Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Указательный палец на руке – самый чувствительный из всех

Еще   [X]

 0 

История философии (Бессонов Борис)

Учебник подготовлен в соответствии с программой курса «История философии» и Государственным образовательным стандартом высшего и профессионального образования. В нем анализируются исторические этапы и основные направления развития философской мысли от античности до наших дней. Наряду с анализом классических школ философии рассматриваются также основные философские понятия, категории и проблемы.

Год издания: 2009

Цена: 99.9 руб.



С книгой «История философии» также читают:

Предпросмотр книги «История философии»

История философии

   Учебник подготовлен в соответствии с программой курса «История философии» и Государственным образовательным стандартом высшего и профессионального образования. В нем анализируются исторические этапы и основные направления развития философской мысли от античности до наших дней. Наряду с анализом классических школ философии рассматриваются также основные философские понятия, категории и проблемы.
   Для студентов, обучающихся по нефилософским специальностям, аспирантов, преподавателей и всех интересующихся философией и ее историей.


Б.Н.Бессонов История философии

   УЧЕБНИК
   Допущено учебно-методическим объединением в качестве учебника для студентов высших учебных заведений нефилософских специальностей

Введение

   Философия является одной из самых древних областей человеческого знания. По свидетельству некоторых древнегреческих авторов, слово «философия» (др. – греч. φιλοσοφία – любовь к мудрости, любомудрие, от σοφία – люблю и φιλέω – мудрость) впервые было введено в употребление греческим философом и математиком Пифагором в VI в. до н. э. Все люди так или иначе философствуют, ведь каждый человек так или иначе думает о смысле своей жизни, об окружающем мире и людях, размышляет о закономерностях бытия мира, о том, правильно ли он что-то понимает, т. е. фактически ставит вопрос об отношении своих знаний к миру. Конечно, для зарождения философии необходимы были определенные социальные условия. Первобытные люди вели примитивный образ жизни, владели весьма простыми орудиями труда (рубила, скребки), были поглощены тяжелой борьбой с могущественными силами природы. Сознание таких людей, естественно, было неразвитым, они обладали лишь зачатками знаний об окружающих их предметах и явлениях. Постепенно на основе житейского опыта, общественно-исторической практики у людей складывались более широкие и глубокие представления о мире, о своем месте в этом мире, о взаимоотношениях с другими людьми, т. е. складывалось мировоззрение. Первоначально мировоззрение имело мифологический характер: не зная, не понимая сущности явлений окружающего их мира, люди одушевляли природу, наделяли ее человеческими качествами.
   Первые люди отнюдь не были религиозными, ведь религия предполагает систему верований. В основе этих верований лежит предпосылка о том, что мир подвластен некой сверхчеловеческой силе, на которую можно воздействовать молитвами и которая постигается верой — в противоположность знанию. Обращение к предыстории народов показывает, что у первых людей не было ни богов, ни молитв, ни жертвоприношений. Была магия (от греч. mageia), основанная на принципе, согласно которому посредством создания некого образа власти над действительностью можно на самом деле властвовать над ней. В первоначальной стадии магия была мимической: нужен дождь – исполняется танец, в котором движениями изображаются собирающиеся тучи, раскаты грома и идущий дождь, т. е. в фантазии раскрывается сцена осуществления желаний действительности. Конечно, затем в сознании магов (жрецов) родилась идея о богах. Но и после этого долгое время, как подчеркивает известный английский этнограф, исследователь первобытных культур Джеймс Фрэзер (1854–1941), цель магии, ритуалов заключается не в том, чтобы умилостивить богов, а в том, чтобы посредством магии заставить их служить определенным целям людей. Философия как таковая возникла на более высокой ступени общественного развития. Ее социальной предпосылкой явилось отделение умственного труда от физического, открывшее возможность для специальных занятий философией. Наряду с этим духовно-культурной предпосылкой философии стала возросшая сумма знаний, накопленных к тому времени, об окружающем мире, законах его развития.
   В чем суть философии, каковы ее задачи, роль в обществе? Философия– это знание всеобщего; сущностное знание о мире; познание подлинного бытия. Предмет философии – не преходящие вещи и события, а высшее, вечное…
   Как полагал выдающийся немецкий философ Г. В. Ф. Гегель (1770–1831), философия – решающая сфера формирования духа; в философии дух возвышается до своего подлинного достоинства; в философской сфере пропадают пошлость жизни и пустота интересов. Мужественное приятие истины, вера в силу духа – первое условие занятия философией. Человек должен уважать самого себя и считать себя достойным наивысшего. Скрытая сущность Вселенной не обладает достаточной силой, чтобы противостоять мужеству познания. Вселенная должна открываться человеческому познанию, подчеркивает Гегель, позволить его взорам проникнуть в ее богатства и глубины.
   Философия и наука неотделимы друг от друга, но они не одно и тоже. Философия – не «специальная» наука наряду с другими, не «наука наук», не венчающая наука в качестве результата всех остальных. Философия мыслит в атмосфере всех конкретных наук (К. Ясперс).
   Конечно, в Античности понятия философии и науки совпадали. Философское сознание простиралось на знание во всем его объеме, одновременно претендуя также на определение ценностей и правил поведения. По мере развития знания, с течением времени от философии стали отделяться специальные науки, до этого бывшие составной ее частью. Науки в отличие от философии изучают теперь отдельные сферы внешнего Космоса и те или иные стороны деятельности самого человека. Науки различаются в зависимости от того, что они изучают и какими способами: одни науки изучают жизнь растений, другие – животных, третьи – движения звезд, четвертые – недра земли, пятые – внутренний мир человека, его чувства, переживания, стремления. Философия отличается от других наук тем, что она изучает не отдельные области явлений (подобно тому, как это делают отдельные науки) и даже отнюдь не весь мир в целом (это задача всего комплекса наук), философия изучает общие связи и отношения, общие законы, которые действуют в природе, обществе и человеческом мышлении. Философия изучает также внутренний мир человека, связь сознания и бытия, ход и суть познавательной деятельности, то, как рождается сознание; обязательно рефлексирует, т. е. обращается на самое себя, изучает картину собственного функционирования.
   Специфика философии заключается также в том, что она, познавая общее в явлениях мира, оперирует предельно общими понятиями, которые определяются зачастую лишь через сопоставление друг с другом. Например, для получения ответа на вопрос, что собой представляет то или иное явление, частные науки обычно пользуются определениями через ближайший род. В частности, если нам нужно ответить на вопрос, что такое наша Земля, мы отвечаем: «Это планета солнечной системы». А солнечная система? Это одна из планетных систем, входящих в Галактику. Но, дойдя, наконец, в частности, до понятия «бытие», мы уже не сможем подвести его под более широкое понятие – такого понятия нет. И тогда остается одно: сопоставить понятие бытия с противоположным ему понятием сознания, т. е. выявить, чем эти понятия являются по отношению друг к другу. Подобное противопоставление понятий также является специфической чертой философии.
   Философия не только стремится к познанию того, что есть. Наряду со знанием она стремится и к открытию ценностей. И если в науке новое знание, как правило, «поглощает» прежнее, делает его «устаревшим», частным случаем новой, более общей системы научных знаний (евклидова геометрия – частный случай геометрии неэвклидовой), то в философии воззрения великих философов самоценны, независимы от времени (никто не скажет, что Гегель превзошел Платона или Декарта, что философия Ницше – частный случай философских взглядов Канта и т. п.). Конечно, с современной точки зрения некоторые суждения древних философов несостоятельны. Вряд ли кто-то согласится сегодня, например, с древнегреческим философом Фалесом (ок. 640 – ок. 546 до н. э.), утверждавшим, что все вещи происходят из воды. Но в любом случае исторически его вывод чрезвычайно важен. Он означал разрыв с предшествующим мифологическим объяснением природы: философ апеллирует к причине явлений, данной в самом чувственном мире. Вывод Фалеса – это пробуждение чисто теоретического стремления духа, начало рационального понимания мира. Таким образом, в отличие от науки подлинная философия персонифицирована, в ней личность всегда играет важнейшую роль. Поскольку философия размышляет о смысле жизни человека, о его месте во Вселенной, оценивает поведение человека и мировые события в целом с позиции духовных ценностей, т. е. Добра и Зла, а также и Красоты, постольку она отличается от науки, от конкретных наук. Человек создает ценности, движимый этическими и эстетическими устремлениями; ценности в конечном счете – образцы, цели его творческой деятельности. Без ценностей жизненный путь человека был бы лишен компаса, не было бы «звезд», к которым он должен стремиться. Философия, философское мышление, в сущности, непрерывны, опираются всегда на преемственность. Никакой мыслитель не может отказаться от прошлого, не может выразить свои взгляды, не изучая истории философии. Ни новые вопросы, ни новые ответы отнюдь не оторваны абсолютно от прошлого. Новое в философии всегда относительно: оно и отличается от старого, и вместе с тем органично с ним связано.
   Философия – это культура, история философии – духовное достояние человечества. Разумеется, каждая эпоха, каждая страна имеют свою специфику мышления, свои особенности, традиции. Разумеется также, что каждый настоящий философ имеет свои собственные ответы на философские вопросы, которые всегда актуальны, и на вопросы, выдвигаемые конкретной реальной действительностью. Философия – учительница жизни. Настоящие философы всегда были воспитателями человечества. Философия должна быть бескомпромиссной в защите максимы: жизнь, свобода, достоинство человека – превыше всего. Философия призвана утверждать Добро, бороться со Злом как внутри нас, так и вне.
   Философия должна, подобно петуху, будить людей на заре. Подобно раскатам грома и блеску молнии, она должна возвещать приближение грозы, очищающей и освежающей жизнь.

Глава 1
АНТИЧНАЯ ФИЛОСОФИЯ

   В сущности, философия возникла почти одновременно и на Западе, и на Востоке. В период с VIII по II век до н. э. она бурно развивалась и в Греции, и в Китае, и в Индии. Но западная и восточная философские традиции, конечно же, различны. Европейская философия сформировалась на основе Античности и христианства. Полис (греч. polis) заложил основу всего западного сознания свободы – как реальность свободы, так и ее понятие. Греческое мышление отличала также ни перед чем не останавливающаяся рациональность. В Новое время она стала господствующей. Для западного человека мир в своей реальности необходимым образом существует, и человек стремится познать, преобразить его. Западный мир динамичен; он не довольствуется завершенным.
   Первые философские учения в Европе возникли в греческом городе Милете – так называемая милетская школа. В VII–VI вв. до н. э. здесь жили три мыслителя: Фалес, Анаксимандр и Анаксимен. Их философские искания были направлены на то, чтобы найти первоэлементы, первове-щества, из которых состоят все конкретные вещи реального мира. Наряду с Милетом важным культурным центром Греции был Эфес. Здесь существовала философская школа, связанная с именем Гераклита.
   Гераклит (ок. 550–480 до н. э.) был одним из основоположников диалектики, под кажущейся неподвижностью вещей он увидел постоянное изменение. Все существующее, по Гераклиту, находится в процессе вечного изменения, причиной чего является борьба противоположностей. Ему принадлежит знаменитый афоризм: pantarhei, что значит «все течет, всё изменяется, подобно водам реки», и только Логос (греч. logos) есть неизменный закон, рок, необходимость, «слово, по которому всё происходит и которое обще всем».
   Как реакцию на эти взгляды Гераклита следует рассматривать учения элеатов о неизменности и неподвижности бытия. Видным представителем элейской школы был Ксенофан (ок. 570 – после 478 до н. э.). Он полагал, что существует единое, вечное и совершенное бытие. Единое – мир в целом – и есть Бог, который всё целое видит, всё целое мыслит, в то время как человеческие чувства не дают истинного знания, они приводят лишь к кажимости, мнениям.
   Друг и ученик Ксенофана Парменид (ок. 515–445 до н. э.) полагал, что неистинность мира повседневной жизни коренится в его противоречивости: ни о чем здесь нельзя решить, есть оно или не есть, но всё всегда как-то и есть и не есть одновременно. Истина же требует категорического различения есть от не есть. Это первое решительное суждение Парменида: есть либо бытие, либо небытие, третьего не дано. Вторым решением отвергается путь в небытие, никуда не ведущий: здесь нечего искать, ибо нет искомого, что можно было бы иметь в виду (мыслить) и о чем можно было бы говорить. Таким образом, по мысли Парменида, есть только бытие, небытия нет. Бытие – вечно настоящее, без начала и конца; нет ничего вне бытия. Подлинная истина (алетейа), подлинное познание сущего возможно лишь посредством рационального познания. Учение Пармени-да – исток онтологического обоснования законов логики. По мнению Гегеля, с Парменида «началась философия в собственном смысле этого слова».
   Пифагор (IV в. до н. э.) и его последователи, пифагорейцы, исходили из идеи, что Вселенная бесконечна и в пространстве, и во времени и что ею правит бог, столь же вечный и беспредельный, как и сам мир. Во всем мире господствует порядок, в основании которого лежат число и мера – они и производят гармонию бытия, подобную той, которую мы находим в музыке. Число управляет как ходом небесных светил, так и всеми человеческими отношениями.[1] Число – это источник наград и наказаний. Душа человека бессмертна и гармонична, однако в период своего земного существования она проходит через ряд тел: то высших, то низших – в зависимости от того, насколько она добродетельна.
   Эмпедокл (484–424 до н. э.) – ученик Пифагора, но уже не пифагореец. В его философии на первый план выдвигаются четыре стихии, четыре исходных принципа бытия: вода, воздух, земля, огонь. Сами они пассивны и приводятся в движение с помощью двух движущих сил: любви и вражды. Посредством любви они соединяются, посредством вражды – разъединяются.
   Анаксагор (V век до н. э.) считал основой всех вещей бесконечное множество малых частиц – семян. Нус (греч. nus) – ум (интеллект) упорядочивает хаотическую смесь семян: благодаря этому и возникают вещи. В каждой вещи есть часть каждой другой вещи. Все вещи ограничены, конечны, Нус – неограничен и бесконечен.
   К V в. до н. э. сформировался атомистический материализм, выдающимися представителями которого были Левкипп и Демокрит. Левкипп (V в. до н. э.) учил, что существуют бесчисленные, постоянно движущиеся элементы – атомы (греч. atomos), имеющие бесконечное множество форм. Атомы – сущее, движущееся в пустоте – не сущем. Они отличаются не только формой, но и величиной, порядком и положением. Атомы – причина возникновения всех вещей. Демокрит (ок. 460 до н. э. – ок. 360 до н. э.) считал, что ничто не возникает из ничего и ничто не переходит в ничто: все тела образуются в результате бесконечно многообразных соединений атомов. Демокрит также утверждал, что ничто не происходит случайно, но все по причине и необходимости. Познание суть отражения вещей в нашем разуме (душе), которые также состоят из мельчайших подвижных атомов. При этом чувственное познание он квалифицировал как более низкое, «темное», по сравнению с мышлением.
   В точном смысле слова философия как любовь к мудрости выступила у софистов (от греч. sophistes – искусник, мудрец, лжемудрец). Софисты составили как бы особое сословие, они занимались философией профессионально, учили людей мудрости, получая при этом плату. Они первыми провозгласили: человек – мера всех вещей. Всё суть создание ума и рук человека; ценности, нормы, государство – всё это изобретения человека. Как очевидно, софисты релятивизировали и субъективировали философское знание; больше внимания обращали на его практическую пользу, нежели на объективность. Исходя из этого Гегель отмечает, что у софистов образование носит формальный характер; у них индивидуум был для самого себя последним удовлетворением: «мое удовольствие, тщеславие, слава, честь, особенная субъективность – вот то, что я делаю своей целью».
   Сократ (469–399 до н. э.) подобный подход к философии отверг. Он дистанцировался от сенсуалистского субъективизма софистов. По его мнению, главное – познать общее, общие принципы добродетели. Добру нельзя научить – оно содержится в природе духа. Человек вообще не может воспринимать что-нибудь пассивно, как нечто данное извне, подобно тому, как воск принимает любую форму. Все заключено в духе человека; он чему-либо научается только по видимости. Все сущее содержится в самом человеке. Сократ скорректировал формулу софиста Протагора: человек – мера всех вещей; по Сократу, человек в качестве мыслящего есть мера всех вещей. Софисты, говорил он, много знают, но мало понимают. Они сведущи, но не мудры: мудрость – это отнюдь не многознание; это понимание. Человек – мудр, когда он понимает, что такое он сам, что он хочет, что ему полезно. Отсюда вытекает требование Сократа: прежде всего познай самого себя. Сократ осуждал софистов также и за то, что они торгуют своими знаниями: честный человек этого делать не будет, подчеркивает Сократ.
   Сократу был присущ этический интеллектуализм; нравственное и научное знание у него идентичны. Подлинное знание, по Сократу, имплицитно включает в себя правильное действие. Тот, кто знает, что такое добро, всегда действует в духе добра, а поскольку душа – источник высших ценностей, постольку человек стремится к добру, благу как к своей цели. По существу, Сократ проигнорировал историчность нравственных норм. Важным средством достижения философской мудрости он считал диалог, майевтику (повивальное искусство), иронию и т. п., т. е. поиск истины посредством разрешения противоречий, возникающих в процессе разговора собеседников. По Сократу, бог есть, в сущности, Разум, Душа. Человеческий разум и душа – это внутренний голос (совесть), имеющий божественное происхождение, побуждающий человека жить добродетельно. Отвечая богатому Продику, смотревшему на него как на чудака, Сократ говорил: «Ты живешь один… А рядом со мной всегда находился некий человек, который меня обличал и мучил. Понимаешь, стоило мне произнести любую истину… как он тотчас её опровергал… Я ведь тоже думал, что главное – быть богатым, пользоваться почетом. Но как только я произносил это вслух, он бросался на меня с бранью и приводил тысячу примеров, когда быть богатым и пользоваться почетом было очень стыдно… И… я никогда не мог от него избавиться».
   Характеризуя мужество в качестве подлинной добродетели, Сократ и в жизни всегда был мужественным. «Дельфийский бог назвал меня мудрейшим только за то, что я знаю, как мало значит моя мудрость. За то, что я неустанно сомневался»… Сократ мечтал, «что… вы [афиняне] наконец-то станете различать главное: стыдно заботиться о выгоде и почестях, а о разуме и душе забывать. И я надоедал вам… беспокоил вас сомнениями. Я жил среди вас как овод, который всё время пристает к коню… уже несколько обленившемуся… Это опасное занятие – беспокоить тучное животное. Ибо конь… может пришибить ударом хвоста надоедливого овода. Не делайте так, афиняне! …другого овода вы не скоро найдете. Ведь получаю я за эту работу только одну плату – вашу ненависть! Свидетельством тому моя бедность и сегодняшний суд», – заявил Сократ на суде.
   Суд над философом был неправый. Вот что говорил Сократу кожевник Анит, раскрывая то, за что судят Сократа: «Ты мешал всем. Умным потому, что многое из того, что приходило в голову тебе, приходило в голову и им. Но они молчали. А если кто-то молчит, ему совсем не нравится, когда говорит другой… Ты мешал глупым – они тебя не понимали… Ты мешал тем, кто не верит, потому что требовал веры. Ты мешал тем, кто верит, потому что их раздражала твоя вера, при которой надо все время проверять сомнением – истинна ли она».
   Приговоренный к смерти, Сократ отказался бежать, ибо, как он объяснял свое решение друзьям, в таком случае он, во-первых, перестанет быть Сократом и, во-вторых, бежав, он продемонстрирует неуважение к закону, а ведь он всегда учил уважать Закон. Прощаясь с учениками, Сократ решительно выступил против каких-либо попыток канонизации своего учения, превращения его в догму. Так, одному из своих учеников он сказал: «…Человек меняется с быстротекущим временем! И надо проверять. И надо сомневаться. Единственное, что я знаю, – это то, что я ничего не знаю… Ты безумец! В тебе нет любви! И у тебя страшные глаза – глаза жреца, а не философа! Я боюсь, что, если завтра по Афинам станет ходить новый Сократ, ты посадишь его в тюрьму именем того, прежнего Сократа. Ты сожжешь тетради! Слышишь? Поклянись мне!..»
   Философия софистов, и особенно Сократа, явилась поворотным пунктом в развитии античной философии. Теперь идеальное, субъективный дух стал принципом философии. И если Сократ наметил путь от частного к общему, от представлений, мнений, присущих отдельному человеку, к общим понятиям, имеющим абсолютную значимость, то его знаменитый ученик Платон (428/427–348/347 до н. э.) поставил перед собой задачу исследовать эти общие понятия, или идеи, эйдосы, как он их называл.
   По Платону, существует два мира: мир чувственных вещей и мир их идеальных сущностей – идей. С помощью чувства идеи невозможно познать, они неосязаемы, лишены цвета, фигуры и т. п.; они постигаются только разумом. С точки зрения разума чувственно воспринимаемая вещь – это несовершенное изображение идеи данной вещи. Все видимое – только отображение невидимых идей. Идеи – причина явлений; они – цель, к которой стремится все совершающееся.
   Как осуществляется процесс познания? Восприятие чувственных вещей пробуждает в душе воспоминание (анамнезис) о сверхчувственном образе, который она созерцала в поднебесной сфере; в ней поднимается удивление, затем стремление снова созерцать этот первообраз. Это устремление есть философское устремление; любовь к мудрости, т. е. философия («платоническая любовь»). Философия – это умирание. Умирание по отношению к чувственному, вещественному миру.
   В сущности, Платон объединяет две противоположные мысли: Гераклита – о том, что нет непреходящего бытия, всё течет, все изменяется, и Парменида – о том, существует единое неизменное бытие, а всякое изменение суть обман чувств. По Платону, идеи – это вечное, неизменное бытие, царство же видимого – мир возникновения, изменения и т. п.[2] Из различения мира идей и мира чувственных вещей Платон выводит также и два вида добродетели. Обыкновенная добродетель покоится на привычке и обычаях. Это добродетель толпы и будничной жизни; она соблюдается человеком не из убеждения, а из личных интересов. Высшая добродетель покоится на постижении разумом таких идей, как Благо (самая высокая идея), единое, разум, бог, причина, истина, красота и т. п. Эти идеи имеют значение абсолютной мировой цели, идеала человеческого существования. Задача философии – помочь людям познать высшие идеи и воплотить их в практической жизни.
   Как очевидно, Платон преодолевает противостояние идей Гераклита и Парменида. Мир платоновских идей – это, по сути, единое, неизменное бытие в духе элеатов. Изменчивые, переходящие друг в друга чувственно-осязаемые вещи – это, по сути, физический мир Гераклита. По Платону, единого нет без многого, а многое есть лишь в едином. Но в любом случае чувственный мир созидается Богом – творцом по модели мира идей. Бог, Благо, Единое – у Платона фактически тождественные понятия. Мир создан для блага, добра, гармонии. Душа человека, по Платону, имеет космическое происхождение: до вселения в тело человека она находилась в мире идей, к которому постоянно стремится.
   Платон полагает, что в душе человека коренятся три порыва, три устремления: к мудрости, к славе, к богатству. В зависимости от преобладания той или иной страсти люди бывают соответственно мудрецами, честолюбцами и корыстолюбцами. Очевидно, что мудрецами, способными познать высшие идеи, могут быть лишь немногие – «лучшие». Им, следовательно, и должна принадлежать власть в государстве – в идеальном государстве. Идеальное (т. е. соответствующее благу и справедливости) государство Платона выглядит так. В нем три сословия: 1) правители; 2) стражи; 3) «крестьяне, ремесленники и купцы». Правители – это как раз и есть те мудрецы, которые умеют познавать и созерцать Благо, они, естественно, умеют также любить свое государство. Стратеги – это люди, в душе которых преобладает волевое начало, мужество. В людях низшего класса (крестьянах, ремесленниках и купцах) преобладает вожделение, правда, лучшим из них свойственна умеренность, т. е. дисциплина желаний и наслаждений. Когда в государстве утверждается иерархия: мудростьмужествоумеренность – в нем царит справедливость, оно соответствует идеалу. И поскольку эти три добродетели (мудрость, мужество, умеренность) – способности, присущие также и душе каждого человека, постольку справедливость царит в государстве лишь в том случае, когда она утверждается и в душе человека, т. е. когда желания и страсти человека прочно контролируются его разумом.
   Однако если в идеальном государстве человек поступает в соответствии с познанным Благом, то в реальном государстве (поскольку знающих, что такое Благо, мало) до лжно действовать в соответствии с законами и конституцией. В этой связи Платон выделяет три формы исторических государств: монархию, аристократию и демократию. Эти формы могут разлагаться в результате эгоистических устремлений правителей; тогда рождаются соответственно тирания, олигархия и демагогия. Если государство хорошо управляется, то лучшая форма – монархия, если оно разлагается, то лучшей формой является демократия, ибо как утешение здесь гарантирована свобода («Государство»). Настоящий политик, подчеркивает Платон, не тот, кто любит власть и все с ней связанное, но тот, кто, используя власть, занят воплощением Бога.
   Основные идеи философии Платона отражены в его сократических диалогах.[3]
Диалог «Государство».
   В центре диалога находится знаменитый миф о пещере, который воплощает основополагающие идеи философии Платона. В пещере живут закованные узники, которые видят только противоположную от входа стену. Мимо входа двигаются люди, на плечах у которых различные вещи. За этими людьми – огромный костер, а еще дальше и выше – сияющее Солнце. Узники видят только тени на стене, отбрасываемые фигурами людей и вещами на их плечах; эти тени для людей – единственная реальность.
   Это – миф. Но что он символизирует? Во-первых, онтологическую реальность бытия, т. е. бытие чувственное и сверхчувственное. Тени на стене – это кажимость, люди и вещи вне пещеры – это истинное, сверхчувственное бытие, ведущее к идеям (Солнце – это идея Бога).
   Во-вторых, этот миф символизирует ступени познания: чувственное созерцание теней; опосредованное, умопостигаемое понимание предметов как таковых; непосредственное, чистое созерцание; интуитивное умопостижение Бога (образ Солнца). Причем здесь фиксируются не просто ступени познания, но его развитие, диалектика, переход от одной ступени к другой.
   В-третьих, миф символизирует, что жизнь под знаком чувств – это низшая жизнь, жизнь в пещере, в оковах. Переход от чувственного к духовному есть освобождение духа от оков, его преображение. Познание Солнца (Бога) – это познание, ощущение Блага.
   Наконец, четвертый аспект мифа: ведающий, что такое Благо, должен освободить узников пещеры, раскрыть им, что такое подлинное знание, подлинная свобода, что такое Благо. Он в данном случае многим рискует, его не сразу поймут, не захотят понять, ведь многие люди предпочитают блаженное неведение жизни в пещере. Но философ – настоящий философ – должен пойти на любой риск, ибо лишь исполненный долг придает смысл его существованию, его жизни.
Диалог «Пир».
   В нем подчеркивается, что идея – идея вещи – предел её становления; идеал, который невозможно достигнуть. Беседа участников пира посвящена Эроту, богу любви. Эрот – величайший и древнейший бог; у него нет родителей. «Земля и Эрот родились после Хаоса». Здесь Платон подчеркивает, что сущее и любовь неразделимы. Один из собеседников – Федр утверждает, что Эрот является источником величайших благ: «если б возможно было из влюбленных и их возлюбленных создать государство… они управляли бы им наилучшим образом». При этом Федр подчёркивает, что «любящий божественнее любимого, а любимый благодарен своей преданностью любящему». Другой участник диалога – Павсаний полагает, что высшее – обязательно мужское, следовательно, высший Эрот – любовь между мужчинами. А поскольку духовное выше физического, то мужская любовь – максимально духовная. Еще одну речь произносит Эриксимах. Он считает, что Эрот живет не только в человеческой душе, но и разлит по всему миру природы, растений и животных. Однако есть два Эрота: умеренный и разнузданный; важно гармонично их соединить. Апеллируя к мифу об андрогинах, Аристофан доказывает, что любовь есть жажда целостности, стремление двух душ к взаимному соединению. Агафон же перечисляет отдельные конкретные свойства Эрота: красоту, нежность, вечную молодость, совершенство, мудрость и т. п. Наконец, Сократ утверждает, что природа Эрота противоречива: Эрот – это не сама красота, а стремление к ней как к идеалу. Становление, синтез – вот черта Эрота. Прославляя мудрость Сократа, Алкивиад – последний из участников пира – вместе с тем и возражает ему.
Диалог «Федр».
   Это один из шедевров философской и художественной прозы Платона. Здесь философ утверждает, что мир вещей, воспринимаемый посредством чувств, не есть истинный мир, ибо чувственные вещи возникают и исчезают; они лишь тень идей – зримых умом форм вещей.[4] Бесцветные, неосязаемые, но выражающие подлинную сущность вещей, идеи зримы лишь разуму – зеркалу души, подчеркивает Платон. Душу человека он уподобляет колеснице, движимой парой крылатых коней («кони у него – один прекрасен, рожден от таких же коней, а второй – совсем от иных коней рожден») и управляемой возничим. Этот возничий и есть разум, добрый конь – волевой порыв, дурной конь – страсть. Душа принадлежит миру идей, она бессмертна. Тело – темница души, но даже под бременем тела душа хранит истинное знание, выступающее как воспоминания о мире идей, который душа созерцала до своего заключения в тело.
Диалог «Менон».
   Здесь Платон снова рассматривает проблемы познания. Согласно Платону, познание – это анамнез (греч. anamnesis – воспоминание), т. е. форма воспоминания того, что заложено в душе. Душа относится к миру идей, она владеет истиной как своей сутью. Как Платон это доказывает? Многие вещи, которые мы чувственно воспринимали как круглые, квадратные, большие, малые и т. д., зачастую не всегда соответствуют нашим понятиям о круглом, квадратном, большом и т. п., однако наш чувственный опыт ничуть не побуждает нас отказаться от этих понятий. Происходит это потому, что источник этих понятий внутри нас, он присущ познающему субъекту объективно: эти понятия не создаются субъектом познания, они им «вспоминаются». То же можно сказать и о других понятиях, таких как прекрасное, истинное, благое и т. п.[5] Платон не отвергает чувственное познание, но считает его несовершенным: оно обманчиво, оно лишь докса (мнение); истинное познание – это познание идей. Что же касается искусства, то оно – лишь мимесис, подражание чувственному миру, который является копией умопостигаемого мира идей, поэтому искусство не только не раскрывает истину, оно её затемняет, и потому поэты должны быть изгнаны из идеального государства (диалог «Государство»). В диалоге «Менон» Платон касается и этических проблем: добро – высшая цель человека; оно выражается не в индивидуальном счастье, а в гармоничной социальной жизни. Души людей, живущих лишь страстями своего тела, после распада тела попадают в тело животных.
Диалог «Федон».
   В этом диалоге рассказывается о том, как друзья Сократа приходят к нему в темницу и проводят последние часы в беседе с ним. На первый взгляд Сократ находится в тюрьме потому, что пришел туда сам, на собственных ногах, движимых сокращениями мускулов и нервов. Но нет, говорит Платон, причина здесь другая – морально-духовного порядка. Моральный выбор приводит в движение ноги, всё тело человека. Иначе говоря, всякая вещь физического, чувственного мира имеет свою высшую идеальную метафизическую причину (об этом Платон говорит в диалоге «Федр»). Подлинное познание – рационально: подлинно то, что может быть схвачено лишь интеллектуально. Доводы Логоса – вот путь к истине вещей. Это, в сущности, обусловлено объективно, ибо последняя причина конкретной вещи не может быть чем-то чувственным, но является умопостигаемым. Например, мы говорим: красивая вещь. Почему? Объясняем: таков её цвет, фигура и т. д. Однако для Платона все это следствие. Есть чистая форма Красоты в себе – идея красоты, которая и определяет, какие вещи, данные нам в опыте, являются красивыми. Цвет, форма – лишь средство, способ обнаружения красоты.
Диалог «Теэтет».
   В этом диалоге Платон подвергает разрушительной критике сенсуалистическую теорию познания, разрабатываемую софистами. Здесь Сократ, беседуя со своими друзьями, среди которых находится юный Теэтет, ставит вопрос: «Что такое знание?».
   Согласно Платону Единое охватывает все бытие. Ум – творец бытия: ум упорядочивает бытие, которое душа одушевляет. Бытие познается с помощью диалектики, а природа, поскольку она – не истинное бытие, познается с помощью мифологии. В завершенном виде познание есть чистая форма любви, а подлинная любовь – чистая форма познания. Синтез любви и познания рождает экстаз.
Философия Аристотеля.
   Выдающийся философ античности Аристотель (384–322 до н. э.) разделяет все науки на три группы:
   1) теоретические, те, которые содержат знания ради него самого;
   2) практические, которые добиваются знания ради достижения морального совершенствования;
   3) продуктивные, их цель – производство тех или иных объектов.
   Самый высокий статус принадлежит теоретическим наукам (метафизике, физике и математике). Метафизика исследует причины первых и высших начал, познает Бытие и Бога. Заметим, что «метафизика» – термин не Аристотеля, а его учеников. Сам он употреблял термины «первая философия» или теология в отличие от «второй философии» – физики. Метафизика – высшая наука; ибо все остальные науки необходимы людям, она же – чистая жажда знаний.
   Каковы же первые начала, первые причины? Их четыре: формальная, материальная, действующая и финальная.
   Первые две образуют все вещи; они достаточны, если вещи рассматривать в теории. Но если речь идет о становлении, то здесь нужно подключать причины двигательные и финальные (ибо нужно познать, как, почему явление возникло, в каком направлении развивается, какова цель его развития). В отличие от Платона Аристотель включает в бытие как умопостигаемый, так и чувственный мир: мир один, сущность присуща самим вещам. При этом он выстраивает некую иерархию смыслов бытия.
   1. Бытие в себе. Это высший род бытия, он означает субстанцию (или сущность), качество, количество, отношение, действие, страдание, место, время.
   2. Бытие как акт и потенция. Пример такого рода бытия: человек закрывает глаза и (потенциально и актуально) становится временно незрячим.
   3. Бытие как акциденция.[6] Это случайное бытие (то, что есть в данный момент, т. е. не всегда и не по преимуществу).
   4. Бытие как истина. Бытие этого рода относится к интеллекту, рассматривающему вещи как соответствующие реальности, либо как не соответствующие ей.
   Материя – начало, образующее чувственно воспринимаемую реальность; сама по себе она – недетерминированная потенциальность, которая может актуализироваться, лишь приняв форму. Форма – сущность вещи, но не в платоновском смысле. Аристотелевская форма внутренне присуща самой вещи. Единство формы и материи и есть субстанция. Аристотель признает также неподвижную сверхчувственную субстанцию, первоначало, чистый акт, главную целевую причину, которая обусловливает стремление к совершенству, – это Бог. Бог – это, по сути, Разум, «мышление о мышлении».
   Высшее знание – научное; это знание о бытии – созерцание, теория, умозрение. Искусство суть производство вещей; оно ниже науки, но также может содержать истинные суждения. Опыт – вот исходная точка знания. Его основа – ощущение. Без ощущения нет достоверного знания; в нем ум постигает сам предмет ощущения: в единичном непосредственно постигает род, в Каллии[7] – человека. Однако это непосредственное постижение общего в единичном все-таки отличается от подлинного знания – это мнение, оно зачастую основывается на вероятных основаниях. Для мнения или для веры справедливо, что по отношению к ним всегда возможны иное мнение или другая вера. Мнение может быть и истинным, но оно никогда не может быть незыблемым.
   По Аристотелю, предмет знания и научное знание о нем существуют в единстве. Предмет сам по себе только возможный предмет знания.
   Знание есть род обладания, т. е. способ бытия специфического вида. Научное знание характеризуется тремя основными чертами:
   1) доказательность, т. е. всеобщность и необходимость;
   2) способность объяснения;
   3) сочетание единства со степенями подчинения.
   Доказательство может быть доказательством только того, что не может происходить иначе; это заключение из начал истинных и необходимых (общих). Если мы знаем сущность бытия вещи, то мы знаем каждую вещь. Научный вывод характеризуется всегда необходимостью своего содержания и всеобщностью своего применения. Все это обусловливает объяснительный характер знания. Это значит, что научное знание, во-первых, фиксирует некий факт, во-вторых, выясняет его причину, в силу которой вещь не только существует, но и не может существовать иначе, в-третьих, знание есть исследование сущности факта, в-четвертых, знание есть исследование условий, от которых зависит существование факта. В конечном счете, суть доказательства, по Аристотелю, есть познание причины: «Если тот, кто при наличии доказательства [предмета] не имеет понятия о том, почему [предмет] есть, то он [предмета] не знает». Таким образом, процесс познания неизбежно приводит к познанию понятий, которые являются первыми сами по себе; они не доказываются, а постигаются только умом. По Аристотелю, логика (философ называет её аналитической) – это не отдельная наука, а оружие (орган) всякой науки. Основные идеи логики: идеи об умозаключениях и доказательствах. Задача логики – исследование методов достижения истинного знания. Метод, приближающий к научному, но дающий пока только вероятностное знание, Аристотель называет диалектикой.
   Вспомним: у Сократа диалектика – это способ отыскания достоверного знания посредством анализа противоречий в различных представлениях о его предмете. Для Платона диалектика – это учение о познании истинно сущего, достигаемого посредством упражнения ума в созерцании бестелесных эйдосов (идей). По Аристотелю, диалектика – метод, способ преодоления формальных противоречий в ходе обсуждения того или иного вопроса. Это достигается посредством развития умозаключений, силлогизмов, освобождения их от противоречий. Знание, достигаемое таким образом, пока еще не истинное, но только – вероятностное.
   Метод усмотрения общего (т. е. научного знания) через частное – это индукция.[8] Мы научаемся [чему-нибудь] либо через индукцию, либо посредством доказательства. Индукция, конечно же, подводит к знанию общего, но все-таки лишь дедукция[9] возвышает знание до сферы науки. Лишь дедукция становится доказательством. Только дедукция может дать причинное объяснение, в то время как индукция направляет мысль к сущности, к общему.
   В конечном счете, действительный мир познания – это мир, где действует ум. По Аристотелю, ум выше, чем наука: наука не может иметь своим предметом начала знания – это сфера ума. Причем, считает Аристотель, никто не обладает полной истиной, но никто и не лишен ее совершенно. Совокупность идей – вот, по Аристотелю, самое важное.
   Космические воззрения Аристотеля сводятся к следующему. Мир имеет форму шара – радиус его большой, но все же конечен. За пределами шара пребывает Бог. Земля имеет шаровидную форму и неподвижно пребывает в центре шара – Вселенной. Вообще, по Аристотелю, вся Вселенная – это совокупность шаров – сфер, находящихся одни внутри других и передающих друг другу свои движения. Крайняя, внешняя сфера – это сфера неподвижных звезд; с ней соприкасается неподвижный перводвигатель мира. Оставаясь неподвижной, внешняя сфера передает движения всем остальным сферам. Между крайней сферой и неподвижной Землей располагаются сферы планет, Солнца и Луны. Предметы на земле состоят из четырех элементов: земли, воды, воздуха и огня. Небесные тела и само небо состоят из эфира — это более совершенные существа, чем земля.
   Важные мысли высказал Аристотель относительно этики человека. Он критически отнесся к утверждению Сократа о том, что добро есть правильное усмотрение. По Аристотелю, в состав добродетели входят не только знания, но также склонности и нравы. Душа, сердце человека должны воспринимать добро. Добродетель нельзя сводить лишь к знанию, но, бесспорно, без знания она не существует. Сократ не прав, сводя добродетель к правильному усмотрению, но, бесспорно, добродетель выступает с правильным усмотрением, подчеркивает Аристотель. В любом случае, главное мерило добродетели – поступок. По мнению философа, все поступки человека тяготеют к неким целям как к благу. Последняя цель, последнее благо человека – счастье. Что такое счастье? Наслаждение ли, почет, успех, богатство? Все это рабская жизнь, достойная лишь животного, считает Аристотель. По его мнению, высшее благо и счастье для человека – самосовершенствование. Счастье – жить в согласии с добродетелью всю жизнь: «На самом деле, одна ласточка не делает весны, или даже дня весны; один день не делает человека блаженным и счастливым».
   Этическая добродетель, достоинство практического поведения относятся к сфере разума: разум привносит «точную меру», обеспечивает средний путь между крайностями. С точки зрения Аристотеля, главная философская категория – умеренность, середина. Так, мужество – это путь между безрассудством и трусостью, щедрость – мера между жадностью и расточительством. Добродетель – это род умеренности, удерживающий нас от ошибок, к которым ведут страсти. Высшая добродетель – справедливость: лишь по справедливости можно определить меру всем благам. Форма справедливости, относящаяся к материальным благам, делится на два вида: распределяющая справедливость и справедливость уравнивающая. Принципом распределяющей справедливости оказывается моральное достоинство лиц, между которыми производится распределение благ. При уравнивающей справедливости действует принцип сравнения лиц с точки зрения экономической эффективности их деятельности: «Общество держится тем, что каждому воздается пропорционально его деятельности».
   Блаженства и счастья человек может достигнуть, лишь совершенствуя себя в мудрости, в созерцательной активности, стремясь к бесконечному. Именно потому, что мы люди, и именно потому, что мы смертны, мы не должны ограничиваться тем, что конечно и соразмерно человеку. Мы должны измерять себя тем, что бессмертно, жить в соответствии с наиболее благородной частью в нас. Животные непричастны к понятию счастья, ибо лишены этой способности. Боги в блаженной жизни счастливы постоянно. Человек же имеет счастье в той мере, в какой он способен достичь познания метафизической реальности, т. е. познания божественного.
   Согласно Аристотелю, высшей формой общения между людьми является государство. Человек – животное политическое: тот, кто не нуждается в государстве, кто не является частью государства, тот либо зверь, либо Бог. Государство существует ради благой жизни; оно выше индивида и семьи. Совершенный человек – это совершенный гражданин. Цель совершенного гражданина – совершенное государство. Идеальное государство – это не результат созидания на месте разрушения, а следствие постепенного совершенствования всего существующего. Социальная структура государства, по мнению Аристотеля, такова: земледельцы → ремесленники → торговцы → наемные работники → военные → лица, облаченные законосовещательной властью. Лишь два последних сословия образуют душу государства, являются его подлинными гражданами.
   Аристотель выделяет три «правильные» формы правления – монархию, аристократию и политию, а также три «неправильные» формы – тиранию, олигархию и демократию. С реалистической точки зрения самая лучшая форма правления – полития, ибо она воплощает средний путь между олигархией и демократией. Аристотель – приверженец частной собственности. По его мнению, наличие частной собственности обусловлено естественным чувством любви человека к самому себе. Но эгоизм как чрезмерную степень любви к себе Аристотель отвергает: «Тот человек по-настоящему любит себя, который любит разум и служит ему».
   Аристотеля высоко ценили мыслители последующих эпох, в частности арабский мыслитель Фараби,[10] получивший прозвище «Второй учитель» (т. е. после Аристотеля, которого Фараби комментировал). Аристотель был признанным авторитетом в эпоху Средневековья. Гуманисты, просветители, отвергнув спекулятивную философию схоластов, также отнеслись к Аристотелю с уважением.
   К. Маркс (1818–1883) считал Аристотеля «величайшим мыслителем древности». По словам Ф. Энгельса (1820–1895), это – «самая универсальная голова» среди греческих философов. Русский религиозный философ, поэт и публицист В. С. Соловьев (1853–1900) отмечал «редкий дар умозрения и синтеза», присущий Аристотелю. Высоко чтут Аристотеля и современные философы. В частности, А. Камю (1913–1960) считал, что «в ясности доказательств никто не превзошел Аристотеля», а Х. Г. Гадамер (1900–2002) с большим уважением говорил об Аристотелевской этике.
Эллинистическая философия.
   В конце IV – начале III в. до н. э. в Греции существовало несколько философских школ. Влиятельной школой этой эпохи была школа киников (греч. kynikoi, лат. cynici – циники),[11] которую основал ученик Гор-гия и Сократа Антисфен (ок. 450 – ок. 360 до н. э.). Наиболее выдающимся представителем этой школы был ученик Антисфена Диоген Синопский (ок. 410 – ок. 320 до н. э.). Высшей добродетелью киники почитали разум. Так, с точки зрения Антисфена, презрение к внешним удовольствиям доставляет высшее наслаждение. Внутренняя свобода выше всего. Политическая жизнь, государство для киников не имели смысла. Единственно правильное государство, говорил Диоген, то, которое установлено в целой Вселенной. Диоген был одним из самых оригинальных киников. Он отвергал все общественные условности, жил в бочке или, точнее, большом кувшине, какие использовались при погребениях; довольствовался подаянием, был смел и мужествен. Диоген считал своим долгом «портить» «всю монету»: полководцы и цари, всё, что имеет ореол внешней мудрости, богатство, счастье отвергались им как фальшивые монеты.
   Лучшее из учения киников перешло к стоицизму [от греч. stoia – портик (галерея с колоннами в Афинах, где учил основатель стоицизма философ Зенон (334/333 до н. э. – 262/261 до н. э.)].
   Выдающимся мыслителем эллинистического периода был Эпикур (341–270 до н. э.). Преимущественное значение Эпикур уделял этике воспитания человека. Целью человека, считал он, является наслаждение, причем это наслаждение человек должен искать в некоем всеобщем, естественном, необходимом, определяемом разумом, мыслью: «Так называемая справедливость, в общем, повсюду одна и та же». Это понимание взаимной пользы: если то, что считают справедливым, действительно полезно для общества, то оно, несомненно, справедливо, если нет, то несправедливо. Если какой-либо закон оказывается то полезным, то бесполезным, то он справедлив только тогда, когда полезен людям.
   Правила своей утилитарной морали Эпикур сформулировал следующим образом: избегать наслаждения, причиняющего страдание, избегать страдания, не приводящего к наслаждению, избегать наслаждения, лишающего более сильного наслаждения, приводящего, в конце концов, только к большему страданию; переносить страдание, избавляющее от более сильного страдания или обеспечивающее большее наслаждение. В конечном счете, истинное благо – жизнь. Для жизни необходимо немногое: покой души, отсутствие страданий. Именно в этом и состоит наслаждение жизнью, подчеркивает Эпикур: все остальное – суета сует. По Эпикуру, все люди равны, все имеют право на счастье.
   Эпикур делил философию на три части: логику, физику и этику. Логика изучает правила, как достичь истины. Физика изучает природу. Этика учит искать счастье как цель жизни человека. Эпикур считает, что чувства не ошибаются: вещи излучают образы (подобия), последние воспринимаются и воспроизводятся чувствами. Отпечаток чувственных представлений (пролессис) фиксируется памятью. Разум, поскольку он не фиксирует непосредственно показания чувств, не дает истинного знания о вещах. Как очевидно, тезис Эпикура о том, что все ощущения истинны, ведет к субъективизму в духе Протагора. С точки зрения трактовки субстанции Эпикур – атомист. Но как можно считать его утверждения об атомах истинными, если их невозможно воспринимать чувствами? Здесь у него явное противоречие.
   Тит Лукреций Кар (I в. до н. э.), разделяя идеи Эпикура, с уважением писал о нем: «В то время, когда униженный человеческий разум ползал по земле под игом суеверия… человек из среды греческого народа (Эпикур), первый дерзнул… возмутиться. Ни слова богов, ни их громы, ни угрозы разгневанного неба не могли остановить его… Он первый пожелал разбить тесные врата природы… Он подвинулся далеко за племенные пределы мира и окинул мыслью все это обширное пространство, оттуда же его победный гений явился к нам и возвестил о том, что может возникать и почему каждому телу свойственна ограниченность и каким образом ограниченность эта полагается самою его сущностью. С тех пор суеверие попрано ногами и низвергнуто: наша победа уравнивает нас с богами».[12] Лукреций подчеркивает: «Для рассеяния душевного мрака необходимы не луч солнца, не светлое сияние дня, но наблюдение и разум. Вот правило, которое они дают нам: …из ничего не может произойти ничто, даже и по повелению богов».[13]
   Философия стоиков похожа на философию Эпикура. Добродетельная, разумная жизнь – вот смысл учения стоиков. Добродетельный человек – счастливый человек; добродетель сама по себе наполняет человека, его душу блаженством. Если человек живет добродетельно, он живет всегда в согласии с самим собой. Никакие внешние бедствия, страдания, боль не могут разрушить этого согласия (хотя, конечно, человек их чувствует).
   Философия стоиков делится на три периода: 1) Древняя Стоя (IV–II вв. до н. э.); 2) Средняя Cтоя (II–I вв. до н. э.); 3) Поздняя Стоя (I–III вв. н. э.). Римский философ, представитель Поздней Стои Эпиктет (ок. 50 – после 120) пишет: «Не требуй, чтобы вещи случались, как ты того желаешь, а желай, чтобы они происходили, как они случаются, и ты будешь благоденствовать. Я всегда больше доволен тем, что случается, будучи убежден в том, что то, чего желают боги, лучше для меня, чем то, чего я сам хочу». И далее: «Я хром; это – неудобство для моего тела, но никак не для моей воли. Поступки, зависящие от нас, по своей природе свободны; ничто не может ни остановить их, ни помешать им». Нравственный идеал стоиков – мудрец: «мудрец свободен даже в цепях, ибо он действует из самого себя, не подкупаемый страхом или вожделением». Стоическую мораль отличает чувство собственного достоинства человека, его несокрушимой гордости. Мораль стоиков сурова: все поступки человека, большие и мелкие, имеют, с их точки зрения, одинаковые значения. Не должно бояться ни бедности, ни изгнания, ни тюрьмы, ни смерти, но должно бояться страха, предостерегает Эпиктет. То, что Сократ сказал и сделал, отказавшись от бегства и погибнув ради правды, гораздо полезнее для нас всего, что он мог бы сказать и сделать, спасшись посредством побега.
   Спокойный, полный достоинства, опирающийся на разум героизм стоиков имел в эпоху начавшегося упадка Рима чрезвычайно важное воспитательное значение. В то время, когда, по выражению Тацита,[14] добродетель была гонима, для благородных людей, дерзавших протестовать против всеобщей низости, она была последним убежищем. Стоики напоминали римлянам о тех временах, когда граждане Рима были настроены героически. Не все из стоиков подобно Муцию Сцеволе могли протянуть руку к пылающей жаровне, но все или почти все понимали и восхищались его поступком, а многие вполне могли и повторить его.
   Гегель считал, что принципы стоиков слишком формальны и субъективны. Стоики, по сути, безразличны к миру. «Поскольку… не может быть установлен некий последний, решающий критерий, указывающий, что именно есть благо, и принцип лишен определенности, постольку последнее решение принадлежит субъекту… Со времени Сократа обычай перестал быть последней решающей инстанцией в вопросах о достодолжном поведении. У стоиков, таким образом, отпадает всякое внешнее определение, и последнее решение может быть перенесено лишь в субъекта как такового, который в последнем счете определяет из себя в качестве совести, что есть правое. Хотя на этом фундаменте можно возвести и много возвышенного и назидательного, однако здесь недостает действительного определения; существует поэтому, согласно стоикам, лишь одна добродетель, а добродетельным является муд-рец».[15] Гегель, конечно, прав: стоики абсолютизировали внутреннюю жизнь, они с достоинством переносили свои страдания, были горды и благородны, но на общественный протест, общественно значимые действия все-таки были неспособны. Стоицизм не дал ни одного Брута.
   Социальный кризис римского общества естественным образом отражался в общественной мысли, философии. Росло недоверие к рациональному освоению мира, усиливалось влияние всякого рода мистических учений. В этих условиях в III–V вв. весьма влиятельным учением стал неоплатонизм, наиболее видным представителем которого был Плотин (205–270).
   Плотин воспроизводит эпизод древнегреческого мифа о царе Мидасе. Царь спросил Силена, спутника Диониса: «В чем высшее счастье человека?» Силен ответил: «Злополучный однодневный род, дети случая и нужды! Зачем заставляешь ты меня сказать то, что самое лучшее тебе не слышать? Высшее счастье тебе совершенно недоступно: не родиться, не быть вовсе, быть ничем. Второе же, что тебе остается, – скоро умереть».
   По Плотину, существует абсолютное наивысшее начало – Единое, которое выше бытия и мышления и служит причиной обоих. Единое производит Ум (нус), Ум производит Душу.[16] В человеке Душе соответствует живая душа, Уму – рассудок, Единому – Разум. Ум содержит в себе всегда все в неизменном тождестве: он всегда только есть – для него существует одно лишь настоящее. Его ноумены[17] не проходят как моменты времени, они неизменны, каждый из них есть и мыслимое, и сущее, а все вместе они составляют один универсальный Ум и одно универсальное бытие. Познать Единое, божественное бытие можно лишь посредством разума, т. е. экстаза, чистого созерцания, интуиции, подавления всего телесного.
* * *
   В целом, как очевидно, Античность – это яркая, гармоничная, наивная культура, отражение «детства» человечества. Выдающиеся мыслители высоко ценили античную философию, культуру, их красоту, богатство содержания. Детская наивность, беззаботность, изящество – вот, по Марксу, что привлекает в Античности людей последующих веков. «Взрослый человек не может снова стать ребенком, не впадая в детство, но разве его не радует наивность ребенка и разве он сам не должен стремиться к тому, чтобы на более высокой ступени воспроизвести присущую ребенку правду?.. И почему историческое детство человечества там, где оно развилось всего прекраснее, не должно обладать для нас вечной прелестью, как никогда не повторяющаяся ступень? Бывают невоспитанные дети и старчески умные дети. Многие из древних народов принадлежат к этой категории. Нормальными детьми были греки».[18]

Глава 2
ДРЕВНЕВОСТОЧНАЯ ФИЛОСОФИЯ

Философия Древнего Китая.
   Примечательно, что многие онтологические категории древневосточных философов почти не отличались от онтологических категорий древнегреческих мыслителей. Так, по мнению древнекитайского философа Лао-Цзы (IV–III вв. до н. э.), в основе бытия лежит субстанция Ци, напоминающая воздух или эфир, а источником её движения являются противоположные силы: инь и ян (тьма и свет, холод и тепло, мягкое и твердое, женское и мужское начало). Вместе с тем, конечно же, в трактовке бытия позиция древних мыслителей Востока зачастую весьма отличалась от взглядов древнегреческих философов. В частности, Лао-Цзы считал, что реальный мир, бытие рождаются из небытия в силу естественного закона, пути – дао.
   Дао – это путь из небытия и путь в него же; это первое безусловное начало всего существующего; оно беззвучно, бесцветно, бестелесно; его суть – обеспечение естественной гармонии, единства человека и природы. Небытие, по Лао-Цзы, предпочтительнее бытия. Недеятельность – вот принцип древнекитайской и вообще древневосточной культуры. Здесь явное отличие от древнегреческой культуры, ориентирующейся на преобразование окружающего мира. Принцип недеятельности, невмешательства для земледельческих культур Китая, Индии, других стран Востока играл важную регулирующую роль. Он требовал учитывать климатические условия, ритмы смены времен года, терпеливо выращивать растения. Этот принцип иллюстрирует одна восточная притча, высмеивающая человека, которой проявлял недовольство тем, что злаки растут медленно, и, желая ускорить их рост, стал тянуть их за верхушку, и в конце концов выдернул их из грядки. Применительно к социальной среде принцип невмешательства («у-вэй») выражал установку на адаптацию к ней, исключал стремление к её целенаправленному преобразованию.[19] Отсутствие желаний доставляет покой. Мудрый правитель действует недеянием, учит молчанием, видит значительное в целом.
   Выдающийся философ древнего Китая Конфуций (551–479 до н. э.) основополагающими принципами своей философии избрал консерватизм и добродетель. Основная идея Конфуция заключается в том, что идеальное государственное (общественное) устройство, идеальные законы (они же моральные принципы) уже даны предками и дело современных людей – воплощать эти идеалы в жизнь, всячески противодействуя их нарушениям. В концепции Конфуция общественное и государственное, личное и публичное, юридическое и нравственное слиты воедино. Главной идеей такого объединения является «сяо» – идея сыновней любви, почитания старших, а также вышестоящих на иерархической лестнице. Вся государственная жизнь строится по образцу семейной: младшие обязаны подчиняться старшим – от родителей до монарха, но и старшие обязаны заботиться о младших. Верховный надзор за соблюдением этих правил осуществляет Божественное Небо, с санкции которого и правит монарх (император). В управлении государством ему помогают чиновники – просвещенные и благородные. Требования к ним очень высоки. Человек, поступающий на государственную службу, должен выдержать специальный экзамен: в течение двух-трех суток, без книг и пособий, написать поэму из 60 слов, сочинение об историческом событии, трактат на отвлеченную тему.
   Главные добродетели человека – человеколюбие («жень»), справедливость, верность долгу («и»), мудрость («чжи»), искренность («синь»), следование ритуалу («ли»). Основная черта мудрости – уравновешенность. Именно уравновешенность освещает «путь неба».
   Конфуций требовал скрупулезного выполнения ритуала, соблюдения всех внешних форм, правил, дабы гладкость, ровность повседневной жизни сохраняла покой души. Мера – мера во всем, как у Аристотеля, – основная категория философии Конфуция. Если естество в человеке одолеет культуру, получится дикарь. Если культура одолеет естество, получится книжник. Почитание без знания приличий переходит в назойливость. Осторожность без знания приличий переходит в трусость. Смелость без знания приличий переходит в бунтарство. Прямота без знания приличий переходит в грубость. Когда в стране царит справедливость, стыдно быть бедным и ничтожным. Когда справедливости нет, стыдно быть богатым и знатным. Главная этическая максима Конфуция: не делай другим того, чего не хочешь себе.
   Легисты.[20] В период Чжаньго – «Борющихся Царств» (V–III вв. до н. э.) было создано законченное легистское учение об управлении народом и государством. Наиболее яркий представитель легизма – Шан Ян (390–338 до н. э.) отстаивал абсолютную власть правителя, который с помощью строго установленного, не подлежащего обсуждению закона определяет всю жизнь подданных. Согласно философии Шан Яна, добродетель ведет свое происхождение от наказания, поэтому лучше иметь много наказаний и мало наград; жестоко карать за мелкие преступления, и тогда большим неоткуда будет взяться.
   Философия Индии. В Древней Индии вопросы подлинно философского характера впервые поставили Упанишады[21] (до VI в. до н. э.). Предшествующим Ведам был свойствен магический характер. Позднее, в V в. до н. э., большое влияние приобрело учение Будды (санскр., букв. – просветленный). Будда – исторический персонаж, принц Сиддхартха Гаутама (563–483 до н. э.), также известный как Шакьямуни (мудрец из племени шакьев). Будда подверг критике Упа-нишады за их претензии понять «начала» и «будущее» вещей. Он считал, что ни Бог, ни молитвы не могут избавить людей от страданий: жизнь и есть страдание. Прекратить страдания может сам человек. Путь к прекращению страданий – праведная вера, праведное намерение, праведный образ жизни. Полное прекращение страдания, по мнению Будды, означает достижение нирваны, подлинного «спокойствия сердца».
   Учение Будды в I в. распалось на два течения: ханаяну (Малую колесницу) и махаяну (Большую колесницу). Сторонники первого течения считали Будду обычным человеком. Они полагали также, что каждый человек путем личных усилий может достичь нирваны. В махаяне, основателем которой считается видный буддистский мыслитель и богослов Нагурджуна (I в. до н. э.), Будда стал Богом. Достичь нирваны, с точки зрения махаяны, человек может лишь при помощи посредников – бодхисатв (святых, достойных нирваны, но отказавшихся от нее ради наставления других на истинный путь). Согласно махаяне, все бытие имеет абсолютную ценность, поэтому надо жить совместно, не причиняя боли друг другу. Всякий, кто причиняет боль другим, в следующий момент может страдать и сам.
   Влиятельным учением в древней Индии был также джайнизм (V в. до н. э.). Основателем джайнизма считается Вардхамана, именуемый Джиной и Махавирой (VI в. до н. э.). По мнению Джины, сущность человека дуалис-тична: она является одновременно и телесной, и духовной. Связующим звеном между этими началами выступает карма – сумма добрых и злых дел. Карма постоянно сопровождает душу человека в бесконечной цепи перерождений.[22] Каждое новое перерождение определяется накопленной в предыдущей жизни кармой. Дурная карма обеспечивает переселение в низшие варны, хоро шая – в высшие.[23] Однако конечной целью жизни является не улучшение кармы, а освобождение от всех перерождений. Достичь этого можно в результате аскетического воздержания. Накопленная в результате воздержания энергия позволяет возвыситься над законом кармы, достигнуть божественного мира и раствориться в нем.
   В сущности, на Востоке не умирают. Человека настигает не смерть, не уничтожение, а наступает момент перевоплощения в другую плоть; дух же, по сути, неизменен.
Философия Японии.
   Первая религия японцев – синтоизм, религия природы. С конца VII в. к синтоизму добавился буддизм, проникший в Японию из Китая. Синтоизм и буддизм уживаются в душе японца, по очереди освещая его жизненный путь. Японец рождается синтоистом, а умирает буддистом. Синтоистские «боги» – ками – пребывают во всем живом: в растениях, животных, людях; во всем, что внушает страх или благоговенье своей исключительной силой. Японец чувствует единство со всем живым. Вывод науки, вывод Дарвина о том, что человек произошел от обезьяны, его не оскорбит, как некоторых европейцев.
   Что касается буддизма, то он имел в Японии большое влияние вплоть до XVI в., после чего в XVII в. Япония заимствовала из Китая конфуцианство. В конце XVI – начале XVII в., а затем в конце XIX в. заметного влияния в Японии добилось и христианство. Япония многое заимствовала: и письменность, и искусство пришли из Китая (примечательно, что японское искусство восходит к XI в., в Европе в то время был период варварства). Как и в других странах Востока, в Японии тяга к эмоциональному, чувственно-конкретному была сильнее, нежели к логике, абстракции и систематизации. Японцы скорее воспримут «Страдание молодого Вертера», чем «Фауста». Философский роман японская литература обрела лишь после 1945 г.
   Если европеец идет к цели напрямик, то японец приближается к ней «по спирали». Это, конечно, дольше по времени, но из спиралевидного движения легче, чем из прямолинейного, переключиться на другое направление. В японской культуре также не было развито представление о свободном проявлении индивидуальности. Само слово «свобода» было изобретено японским переводчиком книги Дж. Ст. Милля «О свободе» в 1872 г. Японцы стремятся не к свободе, а к тому, чтобы как можно лучше приспособиться к среде, к природе, обществу, фирме. Причем средством приспособления к миру является разучивание установленных норм поведения («путь воина» – бусидо; «путь чая» – садо; «путь фехтования» – кэндо и др.). В Японии традиционно пирамидальная структура общества; оно все – большая семья, на вершине которой стоит император (тэнно). Человек ведет себя в соответствии с его положением внутри группы и общества в целом.
   Японцы спокойно относятся к смерти: для них смерть не олицетворяет собой ужас, и человеческий скелет с косой не символизирует ее. Согласно японским поверьям, земной и загробный миры образуют единое целое. В определенные дни (осенью после снятия урожая и в новогодний праздник) умершие приходят из загробного мира, чтобы удостовериться в благополучной жизни людей земного мира. Умершие покровительствуют живым. Потусторонний мир – это не мир тьмы и не мир, требующий искупления грехов, пока не появится спаситель; смерть рассматривается как естественный переход из одного мира в другой. Это обуславливает стоицизм, дисциплинированность японцев, их покорность судьбе, но отнюдь не пассивность. То, что произошло, – произошло, ничего не поделаешь, но надо жить, надо восстанавливать разрушенное, надо строить.
* * *
   Как очевидно, по мере развития философии в той или иной стране, той или иной части света происходило становление и закрепление собственных традиций, специфических особенностей. На Востоке сложилось понимание реальности как процесса. В отличие от европейской философии здесь не было и нет четкого различения абстрактного и конкретного, целого и части, субстанции и атрибута. Так, в китайской философии человек, будучи частью Неба и Земли, способен слиться с дао и потому прямо, непосредственно воспринимает реальность. В китайской философии неявное знание, т. е. знание, основанное на неосознанных ощущениях, составляющих субстрат логических форм, считается более фундаментальным, чем знание эксплицитное, выраженное в строгих логических формах. Язык, с позиций китайских философов, слишком дискретен, чтобы выразить целостность и интегративность дао.
   Кроме того, следует отметить, что древневосточной философии был присущ синтез религии, искусства, этики и непосредственно философского искания. У греков эти формы мировосприятия были все-таки отделены друг от друга; в слово «философия» грек вкладывал искания истины ради нее самой; ценность была ему нужна независимо от ее применения. В восточной философии создание законченной системы знаний отступает на второй план; философия сосредоточена на проблемах внутреннего самоуглубления, поэтому в восточной философии на первом плане – проблема ценностей, смысла и цели жизни.
   В древнегреческой философии мир – это одушевленный космос; его главное свойство – симметрия, ритм, гармония. В отличие от восточных философов, греки больше внимания уделяли принципу развития, времени. Когда Фалеса спросили, кто (что), по его мнению, мудрее всего на свете, он ответил: время, ибо оно все создало. Именно поэтому греки давали богу времени Хроносу самые почетные имена. Его называли Отцом всего сущего, Провозвестником истины, Пробным, гранильным камнем мысли, Лучшим советчиком смертных. Греки прославляли его умение все смягчать, направлять, сглаживать, умение непрестанно проливать свет на все неведомое и оставлять в тени все уже известное.
   Разумеется, на Востоке существовало различие между философскими системами также и в различных странах. Так, если китайцы в большей мере интересовались проблемами этики, то индийцы по больше части обращали свой взор к космосу и небу. Китайцы больше внимания уделяли целому, индийцы – элементам целого. Если китайцы стремились поучать, апеллируя к опыту предков, то индийцы тяготели к проблеме доказательства, они больше внимания уделяли формальной логике. Если для китайца значимыми были события во времени, то для индийца – скорее, конструкции в пространстве. Важнейшим принципом индийской философии и культуры является «ахинса» – непричинение вреда всему живому, ибо в каждом живом существе сокрыта душа.
   Примечательно, что Гегель не понял значения восточной философии. Он считал, что «философия в собственном смысле начинается на западе» и что «восточная мысль должна быть исключена из истории философии».[24]

Глава 3
ФИЛОСОФИЯ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

Философия раннего христианства.
   В IV в. Античность в Европе была завершена, она уступила христианству. Что такое христианство? Как оно возникло, кто такой Христос? Истоки христианства – в иудаизме. Ко времени начала нашей эры иудеи занимали довольно обширные земли в границах Римской империи (в Иерусалиме, Малой Азии, Месопотамии, Сирии, Египте и т. д.). Многие их них мечтали об освобождении от римского господства, создании иудейского государства под властью мессии,[25] «помазанника Божия», национального вождя из рода Давида, который приведет народ Божий к победе. Однако, поскольку земное избавление от римского господства не наступало, мечта трансформировалась: избавление ожидалось в другом, небесном царстве, и весть о нем должен был принести мессия – посланник Бога. А так как Рим угнетал не только иудеев, постепенно мечта о пришествии Христа-избавителя вышла за пределы иудейской диаспоры, захватила другие народы. Так возникло христианство, апеллирующее уже не к сынам Авраама, а ко всему человечеству.
   В раннем христианстве господствовала идея: верующие будут спасены жертвой Христа. По мнению Ф. Энгельса (посвятившего раннему христианству интересную работу «Бруно Бауэр и раннее христианство»), это старая еврейская и языческая идея о том, что Бога или богов следует умилостивлять жертвами, – идея, впоследствии преобразованная в специфически христианскую (в сущности, сделавшая христианство универсальной религией) и состоявшая в том, что «смерть Христа есть великое жертвоприношение, оторое, будучи принесено, имеет силу навеки». Имя Иисуса Христа впервые встречается в Откровении Иоанна, которое появилось спустя примерно 30 лет после описываемых в нем событий. Позднее, уже в 30-х гг. II в., появились Евангелия от Луки, Матфея и Марка, а также такие важные сочинения Нового Завета, как «Деяния апостолов» и «Послание Павла».
   О чем сообщают Евангелия – книги Нового Завета? В Галилее появился пророк Иисус, называющий себя Мессией, сыном Божиим. Он возвещает наступление Царства Божия. Иисус происходит от царя Давида, затем Авраама. От Авраама до Иисуса Матфей насчитал 42 поколения. Мать Иисуса, обручившаяся с Иосифом, уже имела во чреве от Духа Святого. Младенец родился в Вифлееме в царствование Ирода I (ок. 73–4 до н. э.). Ирод хотел убить новорожденного, но ангел, явившийся Иосифу во сне, предупредил его и посоветовал бежать в Египет. Разгневанный Ирод после побега Иосифа с семьей приказал предать смерти в Вифлееме всех младенцев от двух до пяти лет. После смерти Ирода семья Иосифа вернулась в Палестину и поселилась в Галилее, в городе Назарете. До возвращения Иисуса в Палестине проповедовал Иоанн Креститель. Он призывал иудеев к покаянию и предупреждал о приближении Царства Небесного. Иисус пришел к Иоанну Крестителю и в реке Иордан принял от него Крещение. После этого Иисус провел 40 дней и ночей в пустыне, без пищи, при этом его трижды искушал дьявол. Вначале дьявол просил Иисуса превратить камни в хлеба; затем, перенеся Иисуса в Иерусалим, дьявол поставил его на крышу храма и предложил прыгнуть; после чего, перенеся на высокую гору, предложил ему царства земные при условии, что он поклонится сатане. Иисус отверг искушения.
   «Тогда Иисус возведен был Духом в пустыню, для искушения от диавола, и, постившись сорок дней и сорок ночей, напоследок взалкал. И приступил к Нему искуситель и сказал: если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами. Он же сказал ему в ответ: написано: не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих. Потом берет Его диавол в святой город и поставляет Его на крыле храма, и говорит Ему: если Ты Сын Божий, бросься вниз, ибо написано: Ангелам Своим заповедает о Тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею. Иисус сказал ему: написано также: не искушай Господа Бога твоего. Опять берет Его диавол на весьма высокую гору и показывает Ему все царства мира и славу их, и говорит Ему: все это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне. Тогда Иисус говорит ему: отойди от Меня, сатана, ибо написано: Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи. Тогда оставляет Его диавол, и се, Ангелы приступили и служили Ему».[26]
   Узнав об аресте Иоанна Крестителя, Иисус сам стал ходить по Галилее и проповедовать пришествие Царства Небесного. К нему примкнули многочисленные ученики. Однажды с высокой горы Иисус произнес проповедь, названную впоследствии Нагорной. Ее суть такова:
   Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное.
   Блаженны плачущие, ибо они утешатся.
   Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.
   Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.
   Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.
   Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.
   Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими.
   Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное.[27]
   В противовес Ветхому Завету (которым руководствовались фарисеи), провозглашавшему принцип «око за око, зуб за зуб», Иисус говорит: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас. Он утверждает: нельзя служить двум господам: Богу и маммоне. Не говорите: что нам есть? что нам пить? Ищите царства Божия и правды его, и это все приложится вам. Не судите никого: вынь прежде бревно из своего глаза, и тогда ты увидишь, как вынуть сучок из глаза ближнего. И так во всем: как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними. Когда Иисуса спросили, как поступать с женщиной, «взятой в прелюбодеянии» (по закону Моисея ее следовало побить камнями), он сказал: кто из вас без греха, пусть первым бросит камень. Иисус пьет воду из рук самарянки, показывая этим неприятие той вражды к самарянам, которая требовалась от правоверного иудея. Он также утверждает: суббота для человека, а не человек для субботы, и т. п.
   Конфликт Иисуса с фарисеями был неизбежен. Когда Иисус прибыл в Иерусалим, фарисеи обвинили его в том, что он считает себя Христом, Мессией, Сыном Божием, царем иудейским. Римский наместник Понтий Пилат не увидел в поступках Иисуса ничего предосудительного (на его вопрос считает ли Иисус себя царем иудейским, Иисус ответил: царство мое не от мира сего). Но первосвященники иудейские и народ требовали кары Иисуса, и Понтий Пилат, хотя и презирал иудейских иерархов, «умыл руки», разрешив тем самым казнить Иисуса. Вечером на другой день после казни Пилат разрешил Иосифу, одному из последователей Иисуса, снять его с креста и похоронить в гробнице, высеченной в скале. Охранять гробницу поставили тысячу римских и тысячу иудейских воинов. Однако через три дня, в воскресенье, было обнаружено, что могила пуста. Христос воскрес, встретился с одиннадцатью своими учениками (двенадцатый ученик, Иуда, предавший Христа, повесился), повелел им учить народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа, и вознесся на небо.
   Исследователи Евангелий находят в них много неточностей. Так, русский исследователь Р. Ю. Виппер (1859–1954) полагает, что в I в. н. э. христианства еще не было и образа Христа не существовало. Лишь в середине II в. формируется представление об Иисусе Христе, его смерти на кресте и воскрешении из мертвых, его втором пришествии, пришествии во славе. Отсюда делается вывод, что Евангелия – конструкции авторов, отнюдь не современников излагаемых событий. К тому же, скорее всего, это были римляне, ибо в Евангелиях много неточностей, обусловленных незнанием иудейских обычаев, реальной ситуации в Иудее. В частности, в Евангелиях Иисус осуждает фарисеев и поддерживает мытарей, но в 30 г. I в. н. э. это было фактически невозможно. Фарисеи – это правящая священническая аристократия, партия «патриотов», мытари, напротив, – «прислужники римлян». Тот, кто в то время поддерживал бы мытарей, вряд ли привлек к себе симпатии народа. Далее: в 30-е гг. I в. н. э. у римского прокуратора не было римских солдат (следовательно, не они осуществляли арест Христа). Его охрана – местные неиудейские элементы, в частности самаритяне. Римские легионеры появились в Палестине после 73 г., т. е. после Иудейской войны (66–73) и подавления восстания зелотов. И еще неточность: первосвященники организуют суд над Христом в синедрионе, однако синедрион никогда не рассматривал дела еретиков. В Евангелиях рассказывается также, что Иисус, войдя в иерусалимский храм, выгнал из него продавцов волов и голубей, менял и т. п. Но торговцы помещались отнюдь не в самом храме, а на окружающей его площади, и в их операциях не было ничего незаконного. Более того, их деятельность отвечала потребностям культа (жертвоприношения, вклады в храмовую сокровищницу). Изгнание торговцев было оскорблением иудейского святилища, которое уважали даже римские власти (император Август ежегодно заказывал в Иерусалиме жертву от своего имени).
   Второй век новой эры был трудным для христиан. Римский император Адриан (117–138), подавив палестинское восстание под предводительством Бар-Кохбы в 132–135 гг., стал жестоко преследовать христиан. Сам факт принадлежности к христианству уже карался смертью. Ожидание Мессии, вера в его победу над язычеством и язычниками, т. е. над Римом, побуждали римлян к беспощадной жестокости; они неистовствовали, не разбираясь в «оттенках», кто перед ними: воинственные вооруженные мессианисты или мирные поклонники Мессии. Вместе с тем мессианские идеи жертвенной смерти за спасение человечества постепенно проникают в само греко-римское общество, к ним устремляются стоики, киники, платоники. В их среде возникают первые научно-философские истолкования христианства (это и есть период возникновения гностицизма [от греч. gnosis – познание]). Император Антонин Пий (138–161), просвещенный приверженец стоицизма и кинической философии, много сделал для смягчения участи рабов и признания их человеческих прав; он позволял христианским проповедникам публично защищать свое учение. В то же время христиане также совершают поворот в своем поведении: они стремятся расположить римские власти в свою пользу. Это нашло яркое выражение в формуле «Послания к Римлянам» о «покорности всякой души, ибо нет власти, которая не была бы от Бога». Другим примером лояльности христиан служит рассказ об искушении Христа вопросом: следует ли платить налоги Риму, в ответ на который он потребовал монету и, указывая на изображение Кесаря, твердо произнес: «Кесарю – кесарево».
   Важным фактом является распространение в христианской среде идей космополитизма. Христианские проповедники стали настойчиво проводить ту мысль, что иудеи, будучи в прошлом избранным народом Божиим, теперь отвергли Христа и именно потому, утверждают христиане, Бог благоволит не к одному, а ко всем народам.
   Окончательно христианство победило в 324 г., когда император Константин (306–337) признал христианство в качестве господствующей религии Рима. Официальное христианское учение – Символ веры – был принят на двух церковных соборах: Никейском в 325 г. и Константинопольском в 381 г. Символ веры требует верить: 1) во единого господа Иисуса Христа, который характеризуется как «сын Божий, единородный, рожденный от Отца прежде всех веков»; 2) в то, что Иисус – Бог, Бог истинный от Бога истинного, несотворенный, единосущный Отцу; 3) что ради спасения людей Иисус сошел с небес и воплотился от Духа Святого и девы Марии и «вочеловечился»; 4) что он был распят за грехи людей при Понтии Пилате, и страдал, и погребен; 5) что на третий день после своей смерти Иисус воскрес; 6) что он взошел на небеса и сел по правую руку Бога-Отца; 7) наконец, в дальнейшем он опять явится «со славой судить живых и мертвых», но теперь его «царствию не будет конца».
   Уже на первом соборе начались дискуссии о происхождении Христа. В частности, Арий из Александрии (ум. в 336) доказывал, что Иисус – только человек: раз сотворен, рожден, значит – не Бог, но его творение. На третьем, Эфесском, соборе (431) Несторий – патриарх Константинопольский (ум. ок. 451) утверждал, что Иисус – не Бог, а лишь богоносец, в человеческом естестве Иисуса Бог обитал как в некоем храме. Все это было признано ересью, и Арий, и Несторий были осуждены как еретики. На Халкидомском соборе (451) выступил Евтихий, который учил, что во Христе только одна – божественная – природа. Это учение получило название монофизитизма и тоже было отклонено как ересь. Монофизитизму противостояло монофилитство – учение о том, что Христос – носитель двух начал (божественного и человеческого), при этом воля у него одна – божественная.
   Обсуждался еще ряд противоречий, вытекающих из Символа веры. Так, если считать, что моральная порча человечества имела своей первопричиной грех Адама и Евы, то, очевидно, его искупление страданием Христа снимало и те его последствия, которые выразились во всеобщей греховности человечества. Но тогда почему зло, являющееся следствием первородного греха, не исчезло? Церковь объясняла и продолжает объяснять это так: искупление сняло только проклятие с людей, само же спасение может прийти только после второго пришествия Христа.
   Еще противоречие: с одной стороны, Иисус – милосерден и кроток, с другой – царь, требующий подчинения и поклонения. Католическая церковь, выступавшая в качестве его наместника, использовала силу для устрашения своих противников (инквизиция, или Святой трибунал [sanctum officium]).
   В этой связи многие русские мыслители противопоставляли подлинного Иисуса Христа и церковного. Так, Ф. М. Достоевский (1821–1881) считал, что церковный Христос, по существу, – Антихрист (князь Мышкин в «Идиоте», Ставрогин и Шатов в «Бесах» говорят об этом). В Евангелиях сказано, что Христос не поддался третьему искушению (а оно, напомним, состояло в том, что дьявол поднял Иисуса на высокую гору, оттуда показал ему все царства земные, и сказал: все это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне; Иисус же с негодованием отверг это). Церковь, по Достоевскому, не устояла перед искушением властью. Об этой коллизии говорит Иван Карамазов в «Братьях Карамазовых», когда рассказывает брату Алеше поэму о великом инквизиторе.
   Вот содержание и суть поэмы. Иисус вернулся на землю в XVI в. – самое страшное время инквизиции. Народ узнал его, окружил его, благоговейно следует за ним. Но вот появляется великий инквизитор. Приказывает схватить Иисуса, и народ моментально склоняется перед инквизитором. Ночью инквизитор приходит к Иисусу в темницу. Спрашивает: зачем ты пришел к нам? Ты не понимаешь человека, существа слабого. Есть только три силы, могущие пленить совесть этих слабосильных бунтовщиков для их счастья: чудо, тайна и авторитет. Человеку не нужна свобода; нет заботы беспрерывнее и мучительнее для человека, как, оставшись свободным, сыскать поскорее того, пред кем преклониться. Ты же соблазняешь их тем, что они могут, имея лишь в руководстве образ твой пред собою, свободно решать, что есть добро и что есть зло. Это губительно для людей.
   В чем конкретно суть обвинений инквизитора против Христа? Христос выступил против авторитета фарисеев и книжников, первосвященников и законников иудейских. Он апеллирует не к тайне, а к свободному решению сердец людей на основе любви. Ссылаясь же на тайну, можно заставить людей повиноваться слепо, даже «мимо их совести». Христос скомпрометировал, по мнению инквизитора, и чудеса: не бросился со скалы, как ему предложил сатана, и не сошел с креста, когда враждебная толпа вызывала его на это.
   Мы исправили подвиг твой и основали его на чуде, тайне и авторитете. Мы не с тобой, а с ним (сатаной). Мы с ним уже восемь веков (со времени седьмого собора, который православная церковь рассматривает как последний вселенский собор), заявляет инквизитор.
   Утраченный образ Христа сохранился, по Достоевскому, лишь в православии.
   Л. Н. Толстой (1828–1910) идет еще дальше. Для него Иисус – человек, который понял, как надо жить. Соединение с богом у него чисто символическое, в духе. Толстой критикует ряд церковных обрядов, в частности причащение. Иисус, разделив между апостолами хлеб, сказал, что сие есть тело его, а подав вино, – что сие есть кровь его. Он попросил сие творить и в дальнейшем в его воспоминание. По церковному ритуалу, когда верующий проглатывает ритуальный хлеб, смоченный в церковном вине, то тут же в его организме происходит чудо: хлеб «пресуществляется» в тело Христово, а вино – в его кровь. Толстой резко отвергает этот обряд, называет его богоедским. Ссылаясь на Иисуса, Толстой проповедовал пять заповедей:
   1) не сердитесь и будьте в мире со всеми;
   2) не забавляйтесь похотью блудной;
   3) не клянитесь никому ни в чем;
   4) не противьтесь злу, не судите и не судитесь;
   5) не делайте различия между разными народами и любите чужих так же, как своих.
   Позднее, в советское время, митрополит А. И. Введенский (1888–1946) отвергает трактовку Толстого; он воспринимает Христа как сурового, грозного вождя; революционера и социалиста. Идеи бесклассового состояния, всечеловеческого братства – все это идеи Христа. Марксизм – это «евангелие, напечатанное атеистическим шрифтом», – утверждает Введенский. Еще раньше Ф. Ламенне (1782–1854), Э. Кабе (1788–1856), В. Вейтлинг (1808–1871), обосновывая свои социалистические и коммунистические идеи, доказывали, что идеи равенства, общности имущества суть требования Христа. Карл Каутский (1854–1938) в работе «Происхождение христианства» также полагает, что Христос – провозвестник коммунистических идей (прав Гете, который говорил: «Всем бы хотелось иметь Христа в своем лагере»).
   Много споров вызывает личность Христа. Так, французский писатель Ж. Э. Ренан («Жизнь Иисуса», 1863) полагал, что Иисус – реальный человек, сын своего времени. Вокруг его имени много легенд. Почему? Все просто: люди склонны окружать великого человека легендой, да и сам великий человек может обманываться. Например, у народов Востока, по Ренану, нет резких различий между правдой и ложью: «На Востоке от одного к другому существуют тысячи переходов и оттенков… Для восточного человека фактическая правда имеет весьма мало значения. Он видит все сквозь призму своих предрассудков, интересов, страстей». На самого Иисуса влияли его время, эпоха, даже климат. Он призывал к отказу от труда на том основании, что полевые лилии одеты лучше самого богатого человека, а они ведь ничего не делают. По Ренану, труд в климатических условиях Галилеи был бесполезным. Результаты его не стоят того, во что он обходится. Это презрение к труду, которое чрезвычайно возвышает душу, когда в основе его лежит леность, подсказывало Иисусу поучение в таком духе: «Не собирайте себе сокровища на Земле…»
   Христианство не спасло Римскую империю от падения, она рухнула. Но христианство устояло, более того, оно было воспринято варварами, завоевавшими Рим. Начиная с IV в. и до конца XVI в. оно имело огромное и все возрастающее значение. В эту эпоху – эпоху Средневековья, как пишет Л. Ранке (1795–1886), «богословы заседают в советах государей, с кафедр трактуют о политических делах, господствуют над народным просвещением, наукой и всей литературой, посредством исповеди духовенство проникает в мир совести, подмечая внутренние противоречия человека; оно разрешает все сомнения, возникающие в частной жизни. Во имя религий предпринимают войны, совершают завоевания, ниспровергают государства».[28] Папы наделяются всей полнотой духовной власти, объявляются непогрешимыми. Церкви приписывается такое же преобладание над государством, какое имеет душа над телом. Если светская власть вредит целям религии, для спасения души папа имеет право перенести светскую власть с одного лица на другое. Философия, образование, воспитание человека – все подчинено религии, церкви. В известной мере философия стала «служанкой теологии».
   Как пишет П. А. Сорокин, главным принципом, главной истиной, главной ценностью культуры средневекового Запада был Бог. «Архитектура и скульптура средних веков были „Библией в камне“. Литература также была насквозь пронизана религией и христианской верой. Живопись выражала те же библейские темы в линии и цвете. Музыка почти исключительно носила религиозный характер. Философия была практически идентична и религии, и теологии и концентрировалась вокруг той же основной ценности или принципа, каким являлся Бог. Наука была всего лишь прислужницей христианской религии. Этика и право представляли собой только дальнейшую разработку абсолютных заповедей христианства. Политическая организация в ее духовной и светской сферах была преимущественно теократической и базировалась на Боге и религии. Семья, как священный религиозный союз, выражала все ту же фундаментальную ценность. Даже организация экономики контролировалась религией… Чувственный мир рассматривался только как временное „прибежище человека“, в котором христиане всего лишь странники, стремящиеся достичь вечной обители Бога… Короче говоря, интегрированная часть средневековой культуры была… единым целым, все части которого выражали один и тот же высший принцип… бесконечность, сверхчувственность, сверхразумность Бога, Бога вездесущего, всемогущего, всеведущего, абсолютно справедливого…».[29]
   Первоначальный этап христианства – патристика (от греч. pater, лат. pater – отец; учение отцов церкви) характеризуется тесным переплетением христианского вероучения с философскими идеями периода распада античного мира, причем христианство на этом этапе стремится усвоить и некоторые идеи античных философских учений, и вместе с тем преодолеть их. На формирование идеологии христианства большое влияние оказало учение Филона Александрийского (ок. 25 до н. э. – ок. 50 н. э.). По мнению Филона, Логос (слово, закон) содержится в Боге и сам является Богом.
   Важным фактором развития средневековой христианской идеологии был гностицизм. Гностика опиралась на идеи персидского зороастризма.[30] Теоретики гностицизма, в частности Маркион (конец I в. – 160), полагали, что борьба света и тьмы, добра и зла имеет универсальное значение. Зло и тьма проистекают из материи, свет и добро – от Бога. На возникающий в этой связи вопрос, почему Бог допускает зло, гностики отвечали так: есть два божества – Бог как искупитель и враждебный ему Бог-творец. Этот дуализм, ограничивающий могущество Бога, подрывал монотеистическую сущность христианства и, естественно, был неприемлем для отцов церкви.
   Близким к гностицизму было манихейство. Основоположник и первый глава этой религиозной системы персидский мыслитель Мани (216–274/277) также доказывал, что в мире борются два начала: божественное и дьявольское, свет и тьма. Эта борьба отражается и в человеческой душе. Однако человек может победить тьму, зло и т. п. Путь к победе над злом в человеческой душе – аскетизм, отказ от всяких удовольствий. Вывод сторонников манихейства о том, что человек сам, без помощи Бога, может спастись, также отклонялся официальной церковью.
   Большую роль в пропаганде христианства и защите его от еретических учений сыграл Тертуллиан (155/165 – после 220). Он решительно выступал против соединения философии и веры, доказывая, что вера и разум несовместимы. Его принцип: верую потому, что нелепо.[31] Евангелие – единственный источник познания и Бога, и мира.
   Ориген (ок. 185–253/254), напротив, стремился соединить христианство с философией, в частности, с неоплатонизмом. Он считал, что Бог-Отец, Бог-Сын и Святой Дух совершенно бестелесны, они – чистый Дух. Все остальное имеет тело и душу (и люди, и звезды и т. п.). По Оригену, души людей, как и у Платона, входят в людей при рождении; сами они существуют с сотворения мира. Разумеется, утверждения Оригена о предсуществовании души, а также тезис о том, что все люди, и даже дьяволы, в конце концов, будут спасены, не были приняты церковью.
   Арий из Александрии доказывал, что Бог-Сын имеет другую сущность, нежели Бог-Отец: Сын сотворен Отцом, но не равен ему. Подобное учение, умалявшее с точки зрения церкви авторитет Христа, также было ею отвергнуто.
   Самая выдающаяся фигура средневековой патристики – Августин Блаженный (354–430). Сначала он был приверженцем манихейства (см. выше). Манихейство утверждало, что Вселенная произошла от тьмы, а человеческая душа – от света. И поскольку мир есть воплощение зла, постольку зло проникает и в человека, но именно поэтому человек не несет ответственности за совершенные им недостойные поступки. Однако подобная трактовка проблемы не устраивала Августина и он, отклонив манихейство, обратился к неоплатоникам, полагая, что они лучше объясняют происхождение зла. Неоплатоники считали, что зло – это отсутствие или недостаток добра. Так, например, по их мнению, похоть – это любовь, но направленная в недостойное русло. Опираясь на неоплатоников, Августин защищал свободу воли. Он полагал, что с космической точки зрения зла нет: существует гармония, и с этой точки зрения все имеет свое оправдание. Грех происходит от злоупотребления свободной волей. Человек ответственен за свои поступки (это отрицали манихеи). Вместе с тем Августин выступил против пелагианства, основатель которого, Пелагий (ок. 360 – после 418), считал, что можно вести безгрешную жизнь и без помощи Бога, опираясь только на его учение. Августин же полагал, что людям необходима божья благодать, внутренняя помощь Святого Духа. Но первый шаг навстречу Богу должен сделать человек, опираясь на свою волю. Позже Августин пришел к выводу, что вера – это Божий дар, свершение благодати. Спасение возможно только по благодати Божией; благодать дается только тем, кого избрал Бог. Сами люди спастись не могут, ибо все они (включая младенцев) заражены грехом, поэтому «благодать не ищет человека, желающего добра, но убеждает его желать добро». Бог не подавляет свободу воли; он убеждает, и душа откликается на его призыв свободно и радостно.
   Августин полагал, что вера – это божественное откровение. Разум нужен человеку именно для того, чтобы хотеть искать Бога. Познать самого себя – это, по сути, познать себя как образ и подобие Бога. Что касается доказательства бытия Бога, то Августин приводит следующие аргументы.
   1. Именно гармоничность и красота мира подтверждают, что он создан Богом, невыразимым и невидимым, великим и прекрасным.
   2. Разум людей от Бога, поэтому все разумные люди признают Бога.
   3. Мы наблюдаем разные степени благ, Бог – благо само по себе.
   Любовь к Богу выше любви к чему-то реально существующему, тем не менее она включает в себя любовь к окружающему миру, свету, цвету, к людям.
   Важный философский вывод Августин сделал относительно времени: время целостно; настоящее, прошедшее и будущее выступают в единстве, они сосуществуют, именно поэтому душа в своем бытии преодолевает эфемерность мгновения, связывая в устойчивом настоящем как прошлое, так и будущее.
   Итальянский исследователь средневековой культуры Умберто Эко (р. 1932) считает, что до эпохи Нового времени образ времени выступал в виде круга: в круге воплощается идея времени – безвозвратно утекающего, но и постоянно возвращающегося. Новое время разорвало круг, превратило окружность в прямую, направленную вперед. Впоследствии Гегель попытался примирить круг и прямую в образе спирали.
Средневековая схоластика.
   Первый схоласт и последний римлянин – Боэций (480–525). Он родился уже после крушения в 476 г. западной Римской империи. В 493 г. Рим был завоеван остготами. Их король Теодорих Великий (493–526) пытался создать своеобразное готско-римское государство, однако в конечном счете это ему не удалось. В середине 20-х гг. VI в. отношения между готами и римлянами обострились. Во-первых, остготы все-таки были ниже по своему общественному развитию; во-вторых, углубился конфликт между арианской разновидностью христианства, принятой готами (почитавшей Христа не столько в образе Бога, сколько в более понятном для воинственных готов (германцев) образе героя) и римским католичеством, уровнявшим рожденного от Бога Христа-Логоса-Сына с не рожденным Творцом-Богом-Отцом. Боэций, приглашенный Теодорихом и занимавший в его окружении высокое положение, в этой острой ситуации был оклеветан, заключен в тюрьму, а затем казнен. В тюрьме он написал книгу «Об утешении философией».
   Философия, подчеркивал Боэций, высочайшее благо для человека; она наделяет, просвещает его душу. Философия, аллергически изображенная Боэцием, – это строгая и властная дама с трудно определяемыми возрастом и ростом. Строгость философии символизирует тот факт, что занятие ею требует серьезности, труда и дисциплины. Скипетр в одной её руке символизирует руководящую миссию философии в жизни и науке, книга в другой руке – знак просвещенности. Неуловимый возраст – черты и древности, и юности – знак того, что философия всегда актуальна. Рост её, то устремляющийся к небесам, то уменьшающийся до человеческих размеров, означает, что она есть знание истин божественных и вещей человеческих; она универсальна и по предмету и по методу. Наконец, одежда её выдает и высокое происхождение философии, и сложную историю жизни. Одеяние её нетленно, как нетленны те формы мысли и слова, в которых философия себя выражает. Обозначенные на её платье буквы и чуть заметные ступеньки, восходящие от буквы «П» к букве «Φ» говорят о том, что философия вышла из школ Платона и Аристотеля, где мысль, теоретическая жизнь всегда ставились выше жизни практической. Вместе с тем одежда её частично разорвана – это оттого, что многие недостойные люди не раз подделывались под её поклонников, обрывая для себя от философии элементы её внешней атрибутики и оставаясь совершенно не причастными её подлинной внутренней сути.
   Центральная проблема книги Боэция – проблема судьбы, выступающей то в виде Фортуны, то в виде Рока. Боэций предлагает относиться к Фортуне – случайному счастью или несчастью – спокойно, не слишком ликовать, когда нам везёт, и не унывать, когда не везёт, помнить всегда о том, что переменчивость – это сущность и природа Фортуны. Если бы Фортуна подчинялась постоянству и закону, она перестала бы быть сама собой, ибо латинское слово «Fortuna» происходит от «forte», что значит «случайно», «нечаянно», «может быть» (а может и не быть). Вот почему с давних времен Фортуна изображалась стоящей на шаре (в знак её неустойчивости), и символом её считается вращающееся колесо, несущее точки обода то вверх, то вниз. При этом Боэций считает, что люди в большей мере должны благодарить Фортуну за то, что она отворачивается от них, нежели к ним благоволит. Удача, ставшая привычкой, расслабляет, что делает перемену Фортуны особенно тягостной. Напротив, испытания закаляют и делают особенно приятным неожиданный поворот судьбы к лучшему.
   Боэций полагает, что для человека нет ничего драгоценнее, чем свое собственное «Я»: это то, что судьба не может ни дать, ни взять. Все остальное суть вещи преходящие. Именно поэтому несчастная судьба даже лучше, чем судьба добрая: добрая обманывает, несчастная – наставляет, и только Бог дает истинное счастье. Все происходит в соответствии с Божьей справедливостью. Добрые люди вознаграждаются доброй судьбой или дисциплинируются злой. Злые люди исправляются злой судьбой, а добрая не приносит им счастья.
   По Боэцию, благо – единственный предмет устремлений человека. Счастье – это приобщение к благу: «Блаженство – благо, которое, когда оно достигнуто, не оставляет желать ничего большего». Как и все платоники, как Августин, Боэций считает, что в конечном счете основания блага следует искать не в конечных, внешних вещах, а в душе человека, ведь человек – это образ божий, и образ этот заключается прежде всего в его бессмертной душе. Стремясь к низшему, человек оскорбляет своего Творца. Вместе с тем, считает Боэций, и в стремлении к суетным благам так или иначе отражается смутное понимание человеком того, что есть истинное, подлинное благо. Когда человек стремится к богатству, он чувствует, что нельзя быть блаженным, если во всем нуждаешься. Кто хочет власти, знает, что рабство и бессилие – это зло. Стремясь к почестям и славе, человек в действительности ищет уважения и признания, без которых нет настоящего блаженства, а предаваясь наслаждениям, он чувствует, что нет блаженства без радости. Ведь по самому смыслу высшее благо – это то, что ни в чем не нуждается. Беда в том, что человек всегда останавливается на полпути. Он стремится к материальному богатству, которое отнюдь не насыщает его алчность, но еще более разжигает. При этом возникают новые «заботы», ведь для сокровищ нужны соответствующие «сосуды» и «охрана».
   Господство над другими неизбежно лишает человека безопасности и власти над собой – единственной власти, которая делает его действительно сильным. Занимая высокие посты, люди надеются приобрести уважение, но чины ничего не добавляют к их личным достоинствам, скорее, выставляют напоказ их пороки. Стремясь к славе, люди мучаются тщеславием, предаваясь наслаждениям, они в конце концов вместо радости испытывают тяжелые страдания.
   Человеческое благо едино и неделимо. Оно является к людям во всей своей полноте или не является вовсе. В конечном счете благо – это совершенство, и достигается оно на пути добродетели. Творя добро, мы обязательно приобщаемся к благу как таковому. Но как отличить добро от зла? По Боэцию, благо, добро совпадает с Богом: Бог – это величайшее Бытие. И поскольку в нас есть понятие о Боге как величайшем Бытии, постольку Он есть, Он существу-ет.[32] Бог – Благо; «Божественный Разум», «Мировая Душа» творят мир, поэтому наш мир – благо. Зло есть небытие, отпадение от Бога. Бог – всеблаг, всемогущ и всезнающ, но зла он создать не хочет и не может, именно поэтому зло – ничто. Злые люди не бывают благополучны, они несчастны, зло разъедает душу, поэтому «скорби же о людях злых, люби же по праву добрых!»
   Но почему все-таки существует зло? Ведь мир создает Бог, причем создает в соответствии со своим планом. Все дело в том, полагает Боэций, что реальный мир развертывается постепенно, и именно поэтому зависит от судьбы, случая и т. п. И чем больше промежуток времени от создания идеального образа мира до его воплощения, тем больше случайностей в судьбе людей. Чем больше радиус вращения колеса, чем дальше точка отстоит от центра, тем неустойчивее и неопределеннее ее положение в пространстве и времени. Также и с судьбой человека. Но если человек живет по законам Божественного провидения, если он принимает свою жизнь как волеизъявление Бога, если он любит свою судьбу (amor fati), она перестает бросать его то вверх, то вниз. Тогда исчезнут непонимание, недоумение, зло. Если человек воспринимает все происходящее с ним как благо, как волю Божественного провидения, он и свободен, и счастлив. Именно в этом суть теодицеи – оправдания божественной справедливости (от греч. theos – Бог и dike – справедливость). Однако Бог направляет мир к благу только в вечности; в каждый конкретный момент времени человек свободен: он свободен выбирать или добро, или зло. Философия помогает ему выбрать добро.
   Философия, подчеркивал Боэций, высочайшее благо для человека. Философия прежде всего должна изучать, исцелять душу человека. Душа трактуется Боэцием в духе Аристотеля как имеющая три силы: растительную (жизненную), чувствительную (животную) и разумную. Боэций считает, что животным присуща не только способность к ощущениям, но и к суждению. Однако способностью предвидения обладают только люди. Разумная часть души проявляется, по его мнению, в созерцании предметов, в размышлении о них, в изыскании неизвестных предметов. Но чтобы разумно размышлять, рассуждать о предметах, нужно, полагает Боэций, овладеть наукой рассуждения – логикой.
   Боэций вводит характерную для всей средневековой философии дихотомию «субстанция – акциденция». Что касается субстанции,[33] то здесь в духе неоплатоников он делает ответственным за бытие форму. Принцип материальности он отождествляет с принципом небытия и фактически принимает принцип эманации. Материя – это источник множественности и сложности; форма – источник единства и простоты. Бог – абсолютное единое начало всего; он не может состоять из чего-то, не может быть множественным, сложным, материальным, именно поэтому Он – наиболее полное бытие. Все другие вещи, поскольку в них присутствует материя, таковым бытием не обладают. Понятие акциденции[34] употребляется Боэцием в двух смыслах: широком – как просто свойство и в узком – как случайное, привходящее свойство.
   Боэций различает также понятия «первое для нас» и «первое по природе». Первое для нас – это конкретные единичные вещи, которые в действительности бесконечно сложны для познания. Самые простые для познания по своей природе – высшие роды; они наиболее удалены от нас, но без них не построить никаких доказательств. Очевидно, что Боэций в споре об универсалиях (характерном для эпохи Средневековья) занимает среднюю, умеренную позицию. Он отвергает универсалии в том смысле, как их трактует крайний реализм, представленный Платоном, Эриугеной, Августином, Ансельмом и др., которые наделяли общие идеи, рассматриваемые часто как идеи и мысли Бога, реально конкретным бытием. С точки зрения Боэция, это пустые понятия, понятия ни о чем. Он отклоняет также и воззрение на роды, виды и т. п. как на чистые конструкции нашей мысли, не имеющие никакого аналога в объективной реальности – крайний концептуализм. Отвергает он и крайний номинализм (Росцелин), который признает только множество сингулярных вещей. Что касается универсалий, то приверженцы номинализма считали их лишь сингулярными звуками речи, служащими именами – знаками множества сингулярных вещей. Умеренные номиналисты признают за именами способность удерживать при себе общие свойства единичных вещей (Оккам, Гоббс и Беркли). Умеренные концептуалисты допускают общие свойства вещей; общее в чистом виде существует только в уме, но имеет свою реальную основу в сходстве вещей (Абеляр, Локк).
   Видный представитель схоластики Эриугена (810–877) в своей работе «О разделении природы» в духе неоплатонизма выделяет четыре природы:
   1) природа не сотворенная, но творящая – это Бог-Творец;
   2) природа сотворенная и творящая – это небесные идеи (в формулировке Платона), по которым создается все творение;
   3) природа сотворенная и не творящая – это Мир, Вселенная, включая человека;
   4) природа не сотворенная и не творящая – это Бог как Конечная Причина.
   Следуя и дальше неоплатоническим идеям, Эриугена пришел к выводу, что творения – это эманация (истечение) от Бога: Бог есть начало, середина и конец всего космоса; Бог во всем сущем, он и есть суть всех вещей.
   Эриугена был одним из первых, кто пытался рационализировать теологию. Авторитет, по его мнению, базируется на разуме, а не наоборот. Орудием разума является диалектика, понимаемая Эриугеной как искусство сопоставления противоположных точек зрения с целью выяснения истины. При этом он утверждал, что между разумом и откровением нет никакого противоречия.
   Ансельм Кентерберийский (1033–1109) также тесно связывал веру и философию, однако считал, что философия должна быть подчинена вере. Без веры нет подлинного познания: «Верю, чтобы понимать».[35] Святое Писание указывает, что есть истина, разум должен ее обосновать. Относительно бытия Бога Ансельм приводил следующие доказательства. Вещи образуют ряд возрастающего совершенства, значит, есть самая совершенная сущность – Бог. Есть вещи более или менее полезные, добрые, следовательно, существуют абсолютные Польза, Добро, т. е. Бог. И главное доказательство, метафизическое, онтологическое: раз мы мыслим Бога в качестве общего принципа Бытия, значит, он существует, ибо если бы Он существовал только в мысли, Он был бы лишен совершенства, но это невозможно, значит, Он существует и в действительности.
   В споре об универсалиях Ансельм проявлял себя как умеренный реалист. Общие понятия, считал он, существуют независимо от единичных вещей, но тем не менее связаны с ними, ибо выводятся путем обобщения общих черт единичных вещей.
   Представитель крайнего номинализма Иоанн Росцелин (1050–1110) учил, что вне единичных вещей не существует ничего. Общее не имеет реального существования. Общие понятия – лишь звуки, голос, речь.
   В противоположность позиции Ансельма Кентерберий-ского «верю, чтобы понимать» Пьер Абеляр (1079–1142) выдвигал положение «знать, чтобы верить».[36] Нельзя верить, не понимая; верующих нужно готовить понимать истины Святого Писания. Особый интерес у Абеляра вызывала проблема универсалий. Он занял промежуточную между реализмом и номинализмом позицию, получившую название концептуализма. Согласно Абеляру, универсалии суть в вещах (т. е. они не существуют отдельно от предметов). Это значит, что абсурдно утверждать, будто реальной является лишь человечность, а не люди, «лошадность», а не отдельные лошади, «сократность», а не Сократ. Понятиям «человек», «человечность» соответствует реальность общечеловеческого, существующего во всех людях, и именно в самих людях, а не вне их. Но и универсалии – не произвольные имена; они реальны как идеи Бога, создавшего конкретные вещи.
   Важным литературно-культурным памятником является переписка Абеляра с Элоизой. В 1114–1118 гг. философ возглавлял кафедру в школе Нотр-Дам, которая стала впоследствии Французским университетом. Примерно к этому же времени относится история трагической любви Абеляра и Элоизы, описанная им самим в «Истории моих бедствий». Заключенный втайне брак не был признан опекуном Элоизы, который оскопил Абеляра и насильно заставил Элоизу постричься в монахини. Вскоре и Абеляр удалился от мира. Сохранилась переписка влюбленных, а также стихи Абеляра, посвященные Элоизе. Став монахом, Абеляр поселился в монастыре Сен-Дени, где продолжил ученые занятия.
Философия томизма.
   В основе томизма (от лат. – Thoma) лежит учение Фомы Аквинского (1225–1274), сочетание философии Аристотеля и католической теологии, разума и веры. Бог – причина всего сущего, считает Фома. Бог – это чистая форма, источник всех форм, благодаря которым материя как потенциальная возможность всех вещей превращается в конкретные чувственные вещи. Всякое сущее состоит из эссенции и экзистации, т. е. сущности и существования. Сущность принадлежит к роду, существование отражает индивидуальные характеристики вещей. В Боге сущность и существование тождественны, ибо Бог абсолютен.
   Относительно спора реалистов и номиналистов Фома предлагал различать понятия род и вид в человеческом и божественном уме. Для Бога реальны родовые понятия, идеи, в человеческом же сознании реальны конкретные вещи. Общее присуще самим конкретным вещам как их сущностная форма; понятие как идеальный образ конкретных вещей принадлежит лишь божественному разуму.
   Теология выше философии: она воспринимает истины откровения, тогда как философия имеет дело с истинами человеческого разума. Однако, в конечном счете, истина все же одна, она проистекает от Бога. Троицу, воплощение Иисуса Христа и т. п. можно познать только с помощью откровения, они лежат за пределами разума (но не противоречат ему). Человеческие чувства – это окна души; разум, питаясь фактами, открывает сверхъестественную божественную истину. Разум выше воли, ибо воля следует за тем, что разум представляет ей как высшее добро. Если Августин считал, что в человеке главное – душа, то Фома полагал, что человек – это единство души и тела.
   Фома сформулировал пять доказательств бытия Бога.
   1. Все, что движется, движимо чем-то, значит, есть первый двигатель – Бог.
   2. Все явления имеют причину, эта первая причина – Бог.
   3. Все конкретное или случайное имеет свою необходимость, следовательно, существует первая необходимость – Бог.
   4. Каждая вещь относительно совершенна, следовательно, должна быть высшая степень совершенства – Бог.
   5. Все вещи имеют смысл, они направлены к цели, значит, имеется существо, которое направляет вещи к цели, – это Бог.
   Что касается общественных воззрений Фомы, то, по его мнению, человек – животное общительное и политическое. Государство – это результат стремления людей к общежитию. Бог сотворил мир, внес в него порядок. Государь, монарх в том же духе создает государство. Цель государства – общее благо, но это требует покорности подданных. Цель жизни – достижение небесного блаженства. К этой цели ведут уже не монарх, не государство, а церковь и папа – наместник Бога на земле. Таким образом, церковная власть выше светской, и государь обязан подчиняться церкви.
Философские воззрения Данте.
   Величайший итальянский поэт и мыслитель Данте Алигьери (1265–1321) в поэме «Божественная комедия» (1307–1321, издана в 1472) поставил задачу показать людям, как освободиться от греховности и прийти к блаженству. В поэме (она состоит из 100 песен) три части: «Ад», «Чистилище» и «Рай».
   «Ад». Под руководством Вергилия[37] поэт спускается в Ад, где читает над вратами страшную надпись: «Lasciate ogni speranza voi qu’entrate» («Оставьте входящие сюда всякую надежду»). Тут, в преддверии Ада, в беззвездном пространстве слышны плач и стенания, здесь страдают люди, «ничтожные на земле», ни грешники, ни добродетельные – безразличные ко всему, тот печальный род, что жил «без хулы и славы бытия».
   Переправившись через Ахерон, Данте со своим наставником вступает в первый круг Ада. Тут царит «глубокая скорбь без мучений»; здесь находятся язычники – люди добродетельные, но не просвещенные христианством, жившие до пришествия Христа. Они осуждены на «вечное желание, не освежаемое надеждой». Отдельно от них, в прекрасной башне, среди зелени и при свете солнца, местопребывание прославившихся поэтов, ученых и героев древности: Гомера, Вергилия, Горация, Овидия, Сократа, Цезаря, Платона, Аристотеля…
   Второй круг Ада – область, где трепещет сам воздух. Вход в нее сторожит Минос, «всех прегрешений ведатель»; он исследует грехи у входа и отсылает грешников, смотря по их проступкам, в подобающий им круг. Здесь слышен плач, здесь полное отсутствие дневного света, «будто пораженного немотою». В этом круге казнятся увлекавшиеся чувственной любовью, и муки их – беспрерывное кружение в адском вихре. Данте видит здесь Семирамиду, Клеопатру, Елену, Ахиллеса и др. Здесь он встречает Паоло и Франческу да Римини, и трогательный рассказ последней о ее любви и несчастии так поражает его, что он падает без чувств.
   Вихрь второго круга производит вечный дождь, смешанный с градом и снегом; в воздухе стоит зловоние – это третий круг Ада. Здесь подвергаются наказанию обжоры, вдобавок ко всему их терзает Цербер, «зверь свирепый, безобразный», который, «хватая злых, сдирает с них кожу».
   В четвертом круге помещаются расточители и скряги; они катят огромные тяжести, сталкиваются, осыпают друг друга бранью и снова принимаются за свой тяжкий труд.
   Ливень третьего круга образует поток, который в пятом круге разливается в озеро стоячей воды и образует смрадное болото. Тут мучаются гневные и завистливые: первые бьют друг друга ногами, головой, грудью и разрывают зубами, вторые же погружены в болотную тину и постоянно в ней захлебываются.
   Шестой круг Ада образуют обширные поля, «исполненные скорби и жесточайших мук», и повсюду открытые могилы, из которых змеится пламя. В вечном огне горят здесь материалисты, проповедовавшие о смерти духа вместе с телом, сомневавшиеся в бессмертии души, а также еретики и распространители ереси.
   Седьмой круг состоит из трех поясов. В первом, представляющем собою широкий ров, наполненный кровью, томятся «сильные земли», посягавшие на жизнь и достояние людей, тираны и убийцы, виновные в насилии против ближнего. Во втором поясе седьмого круга наказываются виновные в насилии против самих себя, т. е. самоубийцы. Они превращены в ядовитые и сучковатые деревья с листьями мрачного, серого цвета. В ветвях деревьев свили себе гнезда отвратительные гарпии, которые рвут и едят их листья. Этот страшный лес окружает степь, покрытую горючими и сухими песками, – это третий пояс седьмого круга. Здесь медленно, но неустанно падает огненный дождь. Тут место казни грешников, виновных в насилии против Бога, отвергавших в своем сердце святое имя Его и оскорблявших природу и ее дары.
   В восьмом круге десять рвов, тут наказываются разного рода обманы. Здесь казнятся обольстители; льстецы; симонисты,[38] торговавшие святыми вещами (сюда помещены многие папы, в том числе Николай III и Бонифаций VIII); волхвы и прорицатели («За желание заглянуть слишком далеко вперед они смотрят теперь назад и движутся вспять»); взяточники, продажные люди; лицемеры; воры; злые и лукавые советчики; сеятели соблазна, раскола, всяких раздоров, политических и семейных, и наконец, люди, посягавшие на различные подлоги.
   Вергилий и Данте подходят к мрачному, тесному колодцу, стены которого поддерживаются великанами. Это дно Вселенной и вместе с тем последний, девятый круг Ада, где карается высшее человеческое преступление – измена. Круг этот – ледяное озеро, в центре которого резиденция Сатаны, «владыки царства скорби». Строже всех казнится Иуда, предавший Христа, затем Брут и Кассий, убившие Цезаря.
   «Чистилище». Оно имеет вид горы и состоит из семи кругов, в каждом из которых искупается один из семи смертных грехов. Гордые двигаются, сгибаясь под тяжелой каменной ношей. Завистливые одеты в грубые власяницы, их веки сшиты проволокой. Гневные бродят в непроницаемом мраке и густом смрадном дыму; ленивые беспрерывно бегают. Скупые и расточительные, имевшие привязанность лишь к земным благам, лежат на земле ничком, со связанными руками. Обжоры, страшно худые, с бесцветными глазами, испытывают муки Тантала. Увлекавшиеся чувственной любовью искупают свой грех в пламени.
   «Рай». Данте и Вергилий достигли наконец вершины горы, осененной прекрасным вечно зеленеющим лесом. Это Земной Рай. Здесь, в Эдеме, где все дышит истиной, невинностью и любовью, происходит встреча поэта с Беатриче, любовь к которой он пронес через всю свою жизнь.
   Рай у Данте (по системе Птолемея) состоит из десяти сфер. Первые семь сфер – это семь планет, населенных праведниками. Первая, ближайшая к Земле планета – Луна; здесь обитают души девственников, оскорбленные насилием. Вторая планета – Меркурий – жилище праведных и сильных государей, составивших счастье своих подданных посредством добрых дел и мудрых законов. В их числе император Юстиниан. Третья планета – Венера; здесь находятся души людей, любивших высшей, духовной любовью, вдохновлявшей их на Земле на добрые дела. Четвертая планета – Солнце – населена теми, кто посвятил себя исследованию тайны веры и богословия; здесь Данте встречает Франциска Ассизского, Фому Аквинского и др. На пятой планете – Марсе – обитают души лиц, распространявших христианство и жертвовавших своей жизнью за веру и церковь. Шестая планета – Юпитер; здесь находятся души тех, кто на Земле были истинными блюстителями правосудия. Наконец, седьмая планета – Сатурн – обитель душ, живших на Земле созерцательной жизнью.
   Восьмая сфера – сфера неподвижных звезд. Здесь глазам поэта раскрывается роскошный сад, растущий под лучами Божества; он видит таинственную розу, окруженную благоухающими лилиями, и над ней луч света, падающий от Христа.
   Девятая сфера – кристальное небо. Тут, в виде ярко светящейся точки, без определенного образа, присутствует Слава Божья, сокрытая еще завесою из девяти огненных кругов.
   И наконец, последняя сфера – Эмпирей – жилище Бога и блаженных духов. Кругом сладостное пение, дивные пляски, река со сверкающими волнами; из нее брызжут яркие искры, поднимающиеся в воздух и обращающиеся в цветы, чтобы снова упасть в реку, «как рубины, оправленные в золото». Данте смачивает веки водой из реки, и его духовный взор получает полное просветление, так что он может теперь понять все окружающее его.
Философия средневекового Востока.
   Ученый, философ, врач и музыкант Абу Али ибн Сина (Авиценна, ок. 980–1037) в философии продолжал традиции арабского аристотелизма. Его основные философские сочинения – «Книга исцеления», «Книга указаний и наставлений» и др. содержат также и естественно-научные воззрения. Авиценна трактовал мир как произведение божественного разума, но не божественной воли. Он считал, что мир сотворен из материи, которая вечна; Бог является первым двигателем этой материи, формой форм, однако после первого толчка мир развивается сам по себе. Что касается универсалий, то они, по мнению Авиценны, существуют в божественном разуме; в реальных вещах – как их сущность, а также как понятия, образованные людьми на основе изучения конкретных вещей.
   Арабский философ и врач Абу-ль-Валид Мухаммед ибн Рушд (Аверроэс, 1126–1198) также придерживался традиций арабского аристотелизма. Идеи Ибн Рушда оказали большое влияние на средневековую философию, особенно в Европе (аверроизм). Согласно Ибн Рушду материальный мир вечен, он бесконечен во времени, но ограничен в пространстве; форма присуща самой материи; Бог превратил потенциальные формы материи в действительные.
   Одним из наиболее существенных разделов учения Ибн Рушда является его трактовка взаимоотношения философии и религии. Защищая философское знание от атак мусульманских ортодоксов, прежде всего последователей Газали,[39] автора знаменитого «Опровержения философов», Ибн Рушд разработал концепцию, согласно которой, по мнению одних толкователей, философский разум находится в гармонии с религиозной верой, а по мнению других – религия ставится в подчиненное положение по отношению к философии. В своем основном трактате «Опровержение опровержения» он отверг отрицание философии, с которым выступил Газали. Разграничение Ибн Рушдом «рациональной» религии (доступной образованным) и образно-аллегорической религии (доступной всем) явилось одним из источников учения о двойственной истине. Согласно Ибн Рушду разум бывает пассивный и активный. Пассивный разум присущ отдельному человеку, воспринимающему мир посредством чувств, активный разум – это общий разум всего человечества. Высокая нравственность присуща человеку, когда он стремится к добру, не побуждаемый к этому страхом наказания. В этой связи Аверроэс отвергает идею бессмертия души.
Закат схоластики и появление рационалистических идей.
   В XIII в. формируется и укрепляется оппозиция схоластике. Английский философ и естествоиспытатель, францисканский монах Роджерс Бэкон (1214–1292) полагал, что главное – это опытное знание. Посредством внутреннего опыта – интуитивного, мистического – постигается Бог. Природные вещи познаются во внешнем опыте с помощью чувств.
   Иоанн Дунс Скот (1265–1308) индивидуальное почитал высшей реальностью. Многие моменты учения Дунса Скота резко противоречили идеям томизма. Так, Фома Аквин-ский говорил о примате разума и знания над волей, Дунс Скот, наоборот, отводил первое место воле. Он учил, что у Бога, как и у человека не воля зависит от разума, а разум от воли. Доказывалось это утверждение исходя из того, что не все представляющееся разумным соответствует Божественной воле, следовательно, разум не первичен. Учение Дунса Скота о примате воли над разумом открыло дорогу иррационализму.
   Творчество английского философа-схоласта, главного представителя номинализма XIV в. Уильяма Оккама (ок. 1285–1349) приходится на период заката схоластики. В своей книге «Сумма логики» Оккам доказывает, что между верой и разумом – целая пропасть: вера – это одно, разум – совсем другое. Говоря о Святой Троице, Оккам полагает, что это превосходит любой смысл, любой разум, здесь только вера. Не «понимаю, чтобы верить» (Фома Аквинский), не «верю, чтобы понимать» (Ансельм Кентерберийский), но «верю и понимаю» – вот позиция Оккама. Будучи номиналистом, Оккам отдает приоритет индивидуальному. Универсалии – это всего лишь имена. Реально только отдель ное. В отдельном нет ничего общего, неизменного, необходимого. Универсалии – полезны, но нереальны. Согласно принципу «бритвы Оккама»[40] понятия, несводимые к интуитивному и опытному знанию, должны удаляться из науки. Чувственный опыт – вот главное: мы знаем только качества вещей, постигаемые в опыте. Никакого бытия, субстанции самих по себе не существует, как не существует и действующих, целевых причин: признание таковых противоречит принципу «простоты», «экономии» мышления. Причина – это нечто, за которым следует другое нечто, и все.
   Оккам полагал, что папа – не наместник Христа, но его служитель, а церковь – это свободное сообщество верующих. В церкви нет места теократии и аристократии; церковь должна вернуться к евангельской бедности.
   В качестве попытки противодействия нарастанию рационалистической тенденции в XIII–XIV вв. выступил мистицизм. Приверженцы мистицизма доказывали, что Бог может быть понят только в результате «энтузиазма», т. е. эмоционального подъема личности. Выдающимися представителями мистицизма были Майстер Экхарт и Томас Мюнцер.
   Основатель немецкого мистицизма Майстер Экхарт (1260–1327) доказывал, что Бог – во всем, но он невыразим. Вне Бога все лишено смысла; чтобы обрести смысл, человек должен вернуться к Богу. Бог – это истина, милосердие, любовь. Человек становится свободным, когда воспламеняется любовью к Богу. Подлинная любовь к Богу требует самоотречения, свободы от вожделений. Праведник имеет Бога в своей душе, поэтому ничто не может поколебать покоя его души, он все принимает с благодарностью и без ропота. В мистическом духовном порыве «человек созерцает Бога уже в этой жизни с той же полнотой и бывает блажен совершенно в той же мере, как и после этой жизни», считает Экхарт, ибо, по его мнению, царство Божие есть не что иное, как душа человеческая, созданная подобной божеству, а в царстве Божием человек есть бог («О царстве Божием»).
   Для мистиков встреча с Богом возможна не только в храме, но повсюду: и в хлеве, и у костра. Понятно, что такой слившийся с богом человек не нуждался ни в церкви, ни в церковных ритуалах, поэтому в 1329 г. папа признал ряд положений Экхарта еретическими.
   Учение Экхарта получило дальнейшую интерпретацию в творчестве Николая Кузанского (1401–1464). Если схоластика базировалась на идее личного Бога и конечности созданного им мира, то Кузанский обосновывал идею обезличенного Бога, понимаемого как «абсолютный максимум». В сущности, он пантеистически сближал природу и Бога: Бог – статическая божественная сущность, актуальная бесконечность; природа – изменившаяся сущность, потенциальная бесконечность. В божественной сущности «свернуты» все вещи, таким образом, природа – это результат «развертывания», а не творения.
   Николай Кузанский предугадал гелиоцентрическое понимание мира. Он считал, что мир – это бесконечный шар, не имеющий ни границ, ни определенного центра: его центр – везде и нигде (с точки зрения Аристотеля центр мира – Земля). В мире нет ничего абсолютного, кроме бесконечности; движение, покой – относительны.
   Познание Бога в «свернутом» виде – дело веры. Познание «развернутого» мира, т. е. Бога в единстве с природой, – дело разума. Разумное познание осуществляется диалектически, через преодоление противоречий. Поскольку в Боге как в абсолюте все противоречия слиты, постольку его познание невозможно с помощью разума, познать Бога возможно лишь посредством веры.
   Воззрения Николая Кузанского во многом послужили основой взглядов Джордано Бруно (1548–1600). Развивая идеи Николая Кузанского и гелиоцентрическую космологию Коперника, Бруно отстаивал концепцию бесконечности Вселенной и бесчисленного множества миров. У Бруно Бог, Материя, Вселенная – понятия, в сущности, тождественные. Вселенная едина и беспредельна, она существует вечно и состоит из множества миров. Материя, состоящая из атомов, – активное, творческое начало; условиями ее существования являются пространство и время. Способность Материи-Бога к движению есть «душа мира».
Водораздел Средневековья и Ренессанса.
   Безусловно, все эти идеи были уже разрывом со средневековьем, прорывом в новую эпоху. В точном смысле слова новая эпоха Ренессанса началась с глубоких преобразований в сфере искусства, но чтобы понять, почему наступил Ренессанс, необходимо разобраться, почему Средневековье победило Античность?
   Фридрих Ницше (1844–1900) в свое время охарактеризовал христианство как тотальную революцию против античных ценностей. Если античные люди – греки и римляне – верили в себя и в свои силы, в могущество добра и бессилие зла, то христианство своей фундаментальной ценностью, своей главной добродетелью провозгласило смирение. Если у греков плоть – источник зла, а стремящаяся к благу душа бессмертна, то христианство апеллировало не к бессмертию души, а к воскрешению из мертвых, что подразумевало возвращение к жизни и даже телесное. Если греков не интересовали идеи смысла истории, исторического прогресса и т. п. (у Аристотеля: эволюция – катастрофа, снова эволюция – снова катастрофа и так до бесконечности), то в христианстве история прямолинейна и обретает смысл: наступление царства Божия. Если греки и римляне жили для государства, то христиане должны жить в Церкви, т. е. не в этом мире и не для него.
   Очевидно, античная философия была благородной и гуманной, но она была ориентирована на человека, точнее, на идеал человека (греки искали в человеке то, что можно найти только в Боге). В построения античных мыслителей не вписывались зло, страдание, грех, смерть (по Сократу, это только ошибка в расчете; и труп живет, говорил Парме-нид; смерть – это ничто, утверждал Эпикур). Однако жизнь оказалась сложнее античной мудрости. Страдающий человек нуждался в утешении, спасении, и христианство ему это обещало.
   Анализируя причины «поражения» античной философии, французский философ Анри Бергсон (1859–1941) считает, что одной из таких причин явился недостаток энтузиазма, жизненного порыва. Так, в «Двух источниках морали и религии» (1932) он пишет: «Геометрия древних… была способна решать жизненные проблемы… Но она не была способна вычленить методы, поскольку не обладает тем жизненным порывом, благодаря которым статика переходит в динамику… Аналогичная картина открывается нашему взору, когда мы сравниваем учение стоиков с христианской нравственной доктриной. Стоики смотрели на себя как на граждан мира. Они считали, что все люди – братья. Это почти повторяет слова Евангелия. Но слова стоиков не нашли аналогичного отзыва, потому что они не были сказаны с должным акцентом. Стоики дали ряд великолепных примеров. И если им не удалось повести за собой человечество, то это только потому, что стоицизм – философия. Философ, целиком захваченный своим учением, без сомнения, готов посвятить свою жизнь воплощению его в практику. Любовь Пигмалиона вдохнула жизнь в мрамор, но существует большая дистанция между любовью и тем энтузиазмом, который передается от одной души к другой, подобно пожару».
   А. Дж. Тойнби (1889–1975) также указывает на холодность эллинистического идеала стоиков как на одну из причин его поражения: «…Мудрец не должен был заботиться о своих братьях… Он преисполнен снисходительности, но одного у него нет – это любви. Он… сохранял полное равнодушие. Жалость… считалась пороком… Он должен был готов пожертвовать здоровьем… состоянием, пожертвовать своей жизнью, но одним он не должен был жертвовать никогда – своим вечным покоем». Христианство, противопоставив стоическому идеалу мудрости идеал жертвенной любви, победило, должно было победить. «Философское евангелие, пропагандировавшееся Сенекой, – пишет, в частности, Ш. Диль, – было скорее эзотерическим или аристократическим учением. При всем его либерализме, космополитизме, его ясном понимании человеческой природы и братства, Сенека всегда оставался наставником ему подобных, тех, кто окружен богатством, терзаем опустошенностью усталых нервов, напуган ужасами цезарей. Действительно, стоицизм всегда был верой скорее образованного высшего класса, чем толпы. Он выработал аппарат логических формул, системы физики и метафизики, его интеллектуальное решение проблем вселенной и человеческой жизни только затрудняло распространение его в народной среде…»[41]
   Конечно, эпоха победившего христианства, эпоха Средневековья была противоречивой. В целом, однако, вряд ли можно согласиться с французским философом-просветителем Ж. А. Кондорсе (1743–1794), оценившим Средневековье как «ночь», или с французским историком Жюлем Мишле (1798–1874), который полагал, что в Средние века, особенно в период с XII по XV в., история совершала ретроградное движение. Попятное движение, бесспорно, имело место. Были варварство, жестокость, насилие. Вместе с тем шел процесс утверждения цивилизации, характеризующийся, по мнению французского историка Франсуа Гизо (1787–1874), двумя признаками: прогрессом общества и прогрессом человека.
   К X в. из варварства вырос феодализм. В нем можно выделить четыре класса людей: 1) свободные люди; 2) ленники, сначала связанные отношениями дружинника к предводителю, затем вассала к сюзерену, которому они были обязаны службою в замен полученных от него земель или других даров; 3) вольноотпущенники; 4) рабы.
   В древних республиках гражданам не было присуще чувство личной свободы, все одинаково были преданы городу-полису; именно варвары привнесли в европейскую цивилизацию чувство личной независимости, ощущение личной связи (отсюда и родились феодальные отношения).
   Феодальное общество создало два вида собственности:
   1) собственность аллодиальная, или вполне свободная;
   2) собственность бенефициальная, обремененная обязательствами в отношении к высшему лицу; она давалась на определенное число лет, пожизненно, могла также и передаваться по наследству. Если до VI в. в обществе руководствовались обычаями, то в VI–VII вв. начался процесс кодификации законов, облечения их в письменную форму (в VI в. король вестготов Аларих на основе римских законов обнародовал для своих подданных соответствующий кодекс).
   В эпоху феодализма берут начала такие категории, как народ, нация, патриотизм.[42] Именно в эту эпоху создавались также предпосылки для перехода к итальянскому Ренессансу и европейскому Возрождению. Философия конца XV – начала XVI в., конечно, была еще связана с теософией, мистическими доктринами, но в то же время все в большей мере уже обращалась к познанию мира природы, становилась натурфилософией.
   В XI–XIII вв. были созданы величайшие творения в области архитектуры. В частности, XI–XII вв. отличает романский стиль; ему присущи сдержанность, даже суровость, массивность, настороженность, замкнутость форм; пылкая экспрессия, благородство. Таковы соборы в Вормсе, Майн-це. Очевидно, романский стиль отражает время феодальной раздробленности и вражды.
   Шартрский собор – это уже переход к готике – искусству готов XIII в. Готический стиль выражает религиозную одухотворенность, земную красоту и наряду с этим – идею личности. Как подчеркивает немецкий философ Освальд Шпенглер (1880–1936), идея личности – открытие готики, а отнюдь не Ренессанса («Закат Европы»).
   Немецкий критик, философ культуры Фридрих Шлегель (1772–1829) в свое время, отвергая негативные оценки Средневековья, даже утверждал, что «средние века в моральном и политическом отношении стоят выше любого другого периода истории».
   Выдающийся французский историк Марк Блок (1886–1944) также отвергает характеристику Средневековья как только «ночи», бесплодной пустыни. По его мнению, Средние века были богаты в области технических изобретений, в искусстве, в чувствах, в религиозных размышлениях. Эти века видели первый взлет европейской экономической экспансии. Наконец, они дали нам родину, утверждает Блок. Какое же может быть основание смешивать в обманчиво-единой рубрике Галлию Хлодвига и Францию Филиппа Красивого, Алкуина и Святого Фому или Оккама, звериный стиль «варварских» украшений и статуи Шартра, маленькие скученные города каролингских времен и блистательное богатство Генди, Брюгге или Любека? – пишет Блок.
   Оригинальную оценку эпохе Средневековья дает испанский философ и писатель Мигель де Унамуно (1864–1936) в романе «Туман» (1914). «Европейские народы, как показывает их литература, сначала были воинственны и религиозны, а затем стали склонны к эротике и метафизике.
   В средние века общество было полно экзальтации религиозной, даже мистической, а также воинской, и рукоятка меча имела форму креста; но женщина занимала в их воображении очень небольшое, явно второстепенное место, а собственно философские идеи дремали в покровах теологии на монастырских советах. Эротика и метафизика развиваются одновременно. Религия воинственна, метафизика эротична и сластолюбива. Религиозность делает человека воинственным, и наоборот: воинственность делает человека религиозным. С другой стороны, существует метафизический инстинкт, стремление познать то, что нас не касается, короче, первородный грех, – и это пробуждает в человеке чувственность. Или наоборот. Именно чувственность пробуждает в нас, как в Еве, метафизический инстинкт, жажду познания добра и зла. Кроме того, существует еще мистика, то есть метафизика религии, порождение чувственности и воинственности».
   И все же Ренессанс (конец XV – начало XVI вв.), бесспорно, утверждался под знаком возвращения к гуманистическим образцам античного искусства.

Глава 4
ФИЛОСОФИЯ РЕНЕССАНСА

   К XVI в. религия все более перестает быть главным фактором истории. Злоупотребления пап, вмешательство церкви в дела светской власти вызвали кризис католической церкви. В самой церковной среде начались дискуссии. Так, иезуит Луис Молина (1536–1600) выступил с поправками к учению о предопределении. По его мнению, человек по своей свободной воле, т. е. без помощи божественной благодати, может творить благое дело. Когда человек достигает этого, тогда Бог ниспосылает ему свою благодать, через которую он, человек, испытывает сверхъестественное действие освящения. Свободная воля одинаково деятельна как до ниспослания благодати, так и во время ее проявления: все зависит от человека – его свободная воля делает помощь Божию либо действительной, либо недействительной. Однако решающее слово «сказало» искусство. В созданных в это время величайших творениях в области скульптуры, живописи, литературы и поэзии воспевались античные традиции, человек, чистая красота форм; во всяком случае, связь с религиозными представлениями в них была явно ослаблена. Вообще в эти годы антирелигиозная тенденция в Италии, особенно в среде высших классов, была очевидной. Лютер, побывавший в Италии в то время, был поражен: в Риме считалось хорошим тоном отвергать христианские начала; о догматах католической церкви, текстах Священного Писания при дворах говорили с насмешкой, а то и с презрением. Но главное, разумеется, заключается в том, что из восхищения красотой форм и подражания древним в Италии возникла великая национальная литература и философия.
   В частности, великие гуманистические идеи провозглашал и защищал Джованни Пико делла Мирандола (1463–1494). Суть своего гуманистического миропонимания он выразил так: Бог – начало, а человек – центр всех вещей. Создав человека, Бог сказал ему: «Мы не дали тебе ни определенного места, ни особого наследия. Все другие сотворенные существа мы подчинили определенным законам. Ты один ничем не связан, можешь брать, что хочешь, и быть по своему выбору тем, на что решишься по своей воле. Ты сам по своей воле и к своей чести должен быть собственным мастером и строителем и формировать себе из материала, который тебе подходит. Ты свободен – можешь опуститься на низшую ступень животного мира, но можешь и подняться до высших божественных сфер. Животные от рождения обладают всем тем, чем они когда-нибудь будут обладать. Лишь в человеке Отец заложил семя для любой деятельности и зародыши любого образа жизни». Пико делла Миран-дола последовательно отстаивал свободу и достоинство человека, его право самостоятельно творить свою личность.
   Конечно, первые гуманисты, такие, например, как Данте и Петрарка, еще не решались полностью перечеркнуть схоластическую «ученость», тем не менее уже утверждали, что философия прежде всего должна быть «искусством жизни», готовить человека к моральной и политической жизни. Выдающийся гуманист Лоренцо Валла (1405/1407–1457) обосновывал и защищал идеи в духе эпикуреизма. Он считал естественным все то, что служит самосохранению, счастью человека.
   Марселино Фичино (1433–1499), будучи в своих философских воззрениях приверженцем неоплатонизма, доказывал, что философия – не служанка теологии, но ее сестра: философия – это «ученая религия». В духе Платона и неоплатонизма он утверждал, что добродетель есть особенный строй души, позволяющий сохранить достоинство в отношении себя и других, т. е. выполнить обязанности и по отношению к себе, и по отношению к другим, ибо лишь поступки, абсолютные и совершенные относительно исполнения обязанностей, являются благородными, поступки же, противоположные обязанностям, являются постыдными. По мнению Фичино, благородство и достоинство души у Сократа и Платона суть одно и то же. Точно так же, отмечает Фичино, и их последователи – платоники, перипатетики, стоики и др. – учили, что существует два рода моральных добродетелей, из которых одни управляют чувствами и собственными деяниями человека, другие направлены на то, чтобы поступить наилучшим образом в отношении тех, с кем мы имеем дело в нашей жизни. Платоники первый род добродетелей называли умеренностью, второй – скромностью. Они считали, что в понятие умеренности входят воздержание, постоянство, сдержанность, терпение, упорство, храбрость, великодушие. Другой род добродетели – скромность – включает верность, невинность, справедливость, дружбу, благодеяние, щедрость, великолепие. Апеллируя к Аристотелю, Фичино отмечает, что с точки зрения греческого философа добродетель лучше всего проявляет себя в трудностях и что труднее вести себя добродетельно по отношению к другим, чем по отношению к себе. Поэтому те добродетели, которые касаются общественной жизни, достойны большей похвалы, чем те, которые касаются частной нравственности. Недаром Аристотель говорил: худший не тот, кто порочен по отношению к себе, но тот, кто порочен по отношению к другим; лучший же не тот, кто добродетелен по отношению к себе, но по отношению к другим. Все эти суждения Аристотеля Фичино разделяет, однако сам наилучшей добродетелью считает великолепие. Он выстраивает следующую иерархию добродетелей: невинность – чистота души, постоянное стремление никому не вредить – порождает справедливость, некую склонность человеческой воли воздавать каждому должное; основа справедливости – верность, постоянство и истинность в словах и делах. За справедливостью следуют щедрость и великолепие: щедрость – это добродетель, все же сохраняющая ориентацию на человека, ее проявляющего; великолепие же проявляется всегда в больших общественных расходах и делах.
   Защищая идею деятельного, творческого отношения к жизни, итальянский гуманист, философ, архитектор и художник Леон Батиста Альберти (1404–1472) также апеллирует к Античности: «Мне… по душе мысль философа Анаксагора, который на вопрос, чего ради Бог произвел человека, ответствовал, дабы тот мог созерцать небо, звезды, солнце и все сии дивные творения Божьи. И можно сыскать немалые подтверждения этому мнению, поскольку, как мы видим, нет никакого другого одушевленного предмета, голова которого не была бы обращена вниз, к земле, к пропитанию; только у человека, имеющего прямой стан, чело и лицо устремлены ввысь, т. е. как бы самой природой он устроен для того именно, чтобы взирать и восхищаться небом и его светилами. По словам стоиков, природа произвела человека в качестве созерцателя мира и распорядителя вещей; Хризипп полагал, что всякая вещь предназначена служить человеку, человек же – сохранять общность и дружбу между людьми. Этому же мнению… был привержен Протагор, утверждавший, что человек – мера всех вещей. Платон… пишет, что люди рождены не только для себя, ибо одна часть их существа принадлежит отечеству, другая – родителям, третья – друзьям… Посему мне весьма по душе мысль Аристотеля, согласно которому „человек – это как бы счастливый смертный бог, если он познает и действует при помощи разума и добродетели… Счастье невозможно обрести, если не творить дела добрые, справедливые и достойные“».
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

   Религия, распространенная в древности и раннем Средневековье в Средней Азии, Иране, Афганистане, Азербайджане и ряде стран Ближнего и Среднего Востока. Название происходит от имени пророка Зороастра (иран. Заратуштра). Основные принципы зороастризма: противопоставление двух «вечных начал» – добра и зла, борьба между которыми составляет содержание мирового процесса; вера в конечную победу добра, олицетворяемого в образе верховного божества Ахурамазды. Главную роль в ритуале зороастризма играет огонь.

31

   Credo quia absurdum (лат.) – эти слова традиционно приписывают Блаженному Августину, хотя нигде в его сочинениях такое выражение не встречается. Похожее по смыслу рассуждение есть у Тертуллиана в его сочинении «О теле Христовом». Дословно: «Сын Божий распят – это не стыдно, потому что постыдно. И умер сын Божий – это вполне достоверно, потому что нелепо. И, погребенный, воскрес – это верно, потому что невозможно». Вероятно, крылатая фраза сложилась на основе этих рассуждений Тертуллиана.

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →