Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

TDK расшифровывается как Tokyo Denki Kogaku.

Еще   [X]

 0 

Львиная стража (Вайн Барбара)

Некогда в Италии была похищена молодая жена одного из самых богатых парфюмеров страны. Похититель по имени Александр почему-то называл ее Принцессой и требовал огромный выкуп. Но, получив деньги, он неожиданно отказался от них и отпустил свою жертву. Та после скорой кончины супруга немедленно уехала в Англию и вышла замуж за другого богача. И вот, спустя годы, Александр приехал на Британские острова – с одной лишь целью: вновь похитить Принцессу…

Год издания: 2015

Цена: 149 руб.



С книгой «Львиная стража» также читают:

Предпросмотр книги «Львиная стража»

Львиная стража

   Некогда в Италии была похищена молодая жена одного из самых богатых парфюмеров страны. Похититель по имени Александр почему-то называл ее Принцессой и требовал огромный выкуп. Но, получив деньги, он неожиданно отказался от них и отпустил свою жертву. Та после скорой кончины супруга немедленно уехала в Англию и вышла замуж за другого богача. И вот, спустя годы, Александр приехал на Британские острова – с одной лишь целью: вновь похитить Принцессу…


Барбара Вайн Львиная стража

   Barbara Vine
   Gallowglass

   © 1990 by Kingsmarkham Enterprises Ltd.
   This edition published by arrangement with United Agents LLP and The Van Lear Agency LLC

   © Павлычева М. Л., перевод на русский язык, 2014
   © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015
* * *
   Посвящается Пэт Кавана
   Большая часть легших в основу этого романа сведений о похищениях людей в Италии почерпнута из «Бизнеса на похищениях людей» Марка Блеса и Роберта Лоу, «Пелхэм букс», 1987.

Глава 1

   – А что это значит? – спросил я. – «Виа Кондотти», как это переводится?
   – Улица Похищений.
   – Серьезно? – сказал я. – Неужели это так переводится?
   Он лишь рассмеялся в своей обычной манере. Затем продолжил свою историю, первую из рассказанных мне. Если у тебя магазин на Виа Кондотти, сказал он, значит, ты успешен, ты богат, витрина на самой модной улице Рима – это верный признак благосостояния.
   Булгари, ювелиры, тоже там. Один из членов семейства Булгари был похищен в 1975 году и отпущен за выкуп в шестьсот пятьдесят тысяч фунтов. Ну, платили в итальянских деньгах, сказал Сандор, но сумму назвали в фунтах. Через восемь лет похитили еще двоих из этого семейства и выпустили после того, как за них заплатили один и три четверти миллиона фунтов. Если пойдешь дальше по улице, то придешь к Пьятелли. Они продают мужскую одежду. Барбару Пьятелли похитили и где-то держали почти год, прежде чем освободили за пятьсот тысяч фунтов.
   На другой стороне – Пиранезо, парфюмер. Сандор спросил у меня, слышал ли я когда-нибудь о духах с таким названием. Я ответил, что нет, естественно, никогда не слышал о таком парфюме, не говоря уже о том, чтобы душиться им.
   – Он тоже был похищен? – произнес я.
   – Не он, его жена.
   – И что с ней стало?
   Голос Сандора зазвучал мечтательно, как будто в мыслях он был далеко-далеко.
   – Дело было в конце Эры киднеппинга. Всего пять лет назад. Золотой век киднеппинга закончился – даже в Италии.
   Я посмотрел на него, ожидая продолжения. Ведь это же не история, верно? Что-то вроде вступления, экскурса в прошлое… Это даже отдаленно не похоже на историю о сеньоре Санта-Анне, или о Личникоффе, когда есть начало и конец. Откуда-то я уже понял, что нельзя просить Сандора продолжать, если он не хочет, – ничего хорошего из этого не выйдет; я понял, что должен предоставить ему решать, когда ее рассказать. Возможно, он захочет продолжить, а может, никогда больше не упомянет о ней. Сандор прикурил сигарету и откинулся на подушку, полуприкрыв глаза. Я наблюдал за ним, уже три или четыре дня опьяненный любовью. Я ощущал внутри трепет своей любви, и когда я наблюдал за ним, этот трепет начинал бурлить и усиливался, как будто пытался вырваться через мой рот криком. Я прикрыл рот рукой и продолжил наблюдать.
   На следующий день мы вышли в город. Наверное, это был первый раз, когда Сандор решил прогуляться со мной, показать мне город, в котором я родился, но который никогда не видел. Мы поехали на метро, чтобы я снова освоился в этом виде транспорта, и я видел, как Сандор смотрит на меня, проверяя, в порядке ли я. Оксфорд-стрит и снег, кружащийся на ветру, таящий на теплом тротуаре.
   – Совсем не Виа Кондотти, – сказал он.
   Я не знаю, что он имеет в виду. Здесь много магазинов и людей. Возможно, Сандор имел в виду деньги – вокруг ощущался голод до вещей, но не до денег, на которые их можно купить. Мы зашли в большой универмаг. Там по запаху можно было найти отдел, где продаются духи, пудра, кремы и прочие штучки такого рода. Наверное, представил я, так ощущаешь себя в каком-нибудь незнакомом месте, когда идешь к тропическому саду, но еще не видишь его. Сандор подвел меня к прилавку, где все имело название «Князь Пиранезо». С одной стороны были товары для женщин, с другой – для мужчин. Девушка с хрустальным флаконом в руке брызнула духами на меня и на Сандора, и тот, к моему величайшему изумлению, кажется, не выразил недовольства и не рассердился. Он даже поднес запястье к лицу, понюхал и растянул губы в слабой улыбке.
   Продукция для женщин была выполнена в бледно-голубой цветовой гамме, для мужчин – в красной. Такие дорогущие притирания нельзя переводить на лицо, их нужно есть. Изображений князя нигде не было, только моделей – девушек и одного молодого человека, который показался мне похожим на Сандора. Когда я сказал ему об этом, он нахмурился и покачал головой. То, к чему он привлек мое внимание, представляло собой крохотную фотографию в золотой овальной рамке. Фотография – девушка с густыми золотистыми волосами, собранными в высокую прическу и украшенными нитками жемчуга, – помещалась на крышке большой пудреницы. Сандор буквально ткнул меня носом в нее, чтобы я мог получше рассмотреть снимок.
   Мы пробыли там так долго, что девушка с хрустальным флаконом обрызгала нас духами снова, однако на этот раз Сандор проявил недовольство. И нахмурился.
   – Пошли, малыш Джо, – сказал он мне. – Пока хватит.
   Я уже почти неделю жил в номере Сандора в «Шепардз-Буш», когда все это случилось. Это дало мне пищу для размышлений на вечер, пока он читал. Именно тогда у меня вошло в привычку размышлять о прошедшем дне и, возможно, о предыдущем и критически оценивать то, что произошло за день, и то, чему Сандор научил меня. Кроме того, я узнавал новые слова и прокручивал их в голове. Довольно большая комната с двуспальной кроватью, со стулом и со штуковиной, называемой chaise-longue[1], находилась на верхнем этаже здания. Сейчас, рассказывая о том времени, я думаю, что chaise-longue было первым новым словом, которому меня научил Сандор. Что-то вроде канапе, очень жесткое и неудобное, со спинкой, похожей на раздутое изголовье кровати, – вот что такое chaise-longue. Мне пришлось спать на нем первые несколько дней, но после того, как я провел с ним неделю, идя на мелкие уступки, Сандор, лежа на кровати, сказал:
   – Можешь перебраться сюда, ко мне.
   Я спал на краешке, чтобы не касаться его ночью. Я бы с радостью прикасался к нему по ночам, просто обнимал бы, без вольностей, без секса. Это стало бы для меня счастьем, но это было невозможно. Один раз я нечаянно прижался к нему. Он тут же проснулся и начал говорить ужасные вещи; его обвинения ранили меня в самое сердце, а потом он ударил меня по лицу, сначала по одной щеке, потом по другой, причем сильно, как прикладом ружья. Думаю, мое подсознание держит воспоминания о тех словах и тех ударах в боевой готовности, чтобы по ночам, если мое тело слабеет от сна и желания, у меня в голове начинал звучать набат, будил мои мышцы, и они прогоняли желания.
   К этому времени я уже понял, что испытываю к Сандору. Это была, естественно, благодарность и восхищение тем, как он выглядит и как говорит. Но еще была и любовь. Я чувствовал, что всю жизнь искал кого-то, на кого можно было бы обратить свою любовь, что этот некто всегда ждал меня и что он – Сандор. Конечно, я любил и до сих пор люблю Тилли, хотя не виделся с нею много месяцев, но то, как я люблю Сандора – пусть это прозвучит дико, потому что он всего на два года старше меня, – в общем, думаю, так ребенок любит своего отца. Дома с Мамой и Папой мы не говорили о любви, это слово не произносилось. Говорили, что человек тебе «приятен», или он «нравится», или, в крайних случаях, по выражению Мамы, «вызывает глубокую привязанность», но о любви речи не было. Думаю, они считали, что «любовь» – это нечто, связанное с сексом, а секс для них был тем, чем занимаются в темноте или используют как объект для шуток.
   Гораздо труднее понять, что Сандор видит во мне. В настоящий момент у меня нет желания думать о тех главных вещах, которые превратили меня в то, что я есть, и в первую очередь о том, от чего меня спас Сандор, но мне совсем не трудно признаться себе в том, что у меня нет образования, которым можно было бы хвастаться, нет знаменитых предков, и, если уж совсем честно, мне нечего дать другим. То есть нечего предложить. У меня есть только любовь, но вряд ли это то, что нужно Сандору. Возможно, дело в моей глубокой привязанности – Мамины слова – и в моей готовности подчиняться ему. Или, возможно, ему нужен слуга. Я, конечно, обязан ему жизнью, потому что в тот раз он спас мне жизнь и объяснил, что это значит: принадлежать ему и делать все, что он говорит.
   В последний раз Сандор велел мне отрастить бороду. Не помню, сказал он об этом до того, как рассказал следующую историю, или после. Думаю, это не имеет значения. В то время я воспринял это как пример способности Сандора читать мои мысли. Меня слегка смущала необходимость бриться одноразовым станком «Бик», такой оранжевой пластмассовой штуковиной, продававшейся в упаковке по десять штук. Сандор же брился прадедушкиной опасной бритвой и делал это очень элегантно и ловко. Как будто давал мне лазейку.
   – Я никогда не носил бороды, – сказал я.
   – Тем более есть повод отрастить, малыш Джо, – сказал он.
   У меня внутри разливается тепло, когда он называет меня вот так. Никто никогда меня так не называл. Я не малыш, я такого же роста, как он, почти шесть футов[2], но его обращение очень похоже на отеческое, так обращаются к сыну. Я пошел взглянуть на себя в зеркало.
   Я очень тощий и длинноногий. Редиска с ножками, говорит Сандор, – довольно забавная ассоциация. У меня такие же темные волосы, как у него, но жидкие и вьющиеся, не густые, прямые и блестящие, как у него. Да и кожа у меня слишком бледная для такого цвета волос. У меня бледно-голубые глаза под покрасневшими веками, и Сандор говорит, что я «скорбный и хрупкий», так в Библии описывается одна женщина. Не очень лестно такое слышать, но я знаю, что отнюдь не красив. Длинная такая жердь с длинной шеей – вот как я выгляжу.
   Я стал бриться с тринадцати лет, четырнадцать лет назад. Однажды Папа привел меня в ванную и плотно закрыл за нами дверь, как будто собирался показать мне нечто неприличное. Он дал мне один из этих одноразовых станков и сказал, что с завтрашнего утра пора начинать бриться. Я ни разу не подверг сомнению его слова, просто стал бриться каждый день, хотя моему голому лицу с маленьким подбородком хоть какая-то растительность пошла бы на пользу. Должно быть, прошла неделя после того, как я выбросил свою бритву, и сейчас у меня на подбородке, щеках и верхней губе уже выросла темная шерсть. Хотя шерсть – это у животных; с бородой я, думаю, стал больше походить на человека.
   После князя Пиранезо было еще три истории: одна о том, как прятали драгоценности ганноверской короны после прихода пруссаков, еще одна – о пожилой паре, у которой была обезьянья лапка, они загадали на ней желание и оживили своего умершего сына, но из страха не впустили его[3]. Еще Сандор рассказал мне о сеньоре Санта-Анне. Она была женой диктатора Мексики, и однажды, когда она в сопровождении фрейлины и ливрейных лакеев выехала из дома в карете, на нее напали бандиты.
   – Что значит ливрейный? – сказал я.
   – Лакей в богато украшенной униформе, – сказал Сандор, – и в напудренном парике, полагаю.
   Бандиты хотели отомстить генералу Санта-Анне, поэтому они заставили даму и ее людей, в том числе лакеев-дуралеев, раздеться и голыми ехать в Мехико. Они не причинили им вреда, просто заставили раздеться. Генерал так разозлился, что объявил награду за голову главаря – он хотел положить ее к ногам жены. Но главаря так и не поймали, зато пострадали сотни невинных людей, которых казнили через отрубание головы.
   Жестокая история, правда? У Сандора все истории такие, полны мрачных событий и боли, и при этом захватывающие. Прошло четыре дня, и я задался вопросом: а будет ли еще одна? Интересно, спросил я себя, услышу ли я продолжение о Риме, и об улице Похищений, и о князе. На ужин у нас была еда из индийского ресторана и бутылка красного vino, и Сандор лежал на кровати и читал книгу под названием «Золотая ветвь»[4] какого-то там сэра Джеймса. Он накрылся старой розовато-серой простыней. Вы когда-нибудь замечали, что, когда шторы, покрывала и прочие вещи в таких местах, как меблированные комнаты «Шепардз-Буш», старятся, они всегда приобретают вот такой цвет? Наверное, это от пыли, и от некачественной стирки, и от солнечного света, и снова от пыли. Друг Тилли, Брайан, тот, который был в Индии, рассказывал мне, что розовато-серый – это цвет ковриков у нищих.
   У Сандора было удивительное лицо, такое не забудешь. Один раз увидишь Сандора и больше ни на кого смотреть не захочешь. Во всяком случае, я так чувствую. Он не отличался привлекательностью. Вы тут же спрашиваете: если он не привлекателен, то что я подразумеваю под привлекательностью? Именно это я и подразумеваю. Большой рот с полными губами, большой нос, отвисшие и слишком впалые для человека, не достигшего тридцати лет, щеки, запавшие карие глаза – я таких темных никогда не видел, – тяжелая и чисто выбритая нижняя челюсть, похожая на острое лезвие. Это лицо становится прекрасным, когда он улыбается, особенно когда он улыбается именно тебе, а в последнее время Сандор мне улыбался очень часто. Волосы у него короткие, очень темные и густые, и одна прядь ниспадает ему на лоб. У него удивительной красоты руки, с длинными и тонкими пальцами, но не похожие на женские, потому что суставы крупные, а подушечки плоские.
   Он отложил книгу, раскрытую, положил ее обложкой вверх, потому что никогда не пользуется закладками. А вот Мама вкладывала закладки даже в журналы, представляете? Сандор просто положил раскрытую книгу на пол, с улыбкой посмотрел на меня и сказал, что настало время рассказать мне часть той истории, которую он начал рассказывать, но так и не закончил.
   – Пусть это будет нашим сериалом, – сказал он. – Нашей мыльной оперой, если хочешь; она будет напоминать тебе о том, чего тебе недостает.
   Он знает, что мне недостает телевизора, хотя я никогда об этом не говорил, – просто упоминал, что привык смотреть телик. Именно это я и сказал ему, когда он спросил, чем я занимался. А что еще я мог сказать? Но истории мне тоже нравятся, даже больше, а сидя рядом с ним, я воспринимаю их как сказки на ночь. Сандор не мог рассказывать без сигареты. Это мне тоже нравится, хотя я не люблю их запах, потому что точно так же пахло, когда отец – мне тогда было три или четыре – закурил сигарету, а потом подозвал меня к себе и усадил на колено. Сандор затягивался очень глубоко, поэтому дым долго выходил из его рта, и казалось, что он никогда его не выдохнет и дым останется внутри, и он будет выдыхать огонь и серу.
   Сандор откинул голову на стену – у кровати не было изголовья – и закрыл глаза. Улыбка исчезла с его губ.
   – Князь, – сказал он, – был стар, когда началась наша история. В ней он у нас будет Принцем.
   Я уже научился определять, когда он хочет, чтобы я задал вопрос.
   – Что значит стар?
   – Мы молоды, – сказал Сандор, и я понял, что эти слова доставили ему массу удовольствия. Он словно просмаковал эти слова. – Мы молоды, малыш Джо. Я хочу оставаться молодым вечно, а ты? – Я не ответил; я никогда об этом не думал, просто жил, и, по моему разумению, этого было достаточно. – Он был стар не только по нашим меркам, а по общим. Он был дважды женат. С одной женой он развелся, а другая умерла. У него были внуки, и к тому моменту они тоже были в преклонном возрасте. Таком, что вполне могли сойти за родителей Принцессы.
   – Какой принцессы? – сказал я.
   – Она была красивейшей женщиной в мире. – Сандор посмотрел на меня, как будто ожидая от меня возражений. Я просто кивнул. – А еще она была обычной маленькой девочкой, – сказал он, – вернее, была ею до поры до времени. Она родилась в деревушке на берегу моря. Ты хочешь спросить, в Италии ли, – но нет, не в Италии. Здесь, в Англии. Она была англичанкой. Когда князь Барнаба ди Пиранезо впервые увидел ее, она была знаменитой моделью, и ее лицо было на обложках всех журналов, хотя ей исполнилось всего двадцать два. А ему – шестьдесят восемь, но он был очень богат. Ты когда-нибудь слышал о ящерице-ядозубе, малыш Джо?
   – Кажется, – сказал я, – это было в передаче о природе по телику.
   Мой ответ вызвал у него смех.
   – Тогда ты помнишь ее чешуйчатую морду, крохотные выпуклые глазки и жирное тело с розово-черными бородавками. Она очень красиво называется на латыни, эта ящерица. Heloderma horridum. Наш Принц выглядел именно, как H. Horridum, но Принцесса все равно вышла за него. Это тот же случай, что с Красавицей и Чудовищем, только это чудовище никогда не превратилось в прекрасного юного принца. Он уже был принцем – ведь он носил титул князя, – а для превращения, видишь ли, нужно нечто большее, чем женитьба. Предполагается, что нужна любовь, но я думаю, что там ее не было.
   – Именно ее и похитили? – сказал я.
   – О да, но пока ее еще не похитили. До этого еще несколько лет. – Сандор прикурил еще одну сигарету и несколько мгновений молчал. Я решил, что это конец первой серии, поэтому для меня стало почти шоком, когда он снова заговорил, на этот раз каким-то резким, грубым голосом. – У них было три дома. Один в Париже. Еще у них была большая квартира в Риме и дом на тосканских холмах недалеко от Флоренции. Принцу уже было семьдесят, у него сдавало сердце, но он все еще являлся большим боссом в бизнесе. Все еще был председателем – или как называется эта должность в парфюмерной империи Пиранезо – и имел офисы в Риме и Флоренции и магазины в Лондоне, Нью-Йорке, Париже, Амстердаме и один, естественно, на Виа Кондотти, на улице Похищений. Он находился там, в Риме, когда все случилось, когда ее похитили.
   Я спросил, кто и когда похитил ее. Какие-то калабрийцы, сказал он. Знаю ли я, что из калабрийцев получаются лучшие похитители? Это общеизвестный факт в Италии. А я даже не знаю, что такое калабриец – для меня это звучит похоже на ядозуба. Но я всего этого не сказал. Я попросил, чтобы он продолжал, и Сандор сказал:
   – Пока хватит. Продолжение следует.
   – Ты бы записывал свои истории, – сказал я. – Из тебя, Сандор, мог бы получиться писатель.
   Его лицо вдруг стало грустным, и он покачал головой: – У меня нет дара своеобразия. – А потом он сказал нечто лестное, нечто такое, что пробудило во мне желание прижаться к нему, чего я, естественно, сделать не мог. – Жаль, что у меня нет твоего воображения, малыш Джо.
   Но он иногда все же что-то пишет. Он пишет письма. У него очень красивый почерк; линии, направленные вверх, он выводит тонко, а вниз – с нажимом, и буквы у него заостренные и очень ровные. Сандор послал меня купить бумагу и конверты, но был не очень доволен тем, что я принес. Написанное письмо он отправил сам, а потом пошел в библиотеку. В библиотеке Сандор пробыл долго-долго, он сам мне так сказал, хотя не признался, зачем туда ходил.
   Мы никогда не получали писем. Это не совсем правда, потому что иногда, не очень часто, Сандор получал письмо от матери. Она живет в Норидже. Когда от нее приходит письмо, он открывает его не сразу, и его лицо становится пустым, когда он его читает.
   – Я, малыш Джо, человек на довольствии, – однажды сказал он, прочитав очередное письмо матери. – Знаешь, что это такое? – Тогда я не знал. – Это человек, которому семья платит за то, чтобы он держался подальше от дома. Как ты думаешь, твои согласились бы платить тебе, чтобы ты не возвращался? Стоит попробовать.
   – У них нет денег, – сказал я, но мой ответ не означал, что они отказались бы платить, если бы деньги были. Если б можно было получить грант, чтобы превратить своего сына в человека на довольствии, они бы первыми заполнили заявление.
   Кроме писем от матери Сандора, больше никакой корреспонденции мы не получали. Слышали, как приносят почту, но не утруждали себя тем, чтобы специально спуститься за ней вниз, и забирали по пути. Однако после того, как Сандор написал первое письмо, он стал следить за тем, когда приносят почту. Вряд ли он ждал ответа, хотя я могу и ошибаться. Потом, в течение длительного срока, он написал еще несколько писем и только в марте сказал, что собирается переезжать. Не «мы», а «он».
   – В Восточную Англию, чтобы быть поближе.
   Я спросил его, поближе к чему. Сандор не любит, когда его о чем-то расспрашивают; он разрешает задавать вопросы только, как он говорит, на академичные темы. И еще – когда он, рассказывая историю, делает паузу и слегка приподнимает брови. Он не любит, когда его просят объяснить, что он сказал, но при этом сам, кажется, провоцирует на вопросы. Тогда он мне не ответил.
   – Мне нужна машина. Где мне взять машину?
   – Можешь купить ее или украсть, – сказал я.
   – Или одолжить. – Сандор пристально смотрел на меня, и в его глазах таилась усмешка. – Что это с тобой? Почему у тебя так вытянулось лицо?
   – А как же я? – сказал я. – Что будет со мной?
   – Ты, естественно, поедешь со мной.
   Вот тогда я впервые увидел те особые вещи, которые Сандор возил с собой: его собственность, движимое имущество. У него была дорожная сумка, набитая автомобильными номерами, и «дипломат», полный вырезок из газет. Ну, не только вырезок, там еще хранились фотографии и целые журналы. «Дипломат» случайно открылся, вот так я и узнал.
   – Это личное.
   Сандор произнес это хриплым, резким тоном, который я ненавидел. Но он успокоился, когда я закрыл «дипломат» и запер его, и рассказал мне историю о некоем князе Личникоффе, которого во время революции повесили на фонарном столбе. Неудивительно, что я иногда не чувствую разницы между выдумкой и правдой. В старой сумке, похожей на портфель, я нашел его паспорт. Он опять читал и не видел, как я рассматриваю документ. Новость, что его на самом деле зовут не Сандором, а Александром, стала для меня своего рода потрясением. В паспорте было много печатей, главным образом итальянских, но самая последняя – четырехлетней давности.
   Мы уехали из Лондона на следующий день, прихватив все наши пожитки, в основном вещи Сандора, потому что у меня практически ничего не имелось. Я был нагружен ими, как осел, – или как лакей-дуралей.
   – Похоже на название паба на Мейфэр, – сказал Сандор. – «Счастливый дуралей», Брутон-стрит, Запад-1.
   – Ну да, я действительно счастлив.
   Он улыбнулся:
   – Это я должен быть счастлив.
   С Ливерпуль-стрит поезд привез нас в Эссекс. Я никогда не путешествовал, практически нигде не бывал. Естественно, у меня не было паспорта, я даже не получал водительские права, хотя умел водить машину не хуже других. Дело в том, что я не из тех, кто способен выполнить тест, ответить на экзаменационные вопросы или пройти через другие испытания, не говоря уже о том, чтобы сдать их. На сельские просторы опускалась темнота, хотя еще не наступил вечер. Все вокруг выглядело серым, продуваемым ветрами и недружелюбным.
   В Колчестере нам нужно было делать пересадку, и мы прождали полчаса.
   – Это самый холодный вокзал во всей Восточной Англии, – сказал Сандор. – Серьезно, это общеизвестный факт.
   Он рассказал мне историю; она была, по его словам, из «Тысячи и одной ночи». В ней говорилось об одном восточном дядьке, который хотел защитить свою дочь от мужчин, поэтому запер ее в коробке, коробку спрятал в ларец, ларец – в сундук, а потом выбросил ключ от сундука в море. Но ей все же удалось выбраться, и она встретила своего возлюбленного, и они убежали и жили счастливо до конца дней. Сандор сказал, что главная мысль истории в том, что, как бы тщательно людей ни запирали, они все равно выберутся, если очень этого захотят. Я ничего не сказал, но усомнился в том, что на практике такое возможно. Если бы все было так просто, никто не сидел бы в тюрьме.
   Пока мы там стояли, проехал нориджский экспресс. Он идет от Лондона до Нориджа без остановок, и у него скорость под сто миль в час[5]. Мы узнали об этом от голоса, который сообщает о прибывающих поездах. Голос сказал: «Пассажиры второго перрона, просьба отойти от края платформы. Отойдите дальше от края платформы».
   А потом мимо вихрем пролетел поезд. Только этими словами не описать, на что это было похоже; сомневаюсь, что я вообще смог бы это описать. Он с ревом прогрохотал мимо, и платформа содрогнулась. Толпа отшатнулась, как волна, и самое удивительное было в том, что все улыбались друг другу. Сандор улыбался, и я тоже. Не знаю почему – может, потому, что в этом экспрессе было нечто торжествующее, нечто необыкновенное и радостное, то, что открывало дорогу в новые миры, прочь от заурядного старого города, где жила мать Сандора.
   – Это великий поезд! – сказал Сандор, вернее, проорал, перекрикивая рев.
   Наш поезд тащился к другому перрону. Контраст был разительным, это напоминало шутку, и люди тоже заулыбались. Сандор устремил на меня осторожный взгляд.
   – Это не вызвало в твоей памяти нечто, что ты хотел бы забыть? – сказал он.
   – Нет, – сказал я, – не вызвало.
   Хотя на самом деле вызвало.

Глава 2

   Я долго хворал. Не хворал, сказал бы Сандор, а болел. Ты же не американец. Так говорят американцы, для них это правильно, но ты-то англичанин. В общем, я болел, хотя слово «хворать» лучше отражает то, что со мной было. Я периодически лежал в больнице, и это длилось годами.
   Люди говорят, что они в депрессии, когда подразумевают, что чувствуют себя плохо, без сил, подавленно. Они не знают, что их угнетает. Настоящая депрессия – это совсем другое. Это когда у тебя ничего нет, когда все уходит: желания, потребности, воля, привязанность, надежда, страсть. Не смейтесь – страсть! Это когда ты больше не можешь принять решение, причем любое, например, вставать и идти в ванную или нет. Или взять чашку и отпить чаю или просто сидеть и смотреть на нее. Это когда ты не хочешь ничего и ничего не можешь делать и при этом не желаешь, чтобы в тебе поднялось нечто противоположное нежеланию, что бы это ни было, и ты не испытываешь ни гнева, ни страха, ни даже паники.
   И это не самое плохое. Ты погружаешься глубже. Ты погружаешься туда, где не видишь цветов и не слышишь, как люди обращаются к тебе, и в твоей голове что-то плещется, когда ты двигаешься. Это вода, там целый бак воды, грязной от машинного масла, плавающего на поверхности радужной оболочкой. Это единственные цвета, которые ты можешь видеть, радужные круги масла на грязной воде, плещущейся у тебя в голове.
   Но нет смысла продолжать об этом. Ничего из этого у меня не повторялось после того, как я познакомился с Сандором, хотя наблюдались другие явления. Как бы то ни было, в больнице мне становилось лучше. Медленно, но я поправлялся. Депрессия – единственная из головных болезней, с которой врачи могут справиться, а справляются они с помощью наркотиков. Говорить о так называемых специалистах, невропатологах, психиатрах и прочих, более чем бесполезно. А вот наркотики действительно помогают. Для меня проблема заключалась в том, что они выписывали меня до окончания лечения. Все из-за сокращения выделяемых средств, естественно. Фондов не осталось, и они закрыли четыре палаты.
   Нет, они всего этого не говорили. Это Сандор объяснил мне насчет сокращений. Они сказали, что я подошел к тому этапу, когда все зависит от меня, что они сделали все возможное, и теперь я должен принять от них эстафету и помочь самому себе. Местные социальные службы окажут мне всестороннюю поддержку. Я спросил, что они подразумевают под местными? И они сказали, что у меня есть дом и родители, не так ли? Вот туда я и отправлюсь.
   Забавно: если уж ты не проявил никаких особенных талантов, друзья любят тебя сильнее, когда ты оказываешься неудачником по жизни. Потому что теперь им нечему завидовать и не с чем соперничать. Для родителей все наоборот. Родители хотят иметь успешных детей с кучей дипломов и высокими зарплатами. Сандор говорит, что это потому, что они через детей заново проживают свою жизнь и хотят видеть собственный успех. Субсти… не помню, как дальше; в общем, он использовал примерно такое слово. Человек не может завидовать самому себе и быть собственным соперником. Как бы то ни было, Маме и Папе я оказался не нужен. Естественно, они этого не сказали. Они аж наизнанку выворачивались, чтобы продемонстрировать свое понимание и стремление помочь – во всяком случае, пока дома был соцработник.
   Прошло много времени с тех пор, как я жил дома. Папа превратил мою спальню в темную комнату, а в спальню Тилли они пустили жильца. Я спал на кушетке – прости, Сандор, на диване, – в гостиной. Я, собственно, не возражал; бывало, я спал и на полу, и в гараже. Едва мы трое оказались одни, они сразу расставили точки над «i». Например, меня выдворили на диван.
   – Для тебя, Джо, диван вполне сойдет, пока ты не подыщешь себе собственное жилье.
   Что она имела в виду? Пока я не получу ипотеку? Пока я не найду работу топ-менеджера и прилагающийся к ней дом? Я бы переехал к Тилли, если бы мог. Если бы у нее была хотя бы одна комната, она разделила бы ее со мной, я знаю. Но Тилли и ее приятель уехали на кемпере[6] в Бельгию, не знаю зачем. Я не знаю, что она там нашла – или он. В родительском доме ее имя никогда не упоминалось. Она покинула его, чтобы жить с мужчиной без брака, и этого было достаточно. Они не знали, что с тех пор она жила с еще двумя, а сейчас, с последним своим приятелем, обитала в каком-то кемпинге. Мама четко выразилась на этот счет:
   – Когда Мэтти образумится, решит вести достойную жизнь и начнет уважать саму себя, тогда она сможет вернуться, и мы всегда будем ей рады.
   Я все еще сидел на своих таблетках и, возможно, из-за этого больше не погружался в маслянистую воду. Большинство называет депрессией то состояние, что было у меня тогда: апатия, безразличие ко всему и ощущение, что ничто не имеет значения. Я ни с кем не общался, кроме Мамы, Папы и жильца. Все мои друзья куда-то разъехались. Жилец, студент старших курсов колледжа, изучавший нечто под названием «натуропатия»[7], сказал, что у меня шизофрения из-за неправильного питания, в котором недостает сырой пищи. Думаю, он боялся меня. Он обычно подскакивал, когда я входил в комнату.
   Однажды Папа сказал:
   – Полагаю, мы все знаем, что пришло время тебе, Джо, сдвинуться с места. Даже если бы ты был нашим родным ребенком, мы сказали бы то же самое. – «Даже если бы ты был нашим родным…» – В жизни любого человека наступает момент, когда он должен встать на ноги.
   Они не могли вышвырнуть меня из дома. Не могли, если я не хотел уходить. Разве только вызвав полицию. Если оглянуться назад, они вполне были на это способны.
   Ну, уж коли быть абсолютно честным, на самом деле я не думал о самоубийстве. Ну, не до такой степени, чтобы сказать себе: «Я сделаю это вот таким-то способом, в четверг, в такое-то время, я напишу записку и сделаю». Все было совсем не так. Я действительно чувствовал, что все безнадежно. Да, я так себя чувствовал – мне все было безразлично; я мог перейти улицу, не поглядев по сторонам, проглотить все оставшиеся таблетки и посмотреть, что из этого выйдет. Но все же я этого не делал. Я ушел. Однажды во второй половине дня я вышел из дома, никому ничего не сказав и не зная, куда иду. В кармане у меня было около восьми фунтов. Сандор говорит, что в тот момент я стал стереотипом человека, которого Министерство здравоохранения, вышвырнув из психиатрической больницы, превратило в нищего.
   Стоял ноябрь, было очень холодно. Побродив какое-то время, я пожалел о том, что не прихватил отцовскую куртку, которая висела на вешалке. Папа ушел на работу в плаще с утепленной подкладкой. В нашей семье зимнюю одежду не надевают до декабря и носят до мая. Это одно из правил. Я жалел, что не взял ее, но вернуться не мог. Я не знал, куда направляюсь, я не мог придумать, у кого бы переночевать. Мне казалось, что нужно найти таких же, как я, и остаться с ними.
   Таких я нашел на Набережной. Никто ничего мне не сказал. Они готовились к ночи, кутаясь в газеты, старые пальто, одеяла. Одна старуха забралась в картонную коробку из-под посудомоечной машины. Я не был экипирован для того, чтобы провести ночь на улице, и подумывал о том, чтобы податься куда-то еще, но идти было некуда. Потому что худшим из всего был холод. Я нацепил на себя все, что нашел в своем рюкзаке, но этого оказалось мало. Ранним утром я купил себе чашку чаю и датскую булочку, но никак не мог развернуть целлофан, в который была упакована булочка, – так у меня замерзли пальцы. Пришлось рвать его зубами.
   Когда открылось метро – в пять или шесть утра, у меня не было часов, поэтому определить время я не мог, – я спустился на «Набережную», так как надеялся, что там будет теплее. Забавно, правда: если бы я спустился на платформу Северной линии, меня, вероятно, здесь бы сейчас не было, я был бы мертв. Я же выбрал Кольцевую, потому что на ней поезда ходят по кругу, и можно сидеть в вагоне целый день, а он будет катать и катать тебя, и все за билет в шестьдесят пенсов, другой я вытрясти из автомата не смог. В тот момент я не думал о том, чтобы убить себя, хотя у меня были другие идеи. Я думал, что, проехав через «Кенсингтон-Хай-стрит», и «Пэддинтон», и «Фаррингдон», и «Ливерпуль-стрит», и «Темпл», и снова через «Кенсингтон-Хай-стрит»[8] пару раз, я согреюсь и смогу что-то предпринять. Например, украсть что-нибудь у кого-нибудь так, чтобы меня арестовали, и тогда у меня будет койка в тюремной камере на следующую ночь.
   Но будет ли? Может, на одну ночь. Меня приволокут в суд и дадут условное освобождение или отсрочку наказания – и отправят назад, к Маме и Папе. В наши дни единственно верный способ попасть в тюрьму, да и то не наверняка, – это убить кого-нибудь. К тому моменту я уже стоял на платформе, и народу вокруг было немного. Час был ранний.
   Приехал поезд, но я в него не сел. Семь или восемь человек сели, а я остался один. Толкнуть кого-нибудь под следующий поезд – как насчет этого? Я сидел на скамье под одним из тех расписаний, на которых указывается время прибытия первого и последнего поезда, потом встал и подошел к краю платформы. Я встал на расстоянии трех дюймов от края и в нескольких футах от зева тоннеля.
   Кто-то вышел на платформу. Я обернулся, чтобы посмотреть, кто это. Мужчина на несколько лет старше меня, темноволосый, худой, с вытянутым лицом, лицом хищника, и черными голодными глазами. Неужели я действительно тогда все это увидел? Не знаю. На нем были джинсы и джинсовая куртка, подбитая грязной овчиной. Я был бы рад сказать, что с первого мгновения понял, какую роль он сыграет в моей жизни, что сразу увидел в нем своего лучшего друга, но это было бы неправдой. Я не ощутил ничего, только подумал, что этот человек будет свидетелем.
   Дело в том, что мое отношение поменялось. Край платформы манил меня, темный зев тоннеля затягивал меня, свет, который переключился на зеленый, вызывал во мне трепет. Я все еще не слышал ни звука и не ощущал движения воздуха, но знал, что поезд будет здесь – через сколько? Через тридцать секунд? Я передвинул стопы еще ближе к краю. Я представлял, как весть дойдет до Мамы и Папы, и это доставляло мне что-то вроде причудливого удовольствия. А вот о том, что весть дойдет до Тилли, мне думать не хотелось. Мыски моих кроссовок уже сдвинулись за край.
   Я слегка наклонился вперед. Свесил голову. Опустил рюкзак на платформу. Я думал: «Я не могу никого убить, но я могу убить себя». Только дальше этого, заметьте, я думать не стал. Я не достиг той точки, когда мог сказать: «Я это сделаю, я убью себя, вот так, прощай, белый свет». Мама часто плакала и повторяла, что я всегда отличался непостоянством, а Папа заявлял, что у меня «кишка тонка».
   Сандор говорит, что я собирался совершить самоубийство. Я не спорю с ним. Все равно он лучше знает, он все знает лучше меня, тут нет сомнений, он же образованный. Я стал значительно лучше, чем был раньше, за то время, что мы вместе, потому что он многому научил меня, но тогда я был абсолютным невеждой и в половине случаев не понимал, что делаю. Так что Сандор, наверное, прав, когда говорит, что я собирался броситься под поезд. Не знаю. Как бы то ни было, воспоминания о том моменте скрыты своего рода дымкой. Я не знаю, о чем думал или что собирался сделать; помню только то, что мои ступни наполовину выдвинулись за край платформы и мое тело клонилось вперед.
   Прошла вечность, прежде чем появился поезд. Я почувствовал, как подгоняемый им ветер шевелит мои волосы. Я услышал глухие раскаты в тоннеле. Я не видел свет, потому что не смотрел. Мою голову заполнил приближающийся гул, так что, думаю, там не было никаких мыслей, их прогнал летящий поезд. И тут я ощутил шеей жаркое дыхание, почувствовал у себя на талии теплые ладони, даже не теплые, а обжигающе горячие. Они были твердыми, как подошва утюга, и они ухватили меня за талию и оттащили от края, и я упал, и мы откатились к стене, когда поезд вырвался из тоннеля.
   Один или два человека сошли с поезда. Наверное, они подумали, что мы пьяные. Мы встали, я подобрал свой рюкзак, и мы сели на скамейку. Мы смотрели друг на друга без улыбок, просто смотрели не отрываясь, и глаза наши были огромными. У меня в голове захлюпала маслянистая вода, а потом началась икота, и вода вытекла через штепсельное гнездо в мозгу. Вся до последней капли, и то место, где она была, осталось чистым.
   – Ты кто? – сказал он. – Что ты тут делаешь, ну, если не считать, что ты хотел убить себя?
   Я рассказал ему, кто я такой. Я рассказывал ему о себе глухим голосом и невнятно, глядя на свои руки. Когда я дошел до спанья на кушетке (в тот момент он не поправил меня и не назвал кушетку диваном) и до их слов о том, что все это временно, я заплакал.
   Он сказал:
   – Лучше будет, если ты пойдешь со мной. – А потом, когда пришел следующий поезд и мы сели в него: – Я спас тебе жизнь, так что теперь твоя жизнь принадлежит мне.
   – Ладно, – сказал я.

Глава 3

   На самом деле Тилли мне не сестра. Но когда я задумываюсь об этом, выходит, что «моих» у меня нет. Мама мне не мама, Папа не папа, а Сандор не друг. Где-то у меня есть родители, которые по-настоящему мои, то есть они дали мне свою кровь, свои гены и все такое прочее, я получился после их секса, и я знаю их имена, в этом нет никакого секрета. Но если бы они встретили меня на улице, они не узнали бы меня, да и я их – тоже. Я попал в приют, когда мне было четыре, а потом, когда мне было семь, меня передали на воспитание Маме и Папе. Тогда у них уже была Тилли, ее взяли на воспитание за год до меня в возрасте одиннадцати лет.
   Все это выглядит очень сентиментально, как в одном из тех голливудских фильмов тридцатых годов, где снимались дети-кинозвезды, но и в действительности случается, что приемные дети, оказавшиеся в одной семье, проникаются друг к другу глубокой любовью просто потому, что им больше некого любить. Мама никогда не дотрагивалась до нас, не целовала – об этом не могло быть и речи. Не говорила нам ласковых слов, не называла нас «солнышко», не хвалила нас, не рассказывала нам, как это положено делать приемным родителям, что выбрала нас специально и взяла к себе потому, что захотела именно нас. Не могу сказать, что она никогда не обращалась к нам по именам – обращалась, но очень-очень редко, наверное, когда была вынуждена звать нас и не было другого способа сделать это. Она была проворной, чопорной и исполнительной. Мы оказались в ее доме, потому что в этом был ее долг.
   Папа ходил на работу, возвращался домой и смотрел телевизор, заходил в букмекерскую контору и ездил на рыбалку, ложился спать, и вставал, и шел на работу. Иногда он довольно скверно подшучивал над нами – например, подкладывал в кровать дохлую лягушку или подменял вареное яйцо сырым. Апрельский День дурака превращался в кошмар. Но он никогда не прикасался к нам – ни в хорошем, ни в плохом смысле. Он никогда не усаживал Тилли к себе на колени. Только один раз почти усадил. Он читал что-то, а она заглядывала ему через плечо и слегка оперлась на него, и он поднял руку и перетащил ее к себе на колени. Тогда ей было лет двенадцать. Мама тут же схватила Тилли за руку и отвела в сторону, а потом что-то возмущенно зашептала Папе на ухо – я не расслышал. Это было еще до того, как со всех углов стали говорить о совращении малолетних, но Мама, думаю, именно это имела в виду.
   Я помню родную мать. Она, разумеется, не была замужем за моим отцом. Я помню разных мужчин, и один из них, возможно, был им – не тот ли, который много курил и иногда разговаривал со мной? Думаю, мать никогда не била меня и вообще ничего плохого мне не делала, однако она запирала меня в нашей комнате на целый день, а сама уходила на работу, и в конечном итоге меня забрали у нее. Меня назвали Джозефом, потому что она была ирландкой и католичкой. Тилли – это сокращенно от Матильда. Это было типично для Мамы и Папы – то, что они отказались называть ее Тилли, когда она попала к ним, потому что это было необычное сокращение от Матильды, нетрадиционное, а нетрадиционно вести себя нельзя, нельзя вести себя так, чтобы привлекать к себе внимание. Так что они звали ее Мэтти. Естественно, они практически не обращались к ней по имени, но когда обращались, то называли Мэтти.
   Когда я подрос и узнал, что в родном доме ее звали Тилли, я так и стал называть ее. Мама не простила мне этого. Она держалась со мной так, будто я ворую в магазинах, или проклял Господа, или кокнул старушку. Когда я звал Тилли так, она резким голосом приказывала мне замолчать, заткнуться, больше не произносить это имя, а потом часами со мной не разговаривала.
   Сандор показал мне Лондон. Он много мне о нем рассказал. Мы ходили смотреть, и он рассказывал, и не только истории о парфюмерных империях, но и о местах, о которых я слышал и которые никогда не видел. Иногда я спрашивал себя, а что, если мы наткнемся на Маму, ведь близится Рождество, но мы с ней так и не столкнулись. Не столкнулись мы и с Тилли, хотя я на это очень надеялся. Страна, в которой мы сейчас живем, – это закрытая книга. Это то, что ты видишь по телевизору, в научно-познавательных программах. Сандор говорит, что они сбивают меня с толку, эти самые программы, причем до такой степени, что, идя по Саффолк-лейн, я ожидаю встретить носорога, а корова, глядящая на меня поверх забора, олицетворяет для меня целое стадо топочущих бизонов.
   «Рейлуэй-Армз», вот где мы сейчас живем, в центре маленького городка. Кто-то думает, что это рядом с вокзалом, но до него еще добрых полмили. Наверное, здесь когда-то и в самом деле был вокзал. Мы шли пешком, неся в руках наши пожитки. Сандор говорит, что выбрал эту гостиницу, потому что она не выглядит респектабельно – в жизни не слышал более забавного повода для выбора чего-то. Мы прошли мимо нескольких домов с вывесками, предлагавшими ночлег и завтрак, мимо бунгало с милыми садиками и отполированными до блеска дверными молотками из латуни. Сандор сказал, что такие обычно устанавливают в провинции, но их можно увидеть и в окраинных районах Лондона. Единственным признаком того, что в «Рейлуэй-Армз» сдаются комнаты, было объявление в окне бара с надписью: «Свободно». Не «Свободные места», а «Свободно», и, зайдя внутрь, мы обнаружили, что у них всего одна комната.
   Было поздно, я проголодался. У Сандора были сигареты, они ему заменяли еду, поэтому я спустился вниз, в зал, и купил то, что у них было: два корнуолльских пирожка с мясом – только от нас до Корнуолла было далеко, как до луны, – два пакетика чипсов и сэндвич, который столько раз грели в микроволновке, что он совсем скукожился. Когда я вернулся наверх, Сандор лежал на кровати. Покрывало на кровати было из той же серии, что и в «Шепардз-Буш», таким же розовато-серым.
   – Может, где-то поблизости есть магазин, где все это покупают, – сказал я. – Магазин непригодной мебели и предметов обихода. Хит продаж: столы с ампутированными ножками.
   Он рассмеялся и сказал что-то насчет моего воображения. Но что-то хорошее, не обидное.
   – А вот тот магазин, о котором я сейчас тебе расскажу, он совсем другого сорта, – сказал он, – вернее, его владелец другого сорта.
   И тогда я понял: нам предстоит вторая серия о Принце и Принцессе. Сандор похлопал по кровати рядом с собой, и я подошел и сел, потом, подумав секунду или две, подтянул ноги, но постарался близко не придвигаться к нему и держал руки на коленях. Шторы не были задернуты, но за окном стоял непроглядный мрак, на фоне черного неба и такой же черной земли под ним виднелись крохотные, с булавочную головку, огоньки. Я расстелил между нами газету, разложил на ней еду, открыл пакетики с чипсами. Сандор закурил.
   – Их загородный дом стоял в местечке под названием Руфина, – сказал он. – Вокруг там сплошные зеленые горы, поросшие деревьями. Не такие, как здесь, здесь вообще похожего нет. Деревья – оливы и кипарисы, а горы – высокие округлые холмы. Там в долине есть городок и железнодорожная станция, через которую идет поезд на Флоренцию. Вилла называлась «I Falci». Это значит «Соколы». Когда на Флоренцию опускался туман и город становился серым и мрачным, в «Соколах», над облаками, всегда было солнечно.
   Принцесса жила там, а старик пропадал то в Риме, то в Милане. У нее для компании были две служанки и собака, коричневый спаниель, натасканный на то, чтобы отыскивать в лесу трюфели.
   – Я думал, трюфель – это то, что внутри шоколадной конфеты, – сказал я.
   То был один из тех случаев, когда прерывать было нельзя.
   – Господи, – сказал он, – мне иногда кажется, что ты ненастоящий. – Я ничего не сказал. Я научусь, со временем. – Так, где я остановился? Ах да… Конечно, она иногда выбиралась из дома. Не во Флоренцию. Забавная ситуация с этой Флоренцией: люди, которые живут в окрестностях, ненавидят ее и не ездят туда, а туристы со всего мира не могут насладиться ею. Обычно Принцесса навещала своих соседей, у нее были друзья в Руфине. Однажды она ехала вниз с горы, там серпантин, который вьется по склону, и за одним из поворотов увидела, что поперек шоссе стоит машина.
   Не знаю, заподозрила она что-нибудь или нет. Она не была итальянкой, поэтому, наверное, ничего не поняла. Увидев, что не может проехать дальше, Принцесса стала разворачиваться, чтобы вернуться обратно, но в это время сзади подъехала еще одна машина и заперла ее. В передней машине был один человек, в задней – двое. Они связали ее, и кто-то из них предложил запихнуть ее в багажник. Им предстояла долгая дорога, они ехали в Рим и не хотели, чтобы она видела их лица. Для этого они натянули высокие воротники свитеров почти до самых глаз.
   Из троих двое были итальянцами, а один иностранцем. Итальянцы были отец и сын, студент мединститута. Он-то и решил проблему, сделав ей укол в руку и тем самым выключив ее на четыре часа. Никто из них не был тем, кого называют профессиональным похитителем. Они были дилетантами, а дилетанты гораздо опаснее, потому что у них нет опыта, они не знают, каковы ставки по выкупам в том или ином районе, и склонны к панике, если возникают сложности. Похитители, когда паникуют, убивают своих жертв.
   Хотя эти трое не были профессионалами, они все же имели определенное представление об этом бизнесе, они читали газеты, один даже изучил эту тему для газетной статьи. Они, к примеру, знали, что самым разумным будет требовать выкуп в сумме от восьмисот до девятисот миллионов лир.
   – Сколько это в фунтах? – сказал я.
   – Четыреста-пятьсот тысяч фунтов. Но до переговоров еще было далеко. Они привезли Принцессу в один дом в двадцати милях от Рима. Они арендовали этот дом через туристическую фирму и в одной из комнат поставили палатку. Так что она не видела не только дом, но и комнату, в которой ее держали. Она видела только внутреннее пространство палатки.
   Я спросил у Сандора, что мешало ей выбираться из палатки. На его лице появилось своеобразное выражение. Как будто он собирался сказать нечто, что не хотел говорить, но не говорить не мог. Он закусил нижнюю губу. Его плечи едва заметно приподнялись в пожатии.
   – Ее приковали цепью к стене, – сказал он. Пока длилась короткая пауза, я осмысливал все это. – Это была длинная цепь, одним концом она крепилась к кольцу на щиколотке, другим – к балке над камином и проходила через ткань палатки. Она не была туго натянутой. – Сандор внимательно смотрел на меня. Почему-то ему очень хотелось, чтобы я в это поверил, насчет цепи. – Целых три метра, нетяжелая, не калечила ногу. После долгого путешествия в машине – почти все это время она была без сознания – Принцесса ни разу не видела лица похитителей-итальянцев, зато слышала, как они разговаривают. А вот похитителя-иностранца она увидела – правда, он был в маске и в капюшоне.
   Пока она была без сознания, старший из итальянцев обстриг ей ногти на руках. У нее были длинные ногти, покрашенные бледно-золотым лаком. Он обрезал их очень коротко, как у детей или у мужчин, и отослал обрезки князю Пиранезо.
   – Вот тогда он обо всем и узнал? – сказал я.
   – Нет, естественно, не тогда. Им не было смысла держать его в неведении. Младший из итальянцев говорил с ним по телефону; он сказал, что у них находится его жена и что он пришлет доказательства того, что она у них. Это и было доказательством. Но это, конечно, не доказывало, что она жива. – Сандор замолчал, а у меня не было желания что-либо говорить. Я наблюдал, как его пальцы механически шарят по простыне в поисках сигарет. – Пока хватит, малыш Джо, – сказал он. – Я устал, и завтра у нас много дел.
   Он не сказал мне, каких дел, и на следующий день ушел один. А мне дал задание. Мне предстояло сходить в публичную библиотеку и выяснить, есть ли у них книга под названием «Дома Саффолка» какого-то автора, чью фамилию я забыл, он был знаменитым архитектором. Если у них была такая книга, я должен был записаться в библиотеку и взять ее, принести в «Рейлуэй-Армз» и попытаться найти в ней дом, носивший название Джаредз.
   Я нашел книгу, но меня отказались записывать в библиотеку под тем предлогом, что я не местный, не плачу там налоги и не имею в их городе работы. Я сел за стол и стал искать в книге Джаредз. Его там не оказалось. Я просматривал книгу по второму разу, когда ко мне подошла женщина, хозяйка «Рейлуэй-Армз», и поздоровалась со мной. В результате она одолжила мне свой читательский билет, и мне выдали книгу.
   Сандор вернулся к пяти. Он ездил повидаться с матерью и приехал на ее машине. То есть на одной из ее машин, на маленьком сером «Фиате».
   – Это она дала тебе машину? – сказал я.
   Мне всегда было трудно поверить, когда люди (даже Сандор) рассказывали, что родители проявили к ним щедрость или сделали для них что-то хорошее.
   Он покосился на меня и сказал:
   – Я просто взял ее, малыш Джо.
   – То есть она не знает, что ты взял машину?
   – Думаю, сейчас уже знает. Но она ничего не сделает. Ну, в том смысле, что она могла бы поднять шум, но не знает, где я. Насколько ей известно, я все еще в «Шепардз-Буш». Не смотри на меня с таким ужасом, она не натравит на меня полицию. Я же ее единственный сын, не так ли?
   Он забывает, что у меня сохранились не очень счастливые воспоминания о том времени, когда я был единственным сыном. Но я показал ему книгу и сказал что-то насчет того, что Джаредз там нет. Он закурил. Стал очень внимательно просматривать книгу. Там были цветные фотографии огромных старых домов, и черно-белые фотографии огромных старых домов, и фотографии окон, дверей и элементов декора. Сандор рассматривал снимки.
   Затем он сказал: «Ага!» – и толкнул книгу ко мне.
   На фотографии, на которую указывал его большой палец, был не дом, а скорее дорога к дому, длинная прямая подъездная дорога с высокими стенками по обеим сторонам и плотно посаженными деревьями за стенками. В титре – новое для меня слово на тот день – говорилось: «Знаменитые стены и подъездная дорога в Атертон-холл, известные как Кремневая аллея». В конце этого проезда был виден дом, величественный, как лондонские дома на Пэлл-Мэлл и в Риджент-парк, с высокими окнами и колоннами с забавными завитками и листочками наверху.
   – Читай вслух, – сказал Сандор. – Не титр, а текст.
   Там было об архитектуре, и я спотыкался на некоторых словах. Сандор поправлял меня, а потом сказал, что я быстро учусь, что очень порадовало меня. Человек, который написал все это, говорил, что дом очень-очень старый, но впоследствии был «георгенизирован», и Сандор сказал, что это означает, что в восемнадцатом веке к дому были пристроены такие фасады, как в Риджент-парк. Весь дом и здания позади него, а также конюшня были покрыты штукой под названием математическая черепица, которая походила на камень, но камнем не была. Внутри дома были красивые вещи: изгибающаяся лестница, называемая винтовой, с резными розами и маками на балясинах, картина на верхнем этаже, написанная четыреста лет назад, она называлась «Суд Париса». Я сказал, что не думал, что люди из этого дома знали о таком городе, как Париж[10], но Сандор сказал, что это не город, а человек, и пообещал, что однажды расскажет мне историю о нем.
   Все время, пока читал, я не мог понять, чем этот дом вызвал такой интерес у Сандора. Чувствовалось восхищение автора – он был в неописуемом восторге от так называемой Кремневой аллеи, единственной в своем роде, и воротных столбов с «редкими» каменными львами, хотя все, о чем писалось в книжке, было единственным в своем роде. Добравшись до последней строчки, я прочитал: «В наше время Атертон-холл известен как Джаредз».
   – Завтра мы отправимся туда и посмотрим на него, – сказал Сандор. – Мы поедем на машине.
   Спрашивать его, что он подразумевает под тем или этим, перебивать его, чтобы получить объяснения, – такое у нас не заведено. Поэтому я многое упускаю. Я не мешал ему говорить, и постепенно у меня сложилась картинка, я собрал все, что мог, из того, что понял. Теперь, когда у меня есть борода, мое смущение не заметно. Мой рот спрятан. Забавно, как люди рассуждают о выражении в чьих-то глазах, будто бы глаза выдали его и так далее, но на самом деле все чувства выдает рот. Теперь Сандор не видит, когда у меня дрожат губы или отвисает нижняя губа. Я прячу недоумение или смущение под темной, густой, курчавой бородой и чувствую себя вполне комфортно, в полной безопасности.
   Вчера вечером мы сходили в индийскую закусочную и купили там себе ужин, потом купили сигарет для Сандора и поговорили о том, чтобы перевести мое социальное пособие в местное отделение почты. Тогда ходить за пенсией будет недалеко. Затем он показал мне серый «Фиат» на парковке позади дома и сказал:
   – Мы не будем на нем далеко ездить, пока не поменяем номера. Завтра мы заедем на какую-нибудь тихую улочку и сделаем это.
   Наличие машины очень радует меня. У Мамы и Папы была машина, но ею пользовались только в особых случаях. Внутри гараж был отделан лучше, чем комната Сандора в «Шепардз-Буш» или наша в «Рейлуэй-Армз»: белые стены, встроенные шкафы, пластмассовые абажуры на лампочках. У машины был войлочный чехол, как те попоны, что надевают на лошадей. По воскресеньям Папа брал меня с собой, и я – едва не сказал «скреб» – мыл ее, а потом Папа ехал за Маминым отцом и привозил его к нам на обед. Для машины это было как бы еженедельной зарядкой. Нас с Тилли тоже изредка возили на ней, но эти случаи я могу сосчитать по пальцам обеих рук.
   Прошлой ночью я лежал рядом с Сандором и думал о Маминой и Папиной машине, я вспоминал их и Тилли и как плохо стало, когда она сбежала. Вероятно, эти воспоминания как-то подействовали на меня, заставили нервничать или почувствовать себя одиноким – в общем, я потянулся к Сандору. В полусне я прижался к нему и положил руку на его тело – ох, до чего же сильное и теплое! – и набат, который, как предполагалось, должен был не дать мне это сделать, не зазвучал. На этот раз он не ударил меня, только резко оттолкнул и пнул в голень. У него были длинные ногти на ногах, и утром, когда я встал с кровати, увидел на голени кровь, но он ничего не сказал о ночном происшествии, и я решил, что лучше промолчать.
   Он отдал мне ключи от машины, и мне пришлось сесть за руль. Хорошо, что приятель Тилли под номером два научил меня водить. Сандор разложил на коленях карту. До Атертона дорога была дальней, гораздо дальше, чем он думал, когда мы вселялись в «Рейлуэй-Армз», – целых тридцать миль. Над нами висело серое небо, дул резкий ветер. Мы проехали через череду деревушек. Все они показались мне похожими друг на друга и одинаковыми во всем: дома, как на Мамином календаре, с соломенными крышами и деревянными наличниками, церковь с круглой или квадратной башней, большущие ангары, больше похожие на железнодорожные вокзалы, и штуки, напоминающие огромные железные бутылки, – силосные башни, как сказал Сандор. Сама местность представляла собою поля, которые перемежались маленькими темными лесками, а изредка на горизонте появлялись громадные особняки, напоминавшие Хэмптон-корт[11].
   Атертон-холл, или Джаредз, был отмечен на карте Сандора. Он сказал мне, что, как он считает, мы скоро будем на месте, что до него миля или две. Я чувствовал, что он все сильнее волнуется из-за чего-то. Его речь замедлилась, голос стал глубже, и салон машины наполнила странная атмосфера. Самое близкое сравнение, которым я могу описать ее, – это как перед бурей. Она давила, и создавалось ощущение, будто приближается нечто мощное, сметающее все на своем пути.
   – Там, – сказал Сандор. – Съезжай на площадку для отдыха.
   Сначала я ничего не увидел, только высокую живую изгородь из чего-то колючего и забор. Но дальше по дороге в изгороди образовался проем, и я увидел высоченные деревья, нависающие над лужайкой. Мы с Сандором направились туда. Пока мы ехали сюда, на многие мили не было ни одной встречной машины, а уж пешеходов – тем более. Я уже знал, что в провинции редко можно встретить на обочине пешехода. Вокруг царили тишина и пустота. По другую сторону до самого горизонта простирались бескрайние поля, на одном из них стояла лошадь, другое было засеяно чем-то, что росло рядами и напоминало полоски на огромном зеленом свитере.
   Там, где заканчивалась зеленая изгородь, стояли два воротных столба, сложенных из кирпичей, а на них висели кованые ворота. Створки были закрыты. Я понял, что архитектор, написавший книгу, подразумевал под «редкими». На вершине левого столба стоял каменный лев. Именно стоял, глядя поверх ворот на своего приятеля или подругу – в общем, на другого льва, – и этот другой лев тоже стоял, но передними лапами прижимал человека. Каменный человек был одет в старинный наряд, с воротником-жабо, как во времена Генриха VIII. Он был сделан просто мастерски; тот, кто его вытесал, был очень талантливым, потому что на лице у каменного человека отражались мука и страх. Он поднял руки и ухватился за нижнюю челюсть льва. Человек цеплялся за жизнь, но с первого взгляда было видно, что добром все это не кончится, что лев съест его.
   – Только он никогда его не съест, – сказал Сандор. – Это синдром греческой урны. – (Что бы это значило?) – Лев будет держать его, а он будет бороться до конца вечности.
   Он заглянул в щелочку между воротинами – створки были слишком высокими, чтобы смотреть поверх них.
   Подъездная дорога с высокими стенами по обе стороны тянулась вдаль точно так же, как в книжке. Кремневая аллея, как ее назвал архитектор. Теперь было ясно почему. Стены, высотой в целых восемь футов, были сложены именно из этого камня, он валялся здесь повсюду. На обратном пути я увидел вспаханное поле, усыпанное такими же камнями, как в стенах Джаредз. Сандор сказал, что ему удалось разглядеть дом вдали, а я смотрел, но так и не понял, что это за клочок серого – стена дома или небо.
   Не знаю, почему я попытался открыть ворота. Думаю, в той ситуации так поступил бы каждый. Створки выглядели так, будто их достаточно толкнуть – ведь я не заметил на них никаких замков. Однако они даже не шевельнулись. Сандор сказал:
   – У тебя нет ключа.
   – При чем тут ключ? – сказал я. – Здесь же нет замочной скважины.
   Там электронный замок, сказал он, нужно иметь специальный ключ, что-то вроде персонального передатчика, чтобы разомкнуть цепь или замкнуть ее – в общем, все в таком роде. Достаточно, сидя в машине, взмахнуть такой штукой – и вуаля! Сезам, откройся, – ворота распахнутся перед тобой.
   – Наверное, у него в холле монитор, и он видит, кто подъехал, и общается с ними по переговорному устройству. А если кто-то появляется на аллее ночью, то срабатывает инфракрасный тепловой датчик – он засекает все, что есть на аллее, пешеход или машина, лиса или даже кошка, – и тут же зажигается ослепляющий свет.
   – Откуда ты знаешь? – сказал я.
   – Просто знаю.
   Мы сели в машину и поехали к деревне. До нее была миля или чуть больше. Мы проехали сто ярдов[12] мимо Джаредз, потом еще полмили, и Сандор заставил меня остановиться, и мы оглянулись, чтобы разглядеть дом, но увидели только поля, рощицы, купы высоких деревьев, линию деревьев и стену, прямую, как пластина. Это и была Кремневая аллея. У Сандора было немного денег – наверное, украл у своей матери, – и мы пошли в паб. Он послушал разговоры вокруг нас и сказал, что завтра сюда вернется, я подброшу его по дороге.
   – По дороге куда? – сказал я.
   – Завтра ты приступаешь к рекогносцировке, малыш Джо, – и Сандор объяснил мне, что это слово значит. Мне предстояло оставить машину там, где мы припарковались сегодня, и наблюдать за воротами, смотреть, кто входит и выходит, записывать номера машин, и если она выедет из ворот, сама за рулем или с водителем, я должен последовать за ней.
   – Кто она, Сандор? Кто живет в этом месте?
   – В книжке же написано, – сказал он. – Человек по фамилии Апсоланд. Очень богатый, лет пятидесяти, специалист по системам безопасности. Кто еще, по-твоему, живет здесь? – Я просто смотрел на него; ожидалось, что я не знаю. – А кто, по-твоему, мог бы выйти за богатого, а потом, после всего, что она пережила, влюбиться в специалиста по безопасности?
   Вдруг все стало легко.
   – Принцесса, – сказал я.

Глава 4

   На следующий день я высадил Сандора в деревне далеко от паба, и он сказал, что доедет на автобусе. Там был автобус, который ходил дважды в день. Я считал, что наблюдение и преследование у него получилось бы гораздо лучше, чем у меня, но, когда я это предложил, он категорически отказался. Он сказал, что я ленюсь. К десяти я уже был у Джаредз и припарковал машину там же, где вчера. Первым делом я вылез из машины и еще раз взглянул на тех львов.
   Они заворожили Сандора, это я понял сразу, а меня они чуть-чуть расстроили. Львы мне совсем не нравились. Пусть тот, кто их сделал, и талантлив, но он болен. Я видел много больных на голову людей и разбираюсь в этом. В больнице был один мужчина, который кусался; он укусил медсестру за руку, а однажды я видел, как он опустился на четвереньки и куснул кого-то за лодыжку, как собака. Еще была женщина, которая никогда не пользовалась правой рукой, она говорила, что правую руку ей ампутировали, хотя рука была на месте, где и у всех людей. Если бы у кого-нибудь из них хватило таланта вырезать всякие штуки из камня, они, я думаю, вполне могли бы сделать таких львов, а вот обычные, здравомыслящие люди, как мы с Сандором, на такое не способны.
   На этот раз я заметил ящик, сложенный из кирпичей, с деревянной крышкой. Он был пристроен сбоку от левого воротного столба, того, на котором сидел лев-наблюдатель, а не лев-людоед. Ящик был предназначен для почты, на нем металлическими буквами было написано «Джаредз». Его можно было заметить, только если идти со стороны деревни. Я снова посмотрел в щелку между воротами. В этих воротах есть нечто, что просто заставляет тебя заглянуть за них. Я никогда раньше не видел такой подъездной дороги к дому, нигде. Конечно, я мало что повидал, я не настолько искушен во многих вопросах, но вряд ли существуют дороги, похожие на эту, на коридор из камня и деревьев без потолка. Хотя потолком можно считать переплетающиеся ветки. Когда они оденутся в листву, то образуют два ската одной крыши.
   Это было слегка сверхъестественным, то, что произошло. Я думал, что обе стены тянутся непрерывной полосой до невидимого дома, но оказалось, что я ошибся, потому что совершенно неожиданно из одной стены вышла собака и исчезла в другой. В первое мгновение я решил, что собака все время была у стены. Но если это так, куда она делась?
   Собака была такого же цвета, как кремень. Я вглядывался, говоря себе, что глаза обманули меня, и тут из стены появился мужчина, а с ним – еще одна собака. Обе собаки принадлежали к той породе, что похожа на волка. Мужчина был высоким, выше Сандора, и крупным, не толстым, а с широкими плечами и мощной грудной клеткой. Апсоланд, подумал я. Потом я вспомнил, как Сандор говорил, что Апсоланду пятьдесят. Естественно, я не мог хорошо разглядеть мужчину, он был от меня ярдах в ста, но вы же знаете, как это бывает, есть в человеке нечто такое – как он ходит, как держит голову, общий облик, – что указывает на его возраст. Этот мужчина был моложе – возможно, лет на десять моложе.
   Сандор ничего не говорил насчет того, чтобы попытаться пробраться внутрь, но он ничего не говорил и о том, чтобы этого не делать. Мне ужасно хотелось узнать, есть ли калитки в стенах, установлены ли на них электронные замки и как выглядят участки по ту сторону стен. Воротные столбы, сложенные из кирпичей, были внушительными – надеюсь, я правильно использую это слово, Сандор недавно научил меня ему, – но проволочная ограда была присоединена к ним лишь тонкими полосками. Я понял почему, когда ухватился за верхнюю полоску. Она была под напряжением.
   Моя рука подскочила, и я почувствовал себя так, будто меня ударили чем-то тяжелым по предплечью. Это противозаконно, не так ли, устанавливать подобные системы против людей? Наверняка. Люди – не свиньи и не коровы. Когда я рассказал Сандору, он сказал: законно это или нет, но какова вероятность того, что об этом знают, или что те, кого поймали на ограде, кому-то в этом признались?
   – В том смысле, что ты ведь не побежал бы заявлять в полицию, правда? – сказал он.
   Я шел обратно к площадке для отдыха, размышляя о том, что мне предстоит долгое ожидание на холоде, когда услышал позади шум машины. Я уже был у «Фиата», когда автомобиль повернул налево в конце подъездной дороги к Джаредз. Это был «Вольво», одна из маленьких моделей, 343S, забавного розовато-медного цвета, какой не увидишь у других производителей. Я на секунду или две увидел водителя, и его рука высунулась в окно и помахала чем-то. Специальным ключом, как сказал Сандор. Насколько я успел разглядеть, водитель был молодым, темноволосым, с красивым профилем.
   «Вольво» скользнул на подъездную дорогу. В общем-то, я жалел, что ушел от ворот и не увидел, как они открылись и как машина въехала на Кремневую аллею, но оставаться там было бы ошибкой. Предполагалось, что никто не должен меня видеть. Время тянулось медленно, пока я сидел в машине. Я жалел, что не купил ничего съестного – просто забыл об этом, а сейчас меня начал мучить голод. В конечном итоге, часа в три, я поехал в деревню, надеясь, что не увижу Сандора. Нет, надеялся я не по-настоящему. Я вообще не могу представить, что может наступить время, когда я не захочу видеть его. Я просто не хотел, чтобы он поймал меня на том, что я покинул свой пост.
   Паб был закрыт. Когда в прошлом году у нас ввели лицензию на круглосуточную торговлю спиртным, мы думали, что пабы будут открыты круглосуточно, но все оказалось не так. Они закрываются, когда хотят. Я нашел местный магазин, в котором был кафетерий – там продавали лежалые сэндвичи, коку и спрайт в банках. Так уж случилось, что мне повезло, что я не был на своем посту, потому что, когда вышел из кафетерия, я увидел того самого мужчину с двумя собаками, который таинственным образом вдруг появился на подъездной дороге. Сейчас собак с ним не было. Я понял, что это он, хотя мне трудно объяснить, каким образом. По телевизору, в детективных сериалах, полиция спрашивает свидетелей, как они могут быть уверены, что подозреваемый – именно тот, кого они называют подозреваемым, что заставляет их так считать. Ну, я бы сказал, что в такой маленькой деревушке не может одновременно оказаться двух мужчин такого роста и телосложения; невозможно, чтобы у двух мужчин одинакового роста и комплекции были еще и одинаковые большие круглые головы с короткими, как щетина, светлыми волосами.
   Он стоял в толпе других людей, и все те люди были женщинами. Я только через минуту или две сообразил, что это школьный двор. Из школы стали выходить дети. Было полчетвертого. К крупному мужчине подошла девочка с длинными золотистыми волосами, маленькая – я не умею на глаз определять возраст детей, – лет шести или семи.
   А вдруг это дочка Принцессы, подумал я, и эта мысль очень взволновала меня. Сандор говорил, что Принцесса была красавицей, и эта девочка тоже была красива. Она и мужчина пошли вперед, свернули в переулок и сели в медно-розовый «Вольво», тот самый, за рулем которого я видел другого мужчину.
   Естественно, я последовал за ними. У ворот Джаредз я не осмелился остановиться. Водитель «Вольво» мигалкой показал, что поворачивает налево, и мне пришлось объехать его и покатить дальше. У меня набралось много интересного, что рассказать Сандору. Он лежал на кровати, когда я вернулся, курил и читал книгу на иностранном языке. Воздух в комнате был сизым от дыма, дым висел забавными голубыми полотнами – ну, иногда так бывает.
   – А ты знаешь, что такое глагол, малыш Джо? – сказал он.
   Всегда правильно честно признавать свое невежество. Я помотал головой. Он объяснил, что это слово, обозначающее действие, и я думаю, я ухватил смысл.
   – В языке швицердюч, то есть в швейцарском немецком, – сказал он, – нет глагола «любить». – (Не знаю, сейчас он это обнаружил или нет. Эта новость вызвала у меня смех.) – Забавно, правда? Нет глагола «любить».
   Я рассказал ему о маленькой дочке Принцессы.
   – Нет у нее никаких детей, – сказал он, и голос его прозвучал сердито. – Это, наверное, дочка кого-нибудь из слуг. У них есть слуги, знаешь ли, они богаты. У них есть шофер по имени Гарнет, Бен Гарнет, и супружеская пара, которая живет там же. Думаешь, Принцесса сама делает работу по дому и водит машину?
   Я об этом не думал. Как-то так уж сложилось, что вся эта история до сих пор была для меня сказкой.
   – Расскажи мне еще немного, – сказал я.
   На секунду мне показалось, что моя просьба будет проигнорирована. Сандор уткнулся в свою книгу, но я видел, что он не читает, а просто смотрит на страницу и ничего не видит. Затем он положил раскрытую книжку рядом с собой, взял сигарету и подержал ее в пальцах, не прикуривая.
   – Сейчас для тебя в этой истории уже нет ничего интересного, – сказал он. – Ты знаешь, что она освободилась, ты знаешь, что они не убили ее.
   – Но я хочу знать, что было.
   – Ладно. – Сандор пошарил по кровати в поисках спичек. Я взял коробок с каминной полки, зажег спичку и поднес огонек к его сигарете. Он ухватил мою руку за запястье, чтобы спичка не дрожала. Интересно, знает ли он, что моя рука дрожит из-за него? – Когда похитители позвонили во второй раз, Принц попросил у них доказательства того, что она жива.
   – Доказательства?
   – Его самого никогда не похищали и не похищали никого из его родственников, но о похищениях он знал все. Разве он не был богатым итальянцем с магазином на улице Похищений? У него, считай, была степень в науке о похищениях. Именно поэтому, вероятно, случившееся обеспокоило его, ужаснуло, но вот шоком точно не стало. По соседству такое уже бывало, верно? Он знал: следующий шаг – требовать доказательства. Кто будет вести переговоры, собирать деньги, платить их ради жертвы, которая уже мертва?
   – Все это звучит немного бессердечно.
   – Да, в другом социальном климате – наверное. Но, находясь в Риме, ты ведешь себя как римлянин. Он не был бессердечным. Он не пошел в полицию.
   – Это похитители не велели ему?
   – Думаю, их это мало волновало, – сказал Сандор. – Это же Италия, где все весьма искушены в киднеппинге и пресыщены им. Они воспринимали как должное то, что он пойдет, – а он не пошел.
   – А почему?
   – Он знал, что, если случившееся станет достоянием общественности, если полиция узнает и информация попадет в газеты, следственный судья, ведущий это дело, заморозит его активы. Так обычно делается, чтобы помешать выплате выкупа, и он знал это. Но было еще кое-что, чего он не знал, а именно, что в качестве предупредительной меры это не работает, что это лишь огорчает семьи и отдаляет их от властей, но это ни разу не помешало выплатить выкуп. Скажем, у него была низшая научная степень в области киднеппинга.
   Они дали ему доказательства. Они прислали ему запись с Принцессой. Это обычная практика, ее проинструктировали, что говорить, инструктировал ее иностранец, и она сказала своему мужу, как ей там плохо, как ей угрожают, что в следующий раз срежут не кончики ногтей, а все ногти. Они велели Принцу ехать в обсерваторию Монтемарио на вершине одного из семи холмов Рима. Там, в сигаретной пачке, в углу у статуи он должен был найти дальнейшие указания. Кстати, вспомнил…
   Я подал Сандору еще одну сигарету. Он прикурил ее и уставился вдаль. Каким-то образом я понял, что сегодня больше ничего не услышу.
   – Где писчая бумага? – сказал он. – Принеси мне лист бумаги и конверт, ладно? В полшестого забирают почту, и ты можешь успеть, если поторопишься.
* * *
   Я успел на почту, чтобы отправить письмо Сандора, и на следующее утро вернулся к Джаредз. Мы установили на машину новые номера, и я надел солнцезащитные очки, которые Сандор купил мне в городе. Самый близкий друг не узнал бы меня. Хотя, думаю, мой самый близкий друг – это Сандор, и он, естественно, узнал бы меня, а вот Тилли, наверное, нет. Сейчас все по-другому, но в то утро мой скошенный подбородок и губы, которые начинали дрожать с такой легкостью, были скрыты бородой и усами, а настороженный взгляд – очками. Я выглядел старше. Я выглядел как переодетый участник какой-нибудь телевизионной передачи.
   Я не видел, как открылись ворота, – увидел только, как выехала машина. На этот раз не «Вольво», а длинная и элегантная, бледно-серая – потом я узнал, что это «Бентли». Вел машину тот крупный дядька, Гарнет. На заднем сиденье кто-то был. Я не разглядел ее, но точно знал, что это – «она», женщина.
   Я последовал за ними. Это не составило труда, потому что машин было мало. Я ожидал, что он повезет ее по магазинам, но «Бентли» все катил себе и катил, а потом, оставив за собой окраины Бери-Сент-Эдмундс, выехал на большое шоссе, которое вело в Ньюмаркет и Кембридж. Название «Ньюмаркет» для меня кое-что значит из-за скачек[13]. Папа ходил в букмекерскую контору, расположенную на нашей улице недалеко от нашего дома, а что касается Кембриджа, то там учился Сандор.
   Я не смог бы держаться за «Бентли», если бы Гарнет прибавил газу, но он ехал по нескоростной полосе. Раз или два между нами вставала какая-нибудь машина, и это было только к лучшему, потому что все выглядело так, будто я не преследую его, а просто случайно оказался тут. Гарнет был впереди меня через три машины, когда я увидел, как он включил левый поворотник, показывая, что собирается поворачивать на съезд. На Кембридж, как говорил указатель.
   После съезда ему пришлось выехать на круг, и я смог разглядеть, что у женщины светлые волосы, не короткие и не длинные. Я надеялся, что она повернет голову, но она не повернула. Направлялись они не в центр города, это я потом понял, а на окраину, в район больших, довольно новых особняков. Гарнет остановил машину у ворот одного бунгало, дома – как это называется, в стиле ранчо, – с садом, в котором росли нарциссы, и маленькие елочки, и большое цветущее дерево. Я проехал дальше, повернул направо, потом еще раз направо и припарковался позади «Бентли», на противоположной стороне улицы по диагонали от него.
   Гарнет держал заднюю дверцу открытой. Женщина вылезла из машины. Я знал, что это Принцесса, но почему-то ожидал, что она будет большой, яркой и эффектной, вроде, скажем, Долли Партон[14]. А еще я ожидал, что на ней будет нечто броско-дорогое, такое, что всегда нравилось Тилли. Но женщина выглядела как девочка. Тоненькая и хрупкая, она была одета в джинсы и свитер, плечи ее закрывала шерстяная шаль. Рядом с Гарнетом она казалась крохотной, или он казался огромным рядом с ней. Он вообще крупный, гигант прямо-таки, но при этом худой. Он выглядит сильным.
   Она пошла по дорожке между нарциссами, и Гарнет смотрел ей вслед. Он наблюдал за ней, пока кто-то невидимый не открыл ей дверь и не впустил внутрь. После этого он сел в машину. Я не знал, что делать. Похоже, мне ничего не оставалось, как ждать, когда появится Принцесса. Вокруг было тихо и спокойно, ни пешеходов, ни машин. Пели птицы. Я прикидывал, каково это – жить в таком месте, мирном, богатом и спокойном, когда увидел, как Гарнет вылез из машины. Он постоял у водительской дверцы, посмотрел в мою сторону, затем перешел улицу – у него был легкий шаг – и пошел к машине.
   Не может быть, чтобы он шел поговорить со мной, я не находил ни одной причины для этого, поэтому я решил, что он хочет зайти в один из домов поблизости или, вероятно, ищет, где поесть, ведь время приближалось к половине первого. Когда он постучал в окно, я аж подпрыгнул. Я опустил стекло, хотя мне и не следовало этого делать, теперь я это знаю. Мне следовало бы отвернуться и уехать, не смотреть на него.
   – Ты ехал за мной, – сказал он.
   Я помотал головой:
   – Нет.
   – Убирайся отсюда, – сказал он. – Убирайся отсюда, катись туда, откуда вылез.
   Как будто я был существом, вылезшим из-под листа или чего-то в этом роде. Он встал перед «Фиатом» и записал номер на клочке бумаги, который достал из кармана. Только номер ему ничего не даст. Первой моей мыслью было: что скажет на это Сандор. А стоит ли ему говорить? – спросил я себя.
* * *
   Когда я попал к приемным родителям, у меня вошло в привычку много есть. Это показатель хорошего отношения к детям – не ограничивать их в еде и в телевизоре. У нас, кроме телевизора внизу, было по одному в наших с Тилли комнатах, а еще нам на подушку по вечерам клали шоколадный бисквит, как в хороших гостиницах. (Я видел такое по телику.) Это производило неизгладимое впечатление на социальные службы, они называли это любовью. Мама – я не могу, как ни стараюсь, назвать ее своей матерью – обычно говорила: «Мой ребенок никогда не будет голодать». Забавное замечание, если учесть, что у нее никогда не было и не будет собственных детей. Ведь именно из-за этого мы с Тилли и оказались в их доме. Сандор же, с другой стороны, ест мало. Курильщики всегда едят мало. Не знаю почему – ведь дым поступает в организм не тем же путем, что еда.
   Он писал новое письмо, но прикрыл его иностранной книжкой, когда я вошел, и сказал:
   – Ты принес мне сигареты?
   – Могу сходить, купить.
   Я мгновенно понял, что это ему не понравится. Он не любит, когда говорят что-то, что не является ответом на его вопрос.
   – Знаю, что можешь, – сказал он и добавил: – Если бы ты знал, как я устал переводить всю чертовщину, что ты говоришь… Ты имеешь в виду, что не принес, верно?
   Я повторил ошибку. А все потому, что из-за него я начал нервничать.
   – Думаю, там, в пачке, одна осталась.
   – Боже мой, – сказал Сандор.
   Я нашел сигарету и прикурил ее, а потом подал ему. Иногда ему нравится, когда я так делаю, а иногда это его бесит. На этот раз все прошло гладко. Я поставил пепельницу, выданную «Рейлуэй-Армз», на тумбочку. Эта тумбочка, единственная и стоявшая на стороне Сандора, сделана из ивового прута, только одна из ее ножек сломалась, и ее заменили деревянной. На пепельнице надпись «Лайгон-Армз», Бродвей». Сандор сказал:
   – Как у тебя дела?
   – Все в порядке. Отлично. – Он часто догадывается, когда я вру, но на этот раз не догадался. Я выдал себя, когда он попросил описать Гарнета, спросил, как тот выглядит, и я ответил, что Гарнет высокий и крупный, что тембр его голоса где-то на полпути между моим и Сандора, если можно так выразиться.
   – Как получилось, что ты услышал его голос?
   Вот и всё.
   – Ты хочешь сказать, что позволил ему увидеть твое лицо?
   Люди с таким выговором, как у Сандора, пугают значительно сильнее, чем те, у кого манера речи такая же, как у меня. Это забавно, потому что в телевизоре угрозы обычно произносят на кокни или на говоре Южного Лондона. Им следовало бы исправить это упущение. Надо бы сказать им, что властная речь – это то, как говорит Сандор, нормативное английское произношение, вот как это называется, НАП, полученное в частных школах или в старых университетах или выработанное в театральных кружках. Сандор произнес это, ну, то, что Гарнет видел мое лицо, со сталью в голосе, холодно и с отвращением, а на слове «лицо» его голос перешел в шипение, и получилось «лиц-ш-ш-о».
   – Прости, Сандор, – сказал я, – но на мне были очки, и я только слегка приоткрыл окно. Он не узнает меня.
   – В этом ты абсолютно прав, потому что к этому моменту я прикончу тебя.
   Между нами повисла голубоватая дымка. Я никогда не курил, хотя и пробовал, действительно пробовал, потому что считаю, что, если бы нас объединяло нечто вроде этого, мы с Сандором стали бы ближе. Он сел и сорвал с себя розовато-серую простыню. На нем были его черные джинсы, его синяя джинсовая рубашка и мой темно-синий свитер из «Маркс и Спенсер»[15], который подарила мне на Рождество Тилли два года назад. Его туфли стояли у кровати, туфли из черной кожи. Сандор не носит кроссовки; в отличие от меня, он их терпеть не может. Он спустил ногу с кровати и сунул тонкие ступни в свои туфли.
   – Гарнет не узнает меня, – сказал я. – Я точно знаю, что нет. Он видел меня мельком, минуту или две. Ты же знаешь – ты сам говорил, – что все темноволосые и с бородой похожи друг на друга.
   – Светловолосый и без бороды не похож на темноволосого и с бородой, вот так.
   – Но почему это так важно? – Я был вынужден спросить, хотя знал, что не получу ответа. – Ради чего все это?
   Он покачал головой, но не так, когда люди хотят сказать «нет», а когда выражают нетерпение.
   – Мне и в самом деле не хочется сбривать бороду, Сандор, – сказал я, расхрабрившись. Я должен научиться хоть иногда противостоять ему, обязательно должен.
   Он посмотрел на меня. Он окинул меня тем самым улыбающимся взглядом, от которого я леденел.
   – А ты и не обязан этого делать. Я сам сбрею.
   Сандор бреется опасной бритвой. До встречи с ним я никогда не видел, чтобы ею брились. Лезвие убирается в рукоятку из перламутра. Он рассказывал, что бритва принадлежала его прадедушке и была куплена в каком-то первоклассном магазине в Лондоне, на Джермин-стрит. Сандор ни разу не порезался. Ему нравится бриться, потому что для этого процесса требуется мастерство, а еще точность и твердость руки, особенно когда проводишь этим жутким, блестящим и тонким лезвием по челюсти, которая и сама похожа на лезвие.
   Я знал, что он не порежет меня, но сама идея мне не нравилась. У меня вообще странные идеи насчет Сандора, насчет того, что он хочет от меня и сделать со мной. Я не настолько несведущ, чтобы не понимать, что ему нужна власть. Ну, власть у него есть. Но иногда мне кажется, что ему нужно – пусть это и звучит дико, – в общем, сделать из меня мазохиста. Он хочет, чтобы мне нравилась боль. Он хочет, чтобы мне нравилось, как он причиняет мне боль и унижает меня. Возможно, я немного сумасшедший, а может, как говорит Сандор, у меня просто богатое воображение.
   – Я бы предпочел сам, – сказал я и, еще произнося эти слова, понял, что уже сдался, уже согласился расстаться с бородой.
   У Сандора снова это получилось – заманить меня в ловушку, поймать в свои сети и связать.
   – Сядь на стул.
   Стул был только один. Из черного резного дерева, со щербинами, поломанный, с грязной темно-красной обивкой, с сиденьем, продавленным настолько, что оно превратилось в таз. Сандор прикурил сигарету и принялся править прадедушкину бритву на кожаном ремне. Я положил одну из подушек на стул и сел на нее перед зеркалом. На зеркале, не старинном, дешевой копии из «Хоумбейз»[16], была то ли наклеена, то ли нарисована уродливая женщина по имени Джейн Эврил[17], вскидывающая ноги.
   Сандор начал не с бритвы. Сначала он маникюрными ножничками обрезал мою бороду, а потом – волосы.
   То, каким я вышел из-под бороды после того, как он стал брить меня, напомнило мне о том, о чем, как я думал, я забыл: как Мама обычно будила меня по утрам. Она входила в комнату, вся сияющая, и говорила: «Добрый день», хотя времени всегда было не больше половины восьмого, а затем стаскивала с меня одеяло. Она стаскивала его одним движением руки, и на меня набрасывался холод. У Мамы и Папы было четыре телевизора в доме, а пачек печенья и бисквитов больше, чем в «Сейнбери»[18] в Ипсвиче, но у них не было центрального отопления. Холод набрасывался на меня, и у меня перехватывало дух. Вот примерно то же самое я ощутил, когда Сандор сбрил с моих щек мягкие, теплые, приятные, уютные волосы, так меняющие внешность.
   Но в остальном все было в порядке. Бритва не причинила вреда. Появилось небольшое раздражение, почти незаметное. Я почувствовал, что начинаю успокаиваться, хотя мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не прикрыть руками лицо, мое обнаженное, голое лицо. Я слегка съехал со стула, выдохнул, расслабил плечи. Подбородок выглядел крупнее, чем я помнил его. Это хорошо. Щеки были розовыми, хотя, возможно, в этом сыграло роль раздражение. Сандор водил бритвой по моей верхней губе очень нежно. Как еще назвать участок между носом и ртом, если не верхней губой, но ведь за ним и в самом деле идет губа. Сандор очень старался не задеть мою губу.
   Я начал думать, что все это было чепухой – моя идея насчет того, что он хочет превратить меня в мазохиста, я действительно стал успокаиваться. Я думал, что он закончил. Я с медленно растущей уверенностью смотрел на свое отражение, когда он резко поднес бритву к моему лицу и лезвие остановилось в миллиметре от того места, где под ноздрями образуется ямочка. Разве я слегка двинул головой, чтобы получше рассмотреть линию подбородка? Сомневаюсь. Думаю – знаю, – что Сандор просто прижал бритву к этой впадинке, и я ощутил нечто вроде укуса насекомого. Появилась кровь, сначала в виде одиночных бусинок, потом в виде скопления бусинок, а затем в виде ручья, который затек мне в рот.

Глава 5

   Вечером мы вышли взглянуть, какая еда предлагается навынос. Эти провинциальные городки жутко странные. Они совсем не такие, какими их представляют в путеводителях. Человек ожидает, что это будет очаровательное и уютное местечко с восхитительным воздухом и счастливыми обитателями, ведущими ленивый образ жизни. Человек ожидает, что в магазинах будут продаваться отличные свежие деревенские продукты, мясо от местных фермеров, яйца от кур на свободном выгуле, яблоки и груши из местных фруктовых садов. Реальность же другая.
   Во-первых, в таких городках есть огромные, расползшиеся во все стороны промышленные предприятия, как минимум одно на город, а иногда и два. Даже если городок маленький, у него все равно есть окраины с новыми домишками. Никогда не увидишь людей, прогуливающихся по промзонам между фабриками, но они наверняка там, потому что с половины пятого до пяти из этих районов начинают выезжать машины, тысячи машин, они изливаются бурным потоком, забивают дороги и создают очереди на светофорах. Сандор говорит, что фабрики строят для того, чтобы удержать местное население в городках, и если это правда, то прием работает. В дневное время там невозможно выйти на улицу, нельзя идти свободно по тротуару из-за людей, делающих покупки; их целые толпы, и одному Господу известно, что они там могут купить. Там каждая вторая дверь – банк или строительная компания, а сами магазины – жалкие ответвления непопулярных продуктовых сетей, сувенирные лавки и спортивные универмаги.
   В каждом городе есть примерно пятнадцать пабов и один или два хороших ресторана, где мистер и миссис Апсоланд могут позволить себе поесть, а вот мы с Сандором – нет, даже в самых диких мечтах. Вернее, в самых диких мечтах Сандора, в так часто появляющихся у него кричащих мечтах. Я никогда не мечтаю. Еще есть китайский ресторан, и индийская закусочная с тандури навынос, и обычная забегаловка с рыбой и картошкой. Только последняя обычно закрывается к вечеру, когда у тебя появляется желание поесть. К вечеру весь город закрывается и становится похожим на пристанище призраков.
   Думаю, сердцевины таких городков все еще очаровательны, если вам нравятся такого рода вещи. Если вам нравятся домики, напоминающие картинку в календаре, с верхним этажом, нависающим над улицей, с георгианскими домами из бледно-серого кирпича цвета цемента, с извилистыми улочками, ограниченными стенами из серого и черного кремня. На которых по вечерам нет ни одного человека. В прямом смысле ни одного. Днем они забиты машинами, по ним толпами ходят любители шопинга и ездят велосипедисты, но по ночам они пусты и погружены в тишину. Эти узкие улочки серы, как прибрежные скалы, и продуваются ветром. Даже если ветра нет вообще, они все равно продуваются. Если же кто-то все же выходит на улицу, эхо от его шагов разлетается на целую милю вокруг. Иногда они специально так делают, чтобы напугать тебя. Просто чтобы заставить подпрыгнуть: ты слышишь эхо шагов, а потом на рыночную площадь с одной из улочек вылетает стайка мальчишек. Они все еще одеваются как панки, до сих пор, в сальные черные синтетические штаны со специально проделанными дырками, протыкают себе кожу всякими металлическими штуковинами, а волосы красят в причудливые цвета. Даже сейчас. Я бы не поверил в это, но на прошлой неделе своими глазами увидел мальчишку с английской булавкой, вдетой в ноздрю.
   Но такое случается редко – появление мальчишек, я имею в виду. В основном на улицах пусто и тихо, окна пабов освещены оранжевым светом, их двери плотно закрыты, видны силуэты притихших людей. Из пабов вообще не доносится ни звука. Вокруг летает мусор, оставленный дневными ордами. Китайский ресторан издали выглядит темным, почти черным, и невозможно понять, открыт он или нет. Мы с Сандором пересекли рыночную площадь, и каменные стены отразили эхо наших шагов. Брусчатка едва ли не звоном откликалась на наши шаги. Индийский ресторан открыт, и мы заказываем виндалу с креветками и рис басмати с лепешками пападам[19]. Манговая чатни[20] у нас уже есть, она стоит в банке на нижней полочке в плетеной тумбочке.
   Сандор сказал, пока мы сидели и ждали карри:
   – Завтра мы переезжаем, малыш Джо.
   – Куда? – сказал я.
   – Туда. Поближе к Принцессе. – Он назвал городок, который находился всего в миле от ее деревни. – Мы поедем туда, посмотрим, что происходит. Мы в «Рейлуэй-Армз» полистаем «Желтые страницы» и выясним, что нам предлагают.
   Человек за стойкой смотрел на меня. Когда он заметил, что я вижу, как он смотрит на меня, он опустил глаза в типичной для индусов смиренной манере. Возможно, черным, вернее афро-карибам, мы все и кажемся на одно лицо, а вот индусам – нет. Они белые, как и мы, говорит Сандор. Я видел, что индус пытается понять, с кем пришел Сандор – с тем же, с кем был раньше, или с другим. Он смотрел на мои волосы, которые теперь были унылого горчичного цвета.
   – Зря ты не снял пластырь с губы, – сказал Сандор. – Ранка зажила бы быстрее, если б ты не закрывал ее.
   Он так и не извинился за то, что порезал меня. Он вообще об этом не заговаривал до настоящего момента, целых два дня. Однако я знал, о чем он думает, что он сказал бы, если бы заговорил: это тебе за то, что позволил Гарнету увидеть твое лицо, это для тебя урок. Я не снимаю пластырь, потому что не хочу видеть то, что под ним. Пока не хочу. Я не хочу обнаружить, что останется шрам. Рана не болит, я вообще ее не чувствую. Джим, хозяин, или владелец патента, или бармен – не знаю, кто он там, в «Рейлуэй-Армз», – не сказал ни слова, но я верю, что он принимает меня за другого. Его жена, одолжившая мне читательский билет, не узнаёт меня. Они считают Сандора буйным гомосеком, а меня – его очередным дружком, которого он привел к себе в номер.
   Принесли карри, и мы медленно пошли обратно через продуваемую ветром рыночную площадь с военным мемориалом в центре. Днем здесь слишком много народу, перед магазинами выставлены стойки с дешевыми свитерами, недорогая плетеная мебель, столы с пирогами и лимонным кремом от Женского института, поэтому военного мемориала не видно. На нем выбиты десятки имен, может, сотни. На ступеньку кто-то положил букет пластмассовых маков, хотя с ноября прошел уже месяц[21].
   Темнеет. Уже невозможно разглядеть зеленые холмы и черные лесные массивы. За нашим окном уже нет того вида, что был днем. Барный зал заполнен только наполовину, а в обеденном – всего четыре старика. «Рейлуэй-Армз» не пользуется популярностью, потому что здесь не подают пиво «Эднамс» и нельзя играть в пул, есть лишь изношенные игровые автоматы. Сандор платит по семь фунтов за ночь за нашу комнату и говорит, что, наверное, можно позволить себе потратить чуть больше.
   Я сел на кровать, он сел на стул, и мы съели карри. Сандор оставил половину своего риса, и я доел и его, а также все лепешки. Он закурил до того, как я все доел. Он всегда так делает. Я подумал: вот было бы здорово поселиться в комнате с телевизором.
   – Расскажи мне о Гарнете, – сказал Сандор.
   Он не заговаривал о нем с вечера четверга, и я, естественно, тоже. Я осторожно сказал:
   – Что ты хочешь узнать?
   – Я ничего не знаю о нем, только то, что он шофер у Принцессы, а еще мне известно его имя.
   – Это крупный и высокий парень, – сказал я. – Лет сорок или чуть меньше. У него короткая мощная шея и круглая голова, очень короткие светлые волосы. Думаю, глаза у него голубые. Из него получился бы хороший телохранитель. – Меня осенила одна мысль: – А разве он не телохранитель?
   – Может быть.
   – Если ты, Сандор, не знаешь, откуда он взялся, не знаешь, как он выглядит, откуда ты знаешь, как его зовут?
   На мгновение мне показалось, что он не ответит.
   – А ты как думаешь?
   Я едва не ляпнул: из телефонного справочника. Я едва не произнес это. Но разве можно искать кого-то в телефонном справочнике, если не знаешь его имя?
   – Не знаю.
   – У них есть почтовый ящик в начале подъездной дороги. Не заметил?
   Подо львом, под тем, который наблюдает, а не тем, который держит человека.
   Я ходил туда и заглядывал внутрь. Несколько раз. На третий раз мне повезло: там были их газеты. На «Таймс» и «Дейли телеграф», как и следовало ожидать, карандашом было написано «Апсоланд» – с ошибками, что тоже вполне ожидаемо, – а на «Индепенденте» – «Гарнет». Не представляю, что за мысли бродят в голове у этого типа, если он читает такую серьезную газету.
   – Просто Гарнет? – сказал я. – А откуда ты знаешь, что его зовут Бен?
   Сандор никогда не перестает удивлять меня. Думаю – полагаю – было бы правильнее сказать «шокировать».
   – А я и не знаю, – сказал он. – Может, и не Бен. Это я его так назвал. Я прочитал статью, в ней говорилось, что это самое популярное в Британии имя для собаки.
   Он закурил еще одну сигарету, попросил принести бумагу, в которую было завернуто наше карри, и сказал, что мы выбросим ее в мусорный бак Джима. И воспользуемся телефоном, который висит в проходе между барными стойками. Сандор не любит, когда на ночь в нашей комнате остается бумага, пропитавшаяся запахами еды, а вот то, что там накурено, его не волнует. Мы спустились вниз, и я услышал из-за приоткрытой двери в салун грубые голоса. Кто-то расхохотался густым, бурлящим смехом, как будто рот у него был полон слюны. Сандор велел мне держать перед ним «Желтые страницы», а сам стал набирать номер. Он отметил пару адресов, паб под названием «Три бочки» и «Гостевой дом Линдси». В пабе сказали, что не смогут принять нас, что они больше никого не принимают на постой, а вот у Линдси согласились.
   – Номер должен быть с двумя кроватями, – сказал Сандор.
   Он знает, как сделать мне больно. И я никогда не буду получать от этого удовольствия. Я никогда не стану умолять его причинить мне боль, чего он, по всей видимости, от меня добивается. От этого мне стало больнее, чем тогда, когда он прадедушкиной бритвой порезал мне губу. Он повесил трубку и сказал, что мы едем туда завтра.
   Газеты для нас роскошь – «Сан» или «Стар» для меня и «Индепендент» для Сандора. По воскресеньям я покупаю ему «Обзервер» и беру «Ньюз оф зе уорлд» для себя. Сандор говорит, что я читаю «Ньюз оф зе уорлд» только ради грязного белья и сенсаций, но это не так. Я читаю ее из-за Тилли. Она однажды сказала мне, что это лучшая газета для размещения объявления, потому что ее читает больше народу, чем любую другую воскресную газету, и что именно там поверенные размещают объявления для тех, кто указан бенефициарием[22] в завещаниях. Если после смерти какого-нибудь богача выясняется, что он не составил завещание или что у него нет близких родственников, они размещают объявление для дальней родни. Естественно, я ни на секунду не допускаю, что у меня вдруг объявится богатый умирающий дядюшка, о котором я никогда не слышал, и поверенные примутся разыскивать меня. Естественно, не допускаю. Но ведь в моем прошлом есть другие неизвестные люди, не так ли, люди, которых я, думаю, могу вспомнить. Мне иногда кажется, что однажды они примутся искать меня.
   Вечера в нашей комнате очень длинные. Раз или два Сандор разрешил мне спуститься в бар, посидеть там за выпивкой. Выпивку я купил на деньги из своего пособия, так что Сандора я не обделил. Но сейчас он говорит, что не хочет, чтобы я показывался людям на глаза, особенно чтобы они видели, как изменилась моя внешность. Они не знают, что я один и тот же человек, если не сообразили, что человек с голым лицом и желтыми волосами – это Джо Херберт. А вот человек из индийского ресторана кое-что понял. И если уж он заметил, то умный соотечественник поймет и подавно. И какой вывод он сделает? Сандор, естественно, не считает Джима умным.
   Так что вниз я спуститься не могу. Я уже поменял номера на машине. Собрал вещи. Прочитал «Сан» и всю «Индепендент», и мне нечего делать, кроме как сидеть на стуле и смотреть на лежащего на кровати и читающего Сандора. Он подложил себе под голову обе наши подушки и добавил к ним скатанную простыню, а читает он «Аббатство кошмаров»[23]. Тишину вокруг нарушают звуки, доносящиеся с разных сторон. Внизу звякают стаканы, как при чоканье или когда их ставят на нечто твердое и холодное; слышен гул голосов, хотя слова различить невозможно, редкие взрывы смеха, аплодисменты. Там играют в дартс, – вероятно, сегодня вечер дартса. Все это никак не действует на Сандора, который читает, переворачивая одну страницу за другой.
   Однажды я прохронометрировал его с помощью цифровых часов с секундной стрелкой. Эти часы дала ему мать, и он их ненавидел, так что я взял их себе. Когда это роман, прочтение страницы занимает у него максимум пятьдесят пять секунд и минимум тридцать три секунды, но когда это нечто более сложное, я бы сказал, у него уходит максимум минута и пятнадцать секунд и минимум пятьдесят семь секунд на страницу. Хронометрирование и вычисление среднего – интересный способ провести вечер. Если он об этом и знал, то ничего не говорил. Сомневаюсь, что знал.
   Было около одиннадцати, когда он заговорил со мной. За два часа он не произнес ни слова. Звонок, прозвеневший внизу, пробился через его стеклянную стену, или это было простым совпадением – то, что он отложил «Аббатство кошмаров» именно в тот момент. Он сказал мне:
   – Только подумай, эти все, там, – что, по-твоему, они делают?
   – Выпивают и идут домой, – сказал я. Из-за долгого молчания мой голос прозвучал надломлено. Естественно, я произнес не то, в очередной раз вляпался.
   – Не в баре, идиот. Кому какое дело до того, чем эти болваны занимаются? Я имел в виду людей из Джаредз.
   Я посмотрел на него и кое-что понял: это именно то, о чем он думает – постоянно. Это стало для него навязчивой идеей. Еще с тех пор, как мы встретились. Книги ненадолго отвлекают его. Они как аспирин, который принимают при головной боли. Они убивают боль на два часа, а потом боль возвращается. Но вот что для него мысли о Джаредз – мука или удовольствие?
   Он необычен, он изменчив. Выражение его лица было грустным, почти трагическим, и вдруг он расхохотался. Меня слегка смущает, когда он так делает, я не знаю, как на это реагировать или что говорить. Сандор отсмеялся и запел:
Ирландец я, и в сердце чувств
Я не привык скрывать,
В канун Святого Галлогласа[24]
Одной красотке удалось его украсть[25].

   – Что это? – спросил я. Я всегда мог задать вопрос ради получения информации, всегда. – Как ты сказал: святого Галло…? Как там дальше?
   – Разве ты не говорил мне, малыш Джо, что ты ирландец?
   – Насколько мне известно, да, – сказал я. – Во всяком случае, наполовину.
   – В Древней Ирландии и в Западном нагорье галлоглас был слугой вождя.
   – То есть это я, ты это имеешь в виду? – сказал я.
   Сандор снова расхохотался и сказал, что пусть будет так, если мне нравится, если именно этого мне хочется. После этого он впал в своего рода прострацию, лежал и смотрел через окно. Я не говорю, что «смотрел в окно», потому что там ничего не видно, только черный горизонт и чуть менее черное небо со множеством звездочек, но без луны. Я вышел в коридор и сходил в туалет, а потом в ванную. Когда я вернулся, Сандор был в кровати, то есть под одеялом, курил очередную сигарету, и я увидел, что он задернул шторы.
   Я выключил верхний свет. С моей стороны нет настольной лампы, но так как я не читаю, для меня это не имеет значения. Я положил те самые часы, которые Сандору отдала мать, на пол, поставил рядом с ними стакан воды и подумал, что, когда в комнате станет темно, я сниму с верхней губы пластырь.
   Иногда Сандор часами не выключает настольную лампу, но прошлой ночью он ее выключил. Он лег спиной ко мне, я – спиной к нему. Он предпочитает именно такое положение. Я поддел ногтем большого пальца пластырь и обнаружил, что за несколько дней волосы под ним выросли, и кожа отзывалась болью, когда я попытался отодрать от них пластырь.
   – Ты перестанешь ерзать, а? – сказал Сандор.
   Так что я лежал неподвижно без сна и думал о Тилли, гадая, где она сейчас. Я думал, осталась ли она такой же толстой или все же села на какую-нибудь диету, появился ли у нее новый друг после того типа, который оставил ей кемпер, и живет ли она в этом кемпере. Сандор сказал бы мне: «В доме-фургоне, а не в кемпере. Ты же не американец». Эта мысль вызвала у меня улыбку, меня позабавило, что я могу иногда, лишь изредка, спрогнозировать, что он скажет. Теперь я знал, кто я такой, что я для него – галлоглас, слуга вождя.
* * *
   Четыре дня назад мы переехали в «Гостевой дом Линдси». Сандор говорит, что большинство людей, которые живут здесь, – не туристы, а рабочие, приехавшие сюда в поисках работы, например, строить что-нибудь или ремонтировать какую-нибудь кухню или ванную. Они не могут каждый день ездить в Лондон и обратно, поэтому им нужно где-то жить, иметь телевизор в комнате и плотный ужин по вечерам.
   Такие удобства обходятся в двадцать пять фунтов в день, поэтому у нас нет ни телевизора, ни питания, ни даже душа, зато мы платим пятнадцать фунтов за комнату с двумя кроватями, маленькую, но чистенькую, с умывальником и горячей водой. С Сандором произошло нечто чудесное, вернее, он сам способствовал тому, чтобы это случилось. Когда он ездил к своей матери за машиной, пришел счет, или инвойс, или как это называется, по ее карточке «Американ экспресс», и она вскрыла его. Внутрь было вложено обращение банка с вопросом к держателю карты, не желает ли он или она выпустить дополнительную карточку для кого-нибудь из членов семьи – при условии, естественно, что держатель основной карты согласен оплачивать все счета. Она оставила конверт на кухонном столе, и Сандор забрал все это. Никто не заметит, сказал он, никто и не догадается, что он там был.
   Он умеет подделывать подпись матери, почти не отличишь. С заявлением тоже не возникло проблем. Он заполнил печатную форму, попросил выпустить дополнительную карточку для ее сына, а в качестве своего адреса указал номер того абонентского ящика, которым он пользовался в Ипсвиче. Карточку доставили вчера. Он говорит, что нам нужно истратить все деньги за месяц. Она не откажется покрыть расходы, но, скорее всего, аннулирует карту, когда увидит, что происходит. Так что Сандор загнал машину на сервис в Ипсвиче, чтобы ее перекрасили. Теперь у нас будет цвет, который называется «рябиновый», то есть далекий от серого.
   Мы не можем расплачиваться картой «Американ экспресс» в «Гостевом доме Линдси», но Сандор из-за этого не переживает. У него есть свой доход, и он выкрутится. Зато по карточке мы покупаем все остальное. Сандор запасся сигаретами в блоках. В пабах пользоваться карточкой не получится, а вот в винных магазинах с этим проблем нет, так что мы купили несколько бутылок крепкого алкоголя и коробку вина. Сандор подумывал о том, чтобы запастись горючкой, но это оказалось неосуществимым. В нашей комнате и так стало не повернуться из-за сумки с автомобильными номерами, бутылок, наших двух новых курток и кожаных ботинок, всех книжек и – вот чудо из чудес – подарка мне на день рождения от Сандора: маленького цветного телевизора с экраном семь с половиной сантиметров на пять.
   Мы никогда не едим в гостевом доме, ходим есть в город – как всегда. Здесь есть индонезийское кафе, где можно все купить навынос, и их порции выглядят более основательными. Проблема в том, что без машины мы заблудились. Я предложил пройти пешком одну милю до Джаредз, просто чтобы разведать окрестности и вообще не терять формы, но Сандор сказал, что в таких местах любой пешеход привлекает к себе больше внимания, чем те, кто едет на машинах. Будь ты за рулем пляжного багги[26] или военного грузовика, на тебя все равно обратили бы меньше внимания, чем если б ты шел пешком.
   Прошлым вечером Сандор показал мне свою коллекцию вырезок о Принцессе. Он держал их в том «дипломате», который раскрылся и из-за которого он набросился на меня со словами, что это личное. Он называет свою коллекцию портфолио. Там была и обложка того журнала. Обложке уже целых тринадцать лет, и это означает, что в то время мне было четырнадцать, а тогда мне в руки редко попадали глянцевые журналы.
   Женщины больше не отличаются красотой, правда? То есть женщины в фильмах, в телевизоре, певицы и все в таком роде. Что до реальных женщин, то я никогда не видел среди них красивых. Но Тилли однажды принесла старую книгу под названием «Ежегодник кинозрителя за 1938 год» – может, я на год-два и ошибся с датой, – и там были черно-белые фотографии кинозвезд: Клодетты Кольбер, и Лоретты Янг, и Хеди Ламарр, и многих других. Я уже забыл их имена, но суть в том, что они все были красавицами, практически безупречными. Сейчас такой ежегодник стал бы насмешкой. У половины телеактрис рожи похожи на старый башмак.
   Из красивых остались только модели, но и они постепенно портятся, превращаются в «интересных». А вот тринадцать лет назад, когда Нина Эбботт стала самой фотографируемой женщиной Британии, все было по-другому. Это так звали Принцессу, Нина. В общем, она была красивой. Ее лицо напомнило мне лица из ежегодника Тилли. Светловолосая, с лучистыми глазами и томным взглядом. Идеальные черты и ни пятнышка на коже. Естественно, ей тогда было не больше восемнадцати. На обложке журнала она была увешана драгоценностями. Огромные тяжелые серьги, похожие на люстры, украшали брильянты и синие камни, сапфиры, как сказал Сандор. Бриллианты и сапфиры были у нее и на шее.
   У Сандора хранилось, наверное, двадцать ее снимков того времени, фотографий, где она в мехах, в вечерних платьях, участвует в показах каких-то знаменитых модельеров в Париже, и огромное количество журнальных обложек. Для меня они мало что значили. Самым интересным был снимок в газете, где она выходит замуж за того старого типа, князя Пиранезо, в Монте-Карло. Фото получилось нелепым, потому что она была молодой, свежей и прекрасной, а он – с лицом ядозуба, как говорил Сандор, противным, похожим на огромную ящерицу во фраке. Надпись над фотографией гласила: «Парфюмерный принц женится на своем первоцвете». Была еще пара снимков его и ее на приемах где-то в Европе, но с подписями на итальянском, поэтому прочитать их я не мог.
   Я продолжал гадать, где мог видеть ее раньше, ее саму или ее фото, причем недавно. Не в Кембридже. Тогда я ее лица не видел.
   – Она до сих пор выглядит так же? – спросил я.
   Это вызвало у Сандора смех.
   – Ей чуть-чуть за тридцать, и у нее есть все средства для сохранения молодости, которые можно купить за деньги. Ты же видел ее. Разве нет?
   – Она была слишком далеко, – сказал я.
   Ее сфотографировали для рекламы его духов. И снова подпись была на итальянском, поэтому я не знал, о чем там говорилось. Она стояла, похоже, голая, но в мехах и жемчугах. Мехов и жемчугов было много, она была закрыта ими аж до самой шеи. На заднем фоне поблескивал хрустальный флакончик. Ее волосы, бледно-золотые, цвета золота на обручальном кольце, были собраны вверх, и через них вились нитки жемчуга. И тогда я вспомнил. Это была крохотная картинка на пудренице на Оксфорд-стрит.
   У Сандора была еще одна фотография: она вся в черном на похоронах старика. И опять из итальянской газеты. Он сказал, что английские издания не замечали ее, они к тому времени забыли Нину Эбботт. Она стояла на кладбище среди могил, надгробий и кипарисов и держала за руку другого старика. Может, того, за которого вышла потом. У Сандора не было фото ее свадьбы с Пауэллом Патоном, только снимок, где они вдвоем поднимаются на чью-то яхту в Генуе. Он оказался крупным и крепким парнем чуть за пятьдесят и был одет в шорты-боксеры и соломенную шляпу.
   – Что с ним случилось? – сказал я.
   – Скоропостижно скончался от сердечного приступа в собственном доме на Мартас-Винъярд. После свадьбы прошло всего пять месяцев. Он оставил ей кучу денег.
   – И много драгоценностей? – сказал я.
   – Денег было достаточно, чтобы купить кучу драгоценностей. Она так и не вернулась в Италию. Должен признаться, я не знаю, куда она поехала. Залегла на дно. Когда она снова объявилась, уже была замужем за Апсоландом.
   – Что это за имя? – сказал я. Оно всегда меня озадачивало.
   – Думаю, еврейское. Исковерканное Авессалом. А ты помнишь, малыш Джо, что ты именно об этом и спросил меня, когда мы встретились: что это за имя? Что это за имя такое, Сандор, спросил ты.
   Сейчас он со мной очень добрый. У меня все время такое ощущение, будто сейчас Рождество. Жаль, что я не могу прикоснуться к нему. Не с грязными целями, я не это имею в виду. Мне этого очень хочется… ну, мне было бы очень приятно, если бы он позволил подержать его за руку. А вместо этого я включаю свой телевизор и смотрю «Ист-Энд»[27], а он читает медицинскую книгу под названием «Раковый корпус»[28]. Пластырь отодрался от моей губы, и я думаю, что от пореза бритвой шрама не останется.
* * *
   Я знаю: без бороды я выгляжу младше своих лет. Те два дядьки, что живут здесь, строители, принимают меня за восемнадцатилетнего мальчишку, говорит Сандор. Так ему сказал Кевин, младший из двоих, и Сандор не стал спорить. Лес – ему пятьдесят – чувствует себя неловко в нашей компании, и, наверное, оба принимают нас за пару геев. Кен постоянно выдает что-то вроде «живи и дай жить другим, вот что я скажу, негоже, чтобы мы все были одинаковыми» и «в наше время и в нашу эпоху надо делать скидки».
   Позавчера мы на автобусе съездили в Ипсвич и привезли «Фиат». Теперь он цвета томатного кетчупа, и Сандор даже не сразу поверил своим глазам, когда впервые увидел его. Он сказал, что ожидал чего-то поспокойнее. Одно важно: никто из тех, кто видел темноволосого молодого человека с бородой за рулем серого «Фиата», не свяжет его со светловолосым, чисто выбритым парнем в машине цвета рябины.
   Последние две недели были потрачены на выяснение всего что можно о Джаредз и о людях, которые там живут. Сандор в пабе познакомился с одним человеком, чья жена дважды в неделю ходит туда убираться. Прежде чем заговорить с ним, он услышал, как тот рассказывает своему другу, что у Апсоландов работает иностранная пара, но женщина одна не справляется с таким большим домом. Его жена, ее зовут Дорин, боится немецких овчарок. Я тоже. Я не люблю собак.
   Сандор сделал вид, будто ищет дом в аренду. Он сказал, будто слышал, что в Джаредз есть свободный коттедж. Муж Дорин, Стэн, вскоре ввел его в курс дела. В том коттедже живет шофер (он использовал именно это слово) Апсоландов со своей дочкой, которая учится в деревенской школе вместе с дочкой Стэна и Дорин. Жены у него нет, она то ли умерла, то ли сбежала, в общем, что-то в этом роде. Стэн сетовал на то, что Дорин от дома до Джаредз приходится целую милю ехать на своем мопеде, а в плохую погоду это ужасно. Сандор был вынужден купить ему и его приятелю выпивку, и, естественно, расплатиться материной «Американ экспресс» он не мог.
   Я снова поехал за Гарнетом и Принцессой. На этот раз я был значительно осторожнее. Сначала я решил, что они едут в Кембридж, хотя был не четверг, но они доехали всего лишь до Бери. Всю дорогу я держался за ним через три машины, и несколько раз мне казалось, что я потерял «Бентли», но это заметная машина, и на шоссе А134 ее видно издалека. К моему удивлению, когда Нина вылезла из машины на парковке, Гарнет вылез вместе с ней. То есть, естественно, он вылез, чтобы открыть ей дверцу, но вместо того, чтобы сесть обратно и ждать, пошел с ней. Если бы у нее была хозяйственная сумка, он, думаю, нес бы ее, но сумки не было.
   Я рассмотрел ее. Сандор прав: она все еще красива, изменилась не сильно. Очень стройная и выглядит маленькой только рядом с Гарнетом, который, наверное, ростом сто девяносто. День был замечательным, довольно жарким для апреля, и она оделась в костюм, бледно-серый с белой блузкой, которая казалась очень свежей и даже хрустящей. Волосы у нее не длинные и не короткие, до середины шеи, и подстрижены колоколом. Челку она не носит. Какие бы ни были у нее волосы тогда, в восемнадцать лет, сейчас они светло-русые, с прядями разных оттенков: и бледно-каштановыми, и золотистыми, и соломенными. Тилли тоже делала такое со своими волосами, она любила менять цвета, но думаю, что у Принцессы цвет натуральный.
   В Бери есть пешеходная зона с магазинами. Я некоторое время шел за ними, а когда они свернули в магазин здорового питания, я вернулся в машину и поехал домой. «Бентли» обогнал меня на единственном участке этого шоссе, где можно было совершить обгон. Быстро же они закончили свои дела. Принцесса сидела сзади, Гарнет, очень прямо, как подобает, за рулем. Не похоже, что они много беседуют.
   Вчера погода снова поменялась – так всегда бывает в апреле, – и полил дождь. Мы сходили за газетами, потом зашли в магазин недалеко от дома и купили дождевики, один желтый, другой черный, с капюшонами. Продавец поворчал, недовольный тем, что с ним расплачиваются карточкой «Американ экспресс», но согласился принять ее, когда понял, что это единственная возможность продать нам товар. Я надел черный, и Сандор повез меня на окраину деревни. Я собирался пройти по тропинке, которая пересекала территорию Джаредз, но на саму территорию заходить опасался, из-за собак. Стэн, как и все местные, стоило только упомянуть Апсоландов, много чего мог порассказать и о тропинке, и о собаках.
   Я накинул капюшон. Я знал, что меня нельзя узнать, и это было хорошо, потому что первым, кого я увидел, был Гарнет, выгуливающий собак. Он прошел сквозь живую изгородь, которая шла по границе Джаредз, по меже, овчарки неслись впереди него. Дождь прекратился, но земля пропиталась водой, с деревьев капало. Собаки устремились прямо ко мне, Гарнет начал кричать и свистеть. Собаки подчинились ему в тот момент, когда я уже собирался взобраться на дерево. Он крикнул:
   – Прошу прощения!
   Я поднял руку, надеясь, что он воспримет этот жест как дружелюбный.
   После этого я пошел в сторону, противоположную той, куда пошел он. Я обнаружил, что тропинка разветвляется: одна стежка шла через земли Джаредз, оттуда и пришел Гарнет, а другая – к шоссе, при этом она проходила почти вплотную к постройкам на заднем дворе дома. Я еще не увидел дом из-за деревьев и характера местности. Тропинка повела меня вдоль кремневой стены, которая огораживает все внутренние постройки. Все это напомнило мне картинку огороженного стеной города. Там было небольшое возвышение, насыпь, с которой я, наконец, увидел дом, но только заднюю его часть, где не было ничего интересного. Я разглядел то, что, наверное, когда-то было чем-то вроде большой оранжереи, конюшню с часами и домик Гарнета. Двор располагался посредине всего этого.
   Из задней двери дома вышла женщина и пересекла двор. Она была маленькая и жилистая, с темными волосами, собранными на макушке. В руке она несла корзину. Мне пришлось спуститься. На расстоянии не видно, есть ли кто-нибудь у окон. Стекла кажутся черными. И именно в тот момент я услышал выстрел.
   О, он не имел ко мне отношения. Я понял это почти сразу. Я испугался всего на долю секунды. Последовало еще несколько выстрелов. Я находился на общественной тропе, имел право находиться там. Я пошел дальше через лесок, не выходя на дорогу, от которой до построек Джаредз было рукой подать. Несмотря на то что я смотрел по сторонам и был уверен, будто знаю, что происходит впереди и позади меня, я все равно едва не налетел на мужика с ружьем.
   Он был высоким, этот мужик, правда, пониже Гарнета, с каким-то ввалившимся лицом и ртом, похожим на щель. Сейчас я знаю, что это был Апсоланд, потому что Сандор показал мне фото, но тогда не знал. Вероятно, он решил устроить себе отгул и не ездить на работу в Лондон. Он нес гладкоствольное ружье, думаю, двенадцатого калибра, и держал его так, как держат люди вроде него: переломленным и перекинутым через руку. Небрежно – вот правильное слово, как говорит Сандор. Он был одет в куртку «Барбур»[29], зеленые сапоги и фуражку. Идеальный деревенский джентльмен. Я видел только одного человека, который носил фуражку, Папиного Папу, но тот был очень стар и говорил, что родился в те времена, когда на улицу не выходили без головного убора.
   Он заговорил со мной. Он сказал:
   – Доброго вам вечера. Стало получше, правда?
   Он имел в виду погоду. Я сказал:
   – Правда. – И каждый из нас пошел своей дорогой.
   Я думал, что отстреливать что-то можно только зимой, но когда рассказал Сандору об Апсоланде, тот сказал, что нет, кроликов и голубей можно отстреливать в любое время. Ему, кажется, было приятно услышать, что Апсоланд такой зануда, другими словами, скучный человек.
   – Нам придется пробраться туда, малыш Джо, – сказал он. – Как мы это сделаем?

Глава 6

   Они неслись впереди него по поросшей вереском пустоши, коренастые овчарки с длинной шерстью цвета «перец с солью». С ним они вели себя хорошо, слушались. Они подбегали, когда он звал собак – их нелепые имена, что бы там ни думал Апсоланд, были из скандинавской или греческой мифологии. Они садились, ну, не сразу, когда получали команду. Они рычали и лаяли при любом неожиданном звуке, но для этого они и были предназначены. Людей, которых знали, собаки воспринимали вполне дружелюбно. И в то же время он хотел свести к минимуму их контакт с Джессикой. Естественно, она была бы рада иметь свою собаку, но он отлично знает, как к этому отнесся бы Апсоланд.
   – Никаких питомцев, договорились, Пол, да? Ты же хороший парень.
   Пол Гарнет терпеть не мог, когда его называли хорошим парнем, но он не собирался поднимать бучу из-за этого. Когда человек нанимается на должность слуги, он должен понимать, что ему придется спуститься на несколько ступенек по социальной лестнице. Альтернатива – даже не обучение, а попытка научить чему-то, чему угодно, тридцать пять подростков в школе Центрального Лондона – больше не привлекала. Кроме того, вместе с работой предоставлялось и жилье. А человеку, от которого ушла жена и оставила его отцом-одиночкой, нужен дом.
   Пол подставил лицо солнцу. Небо Саффолка, свет Саффолка – за все эти годы он почти забыл, какие они. В бескрайнем синем небе сказочными горами плывут кучевые облака, они наползают на солнце и погружают пустошь во мрак, разделенный широкими потоками яркого света. Пропитавшиеся водой поля, стоящие под паром, напоминают усыпанный бриллиантами ровный зеленый ковер, на фоне которого редкие кусты утесника[30] кажутся золотыми. Он родился не в этой части графства, а восточнее, где ветры, прилетающие с Сол-Бей, начисто сбривают с полей кусты и вереск, а деревья заставляют клониться к земле. Полу нравился здешний, более мягкий, климат, огромные дубы, растущие купами остролисты, священные деревья, которые не решались рубить суеверные фермеры. Впереди лес как бы расступался в стороны, расщепленный вершиной холма, – это было типично для всех лесов Саффолка. Если собаки забегут туда, он их никогда оттуда не вытащит. Пол позвал:
   – Один! Тор!
   Они не прибежали по первому зову. Не так уж они и хороши. Он позвал их снова, и Тор в сомнениях замедлил бег. Он позвал их в третий раз. Тор повернулся и побежал к нему, лениво, как собака в замедленной съемке. Пол дунул в свисток – предполагалось, что это должно быть своего рода тревожной кнопкой для собак, такой, которую нажимают, когда все пропало. Один – он, уткнувшись носом в землю, исследовал границу леса – встрепенулся и во весь опор понесся к нему.
   – Хорошая собака! – Гарнет погладил по голове каждую. – Пора возвращаться, – сказал он.
   Много ли от них будет пользы в случае необходимости? Он не раз слышал, как воет Один. Глухой лай Тора разносится не только по большому дому, его слышно и в коттедже, а вот у Одина низкий, похожий на волчий вой, достойный собаки Баскервилей. Однако Пол ни разу не видел, чтобы они скалились. Они видели от людей слишком много доброты и ласки, чтобы быть свирепыми. Во всяком случае, ему так кажется. Как узнаешь? Собаки всегда были дружелюбны к нему. Его отец всегда держал собак.
   Но Полу всегда было интересно, какой эффект произведет его появление с этой парочкой на гостя, пришедшего с недобрыми намерениями. Пусть он и сын фермера из Восточной Англии, но выглядит он – об этом говорило и зеркало, и бывшая жена – как актер в роли унтер-фельдфебеля в антинемецком военном фильме. И собаки дополняют брутальный образ высокого, крепко сбитого бугая с круглой головой, острым подбородком, близко посаженными голубыми глазами, большим прямым носом и пухлыми губами. Светлые волосы он стрижет коротко, потому что их мало для другой стрижки, но от этого сходство с жестоким тевтонцем только усиливается.
   Мы – не наша внешность, что бы там ни говорили мудрецы или пословицы. Пол давно пришел к этому выводу, глядя на своих норовистых учеников и видя, как какой-нибудь щупленький парнишка с томным взглядом поднимает бунт в классе или ломает своему однокласснику руку. Сам он, как ни странно, был абсолютно чужд жестокости как в методах, так и во вкусах.
   Апсоланд нанял его именно из-за внешности. Гарнет был уверен в этом, хотя, естественно, ни слова на эту тему сказано не было. Его внешность, рост и сила перевесили такие очевидные недостатки, как отсутствие жены, семилетний ребенок и лучшее, чем у босса, образование. Нет, тот факт, что он учился в университете, на собеседовании не всплыл. Об этом вообще никогда не говорилось, вспоминал Пол, ведя собак к тропинке, которая огибала деревню и вела к задам Джаредз.
   Апсоланд не желал знать, что представляла собой его прежняя жизнь. Он не попросил показать рекомендации. Жалованье, которое он платил, жалованье, превышавшее все пределы, на которые рассчитывал Пол, когда подавал заявление на должность, должно было обеспечить лояльность, безопасность на дорогах и, как он подозревал, готовность драться, если понадобится. Чего же они так боятся, он и его жена? Дом охраняется так, будто там ядерные установки или зеленый глаз Маленького желтого бога[31]. Что это – гипертрофированная паранойя или то, что называется оправданной паранойей, то есть реальный страх, для которого есть все основания?
   Собаки, думал он, освещение, которое включается по сигналу инфракрасных датчиков, ворота, рации для каждого обитателя дома, кнопки дистанционного контроля, забор под напряжением, очень сложная система охранной сигнализации, стальная дверь с замком, как в банковском хранилище. Гарнет часто размышлял над этим и не приходил ни к какому заключению. В тот первый раз, когда он приехал в Джаредз на собеседование, он думал, что ему предстоит быть шофером, мастером на все руки и время от времени садовником.
   – Уход за садом? – сказал тогда Апсоланд. – Пару раз в год я вызываю одну фирму по ландшафтному дизайну, а ремонтом и техническим обслуживанием занимается Коломбо.
   Очевидно, Коломбо чинил все, что требовало починки в большом доме, и еще выполнял роль дворецкого, а Мария, его жена, делала все остальное, приглашая помочь кого-нибудь из деревни. Пол – хотя об этом ни разу не было сказано вслух – вскоре понял, что ему предстоит стать еще и телохранителем.
   – Идея в том, что вы должны возить мою жену, когда бы она этого ни пожелала. Не просто возить, а присматривать за ней. Заботиться о ней. Наблюдать. – Должно быть, женщина недееспособна, думал к тому времени Пол. Он не задал вопрос, естественно, ни о чем не спросил, и Апсоланд спокойным голосом добавил: – У нее что-то вроде агорафобии. – Слуга вряд ли мог понять значение этого слова, поэтому он разъяснил: – Она не любит выходить из дома одна.
   О Джессике они уже говорили. При упоминании ее имени на этом красивом, ясном, слегка впалом лице, в котором уже стали проступать уродливые черты Щелкунчика, появилось недовольное выражение. Ребенок! Маленькая девочка! Но, с другой стороны, этот хороший парень силен и натренирован, в его облике есть все признаки преданного головореза, прототипа наемного убийцы и вышибалы.
   Пол сказал:
   – А что, если ваша жена захочет, чтобы я куда-то возил ее по вечерам?
   – О, этого не случится. По вечерам я сам буду возить свою жену. – Он произнес это напыщенно, с гордостью. – Не думайте, что она отшельница. – Апсоланд помолчал, по-видимому, спрашивая себя, понял ли Пол это сложное слово, но не стал его разъяснять и развил тему дальше: – Мы часто выезжаем. Естественно, у нас много друзей по соседству. И у нас дом в Лондоне. В этих обстоятельствах я всегда рядом со своей женой. – Он перескочил на другую тему с таким видом, будто в этом не было ничего необычного, и привел Пола в крайнее изумление: – Между прочим, я собираю гладкоствольное оружие. У меня приличная коллекция, хотя это исключительно мое мнение. Я был бы рад показать ее вам.
   Именно тогда Пол и начал ощущать ту самую манию преследования; она витала в воздухе, как газ на кухне или как нечто, что мешает действовать ползущему разведчику.
   – А в чем проблема, если в самом крайнем случае моя жена все же попросит вас отвезти ее куда-нибудь вечером?
   – Моя дочка, – терпеливо сказал Пол. – Я не могу оставить свою дочку одну.
   – О, Мария будет только рада посидеть с нею. У нее гипертрофированный материнский инстинкт, вы же знаете этих католиков.
   Пол не знал. Он видел экономку; она показалась ему молодой, замкнутой, безразличной ко всему.
   – Кажется, мы все обговорили. О, вот еще: вы были бы хорошим парнем, если бы дважды в день выгуливали собак.
   И сейчас Пол с собаками подходил к территории Джаредз, представлявшей собой маленький парк, в котором стояло два дома и надворные постройки. Эта тропа была общественной и тянулась близко к зоне, огороженной как сад, а потом шла прямо через центр парка. Апсоланд внаглую – так Полу сказали в деревне – закрыл проход. Местные любители собак и комитет по пешеходным зонам устраивали шумные скандалы. Однажды летом по тропе прошли члены комитета, но Апсоланд, ко всеобщему возмущению и ужасу, спустил на них Одина и Тора.
   Сейчас дело рассматривалось в суде, иск подал совет графства. «Они откроют тропу только через мой труп», – повторял Апсоланд. Стэн, женатый на Дорин, которая дважды в неделю убиралась в Джаредз, говорил, что Апсоланд собирается установить на людей ловушки, но Полу в это не верилось. Однако он без труда верил в граничащее с сумасшествием стремление хозяина не пустить безобидных любителей спортивной ходьбы на волнующееся на ветру зеленое травяное море с разбросанными тут и там островами нарциссов, под кедры с разлапистыми ветками. Полиция, которая время от времени приезжала к нему проверять коллекцию оружия, явно не знала, что Апсоланд пустил по забору ток.
   Оба дома стояли на склоне. И получалось, что деревья, посаженные здесь давным-давно, полностью скрывали их от любопытных взглядов тех, кто оказывался на дороге. Еще в первый раз Пол обратил внимание на то, как искусно расположены дома: подъезжая к территории на такси, он тогда подумал, что обещание предоставить отдельный дом для жилья было всего лишь наживкой, чтобы заманить его сюда.
   Его ждали и ворота открыли дистанционно, из дома. Электрический кабель тянулся вдоль основания стены. Таксист в нескольких словах выразил свое изумление: сначала львами и поверженным человеком на воротных столбах, а потом – когда кованые ворота открылись и они поехали по аллее – коридором со стенами из кремня и светом, заливавшим парк. Тогда была зима и темнело в четыре. Дом, появившийся в конце тоннеля, имел внушительный палладианский фасад[32], возведенный на более древнем фундаменте.
   Прекрасный дом, отделанный плитами из вуллпитского камня, с высокими, темными, поблескивающими окнами, с куполообразной крышей над входом, которая опиралась на восемь коринфских колонн. Деревья – кедры и корсиканские сосны, веллингтонии[33] и болотные кипарисы – были старше фасада, их посадили, чтобы украсить особняк семнадцатого века. Перед крыльцом подъездная аллея превращалась в вытянутое кольцо, и оттуда открывался вид на серые постройки на заднем дворе. Чуть позже, когда Пол уже познакомился с миссис Апсоланд, и увидел все своими глазами, и поговорил с нею, и ощутил, как между ними зарождается взаимопонимание, только зарождается, хозяин повел его к коттеджу, умело перестроенному из конюшни. Этот дом сразу все решил для Пола. Он подумал о Джессике. И какое ему дело до безумия Апсоландов?
   Сейчас, доведя Одина и Тора до кухни и передав их на попечение Марии, Пол пересек двор и вошел в коттедж через парадную дверь. На часах была четверть четвертого. Миссис Апсоланд в самом начале сказала, что он может брать любую из машин, чтобы ездить за Джессикой, но сегодня – так случалось дважды в неделю – ее должна была завезти домой мама одноклассницы. Пол не в первый раз задавался вопросом, что на уме у Апсоланда, если он позволяет ему занимать коттедж и платит такие огромные деньги за то, что он практически ничего не делает. К примеру, сегодня Гарнет отвез миссис Апсоланд в Бери-Сент-Эдмундс, где она (и он, что неизбежно) зашла в книжный, чтобы забрать заказанные ею два новых романа, и в магазин здорового питания – он был единственным, где продавались нужные ей витаминные добавки. Все путешествие заняло полтора часа. Потом Пол с час выгуливал собак. И всё. Он свободен до завтрашнего утра. До утра четверга, когда он повезет ее в Ипсвич к парикмахеру. А потом начнутся долгие выходные – если только ей не понадобится, чтобы он в пятницу утром отвез ее куда-нибудь за какие-то несколько миль от дома.
   

notes

Сноски

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →