немцев»[16]. (Единственное дошедшее до нас изображение церкви на земле Крюйса – это гравюра, выполненная Никитой Челнаковым. Церковь построена в 1708 г., сгорела в 1737 г.)[17]
   Корнелий Иванович Крюйс (1657–1727) находился на русской службе с 1697 г.; в 1700–1701 гг. участвовал в строительстве русского флота под Воронежем, в 1702 г. укреплял фортификационные сооружения Архангельска, несколько раз отражал атаки шведов у Кронштадта и пользовался большим авторитетом как у русских, так и у инославных христиан. По этому поводу немецкий автор замечает, что адмирал Крюйс, «сверх своей должности, также главный старшина всех евангелических и реформатских церквей и школ в России и прирожденный покровитель и патрон всех немцев и голландцев»[18].
   На первых порах голландская община в С.-Петербурге была небогатой, и приход испытывал нужду в самых необходимых вещах. «За неимением при этой церкви колоколов время богослужения возвещается поднятием на углу двора, выходящем к набережной, присвоенного г-ну вице-адмиралу флага, на котором изображен голубой крест в белом поле»[19], – так сообщалось о первых годах деятельности этого прихода.
   Первым пастором реформатской общины в Санкт-Петербурге стал Вильгельм Толле, который прибыл в город на Неве из Амстердама в 1704 г. по приглашению адмирала Крюйса[20]. Вот что сообщает об этом пасторе, своем земляке, немецкий автор: «Первым пастором при этой церкви состоял один геттингенский уроженец, скончавшийся осенью 1710 г., к общему сожалению всего своего прихода, довольно многолюдного. Этот пастор, по имени Вильгельм Толле, был благочестивый и ученый человек, знавший 14 языков и проповедовавший обыкновенно по-немецки или по-голландски, а иногда и по-фински для прихожан из финнов»[21].
   Таким образом, пастор В. Толле лишь в течение нескольких лет духовно окормлял протестантов, живших в С.-Петербурге. Но даже за столь короткое время он зарекомендовал себя как неутомимый исследователь Ингерманландии – тех земель, на которых была основана новая русская столица. Так, пастор В. Толле «ездил однажды за Шлиссельбург и Новую Ладогу для поиска древностей и с этой целью разрыл несколько древних языческих курганов, – сообщал его современник. – Часть найденных в них разных старинных редких монет и медалей он и описал»[22].
   В 1710 г. в Петербург пригласили двух пасторов из немецкого города Галле, и один из них, Нациус, возглавил протестантскую общину, заменив умершего пастора В. Толле. (Что касается другого пастора, то он получил назначение сопровождать адмирала Крюйса с флотом на Азовское море[23]). Так как Нациус не был знаком с голландскими обрядами богослужения, он попросил инструкций из Галле от пославшего его в Санкт-Петербург пастора Франке: «Могу ли я надеяться получить от Вашего Благородия письменное подробное отеческое наставление, особенно о том, как я должен вести себя по отношению к тем, кто принадлежит не к нашей, а к реформатской и английской Церкви? Буду Вам сердечно признателен. Вкратце я сообщаю, что блаженной памяти Толле исполнял обряды на голландский манер. В здешней церкви не крестятся, не собирают взносов. Здесь нет алтаря, а лишь стол. Прошу Вас вкратце просветить меня, как объяснить людям, что все это никакого отношения к папе не имеет. У них также нет в церкви образов и т. д. Не могло бы Ваше Благородие прислать мне книжечку, которая обстоятельно объяснила бы подобные внешние символы. Буду Вам очень благодарен. В остальном я оставляю все так, как ввел в обычай блаженной памяти Толле»[24].
   В те годы Петербург живо напоминал выходцам из Голландии об их прежней родине: «На стрелке Васильевского острова, против крепости, сверх нескольких маленьких домов, три прекрасные новопостроенные голландские ветряные мельницы, преимущественно для пилки бревен и досок»[25], – таковы некоторые черты облика «Санкт-Питербурха», как первоначально называли его на голландский манер. К этому времени иностранцы, жившие в Санкт-Петербурге, пользовались все большими преимуществами. В «Истории Петра» А.С. Пушкин записал под 1710 г.: «Всем христианским вероисповеданиям Петр дозволил иметь в России церкви и избирать церковный совет, не состоя под ведомством (православного) Синода»[26].
   С 1712 г. в город начали переводить из Москвы высшие государственные учреждения; вскоре сюда перенесли свою дипломатическую деятельность и иноземные посланники. Среди них – голландский резидент барон Якоб де Би (Яков де Биэ), перу которого принадлежат записки об одном из драматических эпизодов петровской эпохи – деле царевича Алексея (1718 г.). Изложение этих событий, в которых принимало участие и русское духовенство, голландский дипломат вел по свежим следам, что придает его заметкам особую ценность[27]. (О причинах недовольства, побудивших представителей высшего духовенства Русской Церкви принять участие в заговоре против Петра I, сообщал еще в 1702 г. голландский путешественник Корнилий де Бруин. По его словам, власть русского самодержца «простирается даже на дела духовные, устроение и изменение богослужения по своей воле: это уже такая область, касаться которой другие венчанные особы воздерживаются из опасения возбудить против себя духовенство»[28]).
   Отметив, что против Петра I был составлен заговор и что недовольство зрело в разных кругах русской общественности, де Би продолжает: «Вождями одной из этих партий были отлученная царица, царевна Мария, майор Глебов и некоторые другие лица, между которыми находится митрополит Ростовский, успевший поддерживать всех заговорщиков в их замыслах»[29].
   Поскольку действия заговорщиков поддерживались частью церковных деятелей, Петр I, по раскрытии заговора, решил свои дальнейшие действия также освятить авторитетом Церкви. Голландские реформаты, жившие в С.-Петербурге, были хорошо осведомлены о тогдашней ситуации, что видно из дальнейшего повествования голландского резидента. «25 числа июня месяца (1718 г. – а. А.) рано утром, Сенат, генералитет и духовенство собрались в церкви, где в присутствии царя было совершено богослужение и призвано благословение Божие, – сообщал де Би. – После того все сии сановники отправились в большую залу Сената, куда приведен был царевич Алексей, окруженный сильным конвоем»[30].
   В замыслы Петра I входило вовлечение православного духовенства в политическую борьбу на своей стороне, и голландский резидент показывает это со всей очевидностью. Сообщив о кратком слушании дела, в ходе которого была оглашена переписка заговорщиков, де Би сообщает далее: «После чтения его величество начал упрекать сына своего, который во время пребывания их в Москве обещался и клялся на Евангелии, что раскроет все действия, намерения свои, а равно и сообщников своих, между тем как он не открыл и сотой части того, в чем клялся сознаться, из чего видна решимость его коснеть в преступных своих замыслах. Его высочество, пав на колени, умолял о пощаде. Тогда царь, поцеловав своего сына, со слезами на глазах сказал ему, что он с глубокой горестью видит его виновным в столь преступном посягательстве, что в Москве он мог бы ему простить то, в чем он сознался, но что теперь не желает более судить те преступления, которые он утаил, и что поэтому он предает царевича и его сообщников суду здесь присутствующего духовенства»[31].
   Церковная сторона дела постоянно отражалась в дальнейших сообщениях голландского посланника. Так, он еще раз подчеркнул, что Петр I «тем более опечален этим, что в Москве он даровал жизнь царевичу Алексею с условием, что сей последний покажет всю истину, в чем царевич клялся на Евангелии, на кресте и перед принятием Св. Тайн»[32]. В донесении де Би еще раз отмечено также, что суд над царевичем Алексеем Петр I стремился освятить авторитетом Церкви: «Верховное судилище открыто было 25 июня в зале Сената, куда прибыл царь в сопровождении ста членов суда после совершенного в церкви богослужения, в котором призывалось на них благословение Духа Святого»[33].
   И хотя исход дела Петр I заранее предопределил, он снова и снова старался опереться на авторитет высшего духовенства, в чем, по-видимому, и преуспел, как об этом повествует далее голландский посланник: «Обращаясь к духовенству, его величество просил его рассмотреть это дело со тщанием и произнести приговор, за который они не страшились бы ответить пред Всемогущим Богом, целым миром и самим царем; но вместе с тем его величество убеждал духовенство быть умеренным и не быть неумолимым. Это событие, которого не ожидали, произвело потрясающее действие, и в скором времени результат оного сделается известным»[34].
   Разгром заговорщиков, среди которых были и духовные лица, осуществлялся быстро и решительно: «Киевский архиепископ и еще три высокопоставленные лица должны быть привезены сюда; но этим, как кажется, не кончатся аресты»[35], – писал де Би. Суд, составленный «из духовенства, сенаторов, губернаторов, генералитета и чинов Преображенского полка, что доходит до 100 человек, собирается ежедневно»[36].
   На стороне царевича Алексея оказались приверженцы старинного уклада жизни, противившиеся крутым преобразованиям Петра I во многих сферах, в том числе и церковной. Это отразилось в записях голландского посланника, тот отметил, что на суде царевич «объявил себя поборником старинных нравов и обычаев, так же как и русской веры, и этим самым привлек к себе сочувствие и любовь народа»[37].
   Петр I отчетливо видел сильные стороны позиции противников реформ и те симпатии, которые могли проявить к царевичу Алексею служители Церкви. Поэтому он ни на секунду не упускал из своих рук инициативу, и снова он обращается к духовенству с обращением, которое, в изложении голландского резидента, звучит следующим образом: «Смотрите, как зачерствело это сердце, и обратите внимание на то, что он говорит. Соберитесь после моего ухода, вопросите свою совесть, право и справедливость и представьте мне письменно ваше мнение о наказании, которое он заслужил, злоумышляя против отца своего. Но мнение это не будет конечным судом; вам, судьям земным, поручено исполнять правосудие на земле. Во всяком случае, я прошу вас не обращать внимание ни на личность, ни на общественное положение виновного, но видеть в нем лишь частное лицо и произнести ваш приговор над ним по совести и законам. Но вместе с тем я прошу также, чтобы приговор ваш был умерен и милосерд, насколько вы найдете возможным это сделать»[38].
   Нет необходимости говорить о том, что при активном участии Петра I суд закончился вынесением приговора о смертной казни царевича Алексея, и в 1718 г. он умер под пытками. В том же 1718 г. Якоб де Би уехал из С.-Петербурга.
   Драматично складывалась и дальнейшая судьба Крюйса. В 1713 г. в морском бою, преследуя шведскую эскадру, Крюйс посадил на мель свой корабль – 50-пушечный «Выборг». Состоявшийся вскоре суд (а судьи, по-видимому, являлись недругами Корнелия Крюйса) приговорил вице-адмирала к смертной казни. Суровую кару заменили ссылкой в Олонец (по другим данным – в Казань). Но царь Петр помнил заслуги Крюйса, и в 1715 г. Крюйс возвращен в Санкт-Петербург, назначен на руководящий пост в Адмиралтействе, стал вице-президентом Адмиралтейств-коллегии, а в 1721 г. получил чин адмирала. Скончался Крюйс в 1727 г.
   …Несмотря на события, потрясавшие Петербург, жизнь голландской общины шла своим чередом. Болес ван Хартман (1683–1764), приехавший в город по контракту в 1713 г., строил шпили Адмиралтейства, Петропавловского собора, Симеоновской церкви[39]. Голландский купец Иоганнес Броувер (Johannes Brouwer) в 1713 г. подписал прошение парламенту Нидерландов об основании реформатской общины в С.-Петербурге[40].
   Голландский «каменных дел мастер» Конрад Христофор в 1715–1722 гг. строил дома в Кронштадте и Александро-Невском монастыре[41]. В «Истории Петра» А.С. Пушкин сообщает об одном из деяний царя: «Февраль 1717 г. Заключил договор с типографщиком Даниилом Леейвеном о напечатании Ветхого и Нового Завета на голландском языке, на половине листа, дабы припечатать потом и славенский текст, что и исполнено в 1721 году»[42].
   Из-за постоянного притока иностранцев первая протестантская община быстро разрасталась и вскоре оказалась перед необходимостью разделения конфессий. В 1717 г. учреждена голландская община, в 1719 г. открыли свою церковь англичане, за ними в 1723 г. – французы с частью немецкоязычных швейцарцев.
   Голландцы были первыми, кто пожелал, чтобы службы в церкви велись на их родном языке. Якоб де Би, посол Генеральных штатов[43] при царском дворе, а также некоторые купцы в Санкт-Петербурге, готовые гарантировать жилье и содержание, обратились с ходатайством в классис[44] Амстердама, ответственный за церковь в Санкт-Петербурге, послать на службу в Санкт-Петербург голландского пастора. Такой кандидат был найден; 6 сентября 1717 г. рекомендательное письмо пришло пастору Херманусу Герардусу Грубе[45]. (Что касается пастора Нациуса, то он возглавил немецкую общину, и в 1730 г. немецкие лютеране открыли свою церковь Петрикирхе.) 20 ноября 1717 г. новый пастор голландской общины приступил к исполнению своих обязанностей. Эта дата считается началом голландской церкви в С.-Петербурге[46].
   Хотя в 1718 г. община насчитывала всего 84 семьи, число их возрастало. В списке членов общины за 1724–1728 гг. упоминалось 125 прихожан, делавших пожертвования в пользу церкви; среди последних было много купцов (известные купцы – Херман Мейер и Ян Лупс). Историк XVIII в. Якобус Схелтема (1767–1835) с присущим ему увлечением красочными подробностями сообщает о том, что остальные купцы с завистью во взоре наблюдали за процветанием торговых домов Мейера и Лупса. «Обладая монополией на торговлю смолой, господин Мейер, кроме того, поставлял риксдалеры и другое серебро для нужд императорского монетного двора, а также получал прибыль как банкир от сделок по переводу выплат за границу. Никто из голландских купцов никогда больше не пользовался таким исключительным расположением императора. Каждый раз, когда его призывали в Совет, император приказывал поставить для него стул прямо позади себя, чтобы иметь возможность непосредственно говорить с ним. Все называли его „богач Мейер“».
   В социальном плане состав общины Голландской церкви в начале ее существования отражал разнообразие занятий жителей С.-Петербурга в годы правления Петра: здесь были купцы, морские офицеры, офицеры и матросы торговых судов, а также ремесленный люд, привлеченный для строительства нового города на Неве[47].
   Петр I испытывал теплые чувства к реформатам, работавшим на благо России. Один из них – голландский плотник Ария Гоутер. В 1718 г. он строил каналы внутри и вокруг Адмиралтейства, а с 1718 по 1728 г. строил Ладожский канал[48].
   Петр I иногда присутствовал при совершении реформатских церковных обрядов. Так было, когда в январе 1719 г. состоялись похороны бывшего царского лейб-медика и советника Арескина, умершего в Олонце. Его тело доставили по зимнему тракту в С.-Петербург, и здесь в доме покойного Петр I присутствовал при отпевании, которое совершил на голландском языке реформатский пастор, после чего он же произнес проповедь. О широкой веротерпимости Петра I свидетельствует тот факт, что тело Арескина, реформата по вероисповеданию, похоронили на территории православного Александро-Невского монастыря (ныне – Александро-Невская лавра).
   Один из немецких дипломатов, живших в то время в Петербурге, подробно описал похоронную процессию, в которой участвовал и Петр I. «4 января 1719 г. совершены были великолепные похороны, – пишет немецкий автор. – Похоронная процессия направлялась в новый Александро-Невский монастырь, лежащий в 7-ми верстах от Петербурга. Его царское величество следовал за телом… Тело несли придворные медики и знатнейшие хирурги, одетые в черных мантиях, до самого моста в Немецкой слободе, в сопровождении бесчисленного множества народа, освещаемые 200 факелами, а от этого моста тело поставлено на сани, на которых и везено было уже до помянутого монастыря. Здесь, в монастыре уже, от самых ворот до часовни стояли по обеим сторонам солдаты, тоже с факелами, неугасаемыми на ветру, и его царское величество сопровождал гроб, держа в руке, по русскому обычаю, восковую горящую свечу, до самого могильного склепа, сделанного между склепами царевны Наталии и голландского контр-адмирала»[49].
   Что касается участвовавших в похоронной процессии реформатского и лютеранского пасторов, то, по сообщению того же автора, они «получили подарки флером и золотыми кольцами, на которых вырезаны были имя и день смерти покойного»[50]. Будучи реформатом, Арескин часть своих средств завещал Эдинбургскому госпиталю, а именно: «Деньги, вырученные от принадлежавшей ему мебели»[51]. Так причудливо переплелась в лице Арескина история пресвитерианской Шотландии, реформатской Голландии и православного Олонецкого края, где служил покойный лейб-медик. К этому надо добавить, что с 1719 по 1723 г. садовником Александро-Невского монастыря служил голландец Гарцын (Герсен) «Юрий Антонов»[52].
   В 1719 г. в Петербурге обосновался купец Варфоломей Борст. В числе других именитых голландцев он занимал пост старшины голландской реформатской церкви и был жертвователем в ее пользу. От голландской реформатской общины Борст просил Генеральные Штаты прислать в Петербург собственного пастора[53]. С 1720 по 1729 г. резидентом Генеральных Штатов в России был Вилде де Виллим (Willem; 1683–1729). В течение ряда лет он являлся жертвователем на реформатскую церковь в городе. В 1724 г. на крещении его сына Карела Фредерика крестным отцом стал сам царь Петр I[54].

Строительство каменного храма

   Голландская община, образовавшаяся в С.-Петербурге при реформатской церкви, построенной в 1708 г., со временем увеличилась. Некоторые из прихожан выполняли заказы православных общин города на Неве. Так, голландский купец Дирк Раш (Рам) в 1729 г. продал олово (по 7 руб. за пуд) для паяния железных листов на крыше Петропавловского собора[55]. В 1730 г. купец Абрам Лимбург поставлял материалы из Голландии для капитального ремонта Троицкого собора[56]. В мае 1732 г. по распоряжению Святейшего Синода голландскому граверу Оттомару Эллигеру жившему в С.-Петербурге, поручили гравировать штамп антиминса «в новопостроенную церковь, что в Летнем доме» императрицы Анны Иоанновны[57].
   В годы правления Анны Иоанновны (1730–1740 гг.) руководство общины решило построить новую церковь взамен сгоревшей деревянной и обратилось к русской императрице с прошением дозволить купить «обретающийся на Адмиралтейской стороне, перешед зеленый мост, на Мойке реке, по левой стороне перспективы угольный (угловой. – а. А.) дом господина генерал-лейтенанта Лефорта»[58].
   Прошение удовлетворили, и в 1730 г. голландцам выделили участок под церковь на углу реки Мойки и Невского проспекта. Впоследствии голландская община купила соседнее двухэтажное здание – на углу Невского проспекта и Большой Конюшенной, которым ранее владела графиня Строганова[59]. Образовался единый земельный участок, где «угольные дома» разделялись обширным пустующим двором.
   Часовню Крюйса снесли в 1730 г. из-за ее ветхости, после чего богослужения перенесли в дом, купленный общиной Голландской церкви за 315 руб. 75 коп. Участок с этим домом располагался на углу реки Мойки и (будущего) Невского проспекта[60].
   Помещение церкви построили на Мойке между участком полиции и домом пастора. С Мойки был и вход в церковь. «Церковь эта имела вид обыкновенного здания; богослужение отправлялось в большой зале, – сообщалось в православной печати. – Первым пастором был Грубе»[61]. Несмотря на то что община никогда не была большой, за исключением короткого периода в XVIII в., она всегда имела священников; некоторые из них – заметные и интересные личности. Преемником скончавшегося в 1724 г. первого пастора голландской церкви Х. Г. Грубе стал Г. Крамер, в течение последующих 20 лет, вплоть до своей смерти в 1744 г., служивший общине[62].
   Пастор Й. Гаргон (служил на приходе с 1770 г.) – первый летописец истории голландской реформатской церкви в Санкт-Петербурге. Он пишет, что новое здание храма построено в 1741 или в 1742 г. под наблюдением пастора Г. Крамера[63]. Однако петербургский историограф Федор Туманский приводит более раннюю дату постройки: «Реформатская голландская каменная (церковь), в 1739 году заведенная, состоит близ Зеленого моста в доме ныне купца Брауера»[64]. Это противоречие можно упразднить, если допустить, что 1739 г. – начало возведения храма, а 1741–1742 гг. – завершение строительства.
   Необходимые на постройку средства получили в виде пожертвований от Генеральных штатов – 2000 гульденов и от сбора средств в Амстердаме, принесшего около 5000 гульденов. Члены общины и заинтересованные лица в Санкт-Петербурге внесли также свои вклады в строительство[65].
   В 1744 г. любимого прихожанами пастора Крамера сменил пастор Й.Ф.Х. Карп (1719–1794). Его служение на этой должности закончилась плачевно в 1749 г. – ссорой с церковным советом. Конфликт возник из-за расхождения во мнении о назначении солиста церковного хора и постепенно перешел в борьбу за власть не только между давними прихожанами и новоприбывшими, в числе которых был и сам пастор, но также между российскими властями и представителем нидерландского правительства. Конфликт разрешился только после продолжительной судебной тяжбы с участием российских властей. Расходы, связанные с судебным разбирательством и с неудачным результатом для церковного совета, поставили общину на грань разорения[66].

Голландская община в эпоху Екатерины II

   По причине затянувшегося внутрицерковного конфликта община смогла назначить следующего пастора лишь в 1770 г., а пока была вынуждена пользоваться услугами пасторов французской и немецкой реформатских общин. С ними у голландцев еще раньше установились прочные связи, в свою очередь они тесно сотрудничали и между собой. Немецкий пастор Л.Ф.А. Дилтей (1726–1767 гг.) находился на службе у французской и немецкой реформатской общин С.-Петербурга, однако при назначении его на должность в 1760 г. голландцы решительно заявили, что также считают его своим пастором[67].
   Одно время даже рассматривался вопрос об объединении всех трех общин в церковное сообщество, однако до дела не дошло. Голландские моряки, с которых взимался «церковный налог», потребовали на этом основании ведения службы на родном языке. Община из-за конфликта с Карпом потеряла почти всех своих членов: если в 1748 г. она насчитывала 176 членов (мужчин), то в 1770 г. их стало всего 22.
   Но внутренние конфликты не влияли на укреплявшиеся русско-голландские связи. Так, голландский мастер Петр Броувер (на русской службе с 1741 г.) восстановил сгоревший шпиль Петропавловского собора[68]. Голландец Андрис Форсен (Andries Voorsing), «часового дела мастер», стал первым городским часовым мастером города. Он монтировал и много лет обслуживал часы на Петропавловском и Исаакиевском соборах, церкви Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы. Скончался в 1747 г.[69]
   Его дело продолжил часовой мастер Оорт Краас Барент (ум. в 1764 г.). Он привез в Петербург новые часы с карильоном для колокольни Петропавловского собора, которые изготовил в Голландии по заказу русского правительства[70].
   В 1770 г. для голландской общины назначили нового пастора – Я.И. Гаргона (1770–1775 гг.). За время его служения к 1775 г. число членов опять возросло[71]. Пастор Гаргон оставил описание интерьера голландского храма: «Расположение кафедры и скамей для пастора, церковного совета и общины – согласно голландскому вкусу, но без стульев, а со скамьями по обеим сторонам до самого конца и с широким подходом к ограде для крещения и кафедре. Вся резьба по дереву покрашена в небесно-голубой цвет, растительный орнамент всюду позолочен, что очень украшает и без того красивую кафедру. Мужчины сидят по правую руку, женщины – по левую, до самого конца на скамьях, скамьи пастора и членов церковного совета, как и у нас, стоят вдоль стен по правой и левой сторонам, неподалеку от ограды. Аналои покрыты зеленой тканью»[72].
   Гаргон сообщает, что в мае 1771 г. из-за сгнивших балок чуть не обрушились чердак церкви и крыша кафедры. Появилась необходимость заменить их, и службы временно были перенесены в одну из комнат Гаргона. В результате ремонта был поднят потолок церкви, пристроена еще одна комната и проложена новая отопительная система. После окончания работ Гаргон написал стихотворение «В честь замечательного ремонта Голландской реформатской церкви в Санкт-Петербурге, оконченного 24 июля 1771 г.»[73].
   В 1752 г. на русскую службу поступил Йохан Исаак де Сварт. С 1773 по 1791 г. он являлся нидерландским резидентом и главой голландской колонии в С.-Петербурге. Йохан Сварт подвизался и на церковном поприще, сначала как церковный староста (с 1769 по 1772 г.), а затем как председатель церковного совета голландской реформатской церкви (с 1774 по 1793 г.)[74].
   Среди постоянных и временных прихожан насчитывалось большое количество германо– и франкоязычных членов общины. Появилась необходимость иметь, по крайней мере, двуязычного пастора. В 1769 г. данное желание совершенно четко, с полной ясностью высказал церковный совет. Поэтому преемником Гаргона стал Й.Х.Л. Реутер, немец, который учился в Голландии. Реутер являлся пастором в церкви с 1777 по 1798 г.[75]
   Уже упоминалось, что голландские моряки требовали проведения богослужений на своем родном языке, да и другие прихожане, особенно новоприбывшие из Фризенвейна, предпочитали ведение службы на голландском. Это было отражением сложившейся ситуации. Для большинства более или менее постоянных прихожан немецкий – язык повседневного общения, тем не менее новоприбывшие и заезжие оказались в состоянии настоять на проведении богослужений на голландском. В 1777 г. церковный совет постановил, что впредь службы должны будут проводиться как на немецком, так и на голландском языке. [76]
   О тогдашнем положении инославных христиан сообщал петербургский историограф Г. Богданов. Отметив, что «господствующая в Санкт-Петербурге, как и во всей России, есть вера восточная или православная Греко-кафолическая», русский автор продолжает: «В рассуждении же множества иностранцев, обитающих в Петербурге и протчия христианскаго исповедания веры употребляемые в Европе, как то: западная, или римско-католическая, лютеранская, реформатская, калвинская и армянская, имеют беспрепятственное и свободное, по обрядам своим, отправление богослужения, в нарочно устроенных для молитвословия церквах»[77].
   А немецкий историк И.Г. Георги в начале 1790-х гг. писал про голландскую общину: «Приход голландских реформатов, который в 1717 году от лютеранского прихода святого Петра отделился, имеет с 1719 года собственного своего проповедника и в собственных своих домах по Невской перспективе церковь, которая не велика и ежегодно имеет от 4 до 7 крестников и около 50 причастников или взрослых членов»[78].
   К концу ХVIII в. это была обычная голландская реформатская церковь с церковным советом, пастором, представителем нидерландских властей (в XVIII в. таковым являлся посол), старшинами и дьяконами, церковным сторожем и певчим. Община посещала богослужения, которые проводились раз в день по воскресеньям, а иногда собиралась и в будний день – для библейских чтений. Церковные службы проходили в соответствии с порядком, установленным в реформатской церкви в Нидерландах: читались проповеди, несколько раз в год совершались церковные таинства – причащение и крещение; прихожане пели в церкви, сначала ведомые уже упомянутым певчим, а с конца XVIII в. – в сопровождении оргáна[79].

Голландская община в первой половине ХIХ в. Строительство нового храма

   Вплоть до конца ХVIII в. в голландских храмах пели лишь рифмованные псалмы, но в Нидерландах в начале XIX в., когда в состав богослужений включили песнопения, церковь в Петербурге быстро приняла нововведение. Это была настоящая реформатская церковь в том смысле, что не каждый из прихожан допускался к причащению. Новоприбывший должен был представить доказательства своего права на участие в обряде причащения. Случалось также, что заезжий шкипер, даже если он прибыл вечером накануне службы, сначала проходил обряд конфирмации, перед тем как причаститься в воскресенье. Церковный совет всегда четко знал, кто принимал участие в обряде причащения. Что же касается церковного устава, здесь также придерживались правил, установленных на родине, хотя особые условия, связанные с местонахождением церкви в С.-Петербурге, требовали гибкого подхода[80].
   О веротерпимости, бытовавшей в Петербурге, свидетельствует такой факт: 11 ноября 1800 г. нидерландский дипломат Ян Виллем Хоггер обвенчался в царской придворной церкви Зимнего дворца с Анной Александровной Полянской (ее отец Александр Полянский состоял членом Государственного совета, а мать Елизавета Романовна – графиня). Ему представилась высокая честь венчаться в придворной церкви – явное свидетельство близких отношений с царским двором[81].
   В 1802 г. пастора Й.Х.Л. Реутера сменил Г.М. Лампинг, скончавшийся в 1808 г. Его преемники служили также лишь короткое время: Д.Й. Янссен – с 1809 по 1814 г. и Д. де Клерк – с 1815 по 1817 г.[82] В плане духовно-богословской ориентации здешняя община, так же как и почти во всех общинах в Нидерландах, была неоднородна: наряду с ортодоксальными прихожанами имелись и либерально настроенные. Можно было бы предположить, что община готова разделить со своим пастором представляемое им богословское направление, но такое случалось не всегда. В 1810 г. пастор Д.Й. Янссен писал барону Мерману в Гаагу, что в начале его служения немецкие прихожане посоветовали ему принять во внимание настроение общины и сделать свои проповеди социнианскими (либеральными), в духе времени. Такое было Янссену не по душе, и он проповедовал в евангелической манере – наиболее приближенной к тексту Библии и пиетической (в духе сочинений известного тогда поэта Иеронима ван Алфена)[83].
   Амстердамский хлеботорговец Вильям де Клерк присутствовал в 1816 г. на богослужении в церковном зале. Он описывал его так: «Всего лишь одна комната, тем не менее убранная с очень большим вкусом; единственным украшением, здесь имевшимся, было нечто вроде трона для нашего посла»[84].
   Желая продолжить застройку участка, руководство голландской общины еще в 1797 г. приняло проект архитектора И. Кребера, который предусматривал не только расширение и надстройку угловых зданий, но и возведение между ними отдельно стоящей церкви. Однако замысел этот был осуществлен частично – денег хватило лишь на сооружение трехэтажного доходного дома на углу Большой Конюшенной улицы. Со временем сдача внаем квартир доходного дома позволила общине накопить в банке значительный капитал – 120 тыс. руб. Кроме того, в 1816 г. великая княгиня Анна Павловна (сестра императора Александра I) стала супругой наследника голландского престола (с 1840 г. – король Вильгельм II) и следовательно, в финансовых и строительных делах можно было рассчитывать на поддержку правительства.
   В 1819 г. голландскую общину возглавил пастор Э.А.Я. Тамлинг, прослуживший здесь более 20 лет (до 1842 г.). Пастор Тамлинг являлся представителем умеренно-ортодоксального направления кальвинизма, несколько смягченного эпохой Просвещения в Европе, для которого стала характерна идея о том, что откровение Божие не может идти вразрез с рациональной мыслью[85].
   На годы пастырской деятельности Тамлинга пришлось строительство нового храма. Церковные владения голландской общины простирались от реки Мойки по Невскому проспекту до Большой Конюшенной улицы и требовали постоянного ухода и ремонта. До 1831 г., когда решили начать строительство новой церкви, там проводился лишь косметический ремонт. В 1819 г. по требованию соседствующей с церковью полиции был обновлен забор перед церковными зданиями со стороны Невского проспекта. В 1824 г. черепичную крышу заменили кровельными листами, тем самым покончили с непрерывными протечками. Церковные здания сильно пострадали во время наводнения 7 ноября 1824 г. Год спустя, также по приказу полиции, снесли деревянные конюшни и кладовые. И вскоре церковный совет решил строить каменное здание под руководством Йохана Хайнриха Хейнемана и Геррита Хармсена[86].
   Добросовестность, с которой голландцы вели свое делопроизводство, достаточно полная сохранность документов дают редкую возможность проследить обстоятельства, сопутствующие возведению этой церковной постройки. В протоколе Совета голландской общины от 9 февраля 1830 г. записано: «Имеется в настоящее время значительный капитал и ожидается в дальнейшем его ежегодный рост, поэтому, по мнению большинства присутствующих, необходимо в ближайшее время застроить пустопорожнее место за деревянным забором по Невскому проспекту»[87].
   Следующий документ датирован 22 августа 1830 г. Из него видно, что церковный совет обсудил чертежи, которые исполнил по заказу общины архитектор Рафаэль де Ригель из Рима. На представленных им проектных листах вырисовывался трехэтажный, с подвалами, жилой дом, выходящий тремя фасадами соответственно на реку Мойку, Невский проспект и Большую Конюшенную улицу. Саму церковь, «необычного вида, с куполом», архитектор расположил на набережной. Таким образом, де Ригель предлагал общине снести старые постройки и по периметру земельного участка соорудить новый ансамбль с церковью.
   Все это оказалось столь необычно, что совет решил вывесить проектные листы для всеобщего обсуждения прихожанами, а «во избежание риска передать Академии художеств планы и сметы на исследование»[88]. Наконец, 21 января 1831 г. вынесли решение вместе с новой церковью застраивать и весь участок. Стоимость работ определить в 400 тыс. руб. «Его величество император эту сумму, без сомнения, прикажет нам выдать из расчета 5 процентов годового роста с погашением займа из доходов»[89], – отмечалось в протоколе заседания совета. Однако, несмотря на такую расположенность царя, голландцы не могли позволить себе прекратить поступление доходов от сдачи квартир, а потому наметили вести строительство поэтапно и дом на Большой Конюшенной временно сохранить.
   Проект передали в «Комитет для строений и гидравлических работ»[90] с целью предварительного ознакомления. Но при прохождении через утверждающие инстанции и экспертизу Академии художеств встретились затруднения, а именно ректор Академии: статский советник и кавалер А.А. Михайлов признал планы де Ригеля «составленными хорошо и в целом красивыми». Однако он считал, что «для этого места сооружение слишком вытянуто, церковь надо ставить не на Мойке, а на проспекте». Не подписывали проект и в Комитете для строений. Сообщалось, что его председатель, генерал П.П. Базен, «особо обсуждает этот план, продолжает его обдумывать». Что касается самого автора проекта – де Ригеля, то он не торопился вносить в проект требуемые изменения.
   Решение проблемы пришло весьма неожиданно. «Господин Павел Жако, архитектор на службе е.в. императора, профессор института путей сообщения, – говорится в протокольной записи от 5 марта 1831 г., – по собственному побуждению обратился через господина диакона Иоганеса Бекера к церковному совету с просьбой рассмотреть его проект церкви для нашей общины, вместе с домом, не требуя никакого вознаграждения в том случае, если его проект не будет одобрен».
   Французский архитектор П. Жако, так же как и де Ригель, предусматривал трехэтажную постройку по всей длине участка с одним, впрочем, существенным различием – церковь размещена на середине большой площади, имея перед собой Невский проспект. В качестве образца П. Жако использовал мавзолей римского цезаря Диоклетиана в Сплите (Хорватия) – большое и элегантное здание с четырьмя величественными колоннами, скрывающими лестницу, ведущую ко входу, и двумя флигелями по сторонам. Зал в нем круглый, диаметр – 8 сажен. Совет нашел, что новые черты более отвечают желаниям и интересам общины, нежели предыдущие. В итоге к осуществлению приняли проект П. Жако, а ему поручили надзор за строительством[91].
   После того как община приняла проект П. Жако, сразу же устранились все препоны, связанные с прохождением по утверждающим инстанциям. Появилась возможность, не откладывая, начать строительство. В большой книге расходов сделана запись: «4 монеты по 5 рублей на закладку фундамента 15 июля 1831 года»[92]. Здание сооружалось быстро. Старшины церкви были заинтересованы в том, чтобы полученную от правительства ссуду в размере 300 тыс. руб. сроком на 26 лет под залог участка и углового дома на Большой Конюшенной улице как можно скорее освоить. К концу 1831 г. здание подвели под крышу[93]. (Прежняя каменная церковь, построенная в 1742 г., использовалась до 11 апреля 1832 г.)
   В течение последующих двух лет на участке, расположенном вдоль реки Мойки, завершаются каменные работы, делаются перекрытия и ведется отделка помещений. А еще через год квартиры в новом доходном доме начинают принимать первых жильцов. Готова к тому времени и церковь, для которой по чертежу П. Жако мастер Георг Людвиг Фридрих заранее – к сентябрю 1832 г. – изготовил орган[94].
   Орган стал главным украшением новой церкви, он находился над входом в церковный зал. Инструмент, построенный в 1808 г. Йоханном Талем в Дерпте, значительно переделал местный органный мастер Г.Л. Фридрих, в чьем распоряжении орган находился с 1817 г. До этого он уже перестраивал органы англиканской церкви Св. Анны и римско-католической церкви. Фридрих работал вместе с органистом г-ном Шульцем и пользовался чертежами Жако. Для лучшего звучания орган изменили: трубы расставили шире, и они не задевали друг друга во время игры. В четверг 9 ноября на органе впервые играли в новой церкви. Члены церковного совета и петербургские органисты высоко оценили работу мастера. Однако Фридрих в работе проявил слишком много инициативы: вопреки договору, он минимально использовал части старого органа и практически построил новый. В качестве штрафа церковный совет обязал Фридриха изготовить двух позолоченных ангелов с трубами по сторонам основной части органа[95].
   Книга расходов и приходов, другие документы называют нам имена тех мастеров, кто непосредственно строил и украшал дом с церковью. Каменные работы выполнили крестьянин Дмитрий Грачев и купец Иван Зайцев, печные – мастер Давыдов, лепные – скульпторы Коесков и Балин, живописные – художник Васильев, 3 августа 1833 г. за роспись плафона ему заплатили 2100 руб.
   Голландская церковь получила новое богатое убранство. Позолоченная бронзовая люстра, помещенная в центре купола, за 7000 руб. была заказана у петербургского изготовителя бронзовых изделий Карла Тегелстейна. Восемьдесят четыре ее свечи хорошо освещали церковь во время торжественных событий. Кафедру проповедника, стоявшую напротив входа, изготовил резчик по дереву Херфурт по проекту Жако. Кафедру выполнили из сосны, инкрустированной ореховым деревом; обрамление и резьбу покрыли тонким слоем позолоты.
   Вдоль боковых стен стояли скамьи для посольства и церковного совета. Скамьи для прочих членов общины стояли по центру, с проходами по обеим сторонам. Скамьи по боковым сторонам, входные двери, кафедру и деревянную отделку стен выполнили из красного дерева, для остальных церковных скамей использовали ясень. Все работы по дереву, хотя и не без трудностей, завершили к освящению церкви в январе 1834 г.[96]
   Новую церковь открыли в воскресенье 14 января 1834 г. На торжество собралось много важных особ. Большую честь общине оказали своим присутствием будущие короли – принц Оранский Вильгельм II и его сын Вильгельм III. Они прибыли в Санкт-Петербург еще в декабре прошлого года и высказали готовность присутствовать при освящении новой церкви[97].
   Время окончания всего строительства устанавливается по прошению старшин церкви Петербургскому обер-полицмейстеру от 15 июня 1837 г. – по поводу задержки с поставкой чугунных изделий для окончательного оформления фасада: «Чугунный заводчик Санкт-Петербургский купец Карл Грейсон… при возводившейся постройке первого отделения оной церкви по условии обещал отлить четыре балкона с подлежащими к ним решетками и установить их на месте к 14 октября прошлого, 1836 года; между тем как таковые и к настоящему времени совершенно не отделаны»[98]. Когда же Карл Грейсон удовлетворил требование старшин? Ответ можно прочесть сегодня на одном из таких изделий – дворовых воротах со стороны Большой Конюшенной улицы: «1837».
   Итак, сооружение дома Голландской церкви было завершено окончательно: оно продолжалось с 1831 по 1838 г. В архитектурном решении фасадов здания и его интерьеров виден один из образцов позднего классицизма второй четверти XIX в. с его утонченными, тщательно проработанными элементами декора. Лицо дома, обращенное к Невскому проспекту, украшено в центре торжественным 4-колонным портиком коринфского ордера. В треугольном тимпане фронтона помещен горельеф, изображающий двух ангелов, держащих раскрытую Библию. Над входом в храм можно было видеть надпись: «Deo et Servatori Sacrum» (лат. «Храм Богу и служителям»). Торжественным и величественным выглядел многоколонный большой круглый зал под великолепным куполом – необычный для сооружений такого рода в Петербурге, напоминавший об античном пантеоне, ротонде.
   Сохраняемые в СПбГИА проектные листы для дома Голландской церкви, выполненные в 1830-х гг., имеют в правом нижнем углу подпись их исполнителя – Павла Жако. Он создавал свой оригинальный проект на основе предварительного решения де Ригеля и предложения А.А. Михайлова и от первого до последнего дня руководил строительством. Это отнюдь не умаляет роли де Ригеля. 31 декабря 1834 г. де Ригелю «за планы» выплатили задержанные 3000 руб., а всего вместе с ранее выданными 15 700 – 18 700 руб.[99] Этот факт заставляет думать о серьезном вкладе де Ригеля в дело создания Голландской церкви. 9 сентября 1833 г. «за исследование планов архитектора де Ригеля ректору Академии Михайлову» выдали 125 руб.
   К церкви с круглым куполом пристроили два здания, в которых располагались магазины, ателье и кофейни. Сдача в аренду обоих флигелей «церковного дома» голландским торговцам, а также знаменитым русским людям и учреждениям, приносила церкви немалую прибыль. В XIX в. доход от сдачи внаем «церковного дома» в десять раз превышал размер пасторского жалованья. Большая часть доходов шла на нужды школы, которую церковь содержала совместно с немецкой и французской реформатскими общинами, немалые средства выделялись на благотворительные цели[100].
   Последующая жизнь здания голландской общины оказалась тесно связанной с развитием художеств в столице. На Невском проспекте в доме голландской церкви появилась вывеска музыкального магазина «Брандус и К°». Обстановка самого музыкального магазина описывалась следующим образом: «В новооткрытом музыкальном магазине каждый день множество гостей с трудом теснится за роялем Глинки, за его прелестным альманахом, составленным из произведений лучших наших композиторов, за очаровательным его вальсом, который оглашал два лета сряду цветники Павловского вокзала». Очевидно, в магазине стоял рояль, любители, приходя в магазин, разбирали на этом рояле нововышедшие издания, спорили о красоте того или иного вальса, заводили разговор и о театральных делах[101].
   В 1833 г. в только что построенной части дома на углу Мойки и Невского проспекта «наняло квартиру на втором этаже, состоящую из восьми комнат, для помещения выставки и продажи картин» недавно образованное Общество поощрения художников. Переданные ему помещения еще при постройке дома были специально приспособлены для этой цели.
   В бумагах секретаря Общества Н.П. Сабко в номерах «Художественной газеты» можно видеть фамилии известных живописцев, картины и рисунки которых выставлялись в доме Голландской церкви: А.А. Иванов, О.А. Кипренский, А.Г. Варнек, Ф.Ф. Щедрин, М.И. Воробьев, К.П. Брюллов, А.Г. Венецианов, М.Г. Крылов, П.В. Басин…
   Однако спустя три года, найдя плату за аренду чересчур высокой, Общество переводит свою выставку в другой место, о чем печатается соответствующая информация в «Художественной газете»: «Выставка отечественных художественных произведений, находящаяся в доме Голландской церкви, по распоряжению комитета онаго переведена в заведение г-на Снегирева и К°, находящееся в доме Брюна на Невском проспекте за Аничковым мостом».
   Через 13 лет выставка вернулась снова на прежнее место, но уже на более льготных условиях. Об этом сообщает контракт: «За 1920 рублей серебром в год, с церковными дровами для отопления»[102]. Теперь Общество оставляет за собой выделенное ему помещение надолго – до 1870-х гг. В доме Голландской церкви встречались не только живописцы, но и скульпторы. Здесь находился широко известный литераторам Петербурга магазин французской книги.
   В Российской Национальной библиотеке хранятся литографии с изображением видов Петербурга и его окрестностей – ценные документы, дающие нам возможность увидеть столицу России в середине XIX в. В свое время такая изопродукция распространялась по стране, продавалась за границу. В левом нижнем углу многих из них напечатано: «Издание Фельтена в доме Голландской церкви». Издательство находилось на первом этаже левой половины здания[103], таким образом, прошлое дома Голландской церкви в XIX в. тесно связано с развитием в столице культурной жизни.
   Что же касается приходской жизни реформатской общины, то первоначально богослужение в церкви совершалось на немецком и голландском языках: на голландском – с мая до октября, когда в Петербурге было много матросов из Голландии, а с октября до мая – на немецком языке[104].
   Голландская церковь находилась в ведении двух властей – голландской и российской, представленных нидерландским послом и Юстиц-коллегией. Последняя со временем стала все больше контролировать как внешнюю, так и внутреннюю сторону деятельности церквей, в том числе и инославных. Это зашло так далеко, что в 1842 г. голландская церковь настояла на придании ей статуса храма при посольстве лишь для того, чтобы избежать излишней бюрократии[105]. Таким образом, в 1842 г. голландская церковь получила статус «посольской церкви». В том же году приход возглавил новый пастор – В.Л. Велтер, прослуживший в общине до 1867 г. Велтер – типичный для XIX в. ученый-пастор, занимавшийся, к примеру составлением каталога собрания рукописей из библиотеки императора[106].

Голландская община во второй половине ХIХ в

   В течение длительного времени тесные торговые контакты с Россией поддерживали так называемые «русаки» – жители местечка Фризенвен, расположенного в северо-восточной части Нидерландов. Гонимые нуждой, они со временем целыми семьями стали селиться в С.-Петербурге. Фризенвенцы принадлежали к Реформатской Церкви, и молодые люди старались не вступать в брак с русскими девушками, так как в этом случае их дети получали бы православное крещение и воспитание. Некоторые все же вступали в брак, имели детей, воспитывали потомство в православной вере; многие из них оставались жить в России.
   Первые фризенвенцы появились в нашем городе около 1740 г. Это – крестьяне, выращивавшие лен и подыскивавшие соответствующий рынок сбыта. Они формировали торговые товарищества («компании») и, таким образом уменьшив риск, везли свой товар на продажу. Петербург оказался хорошим рынком сбыта, так что все больше фризенвейнских купцов приезжало туда и открывало торговые лавки, которые затем держали их товарищи («компаньоны»), в основном из числа родственников. За это время возникли настоящие династии «русаков», как их именовали. Наиболее известными из них – Энгбертс, Хармсен, Янсен, Крюйс, Смелт, Тен Кате, Компаньен и т. д. Почти полтора столетия, особенно в XIX в., они играли ключевую роль в торговых контактах между С.-Петербургом и Фризенвейном.
   Однако «русаки» не ограничивались одной лишь торговлей льном и использовали имевшиеся возможности для быстрого расширения ассортимента. В большинстве своем они преуспевали, о чем можно судить уже по тому факту, что они десятилетиями держали магазины на Невском проспекте, самой престижной улице С.-Петербурга. Вначале их пребывание было лишь временным, и в означенный срок они возвращались во Фризенвейн. Однако со временем некоторые из них, в основном молодые люди, учившиеся в Петербурге, стали оставаться там. Они вступали в брак с немками или русскими, а когда открылись железные дороги и стало возможным привозить жен из Фризенвейна, стали подыскивать себе пару среди представительниц петербургско-фризенвейнских семей[107].
   Со временем социо-культурный состав общины изменился. Если изначально прихожане церкви – это в основном выходцы из Нидерландов, то к 1850 г. ситуация существенным образом изменилась: подавляющее большинство членов общины вросло корнями в Петербург[108]. Самой многочисленной фризенвейнская колония была здесь в 1850–1870-е гг., после чего она стала уменьшаться[109]. В целом в начале XIX в. Петербургская реформатская община насчитывала более тысячи человек (на 1810 г.), а в 1840 г. – вдвое больше. На 1863 г. Реформатская Церковь в России имела более 54 тысяч последователей, в том числе и голландцев. В дальнейшем, вплоть до начала Первой мировой войны, их число увеличивалось еще более.
   В 1867 г. пастора В.Л. Велтера сменил Я.Х. Кюнст, а с 1873 г. начался долгий период служения пастора Х.А. Гиллота (с 1873 по 1902 г.).
   Гиллот являл собой образ настоящего «современного» пастора. Появившаяся приблизительно в середине XIX в. «современная теология» стремилась увязать область философии и культуры с вероучением, и это отлично удавалось Гиллоту, обладавшему даром красноречия. Когда он проповедовал, весь Невский проспект заполняли кареты прихожан. Наряду с сопоставлением культуры и Евангелия он, к тому же, сумел совместить свою пасторскую деятельность со страстной любовью к юной генеральской дочери Лу Саломее. Девушка эта была известной в истории западноевропейской культуры особой, испытавшей действие своего обаяния на Ницше, Рильке и многих других, в числе которых оказался и голландский пастор, павший, очевидно, первой жертвой ее чар[110].
   В Центральном государственном историческом архиве Санкт-Петербурга состоят на учете 8 фондов реформатских церквей С.-Петербурга. Они включают в себя документы трех церковно-приходских общин: голландской, немецкой и французской, двух учебных заведений при них и Общества вспомоществования недостаточным ученикам этих заведений. В архиве хранятся личные фонды двух протестантских пасторов в Петербурге: Кроттэ Евгения Александровича (французская реформатская церковь; Ф. 2094) и Гиллота Генриха Адольфовича (голландская реформатская церковь; Ф. 2110).
   Из них наиболее информативным представляется фонд пастора Г.А. Гиллота. В нем насчитывается 411 дел, самое раннее из которых датируется 1839 г., а самое позднее – 1919-м. Здесь особенно интересны документы, касающиеся деятельности Русско-Голландского комитета помощи раненым русским воинам в Русско-турецкую войну 1877–1878 гг. и Русско-японскую войну 1904–1905 гг., об оказании помощи раненым бурам, в том числе о деятельности Русско-Голландского санитарного отряда по оказанию помощи раненым бурам в англо-бурской войне 1899–1902 гг., а также о службе российских подданных (добровольцев) в армии буров[111].
   Архив отражает, например, участие Гиллота в помощи раненым бурам во время бурской войны в Южной Африке (с черновиком письма «русских Санкт-Петербурга» бурам с призывом «носить на груди написанный псалом Давида для отражения неприятельских пуль», а также списком «лиц, поклявшихся не покупать английскую литературу с 10 октября по 1 ноября 1901 г.»); в фонде Гиллота хранятся и сотни его проповедей[112].
   Большой массив составляют документы, связанные с церковной деятельностью пастора, в частности рукописные тексты проповедей, а также письма Г.А. Гиллоту многих корреспондентов. В их числе: Н. Аверин, князья В. Барятинский и А. Бебутов, граф П. Бобринский, А. Бородин, генерал Бот, М. Веневитинов, сенатор А. Кони, президент Республики Трансвааль Крюгер и другие известные лица[113].
   С 1882 г. органистом Голландской церкви служил Йоханнес Каппель – замечательный композитор, органист, дирижер, основоположник эстонской профессиональной музыкальной культуры. К этому времени небольшому оргáну работы Г.Л. Фридриха исполнилось 50 лет. Он изрядно обветшал и перестал удовлетворять художественные запросы органиста и прихожан. Было решено установить в храме новый орган; выполнение заказа поручили фирме «Валькер», которая к тому времени построила для России около 40 органов. Фирма пользовалась великолепной репутацией, а инструменты, созданные ею в конце ХIХ в., и сейчас считаются непревзойденными образцами немецкого органостроения.
   Инструмент изготовил мастер Герман Валькер с помощниками к осени 1891 г., и уже в декабре его начали монтировать в церкви. Он имел 28 регистров, 3 ручных и педальную клавиатуры, пневматическую трактуру В январе 1892 г. авторитетная комиссия, ознакомившись с инструментом, дала положительный отзыв о его качествах[114].
   Фирма «Валькер», устанавливая новый орган, тактично вписала его в старый «фасад», оставшийся от инструмента Фридриха и хорошо сочетавшийся с интерьером церкви. Таким образом, вся работа валькеровских мастеров осталась скрытой от взора слушателей – они внимали лишь великолепному звучанию органа[115].

Голландская община в начале XX столетия

   Преемником пастора Г.А. Гиллота стал пастор Ф.С.А. Пантекук (1902–1912 гг.). До Первой мировой войны положение Голландской реформатской церкви в Санкт-Петербурге казалось непоколебимым. Церковь располагалась на Невском проспекте, главной улице Санкт-Петербурга, где она владела импозантным зданием с примыкавшими к нему модными магазинами, конторами и жилыми помещениями в так называемом «церковном доме». В «Новом церковном справочнике» ван Алфина, изданном в 1912 г., говорится: «Богослужения проводятся поочередно на голландском и немецком языках. Число членов общины достигает около 300 душ, среди которых около 100 имеющих право голоса мужчин. Община очень богата, так как получает ежегодно около 70 тыс. руб. от сдачи принадлежащих ей зданий».
   Церковь была богата и в то же время щедра. Протоколы заседаний церковного совета и сопутствующая документация полны прошений о материальной поддержке они, как правило, удовлетворялись. Церковь финансировала также сиротский дом, пункт раздачи бесплатного питания голодающим детям, организовывала уроки голландского языка и содержала вместе с Французской и Немецкой церквами собственную протестантскую школу. Членство в этой церкви считалось престижным[116].
   Во время Первой мировой войны Голландия сохраняла нейтралитет, в то время как Россия и Германия находились в состоянии войны. Голландская община решила по причине антинемецких настроений в Санкт-Петербурге отменить богослужения на немецком языке. Сохранялись богослужения только на голландском языке, проводившиеся раз в две недели[117]. Последним пастором Голландской реформатской церкви Петрограда был Х.П. Схим ван дер Луф, который начал свое служение в 1914 г. (вернулся на родину в 1920 г.)[118]. В 1916 г. голландская община насчитывала 261 совершеннолетних члена.
   Летом 1917 г. жизнь в Петрограде резко ухудшилась. Это отражено в протоколе от 3 июля 1917 г.: «В 10 ч. 30 мин. пришло известие об уличных боях. Заседающие предпочли сначала завершить дела и лишь затем искать защиты за стенами своих домов». Пастор Схим ван дер Луф в случае эвакуации города уполномочен замещать администраторов. Празднование 200-летия существования церкви в 1917 г., «принимая во внимание обстоятельства времени», свелось лишь к праздничному богослужению. «По причине трудностей в типографиях» в 1917 г. не выпустили годовой отчет[119]. Однако самое тяжелое время еще не пришло.

Последствия октябрьской революции 1917 г

   Вследствие национализации, проводившейся большевиками в 1918 г., голландская церковь и ее члены потеряли свое имущество, а таким образом, и источники доходов. На запасы наложили арест, недвижимость и банковские счета конфисковали. Ядро общины составляли «русаки», купцы города Фризенвейна в голландской провинции Оверайсел. Они потеряли все разом – дома, дачи, магазины и деньги. 16 июля 1919 г. значительную часть акций церкви объявили собственностью государства. На другой источник доходов – дом церкви – наложили арест, городские власти присваивали себе повсюду право распоряжаться жилыми домами[120].
   Революция привела к тому, что голландская церковь потеряла также и школу. Во время войны в 1914 г. немецкий язык, на котором преподавали в школе, заменили русским, а две трети здания конфисковали под морской лазарет. После 1917 г. положение школы оказалось совсем невыносимым. Преподавание закона Божия в школе запретили. Кроме того, стремление к осуществлению идеала равноправия в получении образования всеми слоями населения повлекло за собой то, что обучение в школе стало бесплатным, тем самым подорвали финансовую базу этого частного учебного заведения. Правлению школы оставалось либо закрыть школу, либо передать ее властям, что и было сделано. Но и это не являлось гарантией сохранения школы как таковой – здание было конфисковано, обучение в здании школы прекращено и позже продолжено в нескольких квартирах в другой части города[121].
   Весь 1918 г. пастор Голландской реформатской церкви Х.П. Схим ван дер Луф исполнял также обязанности пастора немецкой и французской реформаторских и англиканской церквей. Однако работы у него стало еще больше в связи с тем, что в ноябре 1918 г. Голландия прервала дипломатические отношения с Россией и отозвала своего посла В.И. Оудендейка (Аудендайка). Официально интересы Голландии представляли швейцарцы, но неофициально функции посольства передали пастору. Ван дер Луф переехал в здание посольства (его жену и детей репатриировали) и собрал вокруг себя несколько сотрудников. Ему удавалось доставать через Красный Крест для голландцев, насчитывавших в Петрограде в это время всего 200 человек, продуктовые пакеты. Дипломатический статус голландской церкви вызывал у прихожан иллюзию защищенности[122].
   20 марта 1919 г. голландская община получила от министерства «Иностранных дел Республики Советов» документ, в котором указывалось, что помещение Голландской церкви освобождается от наложения ареста. И действительно, церковь на время оставили в покое, но это было лишь недолгое затишье. Уже 4 июня 1920 г. арестовали и посадили в тюрьму администратора церкви Франса Шмитта и видного члена общины Вихера Хармсена; Шмитту пришлось сдать новым властям ключи от сейфа и от несгораемого шкафа.
   10 июня ему сообщили, что золото и серебро, найденное в церковном сейфе, конфисковали. Шмитт тщетно ссылался на документ 1919 г. Видимо, Шмитта и Хармсена просто убрали с дороги перед разграблением, так как 24 июня без предъявления обвинений и суда отпущен на свободу Шмитт, а через несколько дней и Хармсен. Об этом рассказывал Фр. Шмитт в следующем отчете о разграблении: «На следующий день после освобождения г-н Шмитт пошел в церковный зал и позвал к себе слугу Василия Дичева, сообщившего ему, что в отсутствие г-на Шмитта представители Комиссии с Гороховой (ЧК. – а. А.) вскрыли сейф и железный несгораемый шкаф и открыли все прочие шкафы и сундуки, и, побросав их содержимое в эти сундуки, увезли их, о чем составлен протокол, который с указанием передать его мне был вместе с ключами вручен председателю домового комитета. После этого дверь сейфа была опечатана, но двери денежного шкафа и сейфа при этом не были закрыты»[123].
   При ограблении сейфа церковная утварь осталась нетронутой. Однако и это длилось недолго. В начале июля 1922 г. Шмитт писал: «По распоряжению свыше разграбление церквей приняло все большие размеры и не ограничилось русскими церквами, но в круг интересов грабителей вошли также евангелические, и даже церкви иностранных государств не смогли избежать этой наглости. Так, сегодня мне был нанесен визит „Комиссией“, которая торжественно вручила „мандат“, удостоверяющий ее полномочия на конфискацию церковного серебра. Действительно, нужно иметь недюжинное самообладание, чтобы сохранить хладнокровие, выслушивая все эти циничные требования»[124].
   Чтобы укрепить свои позиции, Шмитт просил правительство Нидерландов сделать заявление о том, что церковь на основании ее статуса посольской церкви не может являться собственностью Советской России. Здание церкви являлось экстерриториальным помещением и было, как таковое, неприкосновенным, по мнению Шмитта. Этим особым дипломатическим статусом Голландская церковь обладала с 1842 г., когда ее признали посольской церковью. Другие реформатские и евангелическо-лютеранские церкви находились под юрисдикцией и протекторатом российского правительства. Но Голландская церковь попадала под прямую юрисдикцию посла Нидерландов. Ее пастор являлся членом посольства в качестве капеллана[125].
   В первые годы после революции из страны уехали многие члены голландской церкви. 2 июня 1919 г. арестован пастор Х.П. Схим ван дер Луф, но через некоторое время его выпустили на свободу. В 1920 г. на пароходе «Лингестроом» он вернулся на родину, и это означало, что его место стало вакантным фактически с лета 1919 г. О немецкоязычной лютеранской церкви Санкт-Петербурга известно, что она тщетно пыталась в 1920-е гг. приглашать на служение духовных лиц из заграницы[126].
   Если Голландская церковь и предпринимала подобные попытки, они ей также не удались. Из-за отсутствия пастора, владеющего голландским языком, прекратили воскресные службы. По крайней мере, известно, что церковь с 1922 г. «не использовалась».
   В октябре 1922 г. основали новую, русскоязычную протестантскую общину в Петрограде, получившую название Общины Иисуса Христа. Ее первое богослужение состоялось 19 ноября 1922 г. в лютеранском храме Св. Петра. Но уже вскоре община переехала в помещение Голландской реформатской церкви. Еще существовавший Совет голландской церкви видел в этом переезде гарантию сохранения духовного характера здания[127].
   Франс Шмитт предоставил голландскую церковь под использование русскоязычной протестантской общине: «…чтобы в ней, по крайней мере, проводились богослужения, – писал он, – потому что имеется еще и опасность того, что церковь не просто закроют, но устроят в ней кинотеатр или что-нибудь в этом роде». Для необходимых религиозных обрядов (как, например, крещение или бракосочетание) заключили договор со «здешним пастором». Благодаря этому договору в 1922 г. член общины Евгения Хейнеман смогла вступить в брак, зарегистрированный церковным советом Голландской реформатской церкви[128].
   В те годы Голландская церковь утратила большую часть представителей голландской колонии. Это подтверждается тем, что в протоколах собрания общины Голландской церкви 2 января 1923 г. указывается всего 32 взрослых члена. (Советские власти требовали ежегодно предоставлять список минимально двадцати взрослых членов общины, берущих на себя ответственность за церковь.) Следовательно, можно исходить из того, что голландская церковь насчитывала до конца своего существования по крайней мере двадцать членов[129].

Последние годы церковной жизни

   Так как церковь больше не использовалась для проведения голландских богослужений в период до 1927 г., у других религиозных общин появилась возможность пользоваться зданием Голландской церкви. 31 октября 1922 г. основана русскоязычная протестантская община имени Иисуса Христа. После первой церковной службы 19 ноября в лютеранской церкви Св. Петра они решили в дальнейшем проводить богослужения в пустующей Голландской церкви. Как сказано выше, Шмитт дал на это разрешение, потому что он надеялся сохранить таким образом помещение для использования в церковных целях. Русская община могла собираться по воскресеньям, начиная с семи часов вечера. Но Шмитт выставил свои условия: «Разумеется, я предоставил церковь бесплатно, однако освещение в ней должно оплачиваться. Далее, я составил несколько договоров о том, например, что ложа посольства не будет использоваться, далее, что соглашение может быть в любой момент расторгнуто, что нельзя устанавливать никакие образа, распятия и тому подобное»[130].
   Запрет на использование икон свидетельствует о том, что Шмитт явно сознавал свои «реформатские» корни. К его желаниям, однако, не прислушались. Молодая русская община сообщала: «…несмотря на сильное сопротивление церковного совета Голландской реформатской общины, в реформатской церкви был установлен красивый алтарь с образами и распятием…».
   Русские богослужения хорошо посещались. В праздник церковь вместимостью на 370 человек заполнялась до отказа. До 1927 г., за неимением собственного священника, богослужения поочередно проводились различными пасторами. Когда церковь на Невском проспекте закрыли, община нашла пристанище в Финской церкви Св. Марии. С марта 1927 г. у нее появился даже собственный пастор – Курт Мусс, подвергшийся в 1929 г. вместе с членами своей церкви преследованиям за пропаганду среди молодежи. Вынесенный ему приговор – 10 лет лагерей – закрывает «русскую» страницу истории Голландской церкви[131].

Конец существования Голландской церкви

   Сообщения от председателя церковного совета Голландской реформатской церкви в Петрограде Шмитта прерываются летом 1924 г. Неизвестно, уехал ли он из Петрограда или был арестован. История голландской общины в два последующих года также неизвестна. Можно только сказать, что в 1926 г. при храме еще оставался член церковного совета Ф.П. Грус, представивший в Реставрационные мастерские Главнауки 9 ноября 1926 г. прошение «о желании отдать» здание Голландской реформатской церкви «под аренду академическому центру». Этот финансовый маневр не удался, так как в феврале следующего года помещение передали кукольному театру, а инвентарь церкви вывезли. (К тому времени зал для молитвенных собраний украшали большая бронзовая люстра, изготовленная по проекту П. Жако, настенные бра, деревянные сиденья полукруглой формы, картина «Тайная вечеря» над алтарем.)
   Первым хозяином церковного помещения стал в 1927 г. кукольный театр, затем, год спустя, – драматический театр актерского мастерства, возглавляемый Л.С. Вивьеном. По его требованию в 1928 г. с купола церкви и с фронтона сняли крест и латинскую надпись, «как не соответствующие нынешнему назначению здания».
   После революции уничтожены десятки ценнейших петербургских оргáнов, но инструменту Голландской церкви повезло. В состав комиссии, определявшей дальнейшую судьбу здания, вошли профессора Ленинградской консерватории Грибен и Климов (тогдашний руководитель Капеллы). Они настояли на сохранении оргáна, а М.Г. Климов добился его переноса в зал Капеллы. К сентябрю 1927 г. эту сложную работу мастерски выполнил Г. Куят. При переносе добавили 4 регистра от одного из разрушенных инструментов «Валькера». В 1927 г. по настоянию профессора М.Г. Климова оргáн, стоявший на хорах Голландской церкви еще со времен ее постройки, передали Академической капелле им. М.И. Глинки, где он находится по сей день. А в 1928 г. оргáн Капеллы получил охранное свидетельство Наркомпроса РСФСР как инструмент, представляющий музейную ценность[132].
   В 1933 г. в Круглом зале бывшего храма произошел пожар. Документы сообщают, что «основное помещение здания почти полностью утратило свою архитектурно-художественную отделку: роспись купола отдельными местами была либо выжжена, либо закопчена и залита водой…»[133]. Лепной карниз, поясок, капители, арки, оформляющие оконные проемы, искусственный мрамор колонн разрушены и испорчены. Сгорел и паркетный пол.
   Реставрационные работы, проведенные в 1935–1936 гг., ликвидировали ущерб, нанесенный пожаром. В 1936 г., сразу же после восстановления, помещения бывшей Голландской церкви переоборудовали под библиотеку. В 1977 г. библиотека получила и бывшие жилые квартиры в правом и левом крыльях здания, на втором и третьем этажах.
   А у старого церковного оргáна началась новая, концертная жизнь. Ровно 40 лет «отслужил» он Капелле, не требуя ремонта, и лишь в конце 1967 г. чешские мастера фирмы «Ригер-Клосс» реконструировали инструмент, значительно расширив его, – теперь он имеет 45 звучащих регистров. Однако основной звуковой пласт остался «валькеровским» – из 32 старых регистров сохранились 27. Именно они определяют «благородный лик» сегодняшнего органа Академической капеллы им. М.И. Глинки. Опытные музыканты без труда выявляют первоначальную валькеровскую интонацию, умело оттеняя ее при необходимости более звонкими и острыми современными тембрами[134]. В Капелле оргáн находится и сию пору, хотя и нуждается в серьезной реставрации. Основанное в 1999 г. «Общество реставрации органа Капеллы» во Фризенвейне собрало средства, на которые его отреставрировали[135].
   …В настоящее время в помещении бывшей голландской церкви находится читальный зал библиотеки им. А.А. Блока, и ничто не напоминает о прежнем назначении круглого зала с большим куполом. Но над входом в бывшую голландскую церковь два ангела по-прежнему держат раскрытую Библию…

Католический храм св. Екатерины

   В один из дней 1828 г. в петербургском католическом храме Св. Екатерины было особенно празднично. Здесь при огромном стечении народа венчался Л.П. Витгенштейн, сын знаменитого фельдмаршала, «спасителя града Петрова», как его называли современники. На свадьбе присутствовали многие из его друзей – А.С. Пушкин, А.С. Грибоедов, И.И. Козлов, П.А. Вяземский, В.А. Жуковский, братья Брюлловы и другие выдающиеся деятели русской культуры и искусства. Венчался же Лев Петрович с молодой петербурженкой – Стефанией Радзивилл, не раз воспетой в стихах Пушкина и Козлова.
   Вот строки Пушкина, посвященные Стефании Доминиковне:

   Она готова хоть в пустыню
   Бежать со мной, презрев молву.
   Хотите знать мою богиню,
   Мою севильскую графиню?..

   Стихотворение «Паж, или Пятнадцатый год», где можно прочесть этот отрывок, датируется 1830 г. Но поскольку «графиня» была уже замужем, поэт не упоминает ее имени и даже именует ее «севильской». Правда, в черновике этого стихотворения им допущена «утечка информации»: Пушкин неосторожно пишет: «…мою Варшавскую графиню»[137]. Но эту черновую строчку надежно упрятали в архиве; не она стала причиной дуэли, ставшей смертельной для поэта.

Католическая община в Санкт-Петербурге. Петровская эпоха

   В жизни инославных христиан, живших в России, важным событием явился «Манифест Петра Великого» от 16 апреля 1702 г., который провозглашал принципы веротерпимости. «И понеже здесь в столице нашей, – говорилось в „Манифесте“, – уже введено свободное отправление богослужения всех других, хотя и с нашей Церковью несогласных христианских сект, того ради и оное сим вновь подтверждается таким образом, что по дарованной нам от Всевышнего власти, совести человеческой приневоливать не желаем и охотно предоставляем каждому христианину на его ответственность пещись о блаженстве души своей. И так мы крепко того станем смотреть, чтобы по прежнему обычаю никто как в своем публичном, так и в частном отправлении богослужений обеспокоен не был, но при оном содержан и противу всякого помешательства защищен был»[138].
   В то время «столицей нашей» была Москва, где имелась довольно многочисленная католическая община. В 1703 г. французский посланник в России де Балюз (de Baluze) отправил в Париж очередное донесение, в котором он упоминает о московском католическом храме. Как сообщал французский дипломат, в этой церкви «служат два почтенных немецких священника; им (немецкий. – а. А.) император платит по тысяче флоринов в год; в упомянутой церкви находится гобеленовый ковер с гербом Франции, изображающий крещение (императора римского. – а. А.) Константина»[139].
   По словам того же автора, «эти священники ходатайствовали в Вене о денежном пособии, которое дало бы им возможность выстроить каменную церковь, и о прибавке двух священников, долженствующих отправиться для преподания утешения католикам, находящимся в астраханском войске и в Азове»[140]. Эту депешу отправили во Францию в октябре 1703 г., вскоре после основания на берегах Невы града Петрова.
   В числе прочих иностранцев, принимавших участие в застройке Санкт-Петербурга, наряду с протестантами были и католики. На первых порах они не имели своего храма, и богослужение совершалось в частных домах. Это также предусматривалось в «Манифесте»: «Буде же случится, что в каком-либо месте нашего государства или при наших армиях и гарнизонах не будет настоящего духовного чину проповедника или церкви, то каждому позволено будет не только в доме своем самому и с домашними своими службу Господу Богу совершать, но и принимать к себе тех, которые пожелают у него собраться, для того чтобы, по предписанию всеобщего постановления христианских церквей, единогласно восхвалять Бога и таким образом отправлять богослужение»[141], – говорилось в царском указе.
   В те годы члены «Общества Иисуса» (иезуиты), жившие в Москве, совершали нелегкие по тем временам поездки на невские берега для духовного окормления своих единоверцев. Так, в донесении за 1704 г. они сообщали: «Была поездка в Петербург у Финского залива за 138 германских миль; ездили ради живущих там офицеров-католиков»[142].
   В «годовом отчете» не указывается число католиков, живших в Санкт-Петербурге; сведения даются по России в целом: «Крещено 10; елеопомазано 6; погребено 9; приобщено Св. Тайнам почти 800 человек»[143]. Это вполне объяснимо: в сравнении с другими городами, которые посещали московские иезуиты, количество католиков в Санкт-Петербурге было не столь велико.
   Тем не менее в эти годы на Адмиралтейском острове, западнее Летнего сада, была устроена деревянная католическая церковь[144]. Она располагалась в доме, купленном на пожертвования иностранцев у капитана флота (впоследствии адмирала) Гордона[145].
   Храм был открыт не позднее 1706 г., поскольку именно в том году московские иезуиты сообщали своему духовному начальству: «Снова наши ездили в Петербург, и работавшими там для светлейшего царя нюрембергскими и швейцарскими скульпторами сделана для новой церкви сень с предстоящими довольно большими ангелами»[146].
   Связи С.-Петербурга с Нюрнбергом поддерживались и в дальнейшем. В «Истории Петра» А.С. Пушкин сообщает о том, что 30 октября 1716 г. русский царь прибыл в Любек, «откуда отправился в Ниренберг, где велел одному живописцу снять с себя портрет в профиль – и отослал оный в Петербург с повелением вырезать его на рублях, кои и появились на следующий год»[147].
   Это была вторая заграничная поездка Петра I; основная цель его визита в ряд стран Западной Европы состояла в том, чтобы упрочить коалицию нескольких государств для борьбы с лютеранской Швецией. Однако в ходе Северной войны (1700–1721 гг.) в сражениях погибали не только православные и протестанты, но и католики. Зимой 1708 г. шведский король Карл ХП двинулся к России, но победа русских войск под Лесной (28 сентября / 9 октября) лишила его провианта и подкреплений. О последствиях этих событий упоминается в отчете московских иезуитов за 1708 г.: «Снова ездили в Петербург, где в самом бедственном положении содержалось на триремах более 300 пленников из Литвы. Из них в течение трех месяцев, можно сказать, сгнило от цынготной болезни, а не умерло что-то около 50 человек. У каждого из них мы были; всем преподали Св. Тайны и роздали милостыню»[148].
   В том же донесении члены «Общества Иисуса» рассказывают о своей миссионерской деятельности и о той трагедии, что произошла на их глазах у невских берегов. «На этих же триремах находился также один татарин, которого называли Караимом, – продолжает католический миссионер свое повествование. – Он клятвенно уверял священника, что такая же Дева, какую почитают поляки на образе, убеждала его во сне сделаться христианином, и хотя этому его видению мало придавали веры, но все-таки его наставили в это время в вере, как вдруг река Нева, скованная льдом, прошла, и в течение 8 дней не было никакой переправы вследствие ледяных гор, приплывающих в эту реку из Ладожского озера, так что священнику невозможно было прийти к тому татарину. Между тем татарин заболел сильной и смертельной горячкой. Он, однако, твердо держался своего решения принять крещение и верил в заступничество Пресвятой Девы. Наконец, на 9-й день прибыл священник, отыскал его, когда он уже совершенно был близок к смерти. Священник немедленно крестил его, и после того татарин почти через час умер»[149].
   Верные традиции, католические миссионеры подвели итог своей деятельности в российских землях за 1708 г.: «Обращено еретиков 4; крещено 9; елеопомазано 70; умерло вообще, считая тут пленников, 96; Святых Тайн приобщено свыше 1670»[150]. Число католиков, живших в Санкт-Петербурге, постоянно росло, и в 1709 г. сведения о них в отчете московских иезуитов уже выделены особой строкой: «В настоящее время католиков в Петербурге у Финского залива – 70»[151].
   Об одном таком пополнении местной католической общины сообщал французский посланник де Лави. В своем донесении из Санкт-Петербурга от 18 июня 1717 г. он пишет: «Сюда прибыло 17 французов разных ремесленников и художников; между ними находится один пожилой человек, профессор философии, вызванный для того, чтобы преподавать русскому дворянству. Он мне рассказывал, что имеет честь знать Его Высокопреосвященство кардинала де-Полиньяка. Он сделал несколько наблюдений во время путешествия и обещал сообщить их мне также, как географическое описание этого города, которое намеревается составить для пересылки Его Высокопреосвященству, и обещал мне с него копию»[152].
   В октябре 1710 г. в петербургском католическом приходе завели метрическую книгу (впоследствии она хранилась в архиве церкви Св. Екатерины). В книге регистрировались бракосочетания, рождения, крестины, погребения. Первым священником, который вел эту книгу, был о. Вольфганг Гейдингер, доминиканец из Формбакского монастыря. В 1712 г. в Санкт-Петербург прибыли «praefectus apostolicus» – священник-францисканец Микель-Анджело из Вестиньи и член «Общества Иисуса» о. Скорти. После кончины о. Микель-Анджело в Санкт-Петербург в 1715 г. прибыли о. Карл, уроженец Лукки, также подписывавшийся титулом «praefectus apostolicus». Что касается о. Скорти, то в помощь ему направили еще несколько иезуитов. (Всех их выслали из Санкт-Петербурга в 1719 г.)[153]
   Одним из видных членов петербургской католической общины был выходец из итальянской Швейцарии Доменико Андреа Трезини (ок. 1670–1734). Родился Трезини в небольшом городке близ Ломбардии, в округе Лугано, Тессинского кантона[154]. «Доменико Трезини за все время своей службы неизменно пользовался большим почетом и уважением. Петр I очень благоволил к нему и неоднократно доказывал это на деле, – пишет один из биографов итальянского архитектора. – В метрической книге первой в Петербурге католической церкви, находившейся в Греческой слободе, где Трезини был одним из первых церковных старост, имеется запись о рождении у него в марте 1710 г. сына Петра, восприемниками которого были император Петр и дочь адмирала Крюйса»[155].
   В Санкт-Петербурге Доменико Трезини (Андрей Якимович) занимался активной градостроительной деятельностью. В «Истории Петра» А.С. Пушкин приводит один из царских указов 1714 г.: «О строении каменном на городском и Адмиралтейском острове, а в прочих местах деревянном по плану архитектора Трезина»[156].
   В том же 1714 г. Петр I повелел воздвигнуть каменный Петропавловский собор на том месте, где стояла прежняя деревянная церковь. Его строительство, продолжавшееся 8 лет, осуществлялось по проекту Доменико Трезини. Что же касается католического храма, стоявшего на другом берегу Невы, то, как и прочие церковные постройки, срубленные из дерева, он оказался недолговечным. Со временем встал вопрос о ее перестройке, о чем упоминает в своем донесении в Версаль французский посланник де Лави. По его словам, Русский Двор «весьма расположен вести непосредственную торговлю с Францией и с Испанией и намеревается предоставить нашему народу разные льготы, как, например, несколько лет безвозмездного пользования землей для постройки домов и даже католической церкви, обширнее той, которую мы имеем и которую этот государь одарил, дарование свободы совести и подобные тому льготы»[157], – сообщал французский дипломат из Петербурга в послании от 28 марта 1715 г.
   В начале 1720-х гг. прежний деревянный католический храм перестроили в камне. Сведения об этом содержатся в книге ганноверского (брауншвейг-люнебургского) посланника при Дворе Петра I Фридриха-Христиана Вебера «Преображенная Россия» (Франкфурт, 1721 г.). Немецкий дипломат жил в России с 1714 по 1719 г.; в приложении «О городе Петербурге» он пишет: «Теперь я подхожу к самой лучшей слободе на реке, она, собственно, называется Адмиралтейским островом, но обычно ее именуют Немецкой слободой, так как в этой части города живет большинство немцев… Здесь есть католическая церковь, тоже деревянный дом, но теперь ее перестраивают в камне»[158].
   С первых лет своего существования католический храм находился в ведении «Общества Иисуса». Однако в связи с делом царевича Алексея (1718 г.) Петр I выслал иезуитов из России, и на их место прибыли капуцины. Именной указ «О высылке иезуитов за границу» был издан 18 апреля 1719 г.[159] В мае того же года на этот счет последовало царское повеление. О причинах высылки иезуитов сообщал датский путешественник Петер фон Хавен, побывавший в России в 1730-х гг. Вот что пишет он по этому поводу: «Иезуиты в мае 1719 года были изгнаны из России – отчасти из-за возникших тогда недоразумений между русским и германским императорскими дворами; по ходатайству последнего этому ордену было дозволено пребывать в Российском государстве. Отчасти же – из-за опасных махинаций и известной страсти вмешиваться в политические дела, о чем (российский) император недвусмысленно уведомил в своем по сему поводу изданном манифесте, который был прибит на дверях католической церкви»[160]. Иезуитов обвиняли в том, что «при отправлении духовных служб корреспонденцию имеют политическую»[161].
   В книге датского автора приводятся подробности, о которых не упоминают другие его современники, писавшие о тех событиях. «Некий патер-иезуит по имени Энгел был за это посажен под арест вместе со своим коллегой, однако спустя пару месяцев выпущен, после того как дал письменное обязательство, что никогда не станет мстить, и притом ему было приказано не покидать Петербурга, покуда не завершится следствие по делу московитских и украинских падре, – продолжает Петер фон Хавен. – Один иезуит по имени патер Франц подвергался во время этих событий величайшей опасности, так как ироническим письмом жестоко пропесочил одного русского епископа. Примечательно, что следствие выявило в государстве иезуитов больше, чем предполагали; они жили там неузнанными, занимаясь мирской работой»[162], – так завершает свое повествование датский лютеранин, добавляя при этом: «С того времени в России католические падре всегда были капуцинами»[163].
   В одном из сообщений о. Иоанна Бауэра («Общество Иисуса»), составленном во Вратиславе (Вроцлав, Польша) в марте 1720 г., речь тоже идет об этих событиях. «Несколько дней тому назад сюда прибыло 6 отцов капуцинов, которые по приказанию из Рима, из Пропаганды[164], должны отправиться в Россию, откуда недавно изгнан наш орден, – пишет о. Иоанн. – Четверо из них назначены в русскую столицу Москву, а двое назначены в Петербург»[165].
   На место высланных иезуитов в Россию были направлены капуцины: о. Патриций Миланезе (т. е. уроженец Милана), о. Венуст и о. Теодозий (Феодосий). Вместе с капуцинами в Санкт-Петербург направились и францисканцы: о. Яков (из Оледжии), о. Миний Центовский (вскоре посланный в г. Або) и о. Бонавентура Шольц, отправленный в Астрахань[166].
   Капуцины благополучно прибыли в Санкт-Петербург, о чем упоминают члены польского посольства, побывавшие в граде Петровом в 1720 г. 11 июля, в день праздника святых апостолов Петра и Павла, посла и его свиту пригласили присутствовать на торжествах. «Господин посол отправил свой оркестр к господам капуцинам, недавно вызванным из Италии для миссионерства вместе с двумя поляками реформатами (реформированные францисканцы. – а. А.) именно на то место, где прежде были отцы-иезуиты, – сообщает один из польских посланцев. – А поскольку было несколько священников и только один алтарь, то капелланы иезуиты провели богослужение в посольской резиденции. Потом кареты ехали сушей, а мы с господином послом отправились на барках к капуцинам, так как царь еще находился в церкви Св. Троицы»[167].
   Как видно из этих строк, иезуитам-капелланам дозволялось временно находиться в Санкт-Петербурге, но местную католическую общину уже возглавляли капуцины. А 14 сентября 1720 г. был дан царский указ капуцину «патеру Патрицию с братиею на свободное отправление служб в санкт-петербургском костеле (на Адмиралтейском острову)»[168].
   Однако вскоре иезуитам разрешили вернуться в Россию, и в Санкт-Петербурге они возобновили свою деятельность. В сообщении Ф.Х. Вебера, относящемся к 1721 г., говорится следующее: «Его Царское Величество вновь позволил иезуитам прибыть в страну и пообещал им щедрую помощь в необходимом строительстве»[169]. При этом немецкий посланник замечает: «Кроме того, должно быть построено еще много других католических церквей и монастырей»[170].
   Однако нельзя полагать, что в жизни католической общины Санкт-Петербурга наступили безоблачные времена. В 1720 г. возникли споры между пастырями, окормлявшими петербургских католиков. Печальную известность на этом поприще стяжал французский монах о. Кайо, и тогдашнему комиссару (впоследствии – консулу) в Санкт-Петербурге де Лави приходилось рассматривать жалобы, поданные прихожанами на этого священника.
   Проблема осложнялась тем, что конфликт возник между католическими миссионерами родственных орденов – капуцинами и реформированными францисканцами. Ведь капуцины – монахи нищенствующего ордена, основанного в Италии в 1525 г., первоначально были «подразделением» францисканцев. Лишь в 1619 г. капуцины получили самостоятельность; обязательной частью их одеяния является остроконечный капюшон, отсюда и название ордена.
   Вот что сообщал капуцин о. Роман своему непосредственному начальнику аббату Дюбуа в письме от 4 августа 1720 г.: «Я боюсь, что нам скоро придется прибегнуть к Вашему влиянию у Его преподобия нунция для улажения весьма неприятного недоразумения, возникшего между нами и отцами реформистами. Они не хотят подчиняться разделу, определенному святой конгрегацией, но желают непременно занять наше место; поэтому они все шесть помещаются теперь вместе с нашими отцами в Петербурге»[171].
   В 1721 г. о. Аполлинарий (капуцин) утвержден в должности исполнителя треб по приходу на Адмиралтейском острове. Отец Яков (из Оледжии), вместе с о. Патрицием и о. Венустом, был оставлен как священник для католиков, живших на Васильевском острове, а о. Микель-Анджело (из Вестиньи) – как частный капеллан Матвея Христофоровича Змаевича[172]. [Матвей Змаевич (Матия Измайлович, 1680–1735), родом из Далмации, в 1710 г. перешел с венецианской службы на русскую. В 1714 г. он командовал галерным флотом на Балтике, участвовал в Гангутском сражении. С 1725 г. командовал галерным Балтийским флотом и Петербургским портом[173].]
   Конфликтная ситуация продолжалась в течение нескольких лет; так, в начале 1724 г. французский посланник при Российском Дворе де Кампредон сообщал в Париж о прежних смутах. Эти письма (от 29 января и 1 февраля) в свое время не публиковались, однако представление об их содержании можно составить, ознакомившись с ответной депешей из Франции.
   В письме от 10 марта 1724 г. граф де Морвиль обращается к де Кампредону с такими словами: «Разумеется, Вы не могли не принять мер, о коих сообщаете, для пресечения раздоров, царствующих между пребывающими в Петербурге монахами-миссионерами, и в предупреждение неприятностей, могущих произойти от того для дела религии»[174]. В том же послании упоминается про «построение церкви и образовании капитала, доходы с которого должны служить для ее содержания»[175].
   Из дальнейшего повествования не вполне ясно, идет ли речь о расширении и перестройке уже действовавшего католического храма или же об учреждении домовой посольской церкви. Во всяком случае налицо стремление всемерно расширять русско-французские отношения; по словам де Морвиля, «Его Величество (Людовик ХV. – а. А.) с удовольствием поддержит столь благочестивое учреждение, особенно когда французская торговля установится (в России) настолько, что Церковь будет так же отвечать нуждам его подданных, как и личному рвению Его Величества к религии»[176].
   Что же касается церковной смуты в петербургском католическом приходе, то ее причиной были внутренние конфликты во францисканской общине. Сведения на сей счет содержатся в инструкции, отправленной де Кампредону герцогом Бурбонским 15 февраля 1725 г. «Посылаю Вам итальянскую докладную записку о миссиях в Московии, переданную кардиналом Коррадини кардиналу де Полиньяку, – пишет герцог. – Вы увидите из нее, что капуцинам, как утверждают, не было разрешено миссионерствовать в Петербурге; что они уполномочены только на учреждение миссий в Москве и прочих местностях, простирающихся между нею и Грузией, и что пребывание двух их главных попечителей в доме реформированных францисканцев в Петербурге только терпится из снисхождения. Поэтому, заключает кардинал Коррадини, было бы несправедливо допускать те беспокойства, которые капуцины причиняют реформированным францисканцам»[177].
   Поводом вытеснения капуцинов из петербургского прихода францисканцами (поддерживаемыми французским посланником) была жалоба о. Якова и о. Микель-Анджело на о. Патриция, который выгнал их из помещения под предлогом воинского постоя[178].
   Католический приход в Петербурге был многонациональным, и при разрешении возникшей проблемы требовалось проявлять осторожность. Это и рекомендовали де Кампредону в той же инструкции: «Потрудитесь приостановить покуда всякие свои действия в пользу живущих в Петербурге капуцинов. Пришлите точный отчет с подробным изложением всех известных Вам фактов, и тогда Вы получите приказания Его Величества»[179].
   Де Кампредону пришлось изучать эту непростую проблему, и в своем письме из Петербурга на имя графа де Морвиля (3 марта 1725 г.) он предложил радикальное решение: «Проживавший в России французский монах, отец Кайо, человек весьма легких нравов. Ради сохранения доброй славы католической религии его необходимо принудить к возвращению во Францию»[180].
   А тем временем над петербургскими капуцинами сгущались тучи. Франция стремилась удалить капуцинов из града Петрова, оставив здесь только францисканцев, и действовала через своего посланника в этом направлении. Тем более что 7 февраля 1724 г. Петр I повелел в Санкт-Петербург «допускать отцов римско-католических только с французской рекомендацией» (определение от 7 февраля 1724 г.)[181].
   Однако де Кампредон не был заранее посвящен во все тонкости церковной политики, осуществлявшейся римскими папами Иннокентием ХIII (1721–1724 гг.) и Бенедиктом ХIII (1724–1730 гг.) в отношении России. Это видно из содержания его очередного донесения во Францию от 17 марта 1725 г., в котором приводятся интересные сведения о состоянии католической общины Санкт-Петербурга. «Я получил депешу, которою Ваша светлость изволили удостоить меня 15 прошлого месяца, а равно и присланную в. с. кардиналом де-Полиньяк записку, – сообщает де Кампредон графу де Морвилю. – Если бы мне раньше была известна воля папы (Бенедикта ХIII. – а. А.) насчет миссий, учрежденных в России его предшественником (Иннокентием ХIII. – а. А.), то я не позволил бы себе ни единым словом вступиться за капуцинов, хотя они и основывают свои права на подлинном, как они уверяют, распоряжении конгрегации de Propaganda f de.
   Правда, они опираются на покровительство самого покойного царя (Петра I. – а. А.) и на желания более двух третей живущих в Петербурге католиков и, кроме того, они бесспорно более состоящих ныне в обладании миссиею францисканцев способны проповедовать и отправлять прочие свои обязанности с требуемым достоинством и благонравием. Но, как я уже имел честь заметить в.с., об этом деле не будет более речи. Капуцины высланы, и (русское. – а. А.) правительство намерено сделать то же с реформированными францисканцами. Оно просило папу прислать доминиканцев во все миссии в России»[182].
   Обрисовав расстановку сил на петербургском католическом приходе, французский дипломат стремился подчеркнуть свою беспристрастность в разрешении затянувшегося спора, виной чему, по его мнению, был уже упоминавшийся монах Кайо. «Всепокорнейше прошу в.с. верить, что я не вмешаюсь ни во что, что бы у них ни произошло, и что если я хлопотал немного за капуцинов, то делал это единственно для устранения распущенности среди католиков, доведенной до крайних пределов различными поселившимися в Петербурге монахами, – пишет де Кампредон. – Впрочем, я уже писал в.с. обо всем этом и считаю излишним повторять, равно как и насчет отца Кайо. Русские министры говорили, что у него нет тут никакой протекции, и они готовы выпроводить его тотчас же, как в.с. благоугодно будет приказать мне потребовать его выдачи»[183].
   Подготовка к высылке французского священника из России проходила при участии графа Петра Андреевича Толстого (1645–1729) – президента Коммерц– и мануфактур-коллегии. (В 1717 г. он содействовал возвращению царевича Алексея в Россию, после чего стал одним из доверенных лиц Петра I.) Это видно из содержания письма, направленного де Кампредону от французского министра иностранных дел герцога Бурбонского Людвига-Генриха. «Поблагодарите графа Толстого за обещанную помощь в деле удаления отца Кайо из страны, где он своим скандальным поведением вредит королевской службе»[184], – просит герцог де Кампредона.
   Имя графа Толстого упоминается в дальнейшей дипломатической переписке. В письме из Петербурга от 5 мая 1725 г. де Кампредон уведомляет графа де Морвиля: «Я исполню приказание в.с. и выражу графу Толстому от Вашего имени благодарность за обещанное им содействие к отъезду отца Кайо»[185]. (По иронии судьбы, граф Толстой вскоре разошелся с Меншиковым по вопросу о преемнике Екатерины I и был сослан в Соловецкий монастырь).
   Казалось бы, дело шло к развязке. Но неожиданно на французского посланника свалились новые заботы, имевшие «тематическую связь» с прежними проблемами. Вот что пишет он графу де Морвилю в том же послании: «Здесь имеются веские доказательства дурного поведения прибывшего из Персии мнимого капуцина Рошфора, потому что его держат в строгом заключении, и я до сих пор не мог узнать причины его арестования. Русские министры уверяют меня только, что сообщат мне об этом монахе точные сведения, которые убедят меня, что он не заслуживает ни покровительства короля, ни попечений министров Его Величества. Я отвечал им, что, согласно первоначальному заявлению своему, интересуюсь этим монахом только из милосердия и потому, что он обратился к моей защите, как подданный Его Величества, но совсем не намерен оказывать ему покровительство, если он провинился в чем-нибудь перед царицею (Екатериной I. – а. А.[186].
   О капуцине Рошфоре, прибывшем в Санкт-Петербург из Персии, де Кампредон пишет и в приложении к письму от 19 июня 1725 г. на имя графа де Морвиля. «Выдающий себя за француза о. Рошфор служил хирургом у молодого шаха персидского, с которым, говорят, пьянствовал ежедневно, – сообщает французский посланник. – Похоже на то, что шах послал его в Европу с каким-нибудь поручением, ибо он дал ему письма к папе, к королю и к императору. В Астрахани этот монах встретился с персидским посланником, возвращавшимся домой с подписанным в Петербурге договором об уступке областей, коими покойный царь (Петр I. – а. А.) овладел. Рошфор почти каждую ночь вел тайные беседы со слугами посланника, объясняя им, что господин их – изменник, ибо без нужды уступил столько земель. Монах был настолько нескромен, что говорил это даже при русских, хотя один офицер, француз, и предупреждал его, что он попадет в беду»[187].
   Последствия не заставили себя долго ждать, и, как добавляет Кампредон, о. Рошфора «препроводили в Москву, а оттуда в Петербург, где и заключили в крепость. Надо полагать, что он найден виновным, ибо к нему решительно никого не допускают»[188].
   Тем временем «дело о. Кайо» становилось все более громким, и на последнем этапе им занимался влиятельный российский сановник Андрей Иванович (Генрих-Иоганн) Остерман (1686–1747), вице-канцлер и член Верховного совета. 30 июня 1725 г. де Кампредон сообщал графу де Морвилю из Санкт-Петербурга: «Остерман обещал мне принять отца Кайо на отправлявшийся в Любек русский фрегат, так как из французских кораблей ни один не заходил в этом году в Кронштадт. Я извещу Пусена об отправке этого монаха и попрошу его поместить его (в Любеке. – а. А.) на какой-нибудь французский корабль»[189].
   На том же высоком уровне был решен и вопрос с Рошфором, о чем с чувством облегчения французский посланник извещал графа де Морвиля: «Говорил мне также Остерман, что прибывший из Персии через Астрахань отец Рошфор обвиняется в нескольких очень грубых и подлежащих наказанию проступках… Однако, несмотря на весьма основательные поводы, монаха этого подвергать наказанию не будут, а только отошлют обратно в Персию тем же путем, каким он приехал»[190].
   Отъезд о. Кайо из Санкт-Петербурга состоялся в конце июля 1725 г., и французский посланник немедленно известил об этом графа де Морвиля: «По приказанию царицы (Екатерины I. – а. А.) отец Кайо принят на отправлявшийся в Любек фрегат. Царь (Петр I. – а. А.) собирался сделать этого Кайо одним из шутовских кардиналов, созданных им для того, чтобы поднять на смех старое русское духовенство. Остерман уверял меня, что если бы государь был жив, ему трудно было бы добиться отъезда этого монаха. Ему с большой заботливостью доставили на корабль деньги, багаж и книги его и заплатили за его проезд и продовольствие до Любека»[191].
   В одном из своих донесений в Париж французский дипломат оценивал ситуацию, сложившуюся в России в год кончины Петра I. «Множество русских вельмож находятся в кровных связях с именитейшими родами Польши, – пишет де Кампредон. – Первые не чувствуют такого отвращения к католической вере, как к протестантской; они соединятся с поляками и будут взаимно поддерживать друг друга, поляки – из мести за веденную против них несправедливую войну, русские – чтобы освободиться от гнета, слишком, в их глазах, тяжелого, и который они терпеть долго не хотят»[192].

Послепетровская эпоха

   В марте 1726 г. в Санкт-Петербурге побывал Ян-Казимир Сапега, староста Бобруйский. Один из членов его свиты составил «Диариуш» (дневник), содержащий много интересных сведений о жизни новой столицы. Про католический храм польский автор упоминает в связи с похоронами «адмирала – иностранца и католика». «А поскольку католический костел еще не достроен, его сейчас как раз возводят из дерева, то тело положили в церкви Св. Александра»[193], – отмечается в «Диариуше» под 27 марта 1726 г. Тот факт, что тело усопшего католика было помещено в православном храме, свидетельствует о веротерпимости, бытовавшей в годы царствования Екатерины I (1725–1727 гг.).
   Летом 1726 г. строительство католического храма было завершено, и когда в сентябре того же года в Санкт-Петербург приехал французский путешественник Обри де ля Мотре, то новая церковь предстала перед ним во всей красе. Вот что сообщает он в своих записках: «Шагах в ста ниже Летнего дворца приблизительно на восток, где малый проток соединяется с большим, находится Яхт-порт, там стоят императорские барки и яхты… Вокруг этой маленькой гавани стоит несколько хороших домов, это здания другого типа, но по большей части деревянные. Среди них – община и церковь иезуитов; церковь довольно изящна и красиво декорирована»[194].
   По словам де ля Мотре, в те годы католический храм находился в ведении иезуитов. Однако, согласно утверждению обер-прокурора Св. Синода Д.А. Толстого (1823–1889), еще в 1724 г. францисканские священники, жившие в России, были заменены на доминиканцев[195]. Но подобные сообщения нуждаются в перепроверке. Так, в книге того же автора говорится о том, что в 1732 г. трое капуцинов вернулись в Москву, а доминиканцы по-прежнему оставались в Санкт-Петербурге[196]. А между тем, капуцины смогли продолжить свою пастырскую деятельность в Москве гораздо раньше. Об этом свидетельствует герцог де Лириа, полномочный посланник Испании в России. В своем письме из Москвы послу Испании в Австрии Хосе де Вьяне-и-Эгилусу, датированном 1729 годом, он заявляет: «Дела нашей Церкви (Римско-Католической. – а. А.) идут хорошо, и ее интересы должным образом защищаются; делами Церкви здесь занимаются два миссионера ордена капуцинов, которые везде появляются в монашеском одеянии своего ордена»[197].
   В те годы в Санкт-Петербурге проживало довольно много католических священников; по свидетельству современников, они ходили по городу в монашеском облачении. Однако в 1728 г., за подписью юного императора Петра II (1727–1730), был обнародован указ, ограничивавший въезд в столицу католических патеров.[198] Но это никоим образом не затронуло свободу вероисповедания; в 1729 г. герцог де Лириа обращался с такими словами к послу Хосе Эгилусу: «Вы пишите, что главное – добиться такого положения, при котором бедные католики могли бы жить спокойно. На это я должен ответить, что католики-иностранцы, которые находятся здесь (в России. – а. А.), ни в коей мере не испытывают затруднений из-за исповедуемой ими религии. Наоборот, им позволено жить в условиях максимальной свободы»[199].

Эпоха Анны Иоанновны (1730–1740 гг.)

   Хотя при императрице Анне Иоанновне предпочтение среди инославных исповеданий отдавалось протестантизму, тем не менее положение католической общины в столице также несколько улучшилось. Это подтверждает датчанин-протестант Петер фон Хавен, живший в городе на Неве с 1736 по 1737 г. В его книге «Путешествие по России» упоминается про тогдашнее положение католических общин в «стране пребывания». «У католиков есть одна церковь в Петербурге, одна в Москве и одна в Астрахани. При петербургской католической общине были четыре падре – итальянец, немец, поляк и француз»[200], – пишет фон Хавен, приводя затем довольно любопытные сведения.
   По словам датского автора, в Санкт-Петербурге в те годы «лишь католикам дозволено (было) употреблять в церкви колокола, воспрещенные для лютеран и реформатов. Причина, по-видимому, в том, что эта евангелическая община не смогла примириться с необходимостью звонить в свои колокола в какой-то русский праздник, а все католики это сделали. Эти последние превосходно умеют пользоваться своим правом колокольного звона, в чем я часто с огорчением убеждался, поскольку всю зиму прожил близ католической церкви»[201].
   В заметках фон Хавена ничего не говорится о тех бедствиях, которые обрушились на католический храм летом 1735 г., когда в Санкт-Петербурге вспыхнул большой пожар. А между тем об этом пишет петербургский историограф Г. Богданов. Упомянув про «кирху каменную католицкую», он продолжает: «Сия кирка прежде пожару стояла в Греческой, то есть в Немецкой улице, позади Миллионной (улицы) близ главной аптеки, но оная в пожаре сгорела в 1735 году»[202].
   Г. Богданову вторит другой отечественный автор – Ф. Туманский. В описании «Третьей Адмиралтейской части» он говорит о католической церкви «разных языков»; она «была в Немецкой слободе позади Миллионной, близ главной аптеки, деревянная, в 1735 году сгоревшая»[203].
   По просьбе петербургской католической общины, в которой было много поляков, итальянцев и французов, императрица Анна Иоанновна поручила подыскать в столице свободный участок для постройки новой каменной церкви. К этому времени – в 1727–1733 гг. – общины ряда протестантских церквей получили участки для постройки своих храмов близ Большой Перспективной дороги (будущего Невского проспекта). Поэтому и католическая община обратилась с ходатайством об отводе места на Першпективе для постройки храма.
   14 сентября 1738 г. императрицей Анной Иоанновной подписан указ о выделении на Невской перспективе участка для постройки костела[204]. «Под строение римской церкви, – говорилось в указе, – отдать на Адмиралтейской стороне, подле большой проспективной дороги, то место, о котором оной религии патер супериор с своим обществом просили, и от Комиссии о строениях в Кабинет представлено было, токмо с таким обязательством, чтоб они строили помянутую церковь и прочее строение на том месте каменное, а деревянного бы ничего не строили, понеже по той проспективе по обоим сторонам надлежит быть всем домам с каменным строением»[205].
   Комиссия по делам Санкт-Петербургского строительства предложила католической общине место между Невским проспектом и Большой Итальянской улицей. Вскоре были определены границы передаваемого участка, после чего приход «построил себе малую каменную церковь»[206].
   Предоставляя католической общине те же привилегии, что и протестантам, Анна Иоанновна, тем не менее, стремилась ограничить миссионерскую деятельность их духовных наставников. В отличие от лютеранских и реформатских пасторов, католические священники проявляли повышенную активность в этой сфере. Еще в феврале 1735 г. издан Высочайший указ, озаглавленный: «О дозволении свободного богослужения всем христианским вероисповеданиям в России и о возбранении духовным особам иностранных христианских вер обращать в оныя русских подданных, какого бы закона они не были, под опасением суда и наказания по законам»[207].
   Издавая этот указ, императрица Анна Иоанновна повелевала, «чтоб тех исповеданий духовные особы жили во всякой кротости»[208].
   Вводимые строгости обосновывались усилившимся прозелитизмом со стороны инославных священнослужителей: «Мы, к неудовольствию Нашему, слышать принуждены, что некоторые из оных тому противно поступают и из наших подданных всякими своими внушениями в свой закон приводить стараются»[209], – сетовала императрица. Так что католики, как и протестанты, жившие в Санкт-Петербурге, должны были ограничить свою деятельность оградой храмов: «Для того повелеваем сей Наш указ во всех церквах вышеписанных законов, в Нашем государстве обретающихся, надлежаще публиковать и у дверей церковных прибить, дабы о том ведали и по сему Нашему соизволению и указу поступали неотменно[210]», – такими словами завершался текст указа Анны Иоанновны.

Елизаветинская эпоха (1741–1761 гг.)

   В конце 1730-х гг. начались поиски архитектора для сооружения на Невском проспекте большого каменного храма вместо временного. Выбор пал на молодого итальянца Пьетро Антонио Трезини, сына Доменико Трезини. К этому времени Доменико Трезини уже не было в живых; он скончался 19 февраля 1734 г. Место его погребения неизвестно, но можно предполагать, что оно находилось в Немецкой слободе при католической церкви, где Трезини состоял одним из первых старост[211].
   Пьетро Антонио Трезини (1710–1768), или, как его называли в России, Петр Андреевич, известен историкам архитектуры не так хорошо, как его отец. Имя Пьетро Антонио как архитектора начинает встречаться в документах с 1735 г.[212] Будучи неплохим архитектором, Трезини сумел обратить на себя внимание властей. Последовал целый ряд государственных заказов, с которыми Трезини успешно справился, – Федоровская церковь и жилые монастырские корпуса в Александро-Невской лавре, Троице-Сергиева пустынь на Петергофской дороге и некоторые другие постройки. Хорошо зарекомендовав себя в русской столице, Трезини в конце концов получил должность архитектора при Петербургской Главной полицмейстерской канцелярии, в которой и состоял с 1742 по 1751 г. Все это способствовало тому, что именно Пьетро Трезини поручили строительство католического храма на Невском проспекте[213].
   Работа оказалась сложной. Пьетро Трезини считал необходимым выделить строение среди других зданий квартала, чтобы оно было обозримо все сразу, с первого взгляда. Архитектор добился этого, придав сооружению простую законченную композицию и строгую, спокойную форму. В его замысле проступали черты перехода от барокко к новому стилю – классицизму. Проект католического храма, предложенный Трезини, одобрили. Отодвинутое в глубину квартала здание уже одним местоположением приковывало к себе внимание. По обеим сторонам церкви архитектор решил выстроить два симметричных трехэтажных жилых дома, поставив их по красной линии проспекта и связав с храмом каменной оградой и арками ворот[214].
   К сожалению, Пьетро Трезини не удалось довести до конца начатое дело. В 1751 г. он оставил Петербург и отбыл на родину. Вот что писал по этому поводу один из его биографов: «Дальнейшему пребыванию Трезини в Петербурге помешало быстрое возвышение при Дворе обер-архитектора графа Растрелли. Трезини почуял в лице его врага и несокрушимого соперника и под первым благовидным предлогом поспешил уехать из России»[215].
   Здесь речь идет о Бартоломео Растрелли (1700–1771), сыне итальянского скульптора Карло-Бартоломео Растрелли, работавшего в России в петровскую эпоху. (О скульпторе-отце А.С. Пушкин упоминает в «Истории Петра»: «1715 г. 24 декабря. Граф Разтрелли вылил статую Бухвостова (из потешных, в то время маиора артиллерии.) Хранится в Академии наук, в кунсткамере»)[216].
   Долгое время после отъезда Пьетро Трезини никаких работ по строительству храма не проводилось, и католики собирались на молитву в малой каменной церкви. Ее называли «францисканским монастырем», поскольку в те годы священники этого храма непременно должны быть францисканскими монахами. Одним из них был патер Карл (Карло ди Лукка); он жил в Петербурге с 1733 по 1753 г.[217] О нем упоминает в своих записках академик Якоб Штелин (1709–1785), воспитатель и библиотекарь великого князя Петра Феодоровича (Петр III). Имя о. Карла на страницах книги немецкого автора появляется в связи с деятельностью венецианского живописца Джованни Тарсиа (†1765), который прибыл в С.-Петербург в 1722 г.[218] Отметив, что Тарсиа «писал первые плафоны в новых дворцовых зданиях»[219], Якоб Штелин продолжает: «в монастыре францисканцев в Петербурге можно видеть портрет его друга, тогдашнего приора патера Карла со сложенными руками, держащего Распятие на черепе»[220].
   Проект П.А. Трезини долгое время не удавалось реализовать: лишь в 1759 г. постройка нового храма была поручена архитектору Жану Батисту Мишелю Деламоту. Валлен Деламот (Vallin de la Mothe, 1729–1800), французский зодчий, был приглашен в Россию известным меценатом И.И. Шуваловым. (А.С. Пушкин писал, что в Москве «Шувалов основал университет по предначертанию Ломоносова»[221].) Став профессором Санкт-Петербургской Академии художеств, Деламот принял участие в застройке «Северной Пальмиры». Со временем он создал архитектурную школу нового направления, получившего впоследствии название раннего русского классицизма.
   Деламот существенно изменил проект строительства храма, выполненный П.А. Трезини. Императрица Елизавета скончалась 25 декабря (ст. ст.) 1761 г., и проект, представленный Валлен Деламотом, утвердил ее преемник – император Петр III (9 марта 1762 г.). «Елисавета, окруженная старыми сподвижниками Петра Великого, следовала во всем правилам, принятым ее отцом, к которому питала она пламенную неограниченную любовь»[222], – замечает Пушкин.
   В записках Якоба Штелина сообщается о том, как католическая община С.-Петербурга почтила память почившей императрицы и о визите в общину Петра III. «Спустя несколько дней после погребения императрицы (Петр III) отправляется в католическую церковь францисканцев, где был построен катафалк и совершена была панихида с музыкой по императрице Елизавете, сочинения Манфредини; завтракает у пасторов и подписывает план их новой церкви»[223].
   Якоб Штелин пишет «о трогательной траурной музыке, которая исполнялась у святых отцов францисканцев в их церкви в Петербурге через неделю после пышного погребения императрицы, во время торжественного богослужения в феврале 1762 года»[224]. Вот как это происходило. «Патеры велели воздвигнуть, на приношения виднейших членов их церкви, траурное сооружение. Императорский театральный художник Градицци-младший и театральный машинист Бригонци сделали самое лучшее сооружение и траурную декорацию церкви. А капельмейстер Манфредини сочинил траурную музыку, причем кастраты и остальные итальянские певцы и один немецкий басист пели, а вся императорская капелла играла, – пишет Якоб Штелин. – Эта музыка длилась 2 часа и была найдена такой истинно церковной и привлекательной, что если бы она длилась 4 часа, то и тогда бы не показалась слушателю слишком длинной»[225].
   Что касается «траурной музыки», о которой пишет Штелин, то ниже он поясняет, о чем идет речь: «Это был реквием на смерть Елизаветы. Манфредини написал в России еще два произведения в этом роде: в 1765 г. – на смерть римского императора и в 1766 г. – на смерть французского дофина»[226].

Эпоха Екатерины II (1762–1796 гг.)

   Приступив к возведению католической церкви на Невском проспекте и имея собственный оригинальный проект будущего здания, Деламот не отказался, однако, и от многих композиционных идей своего предшественника – П.А. Трезини. Так, он оставил в неприкосновенности жилые дома, стоящие по сторонам собора. Однако зодчий также многое изменил в первоначальном замысле. В частности, именно ему принадлежит мысль придать плану будущего храма форму латинского креста с куполом посредине. Некоторые стороны проекта Деламота были связаны с барокко, хотя в творчестве зодчего в то время уже явственно начинали проступать приметы классицизма[228].
   После закладки нового собора работа шла медленно, многое приходилось менять в процессе строительства. А в 1775 г. Деламот, как в свое время и Пьетро Трезини, был вынужден вернуться на родину, не успев осуществить свой замысел. Во Франции он прожил еще более 20 лет, которые не стали для него плодотворными: из 49 известных на сегодня работ 47 Деламот выполнил в России[229].
   В те годы петербургский католический приход по-прежнему обслуживали члены францисканского ордена. Известный путешественник Джованни-Джакомо Казанова, побывавший в России в 1765–1766 гг., упоминает о том, что в С.-Петербурге «отправляли службу в католическом храме длиннобородые монахи-францисканцы»[230].
   12 февраля 1769 г. Екатерина II выдала католическому храму жалованную грамоту[231], в которой говорилось, что его прихожане получают вечное право на свободное совершение богослужений по римско-католическому обряду; что все постройки, как возводимые, так и те, которые могут быть построены в будущем на территории, выделенной Указом императрицы Анны Иоанновны для построения храма и других сооружений при нем, будут принадлежать на вечные времена самим прихожанам, и никто никогда ни под каким видом не будет иметь права предъявлять на эту землю и на эти постройки каких-либо претензий. Церковь, строящиеся при ней школа, дома для причта и все другие сооружения указом императрицы освобождались от каких-либо податей и полицейских налогов. (Выданный императрицей документ торжественно сохранялся в храме до самого его закрытия в 1939 г.)[232]
   В конце ХVIII в. немецкий историк И.Г. Георги писал: «Приход сей зависел от Папского совета в Риме, но по желанию оного в 1769 году получил оный от здешнего правительства регламент, которой власть того совета весьма ограничил и подчинил приход, равно всем прочим иноверцам, Юстиц-Коллегии»[233].
   Одновременно с выдачей жалованной грамоты императрица Екатерина II издала «Регламент» – документ о создании католического прихода, к которому были отнесены Санкт-Петербург, Кронштадт, Ямбург, Ревель и Рига. Главным его храмом назначался собор Св. Екатерины[234]. «Регламент» по существу – церковный устав, которым должна была руководствоваться католическая община Санкт-Петербурга. Достаточно привести названия его разделов, чтобы подтвердить сказанное.

   Глава 1. О патрах римской кирхи вообще.
   Глава 2. О патре супериоре или начальнике особенно.
   Глава 3. О выписывании патров, о присяге их и определении к римской кирхе.
   Глава 4. О выборе и определении супериора или начальника.
   Глава 5. О синдиках или старостах кирхи.
   Глава 6. О доходах и должностях старост при кирхе.
   Глава 7. О считании и увольнении старост.
   Глава 8. О суде, под ведомством которого римского закона кирха состоять должна.
   Глава 9. О увольнении патров[235].
   («Регламент» завершали глава 10: 0 духовенстве, при римской в Москве кирхе состоящем; и глава 11: Об определении при колонистах римской веры духовных[236].)

   Как и ранее, богослужения и требы должны были совершать священники францисканского ордена: «Как прежними указами повелено, так и ныне подтверждаем, чтоб более сего числа ордена сего, который должен быть францисканский, никакого другого ордена духовных (лиц) при сей римской кирхи не было»[237]. Но это не значило, что монахам из других католических орденов въезд в столицу был запрещен. «Исключаются, однако ж, те патры, – разъяснялось в „Регламенте“, – которые при чужестранных министрах для их персональной службы обретаться, или с купеческими кораблями для служения духовного, на оных кораблях на время приезжать будут»[238].
   Вот что писал по «францисканскому вопросу» Д.А. Толстой. Отметив, что Екатерина II, «по жалобам прихожан петербургской церкви на их духовенство, позволила в 1769 году им самим выписывать для себя священников, чрез посредство правительства, не завися в этом нисколько от „Пропаганды“ (веры. – а. А.)», отечественный исследователь продолжает: «Римский двор думал сначала помешать присылке священников, назначение которых у него было отнято, и в 1770 году отказал посланнику нашему на сейме ратисбонском послать требовавшихся четырех францисканцев, до тех пор пока „Пропаганде“ не уступлены будут прежние ее права и не будет выслан из Петербурга ксендз Франкенберг, интригам коего приписывали невыгодное для Рима постановление правительства»[239].
   Однако в этом деле обошлись без римской курии и, по словам Д.А. Толстого, «„Пропаганда“ и впоследствии доискивалась восстановления вкравшихся обычаев, предлагая всевозможные уступки насчет контроля над церковным имением; домогательства эти были оставлены без внимания, архиепископ (Богуш-Сестренцевич. – а. А.) распоряжался без участия „Пропаганды“, и, разумеется, этим самым умножал нерасположение к себе Рима»[240].
   Согласно положениям Регламента, причт собора Св. Екатерины должен был сменяться каждые четыре года с возможным в отдельных случаях продлением этого срока еще на четыре года. Имущественными делами должен был управлять выбираемый прихожанами приор и восемь его помощников, в число которых должны были входить по два немца, француза, итальянца и поляка[241].
   Таким образом, в Регламенте был учтен многонациональный характер католической общины; до этого времени прихожане зачастую не могли слышать в храме проповедей на родном языке. «Патры такие присылаются, – сетовали прихожане, – которые только один итальянский язык знают, и из коих три для малого числа итальянцев здесь излишни, а немцы, французы и поляки… за неимением патров немецких довольного числа, претерпевают нужду»[242].
   Немцы-католики составляли значительную часть прихода Св. Екатерины, и ранее их духовно окормляли немецкие священники. Однако со временем они были вытеснены итальянскими супериорами, которые «о здешних узаконениях, обычаях и нравах ни малейшего сведения не имеют, а бывшие здесь много лет искусные немецкие патры в достоинстве пренебрежены и несправедливыми грамотами из Рима отозваны, от чего и частые между ими (и) прихожанами неудовольствия происходили»[243].
   Предоставляя католической общине большие права, Екатерина II, тем не менее, предписала католическим священнослужителям не выходить за рамки приходской деятельности: «Запрещается супериору и патрам склонять и привлекать в римскую веру живущих в России в христианских законах; о чем и прежде в 1763 г. июля 22 дня Манифестом нашим объявлено»[244].
   О веротерпимости, бытовавшей в России в екатерининскую эпоху, свидетельствуют «избранные места» из переписки Екатерины II с Вольтером. Намереваясь посетить Санкт-Петербург, французский вольнодумец рассуждал о веротерпимости, которую он рассчитывал найти в российской столице. В письме от 6 мая 1771 г. он вопрошал императрицу: «Мне не предложат записок об исповеди (point des billets de confession)?». Так называется свидетельство, которое выдавал католический священник в том, что такой-то был у него «на духу»[245]. Ответное письмо императрицы датировано 24 мая 1771 г. В нем она успокаивает философа, который в отроческом возрасте был воспитанником иезуитского коллегиума: «Что касается записок об исповеди, то мы не знаем их даже по имени. Мы сочли бы скукой возобновлять избитые споры, которые в других странах запрещаются указами. Мы даем каждому верить, во что он хочет»[246].
   В бумагах из той же переписки можно найти и другие свидетельства по данной теме. В собственноручном черновом письме Екатерины II к Вольтеру (11/22 августа 1765 г.) императрица уточняет: «Веротерпимость введена повсюду в здешнем государстве, и только иезуиты нетерпимы»[247].
   Однако далее государыня определяет допустимые рамки веротерпимости на конкретном примере. «Капуцины, которым дозволено жить в Москве, заупрямились нынешнею зимою, не желая похоронить одного француза, умершего внезапно, отзываясь тем, что он не причастился, – сообщает Екатерина II. – Авраам Шомеи сделал против них заявления для доказательства, что они обязаны похоронить это тело, но ни это заявление, ни два приказания губернатора не подвигнули тех отцов к повиновению. Наконец им сказали выбирать: или отправиться за границу, или похоронить того француза. Они уехали, и я послала отсюда (из С.-Петербурга. – а. А.) августинцев, более уступчивых, которые, видя, что тут шутить было нечего, сделали все, что от них хотели»[248].
   Как видно из приведенных строк, императрица упомянула о живших в Санкт-Петербурге августинцах. Это противоречит духу прежних распоряжений Екатерины II; возможно, в черновике была допущена ошибка, и на самом деле речь шла о францисканцах. А, с другой стороны, это могли быть «заезжие монахи», обладавшие временным статусом на пребывание в российской столице.
   «По статутам состоит католический приход в Санкт-Петербурге из немцев, французов, италианцев и поляков, – отмечал в конце XVIII века И.Г. Георги. – К одному из сих народов должны присообщаться и португальцы. Оный приход имеет шесть патеров, из которых один есть старший (superior), которого Папский совет в сем звании подтверждает. Все они долженствуют быть францисканцы и через каждые четыре года переменяться или по крайней мере снова на четыре года быть избраны. Старший должен наблюдать, чтоб никто из другого какого исповедания, а наипаче из греческого (православного. – а. А.), не принимал католической веры»[249].
   В те годы количество католиков в Петербурге быстро увеличивалось. В 1772 г. произошел первый раздел Польши, и многие поляки, ставшие российскими подданными, переселялись в столицу. В следующем году была издана булла папы Климента IV (от 21 июля 1773 г.), в которой объявлялось о закрытии и повсеместном упразднении «Общества Иисуса». Однако Екатерина II не позволила обнародовать в России этот документ и дала возможность иезуитам продолжить свою деятельность в России. Кроме того, императрица разрешила католикам строительство в столице новых церквей.
   После первого раздела Польши, когда большая часть Белоруссии вошла в состав Российской империи, Екатерина II в ноябре 1773 г. подписала указ об учреждении Могилевской католической епархии в границах Российской империи с центром в Санкт-Петербурге. Во главе епархии был поставлен российский подданный – епископ Станислав Богуш-Сестренцевич. Он происходил из литовских дворян-реформатов, получил образование во Франкфуртском университете, состоял на военной службе, а потом был воспитателем детей князя Радзивилла, в доме которого и перешел в католичество. В 1773 г. назначен епископом Белорусским, а в 1782 г. возведен в сан архиепископа. «С 1773 года состоит (петербургский) католический приход под ведомством епархии Могилевского архиепископа (ныне – Станислава Сестренкевича), кавалера орденов Белого Орла и св. Станислава»[250], – писал И.Г. Георги.
   Правительство считало, что католический митрополит не может иметь титул «Санкт-Петербургский» – господствующим вероисповеданием было Православие, и только православный иерарх мог носить такой титул.
   Строительство католического собора из-за материальных затруднений затянулось более чем на 20 лет. Но оставить громадное недостроенное здание прямо в центре столицы было невозможно. Да и католическая община, собравшая на сооружение храма около 100 тысяч рублей, усердно хлопотала перед Екатериной II о скорейшем завершении работ. Они, по решению императрицы, вскоре были поручены синдику (старосте) католической церкви итальянскому архитектору Антонио Ринальди. С 1752 г. он жил в России; его постройки в Петербурге также носят переходный характер от барокко к раннему классицизму[251].
   Ринальди несколько изменил проект Валлен Деламота. Он еще больше облегчил фасад высоким парапетом и украсил его мраморными фигурами, изображающими евангелистов. Но возведение нового собора в центре Петербурга затягивалось, так как денег, собранных общиной, явно не хватало.
   Деньги для строительства частично выделялись казной, частично поступали от жертвователей и прихожан – «помощью здешних и иноземных складчин»[252]. Стоимость всех работ составила 118 тыс. 730 руб. Значительную часть этой огромной по тем временам суммы вложил в постройку собора баварский негоциант Андрей Пирлинг[253]. Как отмечал Ф. Туманский, католическая церковь также «обогащена подаянием императора Римского Иосифа Второго»[254]. (Австрийский император Иосиф II (†1790) побывал в России в 1780 г. по приглашению Екатерины II. Это был неофициальный визит, и монарх остановился в Петербурге под именем графа Фалькенштейна.)
   Одновременно с собором, стоявшим в глубине участка, по обе стороны от него на линии застройки Невского проспекта возводились два симметричных трехэтажных жилых дома для причта и для сдачи внаем, что также служило источником дохода. «Церковь получает свои доходы от найма принадлежащих ей домов, от подарков, наследств и пр. Они управляются 8 старшинами (по двое из каждого народа) и как на уплату священства, так и на содержание малого училища употребляются»[255], – писал И.Г. Георги в начале 1790-х гг.
   Работы по строительству собора в основном завершили в 1782 г., спустя почти сорок лет после отвода земельного участка. На завершающем этапе работами по возведению храма руководил архитектор Минчиани. 7 октября 1783 г. состоялось освящение собора, названного в честь святой Екатерины Александрийской, Девы и Мученицы, соименницы императрицы Екатерины II. Торжество возглавил посланник папы Пия VI архиепископ Халкидонский Джованни Андреа Аркетти в сослужении с архиепископом Станиславом Богуш-Сестренцевичем. В ознаменование этого события правее главного входа в пол под оргáном была вмурована мраморная плита с латинской надписью о совершенном освящении[256]. О тогдашней численности католической общины Санкт-Петербурга дают представление сведения, приведенные в книге И.Г. Георги. «Здешнею католическою церковью от 1780 до 1790 года и так в течение десяти лет обручено 285 чет, окрещен 951 младенец и погребено 944 человека. В 1792 г. обвенчано 40 чет, окрещен 131 младенец и похоронено 79 покойников»[257], – пишет немецкий автор, отмечая при этом: «Обедню служат всегда на латинском языке, а патеры говорят проповеди попеременно на одном из четырех языков»[258].
   Величественное увенчанное мощным куполом здание собора имеет в плане форму латинского креста. В длину здание достигает 44 м, в ширину – 25 м, в высоту – 42 м; храм вмещает одновременно около двух тысяч человек. Главный фасад здания решен в виде монументального арочного портала, который опирается на свободно стоящие колонны. Фасад завершен высоким парапетом, на котором размещены фигуры четырех Евангелистов, а также фигуры ангелов, держащих крест. Над главным входом, куда первоначально вели 9 широких ступеней (теперь из них видны только шесть, седьмая сливается с уровнем асфальта), начертаны слова из Евангелия от Матфея (на латыни): «Дом Мой домом молитвы наречется» (Мф. 21, 13). Ниже – дата завершения строительства собора (на латыни): «Лето Господне 1782»[259].
   Над главным престолом поместили большой образ «Мистическое обручение святой Екатерины». Эту картину храму подарила императрица Екатерина II; ее написал известный художник того времени Якоб Миттенлейдер (1750–1825). Вокруг висели и другие образа, созданные тем же художником. В архивных документах этот немецкий художник также упоминается как J. Christ (Крист); для храма св. Екатерины он написал целый ряд картин: «Св. Иоанн Креститель», «Добрый Пастырь», «Тайная Вечеря» и «Св. Дух». Он исполнил также некоторые образа для церкви Св. Александра Невского в Петербурге[260].
   Немецкие католики пожертвовали немалые средства на сооружение храма св. Екатерины, и в дальнейшем они сохраняли свое влияние на католическом приходе. В описании Петербурга, принадлежащем перу Федора Туманского, об этом упоминается неоднократно: «Лавки, называемые ниренбергския под домами церкви римскокатолическия; в сих лавках продаются галантерейные ниренбергские товары»[261]; храм «имеет по обеим сторонам изрядные домы и лавки, в которых ниренбергския товары продаются»[262]. «Нюрнбергская тема» позднее увлекла и А.С. Пушкина; он даже написал небольшую повесть под названием «Марья Шонинг, дочь нюрнбергского ремесленника». (Осуждена в Нюрнберге в 1787 г.[263])
   Следует отметить, что возведение Богуш-Сестренцевича во архиепископа, состоявшееся в Могилеве 20 февраля 1782 г., канонически было почти законно. 30 января 1782 г., еще до этого события, Екатерина II написала письмо папе Пию VI, в котором объясняла сделанный ею выбор: «Протяженность территорий и число жителей, исповедующих римскую религию, побудили Нас преобразовать Могилевскую епархию в архиепархию; услуги, которые Нам оказал епископ Станислав Сестренцевич, также как и его усердие, забота о пастве, заставили Нас остановить свой выбор на его персоне, вследствие чего своей верховной властью, которая распространяется на все общины Нашей империи без исключения, Мы возвели этого епископа в достоинство архиепископа Могилевского»[264].
   В своем ответе императрице папа Пий VI сообщал, что он уступает по всем пунктам. При этом он ограничился лишь несколькими формальными оговорками. Акты о возведении Сестренцевича в сан архиепископа и учреждении архиепархии в Могилеве, датированные декабрем 1783 г., подписаны в январе 1784 г.[265] Для подтверждения распоряжений императрицы папа прислал в Петербург своего варшавского нунция Аркетти, который издал именем папы Пия VI буллу (от 8 декабря 1783 г.) о возведении Могилевской кафедры на степень архиепископской с капитулом из четырех прелатов, восьми каноников и шести викарных[266].
   Торжественное вручение паллиума состоялось в петербургской церкви Св. Екатерины, недавно освященной нунцием Аркетти, бывшим в то время послом в Петербурге. Новый архиепископ отслужил мессу, во время которой принес присягу и получил из рук нунция папский паллиум. Все это происходило в день праздника Кафедры св. апостола Петра, 22 февраля. Перед собравшимися в храме представителями высшего света и дипломатического корпуса Аркетти произнес речь на латыни, которая сразу же была переведена на польский и напечатана на обоих языках. Присутствующим раздали французский перевод[267].
   С подлинным ораторским искусством нунций изысканно напомнил во вступлении о правах папы на поставление епископов: «Августейшая императрица, ведомая щедростью, ставшей предметом восхищения всей Европы, соблаговолила дать им (католикам) все средства, которые они только могли пожелать для свободного отправления их культа и следования заповедям их религии. Но ее высокая мудрость напомнила ей в то же время, что священный огонь религии тотчас угас бы, если бы за ним не следили служители, те самые, которые извлекают из основания и сути этой религии ту власть, которая необходима для поддержания этого огня во всей его чистоте. Эти соображения подвигли ее основать в Могилеве архиепископскую кафедру, капитул и назначить доходы для постоянного поддержания этих институтов.
   На Вас, почтеннейший брат, пал этот счастливый выбор. Вы стали законным пастырем этого стада, распространенного в бесконечных землях этой империи, как европейских, так и азиатских, и отныне вверенного Вашим заботам. В соответствии с древней традицией, у верховного понтифика было испрошено позволение на каноническое утверждение этого нового поста, как и на отличительные знаки Вашего высокого архиепископского чина. Святейший отец поспешил оказать содействие набожным устремлениям Екатерины II»[268].
   Аркетти закончил просьбой «излить свою душу на груди» у Сестренцевича, хвалил набожность народа и добродетели его пастырей. Словно спрашивая самого себя, он говорил, имея в виду отличие католиков от православных: «Почему мы должны быть отделены друг от друга?» Опираясь на слова св. апостола Павла, он завершил свою речь пожеланием «сближения обеих Церквей, Русской и Римской, как в догматах единой веры, так и в надежде достижения общей для всех благодати и любви»[269].
   Отныне Сестренцевич стал законным архиепископом Могилевским и обладал властью над всеми католиками римского обряда в Российской империи. Так был урегулирован вопрос неканонической Могилевской архиепископии с архиепископом во главе, созданной авторитарным решением императрицы. Как отмечал Д.А. Толстой, «Сестренцевич не только посвящен был нунцием со всею торжественностью, в присутствии посланников австрийского, неаполитанского, польского, сардинского и резидентов испанского и португальского, в великолепном облачении, приготовленном графиней Борх, супругой канцлера польского, чему прежде так противился римский двор, но и присягнул папе так, как желала Екатерина и как требовало достоинство господствующей Церкви и верховной власти. Мало того: принимая Аркетти на прощальной аудиенции, государыня поздравила его с возведением, по ее ходатайству, в сан кардинальский, о чем папский нунций еще тогда и не знал»[270].
   В эти годы в России по-прежнему бытовала веротерпимость, о чем свидетельствовал испанский поверенный в делах Мигель де Гальвес, живший в Петербурге в 1788–1790 гг. Его донесение в Мадрид от 24 марта (4 апреля) 1790 г. носит интересное название: «Сообщение об императорской общеобразовательной школе Св. Петра в Петербурге для обучения молодежи обоего пола, всех сословий, национальностей и религиозных верований». В этом сообщении говорится «об организации здесь, по инициативе правительства и при поддержке императрицы (Екатерины II. – а. А.), обучения молодежи всех сословий»[271].
   Примечательно, что сам испанский дипломат оказался вовлеченным в это начинание; в том же донесении в Мадрид Мигель де Гальвес пишет: «Молодые люди русской, немецкой, французской и других национальностей, включая кастильцев, кормятся и спят в моем доме и помогают по мере возможности в текущей работе»[272].
   Число прихожан собора Св. Екатерины в Петербурге постоянно росло. Французская революция 1789 г. ознаменовалась переселением в Россию многих французских эмигрантов-католиков. В 1793 г. во Франции обезглавлен король Людовик ХVI, но революционно настроенные массы восприняли это событие без особых эмоций. А.С. Пушкин сообщает такие подробности о духовной атмосфере, царившей тогда во французской столице: «В январе 93 года, во время суда над Лудовиком XVI, давали „Прекрасную Мызницу“, комедию пастушескую и чувствительную»[273].
   По-иному смерть французского короля восприняли в Петербурге. 26 марта 1793 г. в храме Св. Екатерины отслужили панихиду по последнему французскому королю. По этому случаю Гаврила Романович Державин написал стихи, напечатанные вскоре под названием: «Ода на панихиду в католицкой церкве, бывшую в Санкт-Петербурге, по покойном короле французском Людовике XVI марта 16 дня 1793 года, сопровожденную музыкой г. Сартия»[274].
   Подробности о скорбном чинопоследовании, совершенном в храме Св. Екатерины, сообщает И.Г. Георги. «Так как многие музыканты придворной капеллы принадлежат и к сему приходу, то богослужение их иногда чрез изящную музыку весьма бывает торжественно, – пишет немецкий автор. – Так как, например, торжественная панихида, отправленная в память нещастнаго французского короля Людовика XVI в марте месяце 1793 года, как богато украшенным катафалком, так и превосходною музыкою и священнодействием знаменитого духовенства весьма была великолепна»[275].
   Строки, посвященные казни Людовика XVI, написал и А.С. Пушкин:

   Восходит к смерти Людовик
   В виду безмолвного потомства,
   Главой развенчанной приник
   К кровавой плахе Вероломства.
   Молчит Закон – народ молчит,
   Падет преступная секира…
   И се – злодейская порфира
   На галлах скованных лежит[276].

   А в августе 1835 г. Пушкин записал отрывок из воспоминаний своей родственницы Н.К. Загряжской. «Я жила на Мойке дверь в дверь с графом А.С. Строгоновым, – рассказывала она поэту. – Ром жил у них в учителях, тот самый, что подписал потом определение о казни Людовика XVI… Он у меня был каждый день с своим питомцем»[277].

Эпоха Павла I (1796–1801 гг.)

   (В «католицком кирошном доме» при храме Св. Екатерины снимали квартиры художники, выходцы из Италии. В конце 1790-х гг. здесь жил архитектор Винченцо Бренна.)[279]
   В те годы между русскими православными и католическими иерархами складывались добрые личные отношения. В дневнике Станислава Богуша-Сестренцевича находим запись, относящуюся к его встрече с митрополитом Московским Платоном (Левшиным; 1737–1812) в петербургском храме Св. Екатерины. 27 сентября 1797 г. митрополит Станислав внес в дневник такую запись: «Я совершил таинство миропомазания. Митрополит Платон желал видеть этот обряд и был в церкви; я пригласил его в пресвитерий. После окончания службы он посетил меня на дому»[280].
   В «Заметках по русской литературе» (1831 г.) А.С. Пушкин упомянул о митрополите Платоне в связи с «происками иезуитов» в эпоху Смутного времени. «Мнение митрополита Платона о Дмитрии Самозванце, будто бы воспитанном у езуитов, удивительно детское и романтическое, – писал поэт. – Всякий был годен, чтоб разыграть эту роль; доказательство: после смерти Отрепьева – Тушинский вор и проч. Езуиты довольно были умны, чтоб знать природу человеческую и невежество русского народа»[281].
   На самом деле в 1605 г. вместе с Мариной Мнишек невестой Дмитрия Самозванца, в Москву прибыли польские бернардины. Они и стали первыми духовными наставниками «царевича». Однако в «Борисе Годунове» Лжедмитрий характеризуется как «набожный приимыш езуитов»[282]. Но эти слова Пушкина не противоречат вышесказанному. Влияние иезуитов в Кремле усиливалось, и вскоре личным духовником Лжедмитрия стал член «Общества Иисуса» о. Савицкий, о чем сообщается в послании папы Павла V воеводе Сандомирскому от 1605 г.[283]
   Богуш-Сестренцевич сделал много для приобщения России к европейской культуре и совершенствования российской системы образования. Однако его политика, направленная на подчинение Католической Церкви в России, Литве и Польше русскому императору, его поведение во время второго и третьего разделов Польши и при подавлении восстания Тадеуша Костюшко сделали его имя крайне непопулярным в Литве и Польше[284].
   Сходную роль в истории Речи Посполитой сыграл и последний польский король Станислав-Август II Понятовский, прибывший в столицу России 10 марта 1797 г. Собор Св. Екатерины в С.-Петербурге стал тем местом, где довелось встречаться обоим Станиславам. Под 4 октября 1797 г. Богуш-Сестренцевич сделал в своем дневнике такую запись: «Сегодняшний день – годовщина моего посвящения, а также освящения здешней, санктпетербургской церкви. Я дал званый обед для монсиньора нунция, Реннского епископа, митрополита Ростоцкого, прелата Маскле, Хращинского, аудитора, духовника нунция, Дедерко (митрофорный прелат. – а. А.[285].
   А чуть ниже Богуш-Сестренцевич упомянул и о Станиславе-Августе Понятовском: «Я оказал (почести) королю при входе в храм, когда он присутствовал во время проповеди и торжественного богослужения нунция»[286].
   Сын мазовецкого воеводы и Констанции Чарторыльской, бывший в 1750-х гг. чрезвычайным послом Речи Посполитой в Петербурге и фаворитом великой княгини, будущей императрицы Екатерины II, Станислав Понятовский, потомок польской династии Пястов, был избран в сентябре 1764 г. королем Польши. Своей прорусской политикой он во многом способствовал обострению политической борьбы в сейме, которая привела сначала к первому разделу Польши в 1772 г., а затем и к событиям первой половины 1790-х гг., закончившимся гибелью Польского государства[287].
   Политика «троянского коня» чуть было не привела к гибели и самого Станислава-Августа. В 8-й главе «Истории Пугачева» Пушкин упомянул о том, что среди соратников крестьянского вождя находился «молодой Пулавский, родной брат славного конфедерата»[288]. А в примечании к 8-й главе Пушкин уточняет: «Их было три брата. Старший, известный дерзким покушением на особу короля Станислава Понятовского»[289].
   В 1792 г. Станислав-Август дал клятву соблюдать Конституцию, принятую 3 мая 1791 г. на четырехлетнем сейме, но позже отказался от клятвы и присоединился к Тарговицкой конфедерации. Его брат Михаил, последний примас Польши, открыто способствовал гибели страны, шпионил в пользу Пруссии и России и вынужден был покончить с собой в тюрьме после разоблачения, отравившись ядом, который принес ему его коронованный брат. 25 ноября 1795 г., после третьего раздела Польши (соглашение о котором было подписано в Петербурге 24 октября 1795 г.), Станислав-Август в Гродно отрекся от престола. Через год император Павел I, взошедший на российский престол после смерти Екатерины II, пригласил его в Петербург[290].
   2 ноября 1797 г., в «День поминовения всех усопших», состоялась очередная встреча Понятовского и Сестренцевича. Об этом рассказывает сам митрополит Станислав: «Король прибыл в 10 часов; я встретил его на лестнице у входа в церковь и после окончания службы проводил его туда же; здесь он повторил, что ждет меня. За столом король посадил меня рядом с собою, угощал черным хлебом, говоря, что в старину поляки употребляли его. Он спросил у меня, когда была основана здешняя церковь. Я рассказал ему, как епископ Пусловский срезал дерево, которое еще в наши времена чтилось в Ливонии»[291].
   В России опальный экс-король жил в большом почете. Ему был отведен дворец на Каменном острове. Станислав-Август писал воспоминания, представил императору Павлу проект возрождения Польши. Он умер 12 февраля 1798 г. при странных обстоятельствах (по мнению лечившего его врача Белера, от яда)[292].
   Повелением Павла I праху бывшего польского короля были отданы царские почести. В феврале 1798 г. в соборе Св. Екатерины в присутствии многих коронованных особ Европы, императора Павла I и Русского Двора торжественно похоронили последнего польского короля Станислава-Августа Понятовского, сыгравшего столь трагическую и двойственную роль в истории последних десятилетий существования Речи Посполитой…[293]
   В феврале того же 1798 г. Павел I присутствовал в храме Cв. Екатерины на панихиде по своему тестю – герцоге Виртембергском. Очевидцем этого события был будущий петербургский литератор Н.И. Греч. «Вдоль Невского проспекта стояла фронтом вся гвардия, – вспоминал Николай Иванович. – Мы смотрели церемонию из квартиры нюренбергского купца Себастиана Гешта, выходившей на площадку перед церковью. В ожидании окончания службы в церкви Павел разъезжал верхом, надуваясь и пыхтя по своему обычаю. Великие князья Александр и Константин, как теперь их вижу, в семеновском и измайловском мундирах, бегали на морозе пред церковью, стараясь согреться. Один полицейский офицер стоял на краю площадки, во фронте. Вдруг подали сигнал. Все поспешили к местам. Раздалась музыка, ружейные выстрелы, пушечная пальба. Потом войска прошли церемониальным маршем. Все утихло; площадь опустела. Один только этот полицейский стоял на месте. К нему подошел другой, коснулся его, и он упал на снег: несчастный замерз!»[294]
   Это были последние годы понтификата папы Пия VI (1775–1799). В конце 1797 г. в Риме вспыхнуло восстание против светской власти папы. Во время столкновения папских войск с республиканцами был убит французский генерал Дюфо. Это использовал Наполеон для вмешательства в развернувшуюся борьбу. Войска Пия VI разбиты, французские войска заняли Рим, папа лишен светской власти, и в феврале 1798 г. провозглашена Римская республика.
   В российской столице внимательно следили за этими событиями, ведь еще при жизни Екатерины II папа Пий VI обратился к ней с личным письмом, убеждая ее создать союз монархов для защиты неприкосновенности территории всех государств. По словам французского историка П. Морана: «Павел хотел сделать из Петербурга неприкосновенное убежище для низложенных монархов, и ему очень улыбалась мысль, чтобы папа, владения которого, казалось, были уже во власти Риволи и Мантуи, прибыл (бы) сюда, несмотря на свой преклонный возраст и суровый климат, искать приюта при северном Дворе»[295].
   Однако этим замыслам не суждено осуществиться. Папа Пий VI пытался скрыться в Тоскане, но был настигнут и отправлен во Францию, в крепость Валанс, где он и скончался в 1799 г. В 1800 г. конклав, собравшийся в Венеции, избрал нового папу. Им стал кардинал Кьярамонти, принявший имя Пия VII (1800–1823 гг.).
   Вскоре митрополит Станислав Богуш-Сестренцевич разослал по римско-католическим приходам России извещение об этом событии: «Преосвященный кардинал Киарамонти из ордена бенедиктинцев, Имолинский епископ, родившийся в Цечене (Чезена. – а. А.) 14 августа 1741 г., избран папой 14 марта н. ст. Помолимся за главу Церкви Божией, папу Пия VII»[296].
   Император Павел I стремился оказать помощь папе Пию VII, который, как и его предшественник, оказался заложником в руках Наполеона. К этому времени Павел I был гроссмейстером Мальтийского ордена (иоаннитов), а митрополит Станислав – Командором Большого Креста Ордена Святого Иоанна; по просьбе Павла I папа дал митрополиту Станиславу право носить кардинальское облачение. 21 марта 1800 г. митрополит Богуш-Сестренцевич направил письмо «г-ну Гуссею, действительному статскому советнику, немецкому вице-канцлеру ордена Св. Иоанна Иерусалимского». «Вследствие желания Его Величества, чтобы я исполнил, по случаю избрания папы, все, что предписано католической религией, я, как главный капеллан ордена, честь имею известить господ бальи, советников, командоров и кавалеров ордена св. Иоанна Иерусалимского католической религии, что по вышеупомянутому случаю мною будет отслужен благодарственный молебен и спето „Те Deum“ в Вербное Воскресенье, 25 марта, в 9 ¼ ч. в местной приходской церкви»[297], – сообщал митрополит Станислав.
   О том, как проходили церковные торжества по случаю избрания нового предстоятеля Римско-Католической Церкви, сообщал сам митрополит Станислав в послании на имя папы Пия VII, отправленном из Петербурга 17/29 апреля 1800 г. «Ваше Святейшество! Его Величество император Павел I, Государь мой, лишь только принял вестника о благополучном избрании Вашего Святейшества, изволил послать его ко мне и вместе с тем предписать, чтобы совершено было все, что в этом случае требуется каноническими законами»[298], – так начинается текст послания, а далее следует описание событий, происходивших в стенах собора Св. Екатерины на Невском проспекте.
   «Итак, без малейшего промедления я вошел в алтарь и вознес вместе с духовенством горячую благодарность Богу за то, что Он дал осиротелой, в течение полугода Церкви, папу, мудрого и благочестивого, – продолжает митрополит Станислав. – Затем, по истечении нескольких дней, я повторил то же самое со всей торжественностью, соответствующей радости, в присутствии большого собрания верных нашей религии. Наконец это известие я (передал) больным епархиальным епископам, суффраганам и генеральному моему викарию. Этими поступками я от своего имени и имени всей католической паствы, подчиненной Русской Державе и порученной моей духовной заботе, изъявил должную религиозную подчиненность Вашему Святейшеству, как главе Церкви»[299].
   Завершая свое обращение к Пию VII, митрополит Станислав именует себя «Вашего Святейшества униженнейший слуга и сын»[300]. Но это – лишь дань традиции; на деле Богуш-Сестренцевич был противником церковно-канонической власти папы в России. А поскольку члены «Общества Иисуса» были проводниками этого влияния, то вскоре митрополит Станислав вступил в конфликт с иезуитами, нашедшими приют в России.
   Вскоре после воцарения Павла I в Санкт-Петербург из Полоцка переселился один из руководителей «Общества Иисуса» Гавриил Грубер (1740–1805). По специальности – инженер-гидрограф, родом из Австрии, в 1755 г. он стал членом «Общества Иисуса». После роспуска «Общества» в 1773 г. папой Климентом ХIV, Грубер последним из иезуитов Австрии сложил с себя одежды и обеты своего ордена. В 1786 г. Грубер прибыл в Полоцк, где под покровительством Екатерины II вокруг Полоцкой коллегии собирались иезуиты, не принявшие папский указ (бреве). Гавриил Грубер отличался обширными познаниями: искусный механик, прекрасно знал математику, физику, химию и медицину, талантливый живописец и музыкант. Павел I был очарован Грубером и разрешил ему свободный доступ в свой кабинет в любое время. Павел I благоволил к иезуитам; он видел в них защиту «от волн неверия, просвещения и якобинства в своей империи».
   18 октября 1800 г. Павел I подписал указ, согласно которому иезуитам официально разрешалось совершать богослужения в Санкт-Петербурге. Для этого «Обществу» был передан собор Св. Екатерины со всем его имуществом и прилегающими строениями. Помимо этого, на набережной Екатерининского канала выделялся участок под постройку здания для церковного причта. Митрополит Богуш-Сестренцевич отстранялся от руководства собором Св. Екатерины, а через несколько дней после публикации указа он, вследствие происков иезуитов, был выслан из Санкт-Петербурга (Приложение 1). «Обществу» разрешили организовать при храме коллегию – школу-пансион для воспитания детей из дворянских семей. Вблизи Невского проспекта на набережной Екатерининского канала для иезуитского коллегиума построили дом. Здесь получили образование представители многих знатнейших родов России: Барятинских, Волконских, Вяземских[301].
   Воспитанником иезуитов мог стать и Пушкин, и лишь открытие Царскосельского Лицея побудило родителей юного Александра отдать его в это учебное заведение. Впоследствии одним из друзей поэта стал П.А. Вяземский – воспитанник иезуитского коллегиума. «У меня в Петербурге близких родственников не было, – вспоминал впоследствии П.А. Вяземский. – По большей части оставался я, подобно другим безродным товарищам, дома. В утешение водили нас в близкий Летний Сад. Летом ректор, патер Чиж, который особенно любил и как-то отличал меня, брал меня и на дачу, в семейство голландского купца, который имел магазин в доме, принадлежавшем Римской церкви»[302].
   В эти годы собор Св. Екатерины продолжал благоукрашаться. Центральный алтарь освятили в честь святой Екатерины Александрийской, Девы и Мученицы. С левой стороны от главного алтаря находилась каплица (часовня) Благовещения Пресвятой Богородицы, освященная в 1801 г.; тогда же в ней поместили образ «Благовещение Пресвятой Девы Марии» кисти живописца Ла Роса. В храме было два придела: святого Доминика (с правой стороны) и Распятия Иисуса Христа (с левой стороны)[303].
   Собор украшен большим количеством деревянных скульптур, великолепными иконами; рисунок мозаичных полов интересен и необычен. Однако не все его сокровища оказывались доступны взору случайного посетителя. Наиболее ценные произведения хранились либо в ризнице, либо в квартире настоятеля. К числу таких шедевров относился изготовленный из серебра переносной алтарь работы Тэлота.
   Иоганн Андреас Тэлот – знаменитый рисовальщик, гравер и золотых дел мастер, родился в Аугсбурге в 1654 г.; там же в 1734 г. и скончался. В те времена Аугсбург был центром производства золотых и серебряных изделий. В конце XVII столетия волна итальянского влияния направила сюда свой путь, и немецкий ренессанс вытеснил стиль барокко. Именно к этой переходной эпохе относится переносной алтарь работы Тэлота. На его главном образе – подпись «J.A. T elot. 1719»[304].
   Главная композиция, выполненная в чеканке, изображала «Поклонение пастухов» (дверца дарохранительницы). Вверху располагалось «Благовещение» (дверца мощехранилища), далее – «Воскресение Христово» и наконец – «Успение Богоматери». Исполненный по заказу одного из епископов Вюрцбурга, этот алтарь впоследствии очутился во Франции, потом в Италии – в Риме, Неаполе, а во время наполеоновских войн опять возвратился в Аугсбург. Здесь в 1803 г. этот алтарь приобрел российский купец Перлинг, католик немецкого происхождения. Он отдал за эту святыню 2475 гульденов и вскоре пожертвовал его иезуитам, подвизавшимся в то время при соборе св. Екатерины в Петербурге[305].
   …Получив почти полную независимость в российской столице, иезуиты сразу же приступили к широкой миссионерской деятельности, стремясь также оказывать влияние в политических делах. Окрыленный достигнутыми успехами, Гавриил Грубер представил Павлу I записку, в которой предлагал сделать первые шаги к примирению и воссоединению Православной и Католической Церквей. По словам историка-иезуита Павла Пирлинга (родом из России), «доверие Павла I доходило до того, что он не скрывал от Грубера своих душевных настроений, своего взгляда на церковное единство, даже поручил ему объясниться с православными епископами и препроводил в Рим его записку о соединении Церквей»[306].
   Тот же автор говорит об отношении тогдашнего папы римского Пия VII к этому вопросу: «Мое желание – присоединить Греческую с Католической верой; для сего важного предмета, который вечно прославит и сделает бессмертным ими великого Павла Первого, я готов сам ехать в С.-Петербург, изустно трактовать с государем, коего характер основан на истине, правосудии и верности»[307].
   Дальнейшее развитие событий стало бы благоприятным для проекта о соединении Церквей, но к этому отрицательно отнеслись православные иерархи. По поручению одного из митрополитов префект Александро-Невской академии архимандрит Евгений (Болховитинов) составил «Каноническое исследование о папской власти в христианской Церкви», разрушившее униональные замыслы Грубера[308].
   Со временем отношение Павла I к Груберу заметно охладело; император велел более не допускать Грубера в свой кабинет. Была еще одна причина, приведшая к этому. В записках швейцарского пастора Этьена Дюмона сообщается о том, что Грубер «свободно входил к Павлу I, сумел доставить большой кредит (доверие. – а. А.) своему ордену и потерял его по неосторожности. Он попросил у императора разрешения вести пропаганду между русскими. От него сразу отвернулись, и он не был более принят»[309]. А в ночь с 11 на 12 марта 1801 г. Павла I убили заговорщики…

Эпоха Александра I (1801–1825 гг.)

   Подобно своему отцу, Александр I не был чужд мысли о сближении Римско-Католической и Православной Церквей. Он посылал к Папе своего генерал-адъютанта, графа Мишо де Боретура, и лелеял мысль о соединении Церквей. Вот что пишет о своих беседах с Мишо в Вероне Шатобриан: «Мы коснулись соединения Церквей – Греческой и Латинской. Александр склонялся к этому, но он не почитал себя достаточно сильным, чтобы попытаться осуществить такое намерение… Он не знал – подчиняется ли он тайным велениям Господа или всего лишь внутренним побуждениям, которые толкнули бы его к святотатству, сделали бы его ренегатом»[311].
   В начале XIX в. во Франции усиливалась власть Наполеона. В 1799 г. он произвел переворот, в результате которого власть Директории заменена властью консулов. В 1802 г. Наполеон стал «пожизненным консулом», а в 1804 г. путем плебисцита избран императором, и в том же году папа Пий VII вынужден его короновать[312]. Подобно «кавказскому горцу», Бонапарт безжалостно расправлялся со своими противниками, не останавливаясь ни перед какими препятствиями. Так, в ночь с 14 на 15 марта 1804 г. вторгшийся на территорию Бадена французский отряд захватил Луи Антуана Анри, принца дома Бурбонов, герцога Энгиенского.
   В 1796–1799 гг. герцог командовал авангардом корпуса эмигрантов, после расформирования которого жил в Бадене. Плененного герцога привезли в Венсенский замок, предали военному суду и 21 марта расстреляли в Венсенском парке, хотя не обнаружилось никаких улик его причастности к заговору против Наполеона[313].
   В европейских столицах разразилась буря негодования. Посланник короля Сардинского в Петербурге (в 1802–1817 гг.) граф Жозеф де Местр так описал столичную атмосферу при известии о расстреле герцога. «Всеобщее негодование достигло апогея. Обе императрицы в слезах, Великий Князь взбешен, столь же глубока и скорбь Его Императорского Величества. Никого из французской миссии не принимают и не разговаривают с ними… Император надел траур. На уведомительных билетах написано: „Обер-церемонимейстер честь имеет сообщить дипломатическому корпусу, что при Дворе объявлен семидневный траур по Его Высочайшей Светлости герцогу Энгиенскому“», – сообщал Жозеф де Местр, добавляя при этом: «Сегодня панихида по герцогу в католической церкви; будут здешние дамы и английская посланница. Мне еще не приходилось видеть столь единодушного и решительного изъявления чувств»[314].
   Записи де Местра датируются 18 (30) апреля 1804 г. В этот день в соборе Cв. Екатерины совершена панихида по герцогу Энгиенскому, на которой присутствовали «обе императрицы»: вдовствующая императрица жена Павла I – Мария Феодоровна и жена Александра I – Елизавета Алексеевна; великий князь цесаревич Константин Павлович, второй сын Павла I (1779–1881), и другие «официальные лица».
   В последующие годы Европа испытала сильные потрясения; как писал поэт:

   Довольно битвы мчался гром,
   Тупился меч окровавленный,
   И смерть погибельным крылом
   Шумела грозно над вселенной![315]

   Так начинается стихотворение Пушкина, посвященное наследному принцу Оранскому Вильгельму, который в декабре 1815 г. приехал в Петербург для бракосочетания с великой княжной Анной Павловной.
   После разгрома наполеоновских войск Бонапарт в 1814 г. свергнут с престола и сослан на о. Эльбу. Но в 1815 г. Наполеон снова вернулся во Францию и, объединив вокруг себя остатки старой гвардии, вновь стал угрожать Европе. Герцог Веллингтон, принявший под свое командование объединенную англо-голландско-ганноверско-брауншвейгскую армию, 18 июня 1815 г. разбил Наполеона при Ватерлоо. В этом сражении нидерландский кронпринц Вильгельм командовал нидерландской армией, сражаясь бок о бок с армией Веллингтона.
   Хвала, о юноша герой!
   С героем дивным Альбиона
   Он верных вел в последний бой
   И мстил за лилии Бурбона[316].

   «Лилии Бурбона» – это венок Пушкина на могилу герцога Энгиенского…

   Март стал «неблагоприятным месяцем» для Павла I, для герцога Энгиенского, а также и для Гавриила Грубера. Его жизнь закончилась трагически: во время пожара, возникшего при неясных обстоятельствах в ночь с 25 на 26 марта 1805 г. в только что построенном доме иезуитов на набережной Екатерининского канала, он сгорел в своей комнате. Многие современники Грубера считали его гибель преднамеренным убийством. Его деятельность продолжил иезуит Березовский, избранный генеральным настоятелем «Общества Иисуса». Но влияние иезуитов при Дворе после смерти Грубера резко снизилось[317].
   Однако иезуиты по-прежнему влияли на католическую паству, состоявшую как из российских подданных, так и из иностранцев. Визиты зарубежных гостей в петербургские храмы были обычным явлением. «Я навестила здесь три из их церквей, и они почти такие же, как наши кирки; есть и наша церковь, – писала горничная ирландки Кэтрин. – Мисс Вильмот знакома с одним католиком, и она просила его прислать мне духовника для исповеди»[318].
   Более чем вероятно, в данном случае речь шла о храме Св. Екатерины. До 1798 г. собор Св. Екатерины – единственный действующий католический храм Санкт-Петербурга и Санкт-Петербургской губернии. Лишь в 1798 г. открыли католический собор Св. апостола Павла в Кронштадте, а в 1800 г. – Мальтийскую церковь святого Иоанна Иерусалимского на Садовой улице[319].
   Вторжение наполеоновских войск в Россию представляло большую опасность и для ее столицы. «Спасителем града Петрова» стал представитель знатного немецкого рода талантливый военачальник граф Петр Христианович Витгенштейн (1762–1842). В 1812 г. с 20-тысячным войском он закрывал путь на С.-Петербург. Ранее П.Х. Витгенштейн принимал участие в войнах с Францией (1805–1807 гг.) и с Турцией (1808 г.). В 1814 г. он тяжело ранен во Франции. В 1818 г. П.Х. Витгенштейн – главнокомандующий 2-й армией, а в 1828 г. получил начальство над войсками в Европейской Турции[320]. Уже упоминалось, что в том же 1828 г. сын фельдмаршала Л.П. Витгенштейн венчался в петербургском соборе Св. Екатерины.
   Соратникам Петра Христиановича в борьбе с Наполеоном был французский генерал Жан Виктор Моро (1763–1813). Свою военную карьеру он начинал при Наполеоне, став в 1796 г. главнокомандующим рейнской и мозельской армиями; в 1799 г. разбит Суворовым при Кассано. В 1804 г. Жан Моро обвинен в участии в заговоре против Наполеона и изгнан из Франции. Став непримиримым врагом диктатора, Моро в 1818 г. участвовал в войне с Наполеоном на стороне антифранцузской коалиции. После кончины М.И. Кутузова он был назначен главнокомандующим союзными армиями. Смертельно раненый в битве под Дрезденом в августе 1813 г. и умерший через две недели после ранения, знаменитый французский полководец был привезен в Санкт-Петербург и торжественно похоронен в соборе Св. Екатерины[321].
   Описание похорон маршала Моро в Екатерининском храме можно найти в воспоминаниях графини Эделинг (урожденной Стурдзы). «Известна кончина генерала Моро, – пишет она. – Государь окружил его трогательными попечениями, семейство его осыпано благодеяниями, и смертные останки республиканского полководца отправлены в Петербург для торжественного погребения. Двор и город присутствовали на этих необыкновенных похоронах в католической церкви, убранной трауром и давшей последнее убежище изгнаннику. В торжестве участвовал весь дипломатический корпус, состоявший из старых врагов революции, и, в довершение необычности, надгробная проповедь произнесена иезуитом, а русские солдаты снесли гроб в церковный подвал, где Моро предан земле возле последнего польского короля, представляющего собой другой пример изменчивости судеб»[322].
   (По поводу надгробной проповеди язвительный Жозеф де Местр замечает: «Его Императорское Величество повелел, чтобы память генерала Моро почтили надгробным словом, и отец иезуит Розавен, коему сие было поручено, принужден был явиться к военному губернатору и прочесть ему заранее свою речь. Для нас проповедь, сочиненная генералом, – это все равно что епископ, командующий на плацу, не здесь никто сим не оскорбляется, ибо они с легкостью переносят обычаи одной Церкви на другую»[323].)
   Праху французского полководца были оказаны последние фельдмаршальские почести. В храме хранились его шпага и полученные им ордена. На плите из белого мрамора, вмурованной в пол правее входа в церковь, была выбита надпись (по-французски): «Моро родился в Морле II августа 1763 г., умер в Лауне 2 сентября 1813 г.»
   Позднее, в 1839 году, храм Св. Екатерины посетил французский писатель маркиз Астольф де Кюстин (1790–1857). В своих записках он отметил, что только благодаря широкой веротерпимости возможно было захоронение Станислава-Августа Понятовского и французского военачальника в столице православной России. «Рядом с телом изгнанного короля лежит изуродованное тело Моро, – сообщает маркиз де Кюстин. – Император Александр приказал перенести его сюда из Дрездена. Мысль соединить останки двух людей, столь достойных сожаления, чтобы слить в одну молитву воспоминание об их неудавшихся судьбах, кажется мне одной из самых благородных мыслей этого монарха, который, никогда не должно забывать этого, казался великим даже при въезде в Париж, откуда только что выехал Наполеон»[324].
   В годы борьбы с Наполеоном иезуиты по-прежнему заведовали собором Св. Екатерины и коллегией, где получали образование питомцы из семей российской знати. Утратив свое влияние при Дворе, иезуиты сосредоточили свои силы на проповеди католичества, главным образом среди родовитых семейств. Некоторые из питомцев коллегии по завершении образования переходили в католичество. На это обратил внимание император Александр I, вернувшийся в Санкт-Петербург после долгого пребывания в странах антинаполеоновской коалиции.
   В проповедях, звучавших в те годы в соборе Св. Екатерины, иезуиты допускали критику иных вероисповеданий, в том числе и Православия. Особенно преуспел в этом член «Общества Иисуса» Баландре (Balandret). С одной из его проповедей ознакомился князь А.Н. Голицын (1773–1844) (с 1805 г. – обер-прокурор Св. Синода, с 1810 г. управлял делами иностранных исповеданий). В своем письме на имя митрополита Станислава Богуш-Сестренцевича Александр Николаевич отмечал: «Некоторые места этой проповеди противны не только духу любви и мира, который должен одушевлять всякое истинное христианское учение, но и в особенности тем правилам, которые правительство искони наблюдало в отношении терпимости всех христианских Церквей в Российской империи.
   Я не почитаю себя ни в праве, ни в обязанности входить в рассмотрение учения какой-либо Церкви, но по должности моей будучи обязан пещись о благоустройстве и сохранении тишины как в господствующей Греко-Российской Церкви, так и во всех терпимых и покровительствуемых в России исповеданиях, я покорнейше прошу Ваше Высокопреосвященство, чрез кого следует, сделать замечание патеру Боландру, чтобы он не дерзал впредь, под опасением строгого взыскания, делать какие-либо внушения, предосудительные для других христианских исповеданий и потому несовместные с миролюбием и с общественным порядком.
   Если господствующая Церковь никогда не позволяет себе и малейшего отступления от сего священного правила, то тем менее может правительство допустить нарушение оного со стороны терпимой Церкви, которая, впрочем, пользуется полной свободой богослужения. Сия самая терпимость, которую столь явно осуждает римский проповедник, называя ее подпорой всех ересей, отдельных от Римской Церкви, открыла ему недра нашего отечества и сделала Церковь его сопричастною всех благодетельных попечений правительства»[325].
   «Общество Иисуса» восстановлено папой Пием VII в 1814 г., и это придало иезуитам смелость и решительность, чем и объясняется «раскованность» Баландре, имевшая для ордена весьма неблагоприятные последствия. «Уже одно то обстоятельство, что князь Голицын с замечанием иезуиту Баландру обратился не к генералу ордена, а к митрополиту, власть коего орден не признавал, показывало, что правительство переменило наконец свое доверчиво-выгодное мнение об иезуитах»[326], – пишет граф Д.А. Толстой.
   Занимаясь миссионерской деятельностью в столице Российской империи, члены «Общества Иисуса» нередко пользовались советами Жозефа де Местра, о чем свидетельствует в своих записках графиня Роксана Эделинг (урожд. Стурдза), фрейлина императрицы Елизаветы. Общаясь с де Местром, она отмечала, что «по своим близким связям с иезуитами, он питал надежду, что некогда Русская Церковь присоединится к Римской, и изо всех сил старался помогать им в этом смелом замысле… Иезуитам удалось овладеть воспитанием высших слоев общества и чрез то приобрести себе сильных покровителей. Самые знатные дамы открыто выражали склонность свою к католичеству и искали себе между иезуитами руководителя совести… Для них было важно утвердиться в Петербурге, и для того они захватили в свои руки управление католической церковью, которая была построена на средства общины. Затем они безотчетно распоряжались ее доходами и наделали значительных долгов»[327].
   Указом от 20 декабря 1815 г. пансион иезуитов закрыли. «Они (иезуиты) стали сделанную им доверенность употреблять во зло: стали порученных им юношей и некоторые лица из слабейшего женского пола отвлекать от нашего (православного. – а. А.) и прельщать в свое вероисповедание»[328], – говорилось в указе, озаглавленном «О высылке всех иезуитского ордена монахов из Санкт-Петербурга».
   Собор Св. Екатерины был изъят из ведения иезуитов; повеление об этом излагалось в указе на имя митрополита римско-католических в России церквей Богуша-Сестренцевича. «В тот же день, по получении сего, назначить потребное число священников, дабы служба церковная не была ни мало остановлена, – предписывалось митрополиту Станиславу. – В последствие времени выписать, откуда заблагорассудите, монахов других орденов, кроме Езуитского, которые бы церковную службу совершали при здешней римско-католической церкви»[329].
   Дома, принадлежавшие католической общине, и школу-коллегию постигла та же участь. 20 декабря 1815 г. датирован и третий указ – именной, данный министру народного просвещения графу Разумовскому, «О закрытии в Санкт-Петербурге иезуитского училища». И, наконец, в тот же день другой именной указ был направлен управлявшему министерством полиции генералу от инфантерии Вязмитинову: «О принятии в его смотрение состоявшего под управлением иезуитов дома и училища»[330].
   О том, как развивались дальнейшие события, сообщает Жозеф де Местр в письме графу де Валезу от 21 декабря 1815 г. (н. ст.) (2 января 1816 г. ст. ст). «Сегодня утром санкт-петербургский губернатор генерал Вязмитинов явился с указом Императора арестовать всех иезуитов; в их доме была поставлена стража во всех дворах, коридорах и у двери каждого монаха; сегодня вечером всех увезут (по крайней мере, так сказано) неизвестно куда»[331].
   В том же письме Жозеф де Местр высказывал опасения по поводу приходской жизни: «Полагаю, что католическое богослужение в сей столице приостановлено, а, может быть, и запрещено. Нам, конечно, скажут, что будут присланы другие священники, однако я уже предвижу, как все это обернется»[332].
   На место иезуитов в Петербург были присланы польские доминиканцы; богослужения в соборе Св. Екатерины продолжались, но у Жозефа де Местра это не вызвало особой радости. «По сути дела теперь здесь совсем нет католического богослужения, – сетует он в своем очередном письме (от 4 (16) февраля 1816 г.). – Как и предсказывали, вместо иезуитов к нам назначили польских мужиков, а недавно одному из них велели говорить проповедь по-итальянски, что, конечно, оборотилось сущей комедией»[333].
   Посланник Сардинского короля не снимает части вины и с членов «Общества Иисуса». «Иезуиты, обманувшиеся числом и высоким положением новообращенных, уже почитали, как говорится, город взятым, но действовали они с излишней поспешностью, – продолжает де Местр. – Пробудилась национальная гордость, и воспоследовала катастрофа. Для религии, имеющей здесь не менее 10.000 прихожан, это был смертельный удар»[334]. Что же касается самих иезуитов как «физических лиц», то их выслали из Санкт-Петербурга в Полоцк; им запрещалось жительство в Петербурге и Москве.
   Эти распоряжения вызвали в петербургских политических кругах неоднозначную реакцию. Так, Жозеф де Местр сетовал на ужесточение царской политики в отношении Римско-Католической Церкви в России. «Любая религия не может почитатъся терпимою, если нарушается ее дух, ее догматы и ее правила. Его Величество, наш повелитель, несомненно, не почитал бы себя терпимым к евреям, если бы принуждал их в своих владениях есть свинину и работать по субботам. Но ведь именно нечто подобное происходит здесь с нами, – писал посланник Сардинского короля в 1816 г. – В синагоге разрешается говорить, что „Иисус Христос был сыном солдата“, а в мечети вопрошать: „Как у Бога мог быть сын, если Он не имел жены?“ Одно из сих богохульств содержится в Талмуде, другое – в Коране. Никто в сие не вмешивается и ни на что не жалуется.
   Но если католический проповедник говорит: „Вне Церкви нет спасения!“, мирские власти призывают его к ответу, выговаривают ему и велят впредь представлять на рассмотрение свои проповеди. „Он выказывает неуважение к нашей религии“. Как будто, трактуя Спасителя бастардом, Ему не выказывают несколько меньшее почитание! Если кто-то не желает что-либо выслушивать в терпимой государством Церкви, он вполне может не ходить туда»[335].
   «Жозеф де Местр прожил в Петербурге 14 лет и имел значительное влияние на Александра I, на А.Н. Голицына и др. Под его влиянием находился… отчасти Чаадаев, даже Жуковский, может быть Сперанский, – пишет Э. Радлов. – Жозеф де Местр оказал влияние и на Соловьева в его учении о соединении Церквей. Одно из стихотворений Соловьева „L’onda del mar divisa“ есть перевод из Метастазия; самый текст Соловьев, вероятно, взял из „Soirees de St. Petersburg“(10-й разговор)»[336].
   Что же касается дальнейшей судьбы церкви Св. Екатерины, то она по-прежнему пользовалась благорасположением Александра I. Так, в 1818 г. российский император повелел «уплатить от казны долги ея, до 200 000 рублей простирающиеся»[337].
   Весьма показательно отношение к Александру I папы Пия VII. В 1808 г. Рим был взят французскими войсками, и вскоре после этого Папскую область присоединили к Франции. Пий VII, отлучивший Наполеона от Церкви, был арестован и отвезен в Фонтенбло. Римский первосвященник находился в заключении в течение 6 лет; лишь в 1814 г. он смог вернуться в Рим, после чего восстановил орден иезуитов (булла «Sollicitudo omnium»). В том же году, желая доказать свою признательность русскому государю, Пий VII издал буллу с наказом жившим в России римокатоликам «вернонодданнического повиновения» императору. Передавая эту буллу митрополиту Станиславу Богуш-Сестренцевичу, князь Голицын писал ему: «Его Императорское Величество соизволил, чтобы Вы содержание полученного Вами послания папы Пия VII от 29 июля 1814 года учинили известным одному римско-католическому в России духовенству, не делая онаго посредством каких-либо публичных обвещений гласным между другими состояниями вверенной Вам паствы; ибо никакому сомнению не подвержено, что в России как духовенство, так и другие сословия римско-католического исповедания, чувствуя вместе со всеми состояниями Российской империи, без различия религий, благотворное попечение о них правительства, и руководствуясь данною ими в верности присягою, не имеют нужды в увещании или преклонении к тому со стороны папы Римской Церкви»[338].
   Что же касается императора Александра I, то он использовал все находивщиеся в его распоряжении средства, чтобы облегчить участь папы римского. «После Бога Александру обязан я, – говорил в 1822 г. папа Пий VII русскому министру при папском престоле, – тем, что увидел конец моему плену в Фонтенбло, возвратился к исполнению моих обязанностей и могу провести последние дни своей жизни в Риме. Со времени моего плена в Фонтенбло не проходит и дня, когда бы я не воссылал к Господу горячих молитв о славе и счастии вашего великодушного монарха»[339].
   После кончины папы Пия VII в 1823 г. предписано совершать панихиды по усопшем архипастыре во всех римско-католических храмах Российской империи; скорбное чинопоследование было совершено и в храме Св. Екатерины в Санкт-Петербурге.
   В 1816 г. собор Св. Екатерины передан доминиканцам, которые совершали здесь богослужения до 1892 г. При них собор наладил тесные связи с Римом. Папские посланники постоянно посещали Петербург. Первым приором после возвращения храма доминиканцам стал Юстин Сокульский, занимавший эту должность до 1825 г.[340]
   Однако влияние иезуитов продолжало сказываться в высших кругах российского общества. Так, в 1818 г. в католичество перешла княгиня Александра Петровна Голицына (1774–1842), дочь сенатора генерала П.С. Протасова. Все это побудило Александра I к решительным мерам; в 1820 г. деятельность «Общества» на территории России запретили (Приложение 2).
   Что же касается митрополита Богуш-Сестренцевича, то его возвратили в Петербург в начале царствования Александра I и назначили председателем Римско-Католической Духовной Коллегии.
   Митрополит Станислав проявил себя как талантливый деятель не только в церковной сфере. Он был замечательным историком, филологом, занимался агрономией и медициной, состоял членом Российской Академии. Богуш-Сестренцевич написал «Историю Тавриды» («Histoire de la Tauride» /Hist. de Crimee/); в свое время ее читал Пушкин. В письме В.Ф. Раевскому из Кишинева он просит: «Пришли мне, Раевский, Histoire de Crimee, книга не моя, и у меня ее требуют»[341].
   Однако не все католики одобряли прорусскую ориентацию Богуш-Сестренцевича. Вот что писал по этому поводу Жозеф де Местр в 1816 г.: «Глава Католической Церкви в этой стране, Высокопреосвященный архиепископ, – почти открытый противник папского верховенства и ищет лишь случая, как бы навредить оному. Однажды, будучи при Дворе и видя Императора, он сказал стоявшим рядом с ним: „Вот мой папа римский!“ Мне рассказывал это один русский свидетель сего, сам весьма сей сценой скандализированный»[342].
   Примечательно, что А.С. Пушкин, в свою очередь, проявлял большой интерес к сочинениям посланника короля Сардинского в Петербурге. В декабре 1834 г. он писал А.И. Тургеневу: «Мне покамест из Парижа ничего не надобно; разве „Папу“ Мейстера»[343], – трактат «О папе римском» (Париж, 1819 г.)».
   В 1765 г. в Петербурге по предложению князя Григория Григорьевича Орлова учреждено Императорское Вольное Экономическое Общество. Этот проект поддержала Екатерина II; «Она с Державиным, с Орловым // Беседы мудрые вела»[344]. В «Новейшем путеводителе по С.-Петербургу» (СПб., 1820) об этом Обществе можно прочесть такие строки: «Оно имеет теперь превосходный угловой дом на Невском проспекте против Адмиралтейства… Нынешний президент его есть знаменитый ученый, митрополит Римско-католических церквей в России Сестренцевич-Богуш»[345].
   В 1825 г. Павел Петрович Соколов, известный русский скульптор, исполнил бюст митрополита Богуш-Сестренцевича[346]. Другую скульптуру П.П. Соколова – «Молочница» (1817 г., или «Девушка с кувшином»), помещенную в Царскосельском парке, Пушкин воспел в своем стихотворении:

   Урну с водой уронив об утес, ее дева разбила.
   Дева печальна сидит, праздный держа черепок…

   На земельном участке митрополита Станислава, находившемся в Петербурге на углу Мастерской и Торговой улиц[347], в конце ХVIII в. устроили католическую часовню. Перед смертью 93-летний митрополит завещал свой участок и значительную денежную сумму на возведение церкви. В этом здании, достроенном в 1825 г., митрополит Богуш-Сестренцевич был похоронен в декабре того же года.
   19 ноября (ст. ст.) 1825 г. в Таганроге скончался император Александр I, и для католиков, живших в России, завершилась целая эпоха. О благожелательном отношении русского императора к доминиканцам, подвизавшимся при соборе Cв. Екатерины, сообщает София Шуазель-Гуффье – фрейлина при дворе Александра I, жена французского дипломата. Будучи католичкой, графиня Шуазель-Гуффье отмечает подробности религиозного быта столицы, ускользнувшие от официальных историографов. Так, например, говоря о веротерпимости императора Александра I, она отмечает: «У доминиканских монахов сохранился молитвенник, который подавали всегда Александру I, когда государь приезжал к ним молиться в церковь в уединенные часы; в этом молитвеннике сохранились закладки, которыми отличались выбранные государем молитвы»[348].

Пушкинское время

   Доминиканцы подвизались не только при католических храмах Петербурга, но и за его пределами. Так, известный литературный критик А.В. Никитенко летом 1828 г. посетил Кронштадт, где, наряду с православным, был и католический храм. Как отметил он в своем дневнике, в трактире «за одним столом с нами сидел доминиканский монах и еще человека три иностранца»[350].
   Католический храм на Невском проспекте посещали не только прихожане Петербурга. Сюда неоднократно приходили Адам Мицкевич, Оноре де Бальзак, Ференц Лист, Теофиль Готье, Александр Дюма, приезжавшие знакомиться с русской столицей. Адам Мицкевич в месяцы и годы, проведенные им в Петербурге, почти ежедневно посещал собор Cв. Екатерины.
   Адам Мицкевич прибыл в столицу империи в черный для Петербурга день. Провинциальный гимназический учитель оказался на берегах Невы не по собственному желанию. Семь месяцев он находился под следствием и сидел в камере-келье Виленского монастыря бернардинцев. На допросах наместник Царства Польского искал соучастников студенческих обществ. Учителя спасло упорное молчание товарищей – его имени так никто и не назвал. Но следствие, не найдя нужных фактов, чувствовало – виновен без снисхождения. И было решено отправить странного учителя в столицу – пусть там решают его судьбу.
   750 верст по жуткой дороге, сквозь промозглые осенние дожди, прочь от родных мест… В Петербург Адам Мицкевич прибыл 24 октября 1824 г. Это был первый день города, пережившего страшное наводнение. И картина перед Мицкевичем предстала мучительная – погребальные дроги и мертвенно-серое небо.
   Только потом открылся ему иной Петербург – пушкинский, дружеский, поэтический. Обретенные в ссылке друзья помогли «безвестному пришельцу с Запада» стать Поэтом. Его первые большие сборники стихов опубликовали именно в России. В салонах столицы и Первопрестольной внимали его поэзии. Впервые Адам Мицкевич пришел в храм Св. Екатерины в ноябре 1824 г., а в последний раз – накануне отъезда из Петербурга, 14(26) мая 1829 г.[351] Петербургскому периоду жизни Мицкевича посвящены пушкинские строки:

   Он между нами жил
   Средь племени ему чужого; злобы
   В душе своей к нам не питал, и мы
   Его любили. Мирный, благосклонный,
   Он посещал беседы наши. С ним
   Делились мы и чистыми мечтами
   И песнями (он вдохновен был свыше
   И свысока взирал на жизнь). Нередко
   Он говорил о временах грядущих,
   Когда народы, распри позабыв,
   В великую семью соединятся.
   Мы жадно слушали поэта. Он
   Ушел на запад – и благословеньем
   Его мы проводили…[352]

   В 1828 г. Пушкин посещал салон Каролины Собаньской, где встречался с А. Мицкевичем и другими членами польской колонии в Петербурге[353]. В эти годы Пушкин часто бывал на концертах Филармонического общества и присутствовал при исполнении музыкальных произведений, в том числе и католических: оратория Перголези «Stabat Mater», первая месса Керубини, 4-я месса Керубини, «Реквием» Моцарта[354]. В апреле 1833 г. А. И. Тургенев писал из Рима П.А. Вяземскому о том, что в разговоре с ним кардинал Мезофанти упоминал Пушкина[355].
   Одним из прихожан собора Св. Екатерины в те годы был граф Джулио Ренато Литта (Юлий Помпеевич, 1763–1839). Известный католический деятель, итальянец Литта принадлежал к одной из знатных семей Милана. Его приняли в русский флот; отличился в 1-м Роченсальмском сражении. В 1789 г. он стал контр-адмиралом русского флота, а после воцарения Павла I (1796 г.) Литта предложил императору стать главой Мальтийского ордена.
   27 октября 1798 г. мальтийские рыцари избрали Павла I великим магистром ордена, а Литта стал его наместником. Незадолго до гибели императора Литта попал в опалу, но в 1810 г., при Александре I, вновь поступил на государственную службу: «в отправление звания обер-гофмейстера»[356].
   Кончина императора Александра I застала Литту в Петербурге; здесь он оказал существенную поддержку будущему императору Николаю I. Его заслуги были оценены по достоинству: Литта был членом Государственного совета, председательствовал в комитете по строительству Исаакиевского собора, являлся руководителем или членом многих других комитетов, комиссий и благотворительных обществ.
   В 1826 г. Литта стал обер-камергером, а после того как 31 декабря 1833 г. Пушкину «даровали» звание камер-юнкера, Литта стал его начальником по придворной службе. К этому времени оба они, «кормящиеся дворцом», были хорошо знакомы. Осенью 1831 г. в одном из своих писем Е.М. Хитрово поэт обращается к ней с просьбой: «…вот и (книга) Мандзони, принадлежащий графу Литте, – прошу Вас отослать ему»[357].
   Будучи ревностным католиком, граф Литта регулярно посещал богослужения в соборе Cв. Екатерины на Невском проспекте. В известной «Панораме Невского проспекта» Садовникова, где среди гуляющих изображен и Пушкин, помещена карета Юлия Помпеевича. Возница экипажа ожидает, когда граф Литта выйдет из католической церкви. Такого же неукоснительного посещения православных богослужений граф Литта требовал и от камер-юнкеров…
   В дневниковых записках А.С. Пушкина имеется упоминание о такого рода предписании. «Вчера проводил Наталью Николаевну до Ижоры, – пишет поэт 16 апреля 1834 г. – Возвратясь, нашел у себя на столе приглашение на дворянский бал и приказ явиться к графу Литте. Я догадался, что дело идет о том, что я не явился в придворную церковь ни к вечерне в субботу, ни к обедне в Вербное воскресенье. Так и вышло: Жуковский сказал мне, что государь был недоволен отсутствием многих камергеров и камер-юнкеров, и сказал: если им тяжело выполнять свои обязанности, то я найду средство их избавить… Однако ж я не поехал на головомытье, а написал изъяснение»[358]. О той же истории Пушкин сообщал в письме к жене от 17 апреля 1834 г. Примечательно, что родители Наталии Николаевны в свое время венчались именно там, в церкви Зимнего дворца.
   Собор Св. Екатерины постоянно посещали и русские, тяготевшие к католичеству: Петр Чаадаев, Михаил Луконин, Иван Гагарин, Зинаида Волконская, княгиня Александра Петровна Голицына (урожд. Протасова) и многие другие. Некоторые из них уже стали католиками, другие находились на пути к этому.
   Прокатолическими настроениями отличалась княгиня Зинаида Александровна Волконская (1792–1862), знаменитая писательница и поэтесса. В конце 1824 г. она переехала в Москву. Постоянными посетителями ее салона были В.А. Жуковский, А.С. Пушкин, П.Я. Чаадаев, П.А. Вяземский, Е.А. Баратынский и др. В 1827 г. Пушкин посвятил ей «Цыган» и в своем знаменитом послании по этому поводу «Среди рассеянной Москвы…» назвал ее «царицей муз и красоты»[359] (1827 г.). Однако через несколько лет его былая восторженность несколько уменьшилась. В январе 1829 г., вернувшись из Москвы, он пишет П.А. Вяземскому: «Я в Петербурге с неделю, не больше… Отдыхаю от проклятых обедов Зинаиды. (Дай Бог ей ни дна, ни покрышки; т. е. ни Италии, ни графа Риччи!)»[360].
   В том же 1829 г. княгиня Волконская уехала в Рим, где окончательно перешла в католичество. Там она жила отшельницей, пользовалась большой популярностью среди простого населения Италии. Собрание ее сочинений издано ее сыном на русском, французском и итальянском языках. Римско-Католической Церковью Зинаида Волконская причислена к лику блаженных (Вeatа)[361].
   Князь Иван Сергеевич Гагарин (1814–1882), как и Пушкин, служил короткое время «по иностранному ведомству». В 1843 г. Иван Гагарин покинул Россию, поселился в Париже, перешел в католичество и стал членом «Общества Иисуса». Долгие годы оставалась невыясненной его причастность к гибели поэта.
   Деятельность «Общества Иисуса», основанного в ХVI в. испанским дворянином Игнатием (Иньиго) Лойолой, нашла свое отражение в пушкинском «Борисе Годунове». В одной из сцен, при встрече Самозванца в Кракове с иезуитом Черниковским, Лжедмитрий обещает патеру:

   Весь мой народ, вся северная Церковь
   Признáют власть наместника Петра.

   В ответ на эти слова патер восклицает:

   Вспомоществуй тебе святой Игнатий,
   Когда придут иные времена.
   А между тем небесной благодати
   Таи в душе, царевич, семена[362].

   «Иезуитский след» заметен и в поэме «Полтава». В 1-й песне поэмы, где говорится об измене Мазепы, есть такое четверостишие:

   Мазепа козни продолжает.
   С ним полномощный езуит
   Мятеж народный учреждает
   И шаткий трон ему сулит[363].

   А в примечании к этим строкам А.С. Пушкин поясняет: «Езуит Заленский, княгиня Дульская и какой-то болгарский архиепископ, изгнанный из своего отечества, были главными агентами Мазепиной измены»[364].
   Говоря о русских прихожанах собора Св. Екатерины, можно упомянуть и о княгине Александре Петровне Голицыной (1774–1842). Дочь сенатора генерала П.С. Протасова, она воспитывалась любимой камер-фрейлиной императрицы Екатерины II Анной Степановной Протасовой, сестрой генерала. Была фрейлиной императрицы, в 1791 г. вышла замуж за князя Алексея Андреевича Голицына (1767–1800). Имела четырех сыновей и дочь, которым дала прекрасное воспитание. В 1818 г. перешла в католичество. Значительную часть своего состояния передала на благотворительные цели. В 1842 г. она скончалась и была похоронена на Выборгском католическом кладбище Санкт-Петербурга.[365]
   Кратко упомянем об интерьере храма. В эти годы внутреннее убранстве собора поражало своим великолепием. Цветные витражи, мозаичный пол, художественная лепка по стенам, картины на библейские темы – вся эта обстановка создавала у молящихся праздничное настроение. Гордость храма – превосходный орган, изготовленный по специальному заказу немецкими мастерами.
   В 1828–1830-х гг. стены и коринфские колонны, поддерживающие своды, были облицованы искусственным мрамором. Тогда же храм украсил богатый мраморный престол, изготовленный в Италии[366]. Он подарен собору жителем Ливорно Антонио Франко Бранка. Престол выполнен из разноцветного мрамора и увенчан трехметровым позолоченным бронзовым крестом и двумя серебряными реликвариями; к престолу вели пять мраморных ступеней.
   10 января 1837 г. в католическом соборе на Невском проспекте состоялось бракосочетание Жоржа Дантеса и Екатерины Гончаровой. Накануне, 9 января, С.Н. Карамзина писала брату Андрею: «Завтра, в воскресенье, состоится эта удивительная свадьба, мы увидим ее в католической церкви, Александр и Вольдемар (Карамзины) будут шаферами, а Пушкин проиграет несколько пари, потому что он, изволите видеть, бился об заклад, что эта свадьба – один обман и никогда не состоится. Все это по-прежнему очень странно и необъяснимо; Дантес не мог почувствовать увлечения, и вид у него совсем не влюбленный. Катрин во всяком случае более счастлива, чем он»[367].
   Тем не менее на следующий день, 10 января, состоялось бракосочетание Е.Н. Гончаровой и Жоржа Дантеса (обряд венчания совершен дважды – в православном Исаакиевском соборе и в католической церкви Св. Екатерины) в присутствии свидетелей, шаферов и ближайших родственников. Даже С.Н. Карамзина не была приглашена в церковь и потом писала брату, что «испытала разочарование», не будучи свидетельницей того, «как выглядели участники этой таинственной драмы в заключительной сцене эпилога»[368].
   Пушкин на свадьбу не поехал. Во время венчания в храме вынуждена была присутствовать Наталья Николаевна Пушкина (Гончарова), однако сразу же после службы она уехала домой.
   Над алтарем собора Св. Екатерины возвышалось Распятие; его изготовили по эскизу известного русского скульптора Ивана Петровича Витали (1794–1855). В одном из писем, посланных из Москвы Наталье Николаевне (4 мая 1836 г.), Пушкин сообщал: «Я уже успел посетить Брюллова. Я нашел его в мастерской какого-то скульптора, у которого он живет»[369]. А еще через 10 дней поэт пишет жене в Петербург: «Здесь хотят лепить мой бюст»[370]. Мраморный бюст поэта изготовлен в год его смерти. Автор этого скульптурного произведения – И.П. Витали[371].

Собор св. Екатерины в 1840-1850-е гг

   В январе 1835 г. утвержден проект корпуса, который предполагалось пристроить к храму Св. Екатерины со стороны итальянской улицы[372]. Проект составлен зодчим К.И. Росси по повелению императора Николая I; с весны 1835 г. до завершения строительства в 1838 г. постройкой дома руководил архитектор Л.И. Шарлемань. С самого времени постройки дома до первых послереволюционных лет дом принадлежал храму; в нем проживали священники[373].
   Николай I неоднократно делал храму ценные подарки. В частности, он передал великолепную серебряную дароносицу, украшенную бриллиантами, рубинами, сапфирами и жемчугом[374]. Собор Св. Екатерины был духовным центром так называемого «католического» или «польского» квартала; великолепие храма привлекало к нему и православных жителей столицы. В путеводителе по Санкт-Петербургу, изданном в 1838 г., отмечалось: «Католическая церковь, в которой в Страстную Пятницу и Субботу бывает огненная храмина, посещаемая всеми и, конечно, не раз виденная вами: это католическая плащаница»[375].
   При Николае I храм Св. Екатерины пользовался финансовой поддержкой Министерства Двора. Император старался убедить Европу в своей веротерпимости. В 1839 г. он писал папе Григорию ХVI: «Я никогда не перестану считать в числе первых моих обязанностей защищать благосостояние моих католических подданных, уважать их убеждения, обеспечивать их покой»[376].
   В том же 1839 г. настоятелем собора Св. Екатерины о. Домиником Лукашевичем учреждена женская гимназия. Первоначально рассчитанную на 6-летний курс обучения, ее открыли при помощи и участии графини Александры Потоцкой, а также французского посланника барона Проспера де Баранта[377].
   Барон Амабль-Гийом Проспер Брюжьер де Барант (1782–1866) был хорошо известен в российских литературных кругах. Выдающийся французский историк, в 1828 г. принят в члены Французской Академии. А.С. Пушкин почитал Баранта; поэт также высоко оценивал французский народ, «который Ламартина признал первым из своих поэтов, который Нибуру и Галламу противопоставил Баранта, обоих Тьерри и Гизо; народ, который оказывает столь сильное религиозное стремление…»[378].
   Как видно из пушкинских строк, Барант занимал почетное место в ряду таких известных французских историков XIX столетия, как Франсуа Гизо (1787–1874), Огюстен Тьерри (1795–1856) и Амедей Тьерри (1797–1873). Трудами этих авторов зачитывался и известный литератор Николай Алексеевич Полевой (1796–1846), одним из первых заговоривший о гениальности Пушкина. А поэт, в свою очередь, тепло отзывался о трудах автора 6-томной «Истории народа русского»: «Г-н Полевой сильно почувствовал достоинства Баранта и Тьерри и принял их образ мнений с неограниченным энтузиазмом молодого неофита»[379]. (Перу Полевого принадлежит сочинение «История Петра Великого»; Пушкин свой труд озаглавил «История Петра».)
   После революции 1830 г. судьбы Баранта и Гизо сложились схожим образом. На французский престол вступил герцог Орлеанский под именем Луи Филиппа I (1830–1848). Для обоих историков наступило время «хождения во власть». Гизо стал министром просвещения, а позднее – министром внутренних дел. Барант занял пост посланника в Турине, а затем – в Петербурге. Революция 1848 г. поставила точку в их государственной карьере: Гизо отправился в изгнание; Барант также оставил государственную службу и вновь занялся литературой.
   В декабре 1836 г. Барант, находившийся в Петербурге, отправил письмо Пушкину. Французский посланник сообщал поэту о том, что «в настоящее время во Франции работает комиссия по установлению правил о литературной собственности и, в особенности, о мерах для предотвращения перепечатывания книг за границей»[380]. Отметив, что «правила, касающиеся литературной собственности в России, должны быть известны Вам лучше, чем кому-либо другому», Барант изложил свою просьбу: «Ваша любезность, милостивый государь, мне достаточно хорошо известна, для того чтобы с полной уверенностью обратиться к Вам за подобными сведениями по столь важному вопросу…»[381]
   Это письмо отправлено из французского посольства в Петербурге 23 (11 декабря) 1836 г., а через 5 дней Барант получил ответ. «Спешу сообщить Вашему превосходительству сведения, которые Вы желали иметь относительно правил, определяющих литературную собственность в России»[382], – писал Пушкин. Далее следовали подробные разъяснения, причем поэт ссылался на «Устав о ценсуре», высочайше утвержденный 22 апреля 1828 г.[383] Подводя итог сказанному, Пушкин замечает: «Вопрос о литературной собственности очень упрощен в России…»[384] А несколько ранее поэт упомянул и о причинах этой «простоты»: «Литература стала у нас значительной отраслью промышленности лишь за последние двадцать лет или около того. До тех пор на нее смотрели только как на изящное аристократическое занятие»[385].
   …При соборе Св. Екатерины действовала и мужская католическая гимназия, в которую была преобразована основанная отцами-иезуитами коллегия. («У иезуитов имеется бесплатная школа в Петербурге, где они преподают между прочим латинский язык»[386], – писал в начале XIX в. швейцарский пастор Этьен Дюмон). Эта гимназия имела 6 классов, в том числе 2 приготовительных, и давала образование, соответствующее программе первых четырех классов классической гимназии[387].
   Однако в те же годы в западных губерниях России и в Царстве Польском периодически вспыхивали восстания, подавление которых сопровождалось гонениями на католиков и униатов, массовыми ссылками и репрессиями. Защищая поляков, Адам Мицкевич занял непримиримую позицию и обратил свой поэтический талант против царских властей. Между ним и его петербургскими друзьями образовалась «полоса отчуждения», о чем с сожалением свидетельствовал Пушкин:

   …Но теперь
   Наш мирный гость нам стал врагом – и ядом
   Стихи свои, в угоду черни буйной,
   Он напояет. Издали до нас
   Доходит голос злобного поэта,
   Знакомый голос!.. Боже! освяти
   В нем сердце правдою Твоей и миром…[388]

   Интересные сведения приводит в своей книге Н.О. Лосский. «Мицкевич, желая привлечь внимание папы Пия IХ к положению Польши, отправился в Рим вместе с другими польскими эмигрантами, – пишет русский философ. – Перед аудиенцией, назначенной для польской делегации, Мицкевич просил всех соединить свои души с его духом в том, что он будет говорить папе. Произнося свою речь перед папой, он пришел в состояние крайнего возбуждения, говорил повышенным тоном о наступлении новой эпохи духа, о необходимости для папы исполнить в ней свою обязанность, о необходимости помочь Польше. Наконец, он схватил папу за руку и воскликнул: „Знай, что дух Божий обитает теперь в блузах парижских рабочих!“»[389]
   «Терпимость к иноверческой Церкви в России, – писал Астольф де Кюстин в своей книге „Россия в 1839 г.“, – не гарантируется ни общественным мнением, ни государственными законами. Как и все остальное, она является милостью, дарованной одним человеком, который завтра может отнять то, что дал сегодня»[390].
   Тем не менее давалось многое. В 1842 г. в Санкт-Петербург из Вильно перевели Римско-католическую Духовную Академию. Ее ректором назначили ксендза Игнатия Холовинского, известного своими трудами по истории Католической Церкви и переводами пьес Шекспира на польский язык. В 1848 г. он возведен во епископа, а в 1851 г. стал архиепископом и митрополитом. Игнатий Холовинский во многом способствовал украшению интерьера собора Св. Екатерины. При нем здесь разместили деревянные позолоченные фигуры апостолов; под куполом собора подвесили массивную бронзовую позолоченную люстру на 300 свечей – дар герцога Максимилиана Лейхтенбергского (1817–1852), зятя императора Николая I. Вновь вывесили образы, остававшиеся в храме после иезуитов: «Явление Божией Матери Игнатию Лойоле», «Игнатий Лойола перед папой Павлом III»[391]. Огромная библиотека из 60 тысяч томов на 30 языках, изумительная акустика зала, – все это привлекало сюда множество молящихся.

Собор св. Екатерины во второй половине XIX в.

   Предвзятость этого суждения не нуждается в опровержении; достаточно привести строки из письма Ф.И. Тютчева, которому довелось быть в соборе Св. Екатерины на отпевании. «Третьего дня я присутствовал в католической церкви на печальной церемонии – похоронах графини Вильегорской, собравшей в последний раз вокруг себя самое блестящее петербургское общество. Тут были 4 великих князя, весь дипломатический корпус, высшие чины и т. д., и артисты в полном составе. Конечно, присутствовали и родные, но я заметил только Веневитова, которому поручено было принимать приглашенных»[393], – сообщал поэт. Сам император Николай I много раз посещал храм Св. Екатерины, где совершались бракосочетания членов царской фамилии, похороны лиц католического вероисповедания, живших в Санкт-Петербурге, и встречи с представителями Римско-Католической Церкви в России. Однако доля истины в словах Жозефа де Местра все же была. Дело в том, что до середины XIX в. община петербургских католиков не имела особого места для погребения своих усопших прихожан. Католиков, живших на Васильевском острове, хоронили на Смоленском лютеранском кладбище, а тех, чьи дома были на другом берегу Невы, – на Волковом лютеранском кладбище.
   Но к середине XIX в. в Петербурге проживало свыше 30 тысяч католиков, и совет кафедрального собора Св. Екатерины ходатайствовал об открытии в столице отдельного католического кладбища. В 1856 г. община купила участок земли близ запасных путей строящейся станции Финляндской железной дороги при Финляндском вокзале, так называемое «Куликово поле». В 1857–1859 гг. здесь по проекту Н.Л. Бенуа возвели здание церкви. В различных документах храм имеет различные наименования – Посещения Пресвятой Девы Марии, Благовещения Пресвятой Девы Марии. В первые годы после своей постройки он назывался церковью Успения Пресвятой Девы Марии[394].
   Затраты на постройку здания составили около 150 тыс. руб. Церковь стояла в самом центре католического кладбища, напротив входа со стороны Арсенальной улицы[395]. Инициатором создания католического кладбища и постройки церкви на нем был приор собора Св. Екатерины отец Доминик Лукашевич. Небольшое по размерам здание было удивительно красивым. В 1877–1878 гг. при здании (также по проекту Н.Л. Бенуа) возвели колокольню. Роспись храма внутри исполнил А.И. Шарлемань.
   В склеп храма перенесли останки архиепископа Игнатия Холовинского, скончавшегося в октябре 1855 г.; позже там же были похоронены митрополиты Римско-Католической Церкви Фиалковский, Гинтовт, Дмоховский и Клопотовский, епископы Станевский и Ивашкевич, а также основатель храма о. Доминик Лукашевич. Недалеко от церкви находилась усыпальница семьи Бенуа. В конце XIX в. при храме организовали приют для престарелых «Поляки в Санкт-Петербурге»[396].
   В соборе Св. Екатерины захоронения не производились, если не считать редчайших исключений. С 1857 г. в соборе сохранялась небольшая часть праха польского короля Станислава Лещинского (1677–1766). В 1704 г., по требованию шведского короля Карла XII, Станислав I был избран королем вместо низложенного союзника России Августа II.
   В своих исторических записках Пушкин уделил большое внимание обоим королям-соперникам. И это было не случайно, ведь родословная поэта по материнской линии имела косвенное отношение к «польскому вопросу». Вот пушкинские строки из «Начала автобиографии»: «Дед ее (матери Пушкина. – а. А.) был негр, сын владетельного князька. Русский посланник в Константинополе как-то достал его из сераля, где содержался он аманатом (заложником. – а. А.), и отослал его Петру Первому вместе с двумя другими арапчатами»[397]. Повествуя далее о том, что Петр I «крестил маленького Ибрагима в Вильне в 1707 году… и дал ему фамилию Ганибал», Пушкин упоминает и о крестной матери своего прадеда: ею была «польская королева, супруга Августа…»[398].
   Вот что говорится о противоборстве Августа II и Станислава Лещинского в «Истории Петра». «Доброжелательствующий Август» (Август Фридрих, король польский)[399] – союзник России в первые годы Северной войны. «Карл ХII скрежетал, но не хотел оставить Польши, не свергнув прежде короля Августа. Он самовластно правил в Польше; примас, многие из знатных и лютеране были на его стороне, – пишет Пушкин. – Но собрание Варшавское (1704 года февраля 14), где первенствовал примас, заключило низложить Августа… Составилась особая, Сендомирская конфедерация в пользу Августа. Петр ободрил ее через письмо… Но Карл назначил неожиданно Станислава Лещинского и приблизил войска к Варшаве. Поляки испугались, и 12 июля избран Станислав 30-ю или 40-а шляхтичами, и то одной Великопольской провинции»[400].
   Повествуя о дальнейших событиях, Пушкин отмечает, что 22 сентября 1705 г. Карл «короновал торжественно Станислава Лещинского»[401], после чего для экс-короля сложилась неблагоприятная ситуация. «Август был в затруднительном положении. Он столь же боялся Карла, как и Петра, – пишет Пушкин. – 16 декабря (1706 г.), прибыв в Лейпциг к Карлу, (Август) предался его воле, обедал у него со Станиславом Лещинским и 20-го подписал вышеупомянутый трактат»[402]. (Первая статья этого трактата гласила: «Августу отказаться от польского престола, признав королем Станислава Лещинского»)[403].
   Однако после Полтавской битвы (1709 г.) положение соперников изменилось с точностью до наоборот. Под напором русских войск Станислав бежал в Померанию: «Лещинский в Померании отказался от короны»[404]; власть в Польше перешла к Августу, «которого ПЕТР объявил законным королем»[405]. Лишенный шведской поддержки, Станислав Лещинский удалился во Францию, где его дочь вышла замуж за Людовика ХV. Вот как Пушкин отзывается о царствовании этого короля: «Судьба французского крестьянина не улучшилась в царствование Людовика ХV»[406].
   Вступив в брак с Марией Лещинской в 1725 г., Людовик ХV в интересах ее отца вел войну за польское наследство (1733–1738 гг.) и приобрел для своего тестя Лотарингию. В 1733 г., по смерти Августа II, Станислава Лещинского снова избрали королем, однако Россия и Австрия протестовали. Русские войска, заняв Данциг, вынудили Станислава удалиться в Лотарингию. В 1766 г. он скончался в Люневилле (Лотарингия) и похоронен в Нанси. Все эти события происходили «при слабом и холодном Лудовике XV»[407], который скончался в 1774 г.
   Тело Станислава I, покоившееся в гробнице в Нанси, выбросили из гроба в годы Французской революции. После поражения Наполеона польские легионеры, возвращавшиеся на родину через Лотарингию, обнаружили остатки гроба и праха короля Станислава, небольшую часть праха привезли с собой и передали варшавскому Обществу друзей науки. После ноябрьского восстания 1830 г., когда Варшаву вновь заняли русские войска, коллекции Общества передали Императорской Публичной Библиотеке в Санкт-Петербурге. Оттуда останки праха короля Станислава I Лещинского (челюсть) попали в собор Cв. Екатерины. Они хранились в небольшой шкатулке с французской надписью на крышке: «Прах короля Лещинского»[408].
   В 1858 г. в соборе Cв. Екатерины торжественно отпевали архитектора Огюста Монферрана – строителя Исаакиевского собора. Его гроб некоторое время находился в крипте храма, а позже отправлен во Францию[409].
   В конце 1858 – начале 1859 гг. в Петербурге появился католический проповедник Сойяр. Петербургская пресса способствовала возникновению ажиотажа вокруг его имени. Стало модным «ходить на Сойяра», и в соборе Cв. Екатерины собирались многие из православных. К этому времени из «моды» вышли административные меры в отношении религии: запрет, высылка и т. п. Увлечение французским проповедником критиковал петербургский владыка Григорий (Петров, 1784–1860; с 1856 г. – митрополит Новгородский и Петербургский). В этом явлении он видел «не только легкомыслие русского общества, но и шаткость его в Православии»[410].
   В 1873 г. в Санкт-Петербург из Могилева архиепископом Антонием (Фиалковским) была перенесена резиденция архиепископа вместе с капитулом и Духовной семинарией. Собором митрополии был сделан, однако, не храм Cв. Екатерины, а специально открытый вблизи Измайловского православного собора в 1-й роте Измайловского полка собор Успения Пресвятой Девы Марии[411].
   В 1884 г. при соборе Cв. Екатерины организовано Римско-католическое благотворительное общество. Обществом тогда же открыли приют Святой Марии для пожилых женщин, интернат при школе для мальчиков и посреднический комитет для ищущих работу, так называемый «Комитет труда». В деятельности Комитета участвовали директор Путиловского завода Игнатий Ясюкович и профессор Лесного института Александр Руцкой[412].
   На 1865 г. при соборе Cв. Екатерины трудились 14 человек духовенства, окормлявшие паству, насчитывавшую 24 172 прихожанина. Храм по-прежнему числился за Могилевской епархией[413].
   В 1889 г. при соборе св. Екатерины открыли бесплатную начальную школу для девочек, в которой к концу XIX в. обучалось около 200 воспитанниц.[414] Благотворительная деятельность прихода постоянно расширялась. В 1896 г. один из священников собора Св. Екатерины, о. Антоний Малецкий, приобрел участок земли на Кирилловской улице. Здесь по его инициативе устроили Убежище (приют) для мальчиков Римско-католического благотворительного общества[415]. Одновременно с постройкой самого Убежища здесь возвели каплицу во имя Святого Сердца Марии. Проникновенные проповеди о. Антония Малецкого посещали многие проживавшие в районе Песков католики. Небольшой приют для бездомных детей, организованный о. Антонием, вскоре значительно вырос[416].
   В 1891 г. французская община устроила в помещении собора Св. Екатерины, левее входа, каплицу Божией Матери Лурдской с ее статуэткой. С 1892 г. собор управлялся светскими ксендзами; первым из них был о. Винцент Швидерский (1892–1893 гг.). При нем оба жилые дома по сторонам собора, выходящие на Невский проспект, в 1893 г. надстроили по проекту академика архитектуры А. Клевшинского 4-м и 5-м этажами, что исказило стройную композицию ансамбля: собор Св. Екатерины уже не так выигрышно смотрелся в обрамлении массивных зданий.
   С 1893 по 1901 г. приход Св. Екатерины возглавлялся ксендзом Эразмом Ключевским; до этого за участие в восстании 1863 г. Ключевского сослали на каторгу, и он провел там на поселении более четверти века[417].
   Так начиналось XX столетие – «век – волкодав»…

Собор св. Екатерины в 1900–1930-е гг

   Пример такого рода приводится в «Энциклопедии права» (Киев, 1901), принадлежащей перу князя Е.Н. Трубецкого. В те годы в России существовал закон, согласно которому в Академию Генерального Штаба не принимались офицеры, женатые на католичках. «Недавно возникло затруднение по поводу принятия в Академию офицера, женатого на черкешенке католического вероисповедания, – пишет Е.И. Трубецкой. – В виду того что законодатель, очевидно, имел в виду лишь полек, закону дано было ограничительное толкование, и офицер был в конце концов принят»[418].
   «Манифест о веротерпимости», изданный в 1905 г., отменил многие ограничения для инославных, и католики, жившие в России, использовали открывшиеся перед ними возможности. В начале XX в. Католическая Церковь имела в России 12 епархий; в Санкт-Петербурге действовало 8 католических соборов и не менее 10 приходских и домовых церквей[419]. В храме Св. Екатерины установили большой оргáн фирмы «Валькер»; здесь постоянно звучала музыка, давались концерты духовной музыки.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

253

254

255

256

257

258

259

260

261

262

263

264

265

266

267

268

269

270

271

272

273

274

275

276

277

278

279

280

281

282

283

284

285

286

287

288

289

290

291

292

293

294

295

296

297

298

299

300

301

302

303

304

305

306

307

308

309

310

311

312

313

314

315

316

317

318

319

320

321

322

323

324

325

326

327

328

329

330

331

332

333

334

335

336

337

338

339

340

341

342

343

344

345

346

347

348

349

350

351

352

353

354

355

356

357

358

359

360

361

362

363

364

365

366

367

368

369

370

371

372

373

374

375

376

377

378

379

380

381

382

383

384

385

386

387

388

389

390

391

392

393

394

395

396

397

398

399

400

401

402

403

404

405

406

407

408

409

410

411

412

413

414

415

416

417

418

419

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →