Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Gongoozler – сущ., некто, подолгу пялящийся в происходящее в водном канале.

Еще   [X]

 0 

Мой дом Россия. И жизнь, и драмы, и любовь (сборник) (Рачков Борис)

Поражает охваченный сборником огромный диапазон времени и событий, а также связанных с ними эмоциональных нагрузок автора сборника .

ВРЕМЯ – с 30-х годов минувшего столетия до наших дней

СОБЫТИЯ – калейдоскоп международных и внутренних явлений, процессов, включая индустриализацию, сталинские репрессии, разгром гитлеризма, первый в мире космический полёт Гагарина; полвека холодной войны и экономической блокады Советского Союза блоком НАТО, отстрел в США президентского клана Кеннеди, гибель в авиакатастрофе синьора Маттеи – крупнейшего в мире покупателя «красной» (советской) нефти; отход Москвы от тоталитаризма к демократии и распад СССР, названный потом президентом Путиным «геополитической катастрофой ХХ века»; титанические усилия новой России отстоять достойное её место в мире вопреки очередному приступу агрессии Запада при активизации у нас его «пятой колонны»…

ПЕРЕЖИВАНИЯ – детские обиды за арестованного в 1937 году отца как «врага народа», попытки уже известного публициста сбросить с себя «тоталитарные клейма», полная самоотдача в полемических схватках с махровыми антисоветчиками в ранге сенаторов США и лоббистов НАТО, возводивших барьеры на пути развития внешних деловых связей нашей страны; выросшая из детского хобби и замеченная позже обществом тяга к стихосложению в жанрах гражданской лирики с её посланиями известным деятелям и простым труженикам, с сатирическими посланиями доморощенным патриотам Запада; наконец, первая попытка запечатлеть стихом героизм отечественных разведчиков в «БАЛЛАДЕ О БОЙЦЕ НЕВИДИМОГО ФРОНТА», получившей тёплые отклики.

У читателя крепнет вера, что наш общий дом Россия могуч благодаря заботам и самоотверженному труду россиян.

Год издания: 2015

Цена: 200 руб.



С книгой «Мой дом Россия. И жизнь, и драмы, и любовь (сборник)» также читают:

Предпросмотр книги «Мой дом Россия. И жизнь, и драмы, и любовь (сборник)»

Мой дом Россия. И жизнь, и драмы, и любовь (сборник)

   Поражает охваченный сборником «Мой дом Россия» огромный диапазон времени и событий, а также связанных с ними эмоциональных нагрузок автора сборника Бориса Рачкова.
   ВРЕМЯ – с 30-х годов минувшего столетия до наших дней
   СОБЫТИЯ – калейдоскоп международных и внутренних явлений, процессов, включая индустриализацию, сталинские репрессии, разгром гитлеризма, первый в мире космический полёт Гагарина; полвека холодной войны и экономической блокады Советского Союза блоком НАТО, отстрел в США президентского клана Кеннеди, гибель в авиакатастрофе синьора Маттеи – крупнейшего в мире покупателя «красной» (советской) нефти; отход Москвы от тоталитаризма к демократии и распад СССР, названный потом президентом Путиным «геополитической катастрофой ХХ века»; титанические усилия новой России отстоять достойное её место в мире вопреки очередному приступу агрессии Запада при активизации у нас его «пятой колонны»…
   ПЕРЕЖИВАНИЯ – детские обиды за арестованного в 1937 году отца как «врага народа», попытки уже известного публициста сбросить с себя «тоталитарные клейма», полная самоотдача в полемических схватках с махровыми антисоветчиками в ранге сенаторов США и лоббистов НАТО, возводивших барьеры на пути развития внешних деловых связей нашей страны; выросшая из детского хобби и замеченная позже обществом тяга к стихосложению в жанрах гражданской лирики с её посланиями известным деятелям и простым труженикам, с сатирическими посланиями доморощенным патриотам Запада; наконец, первая попытка запечатлеть стихом героизм отечественных разведчиков в «БАЛЛАДЕ О БОЙЦЕ НЕВИДИМОГО ФРОНТА», получившей тёплые отклики.
   У читателя крепнет вера, что наш общий дом Россия могуч благодаря заботам и самоотверженному труду россиян.


Борис Рачков Мой дом Россия. И жизнь, и драмы, и любовь (1937–2015) (сборник)

   © Рачков Б.В., 2015

Его дом – и наш (вместо предисловия)

   Суть главной истины в том, что величие России – это исторически вызревшая объективная реальность. Веками Российское государство крепло с ролью Москвы – Петербурга – Москвы в собирании и защите населяющих страну народов, в развитии их национальных культур, традиционных конфессий, обычаев.
   Либералы первой постсоветской волны почти переписали историю по западным лекалам, где почти нет места реальному прошлому в нашу пользу. Оттуда не узнаешь, что именно внешние условия во все времена вынуждали русских перенапрягать силы и средства, идти на беспри мерное самопожертвование и обрекать себя на жизнь в стеснённых, даже чрезвычайных обстоятельствах, чтобы собирать силы и рано или поздно разбить наголову очередных чужеземных захватчиков. И тем гарантировалось будущее для себя, порой для народов целых континентов.
   Не без чужих лже-наставников, того же американского миллиардера Сороса, нанятых им учёных была сделана мощная попытка «перекодировать» ум, душу русского и других народов страны, чтобы лишить их знания подлинной истории, духовных ценностей, подменить привычку к труду культами наживы, паразитического потребления, дармовой «сладкой жизнью».
   Не в каждом учебнике 90-х годов найдёшь даже тот всемирно исторический факт, что в 1380 году именно победа Московии на Куликовом поле навсегда избавила народы Европы от нашествий монголо-татарских полчищ. Или то, что осевшие в Крыму их остатки, направляемые Османской империей, ещё несколько столетий служили антимосковским форпостом, пока в ХVIII веке турецкие амбиции не были окончательно развеяны Россией в её исторических победах в Крыму и на Балканах. Именно там родилась мировая слава русского оружия и таких великих полководцев, как Румянцев, Потёмкин, Суворов, Кутузов, флотоводцы Ушаков, Орлов-Чесменский.
   До этого, в начале ХVII века битых «завоевателей» пополнили польские претенденты на Московский престол, вдохновляемые недругом православия католическим Римом. А в 1709 году под Полтавой Пётр усмирил неуёмную воинственность «непобедимого» шведского короля Карла ХII, замахнувшегося было если не на всю Европу, то на весь её Север и Восток с Россией.
   В 1812 году на свалку истории угодила с позором беспорядочного бегства «великая армия» французского императора Наполеона, хотя в его полумиллионное воинство входили отборные войска всей континентальной Европы. Та же участь в 1918–22 годах постигла хорошо вооружённых интервентов из целой дюжины «цивилизованных» стран от Великобритании до Японии, спешивших разделить между собой Россию, надломленную двумя революциями, первой мировой и затяжной гражданской войнами.
   Воспрянув ценой нечеловеческих усилий от голода и разрухи, Россия со сплочёнными ею республиками в составе СССР спустя лишь два десятилетия – в 1941–45 годах – ценой новых, небывалых в истории человечества жертв перемолола сотни гитлеровских пехотных, моторизованных, танковых, авиационных соединений. И нанесла смертельный, «контрольный» удар в Берлине по злейшему врагу человечества германскому нацизму, который тоже опирался почти на всю Европу, и тем спасла европейские и другие народы от концлагерей с адскими печами для «неполноценных рас – недочеловеков».
   Величие России не только в неодовластности поработителям, но и в подлинном гуманизме, унаследованным ею от гениев-просветителей времён Эллады, Эпохи Возрождения, Нового Времени.
   Что из высших достижений интеллекта и опыта их внедрения в ХХ веке войдёт в память землян, «как в наши дни вошёл водопровод, сработанный ещё рабами Рима»? Вершиной разума, безусловно, стало овладение энергией атома. А кто и как его опробовал публично, на глазах всего мира? Знающий историю да не забудет, что самая мощная и богатая страна мира США – «витрина демократии» – прельстилась прежде всего его адским потенциалом, истребляющим всё живое. Его-то Вашингтон и опробовал прямо на человеческих жизнях, по-варварски сбросил в 1945 году на два мирных города уже побеждённой в войне Японии две атомные бомбы, которые мгновенно сожгли и обрекли на мучительную смерть от радиации сотни тысяч японцев. Правда, Пентагон и не скрывал того циничного факта, что именно такая апробация атома понадобилась ему не столько как месть за уничтожение Японией Тихоокеанского флота США в Пирл-Харборе в декабре 1941 года, сколько в качестве… «острастки СССР» после его всемирных триумфов – уничтожения гитлеровской банды в её логове весной в Европе 1945 года и разгрома осенью миллионной сухопутной Квантунской армии Японии на Дальнем Востоке.
   А как обошлась с апробацией величайшего шедевра людского разума Москва? Теперь разве только знатоки истории осведомлены, что несмотря на тяжести после Великой Отечественной войны СССР первым счёл своей миссией использовать энергию атома в мирных целях: создал первую в мире атомную электростанцию, потом ледокол, сделавший доступным человеку самый суровый на Земле Северный ледовитый океан.
   Между тем, Пентагон под строгим секретом разрабатывал в это время невиданно зверский «план Дропшот» – тотального и быстрого уничтожения СССР сбросом сразу ста атомных бомб на его жизненно важные центры. И если этого не случилось, то благодаря движению за мир во всём мире, развёрнутому Москвой с её беспрекословным тогда международным авторитетом главного могильщика фашизма, а также благодаря русскому техническому гению в лице Андрея Сахарова с соратниками, успевшими создать и испытать в начале 50-х годов ещё более мощную – водородную бомбу. Сахаров считал, что именно она остановила варваров с «Дропшотом».
   Новое тысячелетие только началось. Мы его свидетели. И многие помнят, что именно России выпало почти одновременно испытать сразу несколько затяжных и скоротечных ударов международного терроризма и ультранационализма – в Чечне, Ингушетии, Грузии, самой Москве. Дав им отпор, Россия первая же призвала международное сообщество сплотиться под эгидой ООН для борьбы с этой новой религиозно-нацистской чумой ХХI века. Призыв был понят, но поддержан чаще лишь на словах. Под влиянием Вашингтона многие страны проводят близорукую политику двойных стандартов – с делением террористов на «своих сукиных сынов», которых привечают, и на «чужих», хотя тех и других «натаскивают» в конце концов на Россию.
   Почему именно Россия из всех государств мира всегда как бы обречена на периодические приступы внешней агрессии и ненависти к ней? Будь то действительно великий Бонапарт 1769 года рождения, или президент США Барак Хусейн Обама, родившийся в 1961 году, после второй мировой войны, детство которого пришлись на колониальную войну янки во Вьетнаме, где США потерпели позорное поражение и потеряли до 80 тысяч молодых американцев, о чём он если и знает, то, пожалуй, не из совсем объективных источников. И вряд ли этот воинственный лауреат Нобелевской премии мира столь самокритичен, чтобы подметить общий у него с Бонапартом порок – упование на колониальное подчинение других народов ради благополучия своих метрополий. И уж вряд ли знает, что даже поход на Москву корсиканец привязал к фанатичной надежде победить ближнего врага Великобританию через завоевание её далёкой богатейшей колонии Индии, а потому избрал туда «кратчайший» путь – через Россию, «тоже будущую колонию», которую намеревался подчинить заодно.
   После начала российской перестройки Вашингтон плохо маскирует колониальные, грабительские аппетиты в отношении нашей восьмой части суши земного шара. Причём, для гарантии намерен реализовать соблазн опять же «скопом» – вместе с разными, прежде всего европейскими подручными. Уроки истории преданы-таки забвению? Или вправду Вашингтон о них вообще не знает? Что, кстати, не исключено в свете насмешек самих же американцев над «проколами» Обамы в школьных познаниях истории с географией…
   Публицистика сборника МОЙ ДОМ РОССИЯ с его летописью истории ХХ века вместила и ряд знаменательных явлений века нынешнего. О них – проза-публицистика, стихотворная «Баллада о бойце невидимого фронта», ряд памфлетов в адрес неутомимых активистов западной «пятой колонны» в нашей стране. Сборник обнажает места и методы мошенничества современных конкистадоров. Такое содержание, пожалуй, даёт повод считать творчество автора явлением редким. Рекордная продолжительность зрелой печатной жизни – не самое главное. Главнее то, что обстановка внешних и внутренних потрясений вдохновила его в 60-х годах на создание нового направления отечественной публицистики, которое сразу встало на стражу жизненно важных послевоенных нужд страны и пронесено им через всю творческую жизнь.
   Это новое направление – активная наступательная защита русским словом интересов отчизны на мировых рынках. Актуальные, оперативные, доказательные статьи, памфлеты и очерки Бориса Рачкова сразу получили международное признание, пробились к сознанию даже самых враждебных иностранных конкурентов – будь то хозяйственные корпорации, или государства с антисоветскими, антироссийскими картелями и блоками.
   А на кону здесь много. В середине того века наши внешнеэкономические интересы исчислялись ежегодно в сотнях миллионов долларов, но вслед за мощью государства росли быстро и к концу столетия поднялись до сотен миллиардов в год. Идеологическая поддержка хозяйственной деятельности страны на международной арене стала теперь заботой и всего нашего журналистского корпуса. Это особенно важно в условиях снова обостряющегося стремления агрессивного зарубежья во главе с Соединёнными Штатами не пускать Россию за «её скифские пределы», мешать запретами и санкциями продвижению её товаров за рубеж, а также ввозу необходимой ей зарубежной продукции.
   Холодная война, развязанная в 1948 году в США антисоветской речью Черчилля, недавнего союзника СССР по антигитлеровской войне, немедленно перекинулась и на сферу международного разделения труда. Борис Рачков – свидетель, очевидец, а затем прямой участник почти всех сражений экономической холодной войны, начиная с попыток Вашингтона навязать нам внешнюю торговлю только на западных условиях и кончая бесконечными антисоветскими эмбарго военного блока НАТО. Читатель узнает, например, о запрете на продажу Москве техники для величайших в мире строек – могучих ГЭС на Волге и Енисее, уникального нефтегазового комплекса на вечной мерзлоте Сибири, для самых протяжённых в мире трубопроводов из-за Урала в Европу…
   Публицистические выступления Рачкова, его популярные брошюры, переводимые на основные языки планеты, содержательные и увлекательные книги, включая изданную дома и сразу переведённую за рубежом научную монографию Нефть и мировая политика (М. 1972 г.), на неопровержимых фактах разоблачили корысть наиболее агрессивных деловых структур с их военно-политическими «крышами». Многие публикации как итоги научного журналистского поиска сразу становились действенными сенсациями, особенно в последней трети ХХ века.
   В 1961–63 годах в конгрессе США адвокаты крупного бизнеса – профессиональный лоббист Джон Эванс, сенаторы Джэкоб Джавитс, Кеннет Китинг и другие при поддержке экономического комитета НАТО требуют от президента Джона Кеннеди разрешить нефтяным магнатам создать, вопреки антитрестовским законам, единый пул для совместных выступлений против газет «Правда», «Известия» и агентства ТАСС, регулярно публикующих «нефтяного писателя Б. Рачкова». Его статьи, мол, побуждают «даже вашингтонских чиновников говорить об американской нефтяной промышленности языком русских». (Насколько известно, ни до, ни после ни один другой неамериканский журналист не удостаивался «чести» быть склоняемым в США вдоль и поперёк на столь высоком уровне).
   Кабинет Джона Кеннеди, включая министра юстиции его брата Роберта, не внял домогательствам нефтяников и даже урезал некоторые из их чрезмерных финансовых привилегий. В отместку, используя «красную пропаганду» как предлог для разжигания очередной истерии о «коммунистической угрозе», нефтяные магнаты в 1963–65 годах хладнокровно прикончили как своих злейших внутренних врагов – сначала президента Джона Кеннеди, затем его брата поочерёдно – в цитаделях нефтяного бизнеса штатах Техас и Калифорния (см. в гл. 3 Отстрел вожаков клана Кеннеди). Но и такой по-гангстерски «спаренный кровавый дубль» не помешал США вещать о себе как оплоте демократии…
   Прерываясь лишь ненадолго, антироссийская агрессия вылилась в 2014 году под шум украинской трагедии в новую грубейшую попытку Вашингтона сколотить вопреки духу ООН глухой международный заслон долгосрочному взаимовыгодному сотрудничеству демократической России со странами Запада и Востока, ослабляющему американский диктат…
   Бывая в загранкомандировках, особенно с начала перестроечных 90-х годов, Рачков привозил статьи в защиту молодого отечественного бизнеса от недобросовестной конкуренции со стороны бывалых зарубежных рыночников, за равноправное сотрудничество с ними не только по сырью, но и в высоких технологиях. Порой случалось, что знавшие его творчество руководители иностранных информационных агентств и деловых газет предлагали ему работу у себя с обеспечением его жильём, социальным пакетом, щедрой пенсией. Лучший ответ «заморским нанимателям» обобщённо дан теперь сборником МОЙ ДОМ РОССИЯ.
   Не скрывая перепадавших и семье Рачковых обид от отечественных «верхов», автор и не думал становиться в позу обиженного. Долг перед своим ДОМОМ прочно удерживал его в напряжённой трудовой колее, побуждал не смиряться с, увы, нередкими у нас несправедливостями, давал простор и для борьбы с ними, и для радости общим достижениям и личным успехам. Борис Васильевич не без оснований отнёс те обиды на счёт бюрократии, а не самой России. Она же не часто, но успевала находить его среди миллионов своих работяг для вручения заслуженных наград и знаков отличия как до перестройки, так и после. Первой и самой дорогой для него стала медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», когда будущий публицист мальчишкой со сверстниками работал за ушедших на фронт мужчин…
   И, конечно, говоря о сборнике, нельзя не сказать о нетипичном для профессии публициста увлечении, которое, однако, тоже заслужило определённого общественного признания. Это – проросший в зарослях газетной прозы «оазис рифм и строф», уходящий корнями в юношеское хобби. Почти половина данного сборника – стихи: лирика, дружеские послания, эпиграммы, памфлеты, баллады. Их густо заселяют знакомые автору и нам знаменитые и безвестные личности, он часто показывает их через призму юмора, сатиры, сарказма. Подавляющее число лиц – вполне достойные сограждане или иностранцы. Наши – вовсе не «совки» либерального вымысла, не рабы общества потребления, а достойные созидатели оберегаемого ими Дома РОССИЯ. Только, увы, и этот дом не без уродов. Их, как известно, представляют у нас наиболее упёртые активисты «протестного движения», проще – диссиденты прозападной закваски. Но основная часть сборника рассказывает о трудовом, созидающем большинстве россиян – надёжной опоре Отчизны во все времена..
   Как мастер весьма специфического, даже неизвестного многим жанра внешнеэкономической публицистики, и как автор любительских стихов, Борис Рачков никогда не претендовал на всеобщее признание. Но не скрывал удовлетворения, когда написанное им не залёживалось в редакциях газет и радио с многомиллионными аудиториями. Дорожил мнением параллельно работавших отечественных и иностранных учёных, экономистов, политологов. Пожалуй, небезосновательно бытует мнение, что Борис Васильевич у нас сегодня единственное «пишущее эго» со столь богатым и разнообразным багажом. Ведь начинал осмысленно воспринимать окружающую действительность ещё в 30-е годы прошлого столетия и вот уже две трети века пополняет летопись многих важных событий страны и зарубежья.
   Сборник помогает понять, что нынешний антироссийский приступ Вашингтона – свидетельство не силы его, а слабости. США позорно переоценили свои корыстные надежды на оккупацию России американским капиталом после начала советской перестройки. За океаном уже предвкушали крах страны, беспомощное барахтанье недавно плановой экономики в вареве залоговой «прихватизации», навязанной экспертами ЦРУ, и разгула в России не цивилизованного, а бандитского рынка.
   В процессе тесного «перестроечного» взаимодействия с Западом Россия не сразу, но твёрдо убедилась в неприемлемости для неё «общечеловеческих ценностей» западного розлива, его идеалов эгоистичного обогащения одних – типа «семибанкирщины» – в ущерб большинству, всё более агрессивной глобальной толерантности в ущерб подлинным ценностям человека и классических религий. Улетучились щедрые обещания Запада помогать демократической России новейшими технологиями и финансами по мере надобности…
   Подоплёку начальной словесной щедрости Вашингтона и скорого отказа от неё выдали сами же главы и советники внешнеполитического ведомства США – Кондолиза Райт, Збигнев Бжезинский, Хиллари Клинтон и прочие. Как только российские младореформаторы начали сливаться в объятиях с «великодушным Западом», названные и другие заокеанские идеологи вбросили в сознание современной «мировой элиты» одну бредовую и очень опасную для Москвы мысль. Суть её в том, будто давно существует огромная историческая несправедливость: только одной России принадлежат громадные, «планетарных масштабов пространства суши и воды», прежде всего Сибирь и сектор Арктики с их неисчерпаемыми природными сокровищами. В свете глобализма эта «ошибка» обречена, мол, на исправление.
   А о том, как исправлять, в 2013 году поведал, например, избранной публике – посетителям сайта «Нью-Йоркского книжного обозрения» известный американский миллиардер Джордж Сорос. Это за ним повелась громкая слава не только циника-идеолога олигархического капитализма, но и безжалостного дельца-практика: несколько лет назад он грубейше пренебрёг даже безоглядной преданностью Лондона Вашингтону и обрушил валютными спекуляциями британский фунт стерлингов с громадной выгодой для себя и доллара США. Так вот, его вывод из той бредовой мысли: надо немедленно начинать действовать против невиданного эгоизма России и сокрушить его любой ценой, пока не поздно. Барак Обама с подобными ему ястребами, похоже, спешит последовать этому совету.
   В общем, русские с давней мечтой круто повысить своё благополучие привязали мечту в конце ХХ века к действительно давно назревшей перестройке. Но с присущей им открытостью пустили к себе при этом «капитализм с человеческим лицом». Теперь хоть и с опозданием Москва осознала свой просчёт. возложив излишние надежды на очередные благие посулы лицемеров, подзабыв о застарелой нацеленности недоброжелателей на планетарное пространство России с несметными дарами природы. А прозрев, не только выпрямилась, но и стала в годы президентства Владимира Путина давать им крепнущий отпор. Здесь не может не служить хотя бы отчасти примером политика России Советской, которая успешно укрощала многие амбиции колонизаторов ХХ века как посредством легитимных международных рычагов ООН, ЮНКТАД, так и прямой помощью колониям и зависимым государствам Азии, Африки и Латинской Америки с их населением в сотни миллионов человек. Кстати, это в их среде теперь появляются если ещё не твёрдые союзники, то уже сторонники демократической России в противостоянии американскому диктату.

   Виктор Дымов, ветеран дипломатического корпуса РФ.

Глава I
Верстовые столбы на старте

1937 Май

   Я о том не скажу никому.
   Во дворе будут стыд и позор…
   Но мой папа не враг и не вор!

   (Василий Рачков, партийно-хозяйственный работник в селе Благодатное Ставропольского – тогда Орджоникидзевского – края был арестован по ложному доносу как «враг народа» глубокой ночью на глазах перепуганных детей. Приведённые слова шестилетнего Бориса подправила и примерно так записала, старшая сестра Ольга, вскоре как «дочь врага народа» отчисленная из школы).

22 июня 1941

   Силою отважною.
   Ведь смелость у нас
   Есть у каждого…
* * *
   Уходит на фронт и отец добровольцем,
   Все трудности будут ему нипочём!
   Не даст он пощады проклятым тевтонцам,
   Врагов разгромит и вернётся в наш дом!

   (При нападении Гитлера на СССР второклассник Борис со сверстниками находился под впечатлением фильма «Александр Невский», показавшего, как тевтонские псы-рыцари были разбиты; эти строки появились в стенгазете школы села Новоселецкого Ставропольского края, где семью застала война).

1943 май

Всполохи памяти трагических лет
   Невиданные миром битвы бушевали где-то вдали. Из нашей казачьей станицы Сотниковской Ставропольского края ещё до появления оккупантов ушли на фронт все боеспособные мужчины, вместо которых приходили похоронки, после каждой громко голосили женщины. Наступило обычное для военной России «бабье царство». Мужиков и тоже мобилизованных лошадей заменили женщины с детьми на всех работах в степи, на машинотракторных станциях, молочно-товарных фермах, овечьих кошарах. За отсутствием техники и с отправкой на мясокомбинаты даже старых волов приходилось впрягать в плуги и сеялки с трудом объезженных коров, им тоже помогали женщины и дети…
   Врывается в память и такая страшная страница детства, как трагическая судьба эвакуированных к нам из осаждённого Ленинграда девяти мальчиков и девочек из еврейских семей. Детей спасали от наседавших там фашистов, но дети были настигнуты врагом в нашей глубинке. У маленьких ухоженных горожан мы, степные оборванцы, называвшие себя «хохлами» и «кацапами», стихийно перенимали правильную речь и безобидные детсадовские забавы. Заводилой среди нас стал долговязый и жизнерадостный мальчик Пиня, среди детворы – «Пиня, король подтяжек».
   Гитлеровцы слишком быстро оккупировали наш край. Спасти юных ленинградцев уже никому не удалось. Одним ясным летним утром мы, любопытная детвора, взбудораженная взрослыми, поспешили за ними к кошаре за окраиной села. И увидели через её забор на «ковре» из многолетнего овечьего помёта своих ленинградских друзей с прострелами в голове, уложенных по росту – от Пини до маленькой девочки с рыжей косичкой…
   Самое противоречивое впечатление той поры: отступавшие оккупанты уезжали на мощных грузовиках и мотоциклах. Наши входили в село пешком и на скрипучих подводах с упряжками костлявых лошадей. «Дядь! Как же вы Фрица догонять будете?» «Не дрейфь, мальцы! Наша техника пошла наперерез».
   Детские тревоги за нашу военную технику окончательно развеялись лишь в суворовском училище, созданном в Ставрополе сразу после изгнания оккупантов. Там-то суворовцу Рачкову и открылись первые премудрости войны с применением механизированных армад в обходных маневрах и лобовых ударах. Мы изучали их на ещё горячих примерах Сталинградской битвы, Курской, Минской, Кенигсбергской, Берлинской и других операций.

Б. Рачков. («Судьба страны – история газеты». М. 2003 г.)

9 мая 1945

   Поют миллионы сердец,
   Когда озверелым фашистам
   Пришёл неизбежный конец.

   Мы многих с войны не дождались.
   Отец пал в сраженьях в Крыму.
   Клянёмся, кто живы остались,
   Страну не сдавать никому!
   (Строки суворовца Рачкова поместил ротный «боевой листок» Ставропольского военного училища.)

1949 июль


   Нет, тому не бывать, чтобы я позабыл,
   Как угодно пусть годы летят,
   Тех, кто жизнь понимать меня здесь научил
   И вручил – в добрый путь! – аттестат.

   Нет, тому не бывать, чтобы я позабыл
   Мне всегда дорогие места,
   Где весной своей жизни я в юности жил,
   Где учился, дружил и мечтал.

   Нет, тому не бывать, чтобы не вспоминал
   По-семейному близких людей,
   С кем я юность делил и кого называл
   «Круг знакомых, подруг и друзей».

   Кем кто станет из вас через сколько-то лет,
   Я, конечно, узнаю потом,
   И пошлю свой суворовский бодрый привет
   Вместе с тёплым, сердечным письмом.
   (Прочитано на торжественном построении Ставропольского суворовского училища в день проводов выпуска 1949 года).

1953 март

Прощание с культом Сталина
   Сталин умер в марте 1953 года. А уже года за два до этого мне, тогда лейтенанту Таманской гвардейской дивизии, не давали покоя потайные мысли: мы ложимся спать и просыпаемся под радиогазетное прославление товарища Сталина, но ведь ему уже за 70, а о нём пишут, будто он бессмертен. Как переживём неизбежное?
   Мне довелось быть очевидцем и участником разыгравшейся в стране трагедии. В дни похорон вождя мне с моим взводом солдат была поставлена задача вместе с ещё тремя взводами роты стать в оцепление на площади перед зданием Моссовета. Задача – любой ценой удерживать толпу обезумевших от горя людей, которые рвались к гробу Сталина в Колонном зале Дома Советов, давя друг друга, готовые растерзать меня и солдат…
   Вскоре стал складываться культ личности генерального секретаря ЦК КПСС Никиты Сергеевича Хрущева. На очередном партийном съезде некоторые члены Политбюро, в том числе кандидат в генеральные секретари Леонид Ильич Брежнев, в коротких речах успевали повторять слова «дорогой Никита Сергеевич» по 10–15 раз. Я возмущался вслух, что не прошло бесследно. Когда работал в газете «Правда» одним из заместителей ответственного секретаря по международным отделам, то «за нарушение партийной этики» был уволен в два счёта…
   О культе личностей хорошо сказал после победы сам Сталин: «Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остаётся».
   Культы – продукт тоталитаризма и несвободы. Лучшее противоядие – подлинная демократия.
Б. Рачков. («Россия: экономическая жизнь газетной строкой». М. 2008 г. стр. 129).

Август 1957

   В Москве проводится IV Всемирный фестиваль демократической молодёжи и студентов с участием 34 тысяч юношей и девушек из 131 государств – самый массовый слёт юных посланцев со всех концов Земли за всю её историю. Демобилизованный в 1956 году и ставший студентом Института внешней торговли (объединённого вскоре с МГИМО) Борис Рачков участвует в фестивале как переводчик с английского языка у самодеятельной озорной группы «Лондонские танцоры». На праздничной волне настроений пишет «Фестивальную песню», опубликованную в одном из местных молодёжных листков и исполненную при закладке гостями роскошного ныне «Парка Дружбы» близ метро Речной вокзал. Фестиваль дал темы и для первых крупных газетных статей Рачкова, которые начал регулярно публиковать «Московский комсомолец».
   Из переписки через газету подружившихся на фестивале Весты Франк и Бориса (МК. 23 сентября 1958 г.). Веста: «Я никогда не забуду два русских слова МИР и ДРУЖБА, которые теперь знают в Лондоне все мои знакомые. Я мечтаю о мире, в котором нет войн, насилия, жестокости, дискриминации и всюду царят только мир и дружба!..» Борис: «Молодёжь всего мира не может не бороться против врагов мирной жизни, против войн. Одна из них только что принесла столько невинных жертв из-за справедливой национализации Египтом Суэцкого канала, которым почти сто лет единолично распоряжалась и наживалась Англия…»

Фестивальная песня

   Раскрывают друг другу объятья,
   Чтобы люди на всей планете
   Жили вечно, как сёстры и братья.
   Чтобы тем, кому мир не нужен,
   Всем врагам нашей юной дружбы
   Стало страшно от наших объятий
   И от крепких рукопожатий.

   Собрались мы сегодня вместе
   На Московском фестивале,
   Чтоб о мире и дружбе песни
   На всех языках звучали.
   Лети, наша песня, всё выше,
   Лети, наша песня, всё дальше,
   Чтобы каждый сегодня услышал
   О празднике юности нашей!

   Расправляют всё шире плечи
   Молодые борцы за свободу.
   Нас всё больше на каждой встрече,
   Дружба крепнет от года к году.
   В этот день нашей новой встречи
   На десятках разных наречий
   Дети разного цвета кожи
   Мы поём об одном и том же:

   Собрались мы сегодня вместе
   На Московском фестивале,
   Чтоб о дружбе и мире песни
   На всех языках звучали.
   Лети, наша песня, всё выше,
   Лети, наша песня, всё дальше,
   Чтоб каждый сегодня услышал
   О празднике юности нашей.

Ноябрь 1957

Первое живое существо в космосе – наше
   Английское общество друзей животных заявило протест Москве, когда 3 ноября 1957 года СССР впервые в истории запустил на космическую орбиту живое существо – собачку Лайка. Незадолго до этого в 1956 году Англия и Франция наносили бомбовые удары по Порт-Саиду, другим городам Египта в отместку за национализацию Суэцкого канала.

   Когда по воле палачей
   В кварталах мирных Порт-Саида
   Огонь обугливал детей,
   То вас не мучила обида.

   Когда в Египте всё живое
   Напалм английский выжигал
   И выли псы предсмертным воем,
   То ваш протест не прозвучал.

   Когда же был с великой целью
   Отослан в космос первый пёс,
   Вы дали волю лицемерью,
   Пролив поток притворных слёз.

   Что ж хнычьте… Люди, Землю славя,
   Прорвутся в космос. И тогда
   Собаке памятник поставят,
   А вас забудут навсегда.
   (Исполнялось на концертах институтской самодеятельности.)

   Памятники Лайке. В 2008 году близ Военно-воздушной академии им. Жуков ского во дворе Военно-медицинской академии на Петровско-Разумовской аллее, дом 12а, где Лайку готовили к полёту в космос, поставлен первый у нас памятник ей, из бронзы. В других странах монументы в честь Лайки появились раньше. Впервые её скульптура возведена в Международном музее Homo Sapience в Греции, откуда в эпоху Эллады дерзнули первыми покорять небо легендарные Дедал и Икар. В том же музее скульптурные портреты россиян и американцев, ставших жертвами покорения космоса, а также изваяние американца Армстронга, первого человека, ступавшего по Луне. Часто Лайка становилась брендом молодёжных поп-групп…

Глава II
С полос газетных сокрушал…

   Об авторе сборника очерк Виктора Мастеренко, на рубеже ХХ – XXI веков обозревателя газеты «Экономика и жизнь» по обеспечению безопасности бизнеса, профилактике деловых преступлений, становлению цивилизованного предпринимательства и его благотворительной деятельности.

   – И журналист может проснуться знаменитым
   – «Учитель арабов», «Отец ОПЕК»
   – И один в поле воин
   – Невыездной международник
   – Юпитер, ты сердишься…
   – Лже-перестройщикам вопреки
   – Сальдо подлинной дружбы
   – Терпение и труд
   – Кони на переправе

   Начиная очерк о Борисе Васильевиче, с которым знаком треть века, надеялся обойтись уточняющими беседами. Но столкнулся с массой неизвестных фактов и событий. В давнем приятеле обнаружил много не столько «белых пятен», сколько неожиданных зигзаг в биографии. Впечатление – быстро вращающийся, малопонятный калейдоскоп лиц, событий, драм, комичных и мелодраматичных курьёзов с коллегами, бизнесменами, политиками, государствами и их союзами. А рядом развивается собственная жизнь автора с непредсказуемыми, но в чём-то типичными для всей страны поворотами.
   Так, в далёком 1942 году на захваченной фашистами ставропольщине он с пацанами-сверстниками пасёт овец и телят местных жителей; а немецкие солдаты, с гоготом гоняют эту живность на мотоциклах, потом подначивают детвору «забрать» хоть одну из загнанных скотинок. На ребят это производит тем более мрачное впечатление, что в многодетные семьи уже надолго вкрадывался голод, который побуждал людей ловить в той же степи сусликов, ставших деликатесами. Через 8 лет уже в Москве на парадной Красной площади позавчерашнего подпаска в числе 600 курсантов Московского офицерского училища приветствуют с трибуны мавзолея Сталин, Молотов, Жуков, Рокоссовский, Ворошилов, Микоян, другие вожди победившей фашизм страны.
   А десятилетия через полтора недавнего офицера, успевшего стать после армии журналистом, приветствуют из далёкого зарубежья государственные лидеры-инициаторы создания Организации стран экспортёров нефти (ОПЕК). Они его благодарят за простые, доходчивые радиобеседы по Московскому вещанию за рубеж о необходимости положить конец пиратской эксплуатации арабских, венесуэльских, индонезийских недр англо-американским капиталом. Многоязыкое просвещение по радио неграмотных в массе народов арабских государств, Венесуэлы, Индонезии ускорило национализацию ими недр и становление ОПЕК, сумевшей резко поднять ранее грабительские мировые цены на «чёрное золото». Соответственно подорожала на внешних рынках и нефть советская, увеличив доходы от её экспорта на миллиарды долларов, (Увы, пройдёт полвека, прежде чем разбогатевшая элита ряда стран ОПЕК станет порой действовать против интересов и своих народов, и постсоветской России по указке прежних западных эксплуататоров).
   Примерно тогда же Борис Рачков высмеивает в печати нешуточные смертные приговоры террористов от нефти президенту Франции де Голлю, всемирно известной французской киноактрисе Брижит Бардо, а крупнейший на Западе покупатель российских товаров и за это тоже приговорённый итальянец Маттеи успевает перед гибелью подарить Борису пишущую ручку за его сарказм в адрес недругов итало-советской торговли.
   Несколько позже самый знаменитый в ХХ веке узник «Матросской тишины», недавний председатель Верховного Совета демократической России, членкор Академии наук Руслан Хасбулатов, выйдя из застенка, с благодарностью пожмёт руку Рачкову за короткую, но правдивую стихотворную балладу о мужественном противостоянии спикера Хасбулатова президенту Ельцину.
   А в 1997 году русская культура зафиксирует тот скромный факт, что песенный ансамбль «Отрада», созданный в Рязани на базе Музея Сергея Есенина при спонсорстве «Экономической газеты», в гастролях по Западной Европе, руководимых обозревателем Рачковым, впервые в истории международных хоровых конкурсов на сцене роскошного Концертного зала им. Стравинского в Монтрё (Швейцария) завоевал титул почётного лауреата. И практически в одно время со всеми этими событиями, в самый разгар холодной войны публицист Рачков доказательно разоблачает подрывную практику западных монополий против советских организаций, которые упорно бьются за достойное место СССР в международном разделении труда…
   Чтобы связать эти разнокалиберные эпизоды и события с логикой жизни и творчества публициста, пришлось обратиться к его дневникам, архиву. Иначе не показать бы, как парнишка из ставропольской глубинки, потом офицер, демобилизованный по сокращению Вооружённых Сил «в никуда», стал первопроходцем новой и очень важной для отечественной журналистики специализации – оперативной идеологической поддержки внешнеэкономической политики и практики нашей страны. За полвека работы на этом поприще никому не уступил лидерства, на которое, впрочем, мало кто претендовал из-за сложной специфики проблемы. То была не просто газетная и журнальная информация, а глубоко аргументированная, научно обоснованная публицистическая помощь отечественным внешнеторговым организациям, особенно на важнейшем мировом рынке – нефтяном.
   Сам Рачков говорит, что пришёл не на пустое место. А я из курса истории журналистики МГУ знаю, что в ту пору наша международная публицистика переживала «золотой век», отражая высокий имидж СССР как великой, хотя и «тоталитарной», но победоносной державы, только что избавившей мир от коричневой фашистской чумы. Бориса вдохновляли публицистические шедевры Юрия Жукова, Валентина Зорина, Станислава Кондрашова, Мэлора Стуруа, Всеволода Овчинникова. После армии получил на экономическом факультете Московского Государственного института международных отношений специальность «внешняя торговля». Работать стал во Всесоюзном объединении Союзнефтеэкспорт, единственной тогда организации по торговле советским «чёрным золотом» на внешних рынках.
   В мире нарастала борьба народов против колониального ига США, Великобритании, Франции, Голландии. При поддержке СССР в ООН и с его военной помощью бывшие колонии одна за другой с населением в сотни миллионов человек обретали не только политическую, но и экономическую независимость. Протекало это в условиях жёсткого противостояния США и СССР, их военных и экономических блоков – в условиях холодной войны. На её гребне полыхало противоборство из-за самого важного природного ресурса современности – нефти. Иногда оно переходило в локальные войны, благо без прямого участия сверхдержав.
   У противоборства определились как бы три фронта. Их Борис Васильевич начертал мне приблизительно так:
   Один фронт – это семь крупных нефтяных монополий, именуемых часто «семью сёстрами», создавшими для координации действий негласный картель. Владел ими крупный капитал США, Англии, Голландии, отчасти Франции, Держал картель под жёстким контролем почти всю добычу и переработку нефти, транспортировку и сбыт нефтепродуктов во всём мире за пределами СССР и его союзников.
   Второй фронт – богатые нефтью арабские и другие зависимые страны, которые создают у себя национальные компании, передают им отбираемые у «семи сестёр» нефтяные концессии, а для защиты общих интересов формируют Организацию стран экспортёров нефти (ОПЕК). Недавние колонии и полуколонии наращивают натиск на так называемые ножницы цен – искусственно завышенные цены на промышленные изделия Запада и крайне заниженные цены на нефть, металл, другие сырьевые товары из зависимых стран.
   Третий фронт – национальные частные или государственные нефтяные компании западных государств («аутсайдеры», «независимые»). Они стремятся ослабить обременительную «зависимость от англосаксов», начинают в обход колониального картеля покупать нефть у Союзнефтеэкс-порта и стран ОПЕК напрямую.
   На каждом из фронтов шла острая конкурентная борьба в полном смысле слов «не на жизнь, а на смерть». Она не могла не сопровождаться словесным антуражем – информационной войной газет, радио и телеэфира. Очень скоро на советском направлении в ведущие комментаторы по вопросам «чёрного золота» вышел эксперт Союзнефтеэкспорта Борис Рачков. К тому времени он изрядно отточил перо на обязательных отчётах этого объединения перед ЦК КПСС о контрактах, ценах и направлениях продаж советской нефти. При быстром наращивании поставок независимым западным компаниям наша структура всё чаще натыкалась на подножки «семи сестёр» – от попыток переманить к себе её покупателей до давления на них через военный блок НАТО.

И журналист может проснуться знаменитым

   Советскую внешнеторговую политику бдительно курировал тогда способный ученик сталинского наркома Микояна заместитель министра внешней торговли Павел Николаевич Кумыкин. После очередного осложнения дел на мировом нефтяном рынке он распорядился переключить эксперта Рачкова со «справок для инстанции» на статьи для широкой печати. И вот начальник протокольного отдела министерства Игорь Иванович Докучаев, которому подчинялся и сектор связей с печатью, уже звонит по «вертушке» – телефону правительственной связи – главному редактору газеты «Известия» Алексею Аджубею (талантливый журналист, сумевший быстро поднять увядавшую газету до миллионного тиража). Докучаев предлагает опубликовать материал «одного местного автора» о происках западных монополий против СССР и его партнёров. Дело, мол, государственной важности.
   Упрямый «хохол» Аджубей, зять всесильного Генерального секретаря ЦК КПСС Хрущёва, мог и отвергнуть просьбу: не любил ведомственные материалы, обычно излагаемые казённо, не в стиле обновлённой газеты. Но ради госинтереса согласился не слишком тянуть и дать в номер через недельку-другую. Пакет со статьёй быстро доставил юный курьер протокольного отдела. Возможно, из уважения к его расторопности главный редактор здесь же распечатал пакет, бегло просмотрел материал и… Юноша потом рассказывал: «Надо видеть загоревшегося Аджубея! Сгусток энергии. Очевидно, считая меня уже исчезнувшим, вызывал к себе одного за другим сотрудников и коротко раздавал указания, что из свёрстанных уже газетных полос снять, куда переставить, чтобы немедленно освободить под «рачковскую писанину» целую газетную страницу текущего номера».
   3 января 1961 года читаемая во всём мире газета «Известия» публикует большой обзор Б. Рачкова Esso – ОПЛОТ КОЛОНИАЛИЗМА.
   Esso – эмблема тысяч бензоколонок по земному шару, принадлежавших американской монополии Standard oil Сo (of New Jersey), одной из «семи сестёр». Газетный обзор на множестве фактов живо повествовал о её подрывных действиях с «сёстрами» против Союз-нефтеэкспорта и его партнёров – национальных фирм Италии, Японии, Финляндии, Испании, Индии, Бразилии, ещё десятка стран, а также против участников ОПЕК, начавших решительную борьбу за повышение искусственно заниженных цен на сырую нефть. Московская газета в каком-то новом ракурсе защищала национальные интересы большинства стран, в том числе западных, перед лицом зарвавшейся кучки англо-американских магнатов.
   Выступление «Известий» прозвучало своеобразной идеологической бомбой, очень неприятной не кому-нибудь, а тем, кто открыто ходил в заправилах холодной войны. Публикация не могла не вызвать международного фурора, повлекла за собой многочисленные запросы в парламентах. Представитель посольства США на следующий день явился к председателю Союзнефтеэкспорта Евгению Гурову, надеясь добиться опровержения. Но был обескуражен уликами, которые регулярно присылали уполномоченные объединения из-за рубежа.
   Говоря о своих впечатлениях после выступления «Известий», Рачков вспоминал, смеясь, ликование лорда Байрона после выхода его поэмы «Чайльд Гарольд» и в шутку повторял за ним, что, мол, тоже «утром проснулся знаменитым». Далеко не лорд, он вскоре ликовал ещё больше: ему, иногороднему, годами жившему после дембеля в Москве на снимаемых чужих углах без постоянной прописки, выделили, хотя и в густонаселённой коммунальной квартире, но с постоянной пропиской комнату в 9 кв. м на Тверском бульваре близ «Известий».
   Кстати, по словам Бориса, тогда среди бездомных «москвичей», ставших потом известными людьми, правда, разного калибра, чьи пути затем не раз пересекались, был и приехавший из Тбилиси покорять Москву юный Женя Примаков, причём, ему было трудней, он отвечал и за привезённую жену. Борис же, как рассказал в «Неделе» – популярном приложении к «Известиям» – собрат по перу Володя Война, поставил целью жениться лишь после создания им материальной базы, разумеется, с крышей над головой. «Лучше бы об этом не писал», – сокрушался позже Борис. Дело в том, что несколько месяцев по адресам газет, его печатавших, от москвичек приходили предложения руки и сердца, что поднадоело коллегам-газетчикам, ведь тогда надо было реагировать на каждое письмо в редакцию. Но сдаваться, мол, было рановато. Правда, некоторые адреса всё же пригодились, когда их обладательниц Борис знакомил потом с излишне робкими женихами своего круга. Кстати, у Бориса есть стишок об этом: Опять меня назвали филантропом с юмористическим размышлением, как бы самому потом не жениться не столько для себя, сколько «для друга своего».
   После знаменательной публикации в «Известиях» заказы на новые статьи посыпались новоявленному комментатору от многих редакций газет, радио, агентств ТАСС и «Новости», из-за рубежа. Его выступления давали верную ориентацию не только в страстях по «чёрному золоту», но и среди джунглей международной конкуренции. Полезны были они и многочисленным работникам советских загранучреждений, оторванным от дома.
   Вспоминаю рассказ старшего коллеги Леонида Колосова, корреспондента газеты «Известия» по Италии. Однажды он рассказал эпизод, связанный со знакомым ему по газете Борисом. Как-то Леонид выехал из Рима в Женеву освещать конференцию и в первый суматошный день не смог пообщаться с коллегами из Парижа и Лондона. Следующим утром поехал заправить автомобиль к новой в Женеве бензоколонке Agip итальянского концерна Eni. И вдруг встречает здесь обоих коллег. Оказалось, они узнали утром из информационных лент об очередном памфлете Рачкова «Не сёстры, а братья-разбойники». Там было выдано «всем сестрам по серьгам». Наши корреспонденты обычно заправлялись у колонок Esso, Shell, BP и других англосаксонских «сестёр». Теперь предпочли итальянский концерн. Ведь он вырабатывал бензин в основном из советской нефти. Доказал возможность успеха в сопротивлении анг лосаксам, хотя и заплатил за это жизнью своего первого президента.
   Забавный эпизод случился с Борисом Васильевичем треть века спустя, когда после окончания холодной войны частные и государственные корпорации постсоветской России стали активно развивать сотрудничество с западными партнёрами, в том числе из тех «семи сестёр». Уже ряд лет его публикации раскрывали потенциал такого взаимодействия при условии развития сотрудничества лишь на взаимовыгодной основе, без рецидивов диктата со стороны бывалых рыночников по отношению к молодому российскому бизнесу.
   На большом приёме в Торгово-промышленной палате Борису Рачкову вместе с рядом его коллег вручалась новая награда Союза журналистов – медаль «300 лет российской журналистики», недавно учреждённая в честь выхода при Петре Великом первой в России газеты «Ведомости». Подходит к нашему медалисту с поздравлением крепкий, относительно молодой человек с цепким, пытливым взглядом, представляется Сергеем Филатовым, недавним корреспондентом центральных газет по арабскому Востоку и назначенным теперь главным редактором газеты российских торговых палат «Торгово-промышленные Ведомости». С благодарностью приняв поздравление, Борис Васильевич и сам был рад сказать Филатову тёплые слова за его добротные корреспонденции из самого беспокойного нефтеносного региона планеты. И вдруг Сергей начинает высказывать Борису Васильевичу признательность в адрес его отца, книга, мол, которого Нефть и мировая политика много лет является настольной у тех, кто работает в богатых нефтью странах». Каково же было удивление Филатова, когда услышал, что глубоко чтимый и Борисом Рачковым отец погиб на фронте Великой отечественной в 1942 году, а всё написанное про международные страсти вокруг «чёрного золота» принадлежит перу сына. «Простите, – говорит Филатов, – но книга вышла, кажется, так давно, что у меня никак не ассоциировалась с Вами».
   Слушая этот рассказ, я невольно думал, насколько же быстротечно время. Пусть быстротечно, но мы не имеем права растрачивать свои силы, форму и облик, обязаны всеми силами души и сердца воплощать в жизнь идеалы наших предков и собственные. Кстати, как поведал потом сам Рачков, именно Сергей Филатов вскоре властью, данной главному редактору, первым стал давать в «Торгово-промышленных ведомостях ТПП» под статьями Рачкова рядом с фамилией не «обозреватель», или «комментатор», а более почитаемое журналистами и обществом «публицист», что потом повторила «Литературная газета» другие СМИ и вошло в общую норму.

«Учитель арабов», «отец ОПЕК»

   Советский Союз оказывал огромную помощь освободительной борьбе колоний и полуколоний. Рачков первым стал писать о том, что это дань не только «пролетарскому интернационализму» и «помощи угнетённым». Мы помогаем и потому, что нам самим жизненно важно сломать на мировом рынке колониальные «ножницы цен». Они безжалостно стригли и нас, «избавителей человечества от фашизма», «светочей освободительной борьбы народов». Ведь в нашем экспорте в силу объективных исторических и природных причин (вспомним хотя бы необъятность наших просторов, естественно, имеющих в недрах немыслимые для других богатства) всегда преобладали топливно-сырьевые товары. В Сибири быстро создавался новый нефтегазовый комплекс, ставший вскоре крупнейшим в мире. Он уже приковывал к себе внимание как альтернатива засилью американо-англо-голландского нефтяного картеля.
   Радиовещание СССР на заграницу велось на десятках языков. В большинство стран на их языках направляли информацию наши ТАСС, АПН. Заметки и обзоры попадали в поле внимания многих миллионов людей одновременно. Как уже отмечалось, это сыграло роль, в частности, при национализации колониальных нефтяных концессий в развивающемся мире, особенно при создании и взрослении ОПЕК. Буквально всенародную поддержку получил союз истинных хозяев нефти в Алжире и Ливии, Саудовской Аравии и Кувейте, в Иране и Венесуэле, в Индонезии и Нигерии при активнейшей информационной поддержке Москвы. Тем более, что их национальная печать была слаба, а единого информационного органа у них не было.
   Главные инициаторы создания и первые лидеры ОПЕК – министры нефти Саудовской Аравии и Венесуэлы Абдалла Тарики и Перес Аль-фонсо – напрямую выражали признательность московскому эксперту за освещение нефтяной политики, «понятное чиновнику и бедуину, военному и рубщику сахарного тростника». Аравиец делал признания в письме. Венесуэлец Перес Альфонсо лично высказывал эксперту при деловом визите в Москву. В начале 60-х годов он, приехав во главе парламентской делегации, первым делом «отпросил» Рачкова у его начальства «как известного делегации человека» для сопровождения посланцев далёкой страны повсюду – от встреч в правительственных кругах до поездки на бакинские Нефтяные камни.
   Пожалуй, не без некоторых оснований американская «Нью-Йорк таймс» писала с ехидцей о Рачкове как об «учителе арабов», а близкая к правительственным кругам «Вашингтон пост» сквозь зубы величала его «пресловутым отцом ОПЕК».
   К середине 70-х годов совместными усилиями СССР и молодых государств колониальная формула международной торговли с её «ножницами цен» была в основном сломлена. Страны ОПЕК добились повышения цен на нефть сначала в несколько, потом в десятки раз. Новые цены по законам мирового рынка распространились и на советский экспорт, прямо способствовали росту наших валютных доходов. Попытки реакции помешать освободительному движению молодых государств даже с угрозой оружием не имели особого успеха, в том числе благодаря жёстким предостережениям со стороны Москвы.
   А прямо причастный ко всему этому эксперт, комментатор, обозреватель не мог нарадоваться тому, что после дембеля проросла из недр первого же серьёзного места работы, захватила всё его существо не только новая для газет, но жизненно важная для страны проблематика. А он не только волей судьбы, в которую как родившийся на Рождество 7 января верит, но и личными стараниями оказывался «в нужный час на нужном месте». Десятилетиями пребывая здесь монополистом, не отяжелел, не покрылся мхом. Не стал и объектом неизбежной в таких случаях конкуренции со стороны собратьев по перу, скорей всего из-за трудностей и специфики «штучной» темы, к тому же, не более доходной, чем другие. Пользу дела считал главным.

И один в поле воин

   Аудитория у Бориса Рачкова в силу своеобразия его темы сформировалась многоплановая. Массовая – если вопрос касался жизненных интересов целых народов, наподобие нефти для советских людей, арабов, иранцев, венесуэльцев, индонезийцев, нигерийцев, да и для американцев, японцев, западноевропейцев, когда цена бензина иногда становилась для них важней показателя температуры тела, как это имело место при энергетических кризисах. Аудитория резко сужалась при освещении отвлечённых тонкостей рыночной конъюнктуры, демпинга, игры ценообразования. Часто аудитория была в основном зарубежной – когда перо автора работало против закордонных клеветников, их лоббистов в национальных и международных сферах, против коварства крупного капитала не только по отношению к СССР, но и к их же метрополиям.
   Наконец, его повсюду читали экономические аналитики, люди бизнеса, прессы и лоббистских кулуаров, учёные и студенты. В том он сам не раз убеждался, читая лекции в московских вузах, или когда в начале 2000-х годов с коллегой Юрием Тартановым посетил мегаполис американского интеллекта – Силиконовую долину, штат Калифорния. В её библиотеках из подшивок советских газет часто были вырезаны обзоры, памфлеты и статьи Рачкова. Причина, по словам служителей, «в ценности вырезок для студентов». Но с гордостью добавляли, что есть и «преподавательский фонд подшивок, где подобные проказы довольно редки».
   Между тем, то здесь, то там всплывал вопрос, а кто же всё-таки этот эксперт, откуда взялся толкователь коммерческих склок забугорного происхождения? Его и на голубом экране-то почти не бывает.
   На Родине вопрос возникал разве только в самом начале. Так, приёмная комиссия Союза журналистов сперва отказывалась принять его в Союз, ибо в штате ни одной редакции такого работника нет. Вообще, мол, не бывало случая, чтобы приняли внештатника. Впоследствии ситуацию переломили выступления от секции международников, в частности, весьма авторитетного тогда Валентина Зорина. Они-то уж заприметили оригинальность работ Рачкова и даже пополняли вырезками его статей свои рабочие досье. В мае 1962 года он был принят в секцию международников Союза журналистов единогласно.
   А за рубежом? Деловой журнал ФРГ «Bonner Energy-Report», например, в 1980 году писал: «О напечатанной у нас статье Рачкова сообщили буквально все информагентства. Он давно известен на Западе. На сей раз газета английских деловых кругов «Файнэншл таймс» даже решила уточнить положение и значение Рачкова в его стране. Подтверждено, что он регулярно выступает в «Известиях», информационных агентствах «Новости», ТАСС. Считается экспертом по вопросам нефти, выражающим «общественное мнение Москвы». Поэтому можно исходить из того, что всё, о чём он пишет, не лишено официальной подоплёки. С запросом к правительству ФРГ обратился в бундестаге и спикер от фракции ФДП Гельмут Хаусман. Ответа пока нет».
   Можно добавить, что до работы экспертом объединения он был сотрудником Научно-исследовательского конъюнктурного института, позже – заместителем главного редактора журнала «Внешняя торговля», педагогом МГИМО, Академии внешней торговли и позже – обозревателем, научным консультантом в редакции «Экономической газеты» переименованной затем в «Экономику и жизнь». Все близкие его знали, что он исходил только из собственного понимания «мира и окрестностей», из ответственности за собственное дело. Во все десятилетия никто и никогда не давал ему указаний, не подвергал цензуре, разве лишь пару раз из отдела пропаганды ЦК КПСС поинтересовались, почему он такую-то проблему трактует в печати именно так. «Успеха, продолжайте!».
   И продолжал. Его самая консервативная зарубежная аудитория – крупный бизнес с армией лоббистов и прессой – порой не успевала внятно среагировать на его выступления, обычно полные для них горьких истин. Передо мной взятый из архива Бориса ведущий журнал нефтяного бизнеса США World Petroleum.
   Передовица посвящена опровержению статьи Рачкова о том, что введённый в странах НАТО запрет на продажу труб для советских нефтепроводов отнимает у Западной Европы и Японии крупные заказы и доходы, лишает тысяч рабочих мест, увеличивая безработицу, зато помогает американскому военно-промышленному комплексу нагнетать всегда доходную для него военную истерию.
   Американский журнал не нашёл на доводы нашего обозревателя убедительных возражений, но заботливо успокаивал нефтяных акул тем, что «товарищ по имени Б. Рачков» в вопросах нефти всего-то…«один единственный обозреватель за железным занавесом» (“one single writer behind the Iron Curtain”).
   Правда, почти сразу меняет тон и решительно заявляет: ни в коем случае нельзя не учитывать, что трибуну этому одиночке дают правительственные Известия и ТАСС, откуда весь мир черпает советскую информацию. А вскоре крупный бизнес и его лоббисты вообще потребовали от Вашингтона пренебречь антитрестовскими законами, чтобы позволить нефтяным компаниям объединиться в пул для одной единственной цели – «борьбы с русской нефтяной пропагандой».
   Обосновывая требование, другой рупор нефтяников Oil and Gas Journal пишет: «Наибольшее сожаление вызывает то, что люди в западных странах порой верят тому, что говорят русские. Некоторые, находясь на службе у нашего собственного правительства, готовят доклады для комитетов конгресса на языке русских, когда те говорят о западной нефтяной промышленности». (“Тhe most unfortunate thing of all is that… people in the western world sometimes lend weight to what the Russians say. Some people in the service of our own Government make reports for congressional committees using the same language as the Russians when they refer to the western oil industry”.)
   Особому натиску за океаном наш обозреватель подвергся в 1961–63 гг., в пору обострения борьбы в США между администрацией президента Джона Кеннеди и нефтяной промышленностью из-за стремления Белого дома ограничить ряд её устаревших привилегий, обходившихся казне в миллиарды долларов.
   Раздув невиданную шумиху о некоей угрозе Америке со стороны «красной нефти», американские магнаты так и не дотянулись до «московских писак». Зато под ширмой разнузданного антикоммунизма поспешили вообще застрелить своего злейшего политического врага Джона Кеннеди в цитадели нефтяного бизнеса США штате Техас, а для профилактики – и его ближайшего единомышленника министра юстиции брата Роберта Кеннеди в нефтедобывающем штате Калифорния, тем более что у Роберта оказались самые высокие шансы на президентство после гибели Джона.
   Подробности можно узнать из публикуемой в этом сборнике статьи Рачкова Отстрел вожаков клана Кеннеди, облетевшей весь мир как самое доказательное расследование реальных причин неслыханной двойной трагедии в Америке. Но США и после этого исторического облома продолжили ещё громче заявлять о себе как об оплоте демократии во всём мире.

Невыездной международник

   Где-то в 80-х годах давно читаемый дома и за рубежом Борис Васильевич почти не мог скрыть радости из-за рядового для журналиста международника события: его включили в делегацию на конференцию в Индию. С юмором рассказывал близким коллегам, как и в какие точки тела ему перед поездкой в тропики пришлось, согласно профилактике той поры, принять болезненные уколы, как они мешали спать и обрекли всю семью на целую ночь весёлого бодрствования. По просьбе старшего товарища, тогда знаменитого правдиста Томаса Колесниченко, Борис закупил какие-то «вкусности», чтобы им вместе не пришлось скучать на длинной авиатрассе Москва-Дели. Но сидевшему на чемоданах обозревателю, вдруг, позвонили и вежливо сообщили, что авиабилета для него не будет.
   Нет необходимости подробно говорить, как это было воспринято им, семьёй. Его утешало лишь, что коллеги и друзья подшучивали над курьёзом в основном беззлобно. А наш всегда остроумный товарищ по работе Михаил Махлин даже написал ему стих, где косвенно назвал казус демаршем против обозревателя, подсластив пилюлю комплиментами, включая и за то, что Борис, сам недавно закоренелый холостяк, теперь щедро женит друзей. Были там и такие строки:

   Жизнь мнёт его и сяк, и так.
   Но добр всегда наш сват и сводник.
   Да и в работе он мастак,
   Невыездной международник.

   В Советском Союзе к категории лиц, которым не разрешалось выезжать в капиталистические страны, официально относились миллионы граждан. В основном это были носители секретов – работники оборонной промышленности, науки, техники. Плюс уголовники и душевнобольные. Из обычной среды попасть в категорию отказников было крайне нежелательно, даже позорно. Мол, есть здесь какая-то червоточина, «то ли он шубу украл, то ли у него украли». Для кого-то это оборачивалось жизненным крахом.
   Борис о возможных здесь для него подвохах догадывался с юности. Став же востребованным журналистом, к тому же давно выездным во все страны социализма, логично полагал, что те подвохи приглушены или отпали. Вообще же при важных поворотах в жизни подстраховывался. Так, из дневника узнаю: в 1973 году Борис, прося руку и сердце у Елены Леонидовны, будущей жены, счёл себя обязанным поставить её в известность, что с ним она, пожалуй, никогда не побывает в мире капитала. «Много ругаешь капиталистов и они к себе не пустят?» «Да нет, оттуда уже были гостевые намёки, но явно с намерением умастить». И открыл ей то, о чём знали во всё мире только трое – он, его мать и сестра. Здесь целый шлейф собственных и казённых «загогулин», очень характерных для понимания духа советского тоталитаризма и первых шагов постсоветской демократии.
   Есть у Бориса стихотворение Мой рок, где речь идёт о его драматических неурядицах. Начинается со строфы:

   Раз в пять-шесть лет неумолимо
   Трясёт меня, как грушу, зло.
   Потом годами ходит мимо,
   Но глядь – и снова забрело…

   Так или иначе каждый попадает в жизненные переплёты. Но у автора этого сборника, кажется, есть повод говорить о них с большей неприязнью. Причём, без какой-то мистики; всё происходящее описано правдиво, конкретно, может служить надёжным документом, чуть ли ни как у пушкинского Пимена.
   Борису было лет шесть, когда его, точнее всю семью, жившую в селе Благодатное Ставропольского края, потряс первый неблагодарный удар: однажды ночью какие-то мрачные дяди с пистолетами под плач мамы и испуганной детворы уводят из дому отца. То был один из арестов «врагов народа» в ходе начавшихся в СССР массовых репрессий. Как потом стало известно, отца и его друга Ненаша жестоко пытали, но они не подписали ложных наветов на себя и в конце концов оказались на воле. Отец, недавно здоровый молодой мужчина, вышел из застенка почти инвалидом и не мог, как прежде, подбрасывать детей выше головы и ловить их под радостный ребячий визг. Когда фашистская Германия напала на СССР, отец добился отправки на фронт добровольцем, где он, старший политрук, погиб, поднимая бойцов в атаку в мае 1942 года под Керчью. Трагедия случилась ровно через шесть лет после нелепого ареста его как «врага».
   Он жил и ушёл из жизни в 35 лет преданным патриотам. Свидетельством тому стали даже имена, оставленные в наследство детям: имена в духе энтузиазма первых сталинских пятилеток, когда входили в строй самая крупная в Европе Днепровская гидроэлектростанция, первые в стране тракторные, автомобильные, радиотехнические и другие заводы. В моде той поры многие родители называли новорождённых то «Трактор», то «Гэс», а то и «Энгельсина». Парторг машинотракторной станции ставропольского села Сотниковское Василий Рачков дал дочери имя «Владилена» (от Владимир Ленин), а сыну придумал вообще неслыханное имя «Лорикэрск» — от Ленин, Октябрьская революция, индустриализация, коллективизация, электрификация, радиофикация, социализм, коммунизм (лишь в 24 года из-за трудности произношения обладатель уникального имени сменил его на Борис, как его вне семьи чаще и называли). После захвата края фашистами семья погибшего партработника, о которой позаботиться было некому, оказалась на оккупированной территории с постоянным страхом быть схваченными гестаповцами как «семья коммуниста». Родичи одно время даже прятали от взора оккупантов этих ходячих «символов советской власти» с их прокоммунистическими именами. Но немцам, занятым трагедией недалёкой Сталинградской битвы и неудачами прорыва к бакинской нефти через горы Кавказа, очевидно, было уже не до «мелочёвки».
   (Правда, потом ходили слухи, что семейство защитил от высылки в концлагерь дальний родственник, престарелый «дядя Лёша», который ещё по его плену у немцев в первую мировую войну с кем-то там породнился и теперь случайно встретил родственника среди оказавшихся в селе немцев. И Борис отлично помнит, как однажды к ним во двор в отсутствие взрослых, заявилась группа немцев в чёрной форме с нарукавными фашистскими свастиками. Пацан с перепугу сначала не мог ответить ни на один вопрос. Но вот из группы пришельцев выделился хорошо знакомый ему «дядя Лёша», который что-то по-немецки им долго объяснял. Их суровые лица обмякли, и они, слегка полакомившись с кустов смородины во дворе, вскоре удалились. Пришедшие к вечеру с работ взрослые сразу решили к их ужасу, что приходили именно за семьёй явно каратели, умасленные, к счастью, «дядей Лёшей». Если это так, то десятилетний Лорик оказался летом 1942 года свидетелем и участником редчайшего проявления немцами той доброты, которая была массовой среди советских солдат и властей, когда они выбивали гитлеровцев из их логовищ весной 1945 года. Много позже, бывая в восстановленном Берлине, Борис Рачков всякий раз посещал Трептов-парк, чтобы постоять у изваянной Вучетичем величественной скульптуры русского воина-освободителя с мечом в одной руке и с вырванной у смерти немецкой девочкой в другой, прижимающей ребёнка к груди.)
   После освобождения края Лорикэрск работал в колхозе пастухом, что позже с учётом его участия в восстановлении города Ставрополя отмечено правительственной медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». Осенью 1943 года его как сына погибшего фронтовика направили в Ставропольское суворовское училище. Получив аттестат зрелости с серебряной медалью а с ней и право выбора места дальнейшего прохождения службы, избрал Московское Краснознамённое пехотное училище (бывшая Школа кремлёвских курсантов).
   Где бы ни служил или работал Рачков, обязан был в служебных анкетах указывать, что в детстве проживал на оккупированной фашистами территории. Такой пункт – один из веских компроматов, делавший многих невыездными в капиталистические страны вплоть до «хрущёвской оттепели». Мало того. Старшая сестра Бориса (от первого брака матери) Ольга, студентка пединститута Ставрополя, после стремительного захвата города гитлеровским десантом оказалась со всем институтом добычей фашистов как рабская сила для Германии, о чём семья в глухом селе долго не знала. Борис обязан был отмечать в анкетах старшую сестру как пропавшую без вести. Жизнь «под фашистом» при оккупации да сестра, «без вести пропавшая», – это была ещё та гремучая смесь политического компромата.
   В пору службы Бориса Рачкова в Московском училище политкомпроматы работали на полную катушку. Многократно отмечаемый как образцовый курсант и к тому же назначенный за успехи старшиной курсантской роты, он ни разу не был удостоен чести стоять в почётном карауле на сцене Большого театра в присутствии там на торжествах «самого товарища Сталина». Перед выпуском курсантов Рачкову назначили интенсивные занятия по немецкому языку как верному кандидату на почётную службу в Советской группе войск в Восточной Германии. В последний момент, однако, ему заменили Германию на подмосковное Алабино – в 15-й пехотный полк Таманской гвардейской дивизии. Тоже почётно: дивизия-то парадная! И всё же. Помня свою анкету, он понимал мотивы начальственных решений и втайне переживал.
   Тяжесть компромата о пропавшей без вести сестре даже усугубилась в период службы в полку. На пике холодной войны от Ольги, вдруг, пришло письмо к матери: жива, обитает в Западной Германии, замужем, два сына. К вящей радости старенькой мамы! А гвардии лейтенанту парадного полка Рачкову начальство приказало срочно съездить к неграмотной матери и убедить её навсегда отказаться от писем и возможных посылок из логова НАТО. «Иначе придётся тебе, лейтенант, распрощаться с погонами советского офицера, хоть ты и представлен к званию старшего лейтенанта».
   И поехал без пяти минут гвардии старший лейтенант к матушке Аграфене Мироновне в степную ставропольскую глубинку. На советы его командиров запричитала: «Да мы ж тебя, сыночек, сызмальства готовили в офицеры, ты хорошо получаешь, помогаешь учиться сестре Владилене в городе, в институте. Как ни тяжко мне, да легче стало, что Олечка вообще жива-здорова. А ты послушайся начальства, вертайся скорей в Москву. А с Олей, даст Бог, ещё свидимся…»
   (После падения «железного занавеса», в начале нашей перестройки Ольга, пережив полувековую разлуку из-за «горячей» и «холодной» войн, сама с сыном и внуками приезжала к 90-летней всё ещё шустрой матери, гости объедались её фирменным борщом и тонкими, хрустящими блинами. Потом, тоже в начале 90-х годов Ольга принимала у себя дома в горном местечке Шёнау близ Фрайбурга сестру и брата с их супругами и детьми. В сердце и душе все они, конечно, никогда не отрекались друг от друга…)
   Выездным в мир капитала наш обозреватель-международник, конечно, стал ещё раньше с началом перестройки. Вопреки прежним откровениям жене побывал с ней в Германии, Швейцарии, Италии. Но самое разительное произошло на наших глазах. Пока какие-то там инстанции десятилетиями трепали Рачкову нервы унизительными запретами на выезд в страны капитализма, капитализм сам пришёл к нам! Правда, это уже другая история.
   Заканчивая тему подзаголовка, вспоминаю рассказ моего коллеги – научного консультанта газеты «Экономика и жизнь» по биржам и банкам профессора Камиля Иванова. В молодости, ещё на стадии телефонного знакомства с Борисом решил он уточнить у обозревателя что-то по конъюнктуре рынков, специалистом чего тот и был. Камиль полагал, что работает этот уже известный спец в какой-нибудь исследовательской инстанции, которая, возможно, его и обслуживает. Оказался же одним из многих сотрудников Союзнефтеэкспорта. В высотке на Смоленской площади в кабинете, набитом сослуживцами, как сельдями в бочке, сидел и он, зажатый стульями соседей по кабинету, десятками папок, калькулятором и печатной машинкой (компьютеров ещё не было). Сосредоточен на своём. Схимник?
   Теперь же, говорит профессор Иванов, сравнил бы нашего обозревателя с тем американским астрономом, который математически высчитал наличие у Солнца ещё одной, пока невидимой планеты, и нашёл её вероятное место путём дальнейших расчётов – как говорили, «не видя Плутона, открыл его на кончике пера». Можно, пожалуй, признать, что вот так и Борис Рачков, не видя вживую «мир жёлтого дьявола», искал и точно находил «на кончике журналистского пера» объекты для поражения, иногда в их зародыше.

Юпитер, ты сердишься…

   В 1970 году безжалостный маховик тоталитаризма вообще чуть было не раздавил «учителя арабов», «отца ОПЕК», «заклятого друга» Esso, Shell и Ко. Над Рачковым разразился гнев Михаила Андреевича Суслова, политического кардинала КПСС при нескольких генеральных секретарях партии. Парадокс истории: молодой Суслов в команде с опытным партийным кадровиком Шкирятовым способствовал в 1938 году вызволению из ежовского каземата Василия Рачкова – отца Бориса. Затем именно Михаил Суслов, возмужавший соратник Сталина, торжественно открывал в только что очищенном от фашистов Ставрополе суворовское училище, где внимал ему в шеренгах и суворовец Рачков. Его-то через 27 лет тот же Суслов, только забронзовевший, вышвырнет, как щенка, из редакции газеты «Правда». Сатурн, пожирающий своих детей? За что?
   «За нарушение партийной этики». В дни недавнего съезда КПСС, который вёл генсек Хрущёв, осудивший незадолго до этого культ личности Сталина, многие члены Политбюро снова выступали в духе культа, но теперь хрущёвского. В коротких речах успевали многократно величать его «дорогой Никита Сергеевич». Отличился и кандидат в наследники Хрущёва Леонид Брежнев, отвесивший с дюжину низких поклонов.
   Возмутившись фимиамом, Рачков намеревался дать телеграмму съезду, отступившему от своих же директив. Возмущался и вслух. Кто-то донёс. «Счетоводу» сделали внушение в КГБ. «Известному обозревателю» поставили в вину нарушение партийной этики, ибо были среди его слушателей и беспартийные. Казалось, вопрос исчерпан. Наступило затишье. А тут вышел в генсеки Брежнев. Очевидно, кардиналу теперь выгодно было снять с полки «дело» и преподнести как антибрежневскую вылазку, услужливо наказать виновника на глазах нового хозяина. Потому и последовало: вон из «Правды», страшней чего для советского журналиста трудно было придумать.
   Главный редактор газеты, недавний секретарь ЦК КПСС Михаил Зимянин просто бушевал в кабинете, распекая Бориса: «Мы брали тебя, казак, на вырост, мол, женишься и поедешь с твоим английским в любую страну корреспондентом. И что из того, что сестра в Германии? Ты уже доказал лояльность партии. Но как ты мог скрыть от меня свою идиотскую бухгалтерию?». «Да я ведь всё изложил тогда же на беседе в КГБ. Был уверен, что Комитет поставил Вас в известность перед приёмом меня на работу». «То Комитет! А мы – «Правда», мозг партии! Как осмелился скрыть проступок от партии? Михал Андреич кричит на меня по вертушке, а я стою истуканом и даже не знаю, как ответить. Может, и нашёл бы что в твою защиту. А теперь ты сам кругом виноват. Чтоб к моему возвращению из отпуска тебя здесь не видел!»
   Так Рачков попал ещё и в жернова извечного противостояния, точнее, ревнивой конкуренции «между партией и органами». Больше всего беспокоила возможность огласки случившегося. Стань факт широко известен, прослыл бы Борис банальным антисоветчиком. Намеченная к защите диссертация в МГИМО и готовая в печать монография могли бы послужить в лучшем случае растопкой.
   Но никто никогда не замечал за Борисом сетований на судьбу с её порой нелепыми ударами, которые из иных лепили отпетых диссидентов. Но этот не изменял себе и стране под градом несуразиц. А после нескольких изматывающих месяцев «подвешенности» обозреватель, вдруг, начал чувствовать сначала молчаливую, потом открытую поддержку хорошо знавших его влиятельных людей. Ростки давней оттепели как бы ожили, стали пробиваться сквозь асфальт сталинизма, подтачивая устои даже таких наследников Сталина, как Суслов.
   Кстати, и в самом начале драмы первый заместитель главного редактора «Правды» академик Виктор Афанасьев, который и сосватал Рачкова в газету, теперь предложил ему спасательный круг – вопреки ультиматуму Суслова-Зимянина формально, без реальной работы и зарплаты оставаться в штате редакции, которая не будет разглашать его прегрешение, а он должен «скорей решать свои вопросы – с кандидатской, новой работой и чего там ещё. Хочешь, съезди на пару недель в наш дом отдыха»…
   Один из партийных кураторов прессы Юрий Жданов, благо, друг с суворовского детства, заверил Бориса в том, что монография всё равно увидит свет, ибо никто, мол, «не писал о мире нефти столь грамотно в нашу пользу». В ту же пору учёный совет МГИМО проголосовал только белыми шарами на защите диссертации соискателя Рачкова по теме «Противоречия мирового рынка нефти и их влияние на конъюнктуру рынка». Издательство МИДа «Международные отношения» предложило новоиспечённому учёному выпустить в свет его диссертацию. Она вышла в 1972 году книгой «Нефть и мировая политика». Немедленно была переведена и издана в Японии почему-то военным ведомством, отдельные фрагменты вышли в Италии, ФРГ, Англии, полностью в Польше, Чехословакии, других странах.
   Разрядка вокруг несостоявшегося работника «Правды» стала особенно ощутимой, когда главный редактор основанной ещё в 1918 году «Экономической газеты», знаменитый политэконом профессор Алексей Румянцев, зная об «идеологическом проколе» Рачкова, пригласил его в газету обозревателем. Этот учёный, сильно заикающийся, с виду очень тихий и скромный, оказывается, храбро отстоял назначение крамольника перед всё ещё не угомонившимся кардиналом.
   Продолжали делать своё дело работы обозревателя для зарубежных изданий, для радиовещания на заграницу. Публикации в защиту ОПЕК способствовали укреплению этой антиколониальной цитадели, поддержке более справедливых цен на нефть и доходов от неё, в том числе, конечно, и наших доходов. Глубокое, но понятное толкование даёт он в широкой печати, в том числе в той же «Правде», новому, но грозному явлению в мировой экономике – энергетическим кризисам. Высмеивает арабских шейхов, вчера живших в палатках, потом закупавших на избытки нефтедолларов «по два танка на шатёр», а ныне тратящих миллиарды из нефтяных барышей на строительство по всему свету для себя и свиты сказочных замков с золотыми унитазами на фоне народной нищеты в арабском мире. (По гримасе судьбы, через какое-то время Рачкову с горечью придётся писать о том, что длительная освободительная борьба народов за нефть в ХХ веке обернулась невообразимым курьёзом: львиная доля российской нефти на рубеже ХХ и ХХI веков стала точно так же обслуживать экзотические прихоти некоторых отечественных олигархов, их адвокатов во власти, идеологии, культуре.)
   Но как бы то ни было, наш вездесущий обозреватель теперь не чувствовал себя в изоляции от общества с его оптимистично настроенной прогрессивной интеллигенцией. Вот, например известный идеолог научного подхода к рыночному реформированию советской экономики директор Института Европы Российской Академии наук академик Николай Шмелёв. Знакомый с Борисом Рачковым со студенческих лет и всегда бывший с ним в творческой перекличке, академик в 2007 году направил к юбилею товарища приветствие, где, в частности, есть и такие слова:
   «Про нефть в мире и России знают многие. Но за последние 50 лет я ещё не встречал ни у нас, ни за рубежом кого-либо, кто бы лучше тебя знал и понимал потрясения из-за нефти на международной арене и на внутренних рынках. Памятуя и другие твои увлечения, желаю тебе дальнейшего творческого азарта не только в области «черного золота», а везде, куда влекут тебя неугомонные мозги…»

Лже-перестройщикам вопреки

   До перестройки газета «Экономика и жизнь» принадлежала Центральному комитету КПСС. В ходе демократических преобразований журналистский коллектив взял газету под свой контроль и приватизировал её по всем правилам нарождавшегося рынка. Незадолго до этого на одно из совещаний в редакцию, пока ещё подконтрольную ЦК, оттуда заявился куратор, живущий и ныне некто Икс. В своём «просветительском» выступлении он неожиданно и как-то невнятно обрушился на обозревателя Рачкова. А пришедший оттуда же новый главный редактор (Игрек), предложил обозревателю в две недели убраться из редакции. Недоумённые попытки выяснить, что к чему, наткнулись на глухую стену.
   Со слов Бориса и дневника следует, что боль от внезапного и непонятного ультиматума на старте долгожданной перестройки с её изначальным кредо «социализма с человеческим лицом» не могла не стать мучительной. Она была сравнима с самыми драматическими виражами его биографии. В глубоком детстве – когда ночью уводили отца в тюрьму как «врага народа». В 1942 году – когда неделями не смолкали душераздирающие рыдания мамы над похоронкой с фронта об отце. И, конечно, в 1970 году, когда ему, приглашённому в «Правду», вдруг, приказали убраться вон.
   Приговор партназначенцев, захвативших «Экономическую газету», ввергнул Бориса Васильевича в новые переживания. Но он не прервал снабжения прессы, информагентств новыми «идеологическими бомбами» против зарубежных недоброжелателей теперь уже демократической России.
   В поисках новой работы оказался он и на беседе у директора Института мировой экономики и международных отношений академика Евгения Примакова. Тот знал Рачкова по публикациям со времён своей работы руководителем Московского радиовещания на зарубеж, потом корреспондентом «Правды» на арабском Востоке и благожелательно отнёсся к просьбе собеседника принять его обозревателем в институтский журнал. Но настоятельно посоветовал выйти завтра же утром на работу в «Экономику и жизнь». Идя туда поутру, Борис уже догадывался о причине твёрдости вчерашнего совета академика: утреннее радио сообщило о назначении президентом Ельциным Евгения Примакова на один из высших постов государства. Едва опальный обозреватель вошёл в редакцию, как его вызвал Игрек, который в неожиданно тёплом тоне предложил ему бросить поиски работы и согласиться на более высокий оклад.
   Вскоре стала известна и подноготная наскока Икса. Оказывается, незадолго до того Борис способствовал, даже не догадываясь об этом, срыву мошеннической попытки Икса с соучастниками из аппарата ЦК завладеть инвалютой ряда газет, включая «ЭЖ». Сверху поступало в редакции указание перечислить на какой-то конфиденциальный счёт, а лучше дать наличными валютные средства якобы для помощи инвалидам войны в Афганистане. Но зав. внешнеэкономическим отделом «ЭЖ» обозреватель Рачков отказался делать это без поступления в редакцию отчётности о движении средств. Почуяли подвох и в других газетах. Мошенников полностью изобличили, судили и отправили по этапу.
   Можно представить, как Борис Васильевич повёл себя, когда возникла возможность развенчать и Игрека. Этот назначенец партийной бюрократии, умный и хитрый, едва повеяло переходом газеты под контроль журналистов, пустился в льстивые посулы и интриги, чтобы добиться избрания себя главным редактором. Но выкуривание им из редакции «газетного духа», выталкивание из газеты ряда классных журналистов создали ему определённую оппозицию.
   На первом же собрании коллектива в конце августа 1991 года Рачков взял инициативу в руки и повёл себя в духе его публицистики – энергично, боевито, без пощады к корыстным оппонентам. Перелома сразу не наступило, но карты заговорщика были спутаны. Собрание перенесли «на потом». Для большей представительности были дополнительно вызваны в Москву на собрание полтора десятка собкоров газеты из разных уголков Союза. Как поведут себя они? Последовали новые горячие дискуссии и новые выступления Бориса Васильевича. Поддержка ему росла стремительно. Игрек был разбит в пух и прах, позже вынужден был уволиться.
   Главным редактором был избран способный экономист и редактор «Научных записок МГУ» тридцатипятилетний Юрий Якутин. Он предложил избрать одним из трёх своих замов «боевого ветерана журналистики» Бориса Рачкова, который оставался в должности до скорого выхода на пенсию. Первым замом коллектив избрал молодого, энергичного Юрия Тартанова. В редколлегию были избраны опытнейшие журналистки от экономики Маргарита Панова, Наталия Приходько, ряд других сотрудников, авторитетных в редакции, среди её авторов и читателей. А в общем, именно с этой командой во главе редакция «ЭЖ» первой среди СМИ осуществила начальную перестройку в лучшем смысле этого коварного термина. По рекомендации Союза журналистов шли сюда за опытом преобразований другие редакции.
   На том же собрании была проведена приватизация газеты через акционирование. Всё её имущество с денежными средствами – акционерный капитал – были разделены на сто равных частей и распределены в виде акций между журналистами редакции в зависимости от вклада каждого в её жизнедеятельность. Наибольшими стали пакеты в размере от 1 % до 4 % акционерного капитала, они были предоставлены семи-восьми руководителям и ветеранам газеты. Дивиденды никогда не начислялись и не выплачивались, ибо официально шли на развитие газеты и созданного на её базе крупнейшего в стране делового Издательства «Экономическая газета».

   Из дневника автора сборника. «Российский нефтяной бизнес, защите интересов которого отданы лучшие годы журналистской работы, прочно занимает теперь верхнее место в экономике и финансах. Меня резонно спрашивают, почему я «не в доле». Ответ до банальности прост. Я никогда не обладал административными ресурсами, без которых при зарождении нашего рынка невозможно было приобщиться к успешному крупному бизнесу. У его новых, как правило, молодых хозяев, сразу пошедших на сближение с западными «сёстрами-братьями», не было потребности в полемических перьях советской закалки. Правда, в корпорациях ЛУКОЙЛ, ЮКОС, ТНК (Тюменская нефтяная компания) и других гигантах, возникших из нефтегазовой промышленности СССР, помнили о моих публикациях и порой заказывали статьи об успехах их деятельности, платили приличные, хотя не заоблачные гонорары. Но по той поре до 80 процентов таких гонораров поступало прямо в бухгалтерию редакции на цели развития газеты и всего издательского дома. Во многих редакциях эти гонорары, немалые доходы от рекламы и от дополнительного выпуска акций значительной частью попадали на легальных условиях рынка прямо в руки руководящего административного ядра, мимо основной массы «пишущей братии». Для ряда редакций это заканчивалось их упадком, увольнением журналистов, а «брэнды» таких газет угасали, или перекупались бизнесменами других отраслей для своих корпоративных нужд.
   «Экономика и жизнь», несмотря на очень выгодные предложения крупнейших олигархов купить её, осталась верна своим традициям и направленности. Став реально независимой, она уже десятилетиями является надёжным путеводителем для отечественного бизнеса, подспорьем государственных и смешанных компаний. На них же направлена и широкая благотворительная деятельность газеты, всего издательского холдинга. «ЭЖ» одна из немногих газет, где соблюдается традиция бережного отношения к ветеранам; здесь поныне действует Совет ветеранов, редакция регулярно чествует тех, кто в прошлом, иногда уже весьма отдалённом, составлял её гордость, и обязательно, хотя и в скромных масштабах, помогает им материально. (Знаменательное сравнение: в 2007 году президент Путин к скромным пенсиям бывших советских торгпредов, заключавших за рубежом контракты на миллиарды долларов, ввёл ежемесячную прибавку в 3000 руб. Примерно столько получали до недавнего времени и ветераны «ЭЖ» за свои редкие разовые консультации, или иную небольшую помощь родной газете».

   После 2002 года Борис Рачков перешёл в разряд ветеранов. С административной должностью заместителя главного редактора расстался даже с некоторым облегчением, ибо бесконечная и беспокойная рыночная круговерть там очень отвлекала от исконной публицистики. Снова стал обозревателем. Тем как бы предпочёл соблюсти «честь мундира» – репутацию давнего газетного адвоката внешнеэкономических интересов страны. Невольно вспоминается его юмористическая строфа по случаю ухода Евгения Примакова с поста премьера (всего лишь через 8 месяцев после назначения) из-за разногласий с президентом Борисом Ельциным:

   Борис призвал его спасти Россию.
   Пришёл и спас. Но погасив пожар,
   Интриги царедворцев не осилив,
   Спас честь, уйдя, как шиллеровский мавр.

   Есть категория людей, которые всегда пребывают «в одной поре» – деятельными, жизнерадостными. Такие по мне, не чуждому спорту, стремлюсь всегда держаться в форме. И Борис тянется к таким людям. Один из его давних друзей – Юрий Пискулов, помимо того, что доктор экономических наук, профессор, заслуженный экономист России, ещё и мастер спорта по альпинизму. В 2008 году Юрий сколотил «связку» друзей-скалолазов для штурма коварного Пика Космонавтов на Памире в честь собственного… 75-летия! Какие наши годы? Пик был взят. Примерно тогда же, но при восхождении на Эльбрус Юрий получил смс с пожеланиями успехов из пресненского Центра международной торговли с торжества по случаю 75-летия Бориса. И в ответ сразу прислал юбиляру собственные вирши, которые с удовольствием зачитал я и сохранил при себе:

   В статьях и памфлетах Бориса Рачкова
   Отточены фразы, разящее слово.
   К штыку приравнял он хозяйственный слог
   И даже ОПЕКу сплотиться помог.

   А для ЦРУ – он застрявшая кость:
   Сманить и купить его не удалось…
   Да можно ль поверить, что семьдесят пять
   Борису Рачкову, кто юным под стать.

Сальдо подлинной дружбы

   Была зима. На Клязьминском водохранилище лёд. Морозец под 20 градусов. Приехавшие сюда в пансионат Борис и его друг Владимир Рахманин пошли прогуляться по замёрзшей водной глади. В дублёнках тепло. Вечерело. Полынья возникла под ногами внезапно. Шедший чуть впереди Володя мгновенно ушёл под лёд. Сразу отяжелев из-за взмокшей шубы, выныривал лишь на какие-то секунды, но как бывший военный матрос успевал отрывочно бросать команды «пехоте»: «Распластайся по льду, не дёргайся! Протяни руку! Плавно отползай назад!» На сцепке из двух рук Володя, то и дело уходя с головой под воду, крушил другой рукой тонкие края льда, пока по везде проступившей воде не отползли оба на крепкий лёд. Борис лёжа тянул его на себя, хотя вода была и под ним. Порой чувствовал себя тоже уходящим под лёд. Но в мозгу билось: «сам погибай, а товарища выручай!».
   В конце концов выбрались на более прочный лёд и сначала ползком, потом на полусогнутых побежали к берегу. Выпрямились лишь на берегу, и сразу же одежду сковал мороз.
   Их усиленно высматривал из окна пансионата третий товарищ по номеру, коллега по работе Анатолий Ларкин. Он уже накрыл на троих шикарный ужин и, увидев друзей, не мог уразуметь, почему парочка не торопится, шествует как-то вразвалку на негнущихся ногах. Вошли в номер под звон своих ледяных доспехов. Едва успев принять от товарища по живительной стопке водки, содрали с себя задубевшую одежду, укутались в простыни, как в римские тоги, и со звенящими манатками «на прицепе» прыгнули в володину «волгу». Помчались к нему домой. Первый же пост ГАИ, оторопев от вида полуобнажённых водителя и пассажира с душком спиртного, готов был арестовать их, но узнав истину и серьёзность их положения, радировал всем постам давать чудакам на белой «волге» зелёный свет вплоть до площади Гагарина, где жил Володя.…
   В своём возрасте Борис Васильевич, пожалуй, уже имеет право утверждать, что многие наши жизненные поступки в молодости, эмоциональные и духовные порывы так или иначе дают знать о себе в будущем. Особенно то, что было посеяно общесоюзным энтузиазмом 50-х годов, романтикой 60-х с покорением казахской целины, созданием грандиозной Байкало-Амурской магистрали, Байконура, Сибирского Академгородка и подобных эпохальных комплексов.
   Сотрудничая с «Московским комсомольцем», Борис как-то написал о группе пытливых студентов 3-го курса Технологического института им. Баумана, которые изобрели и успели внедрить на нес кольких электровозах небольшое усовершенствование. Один из тех будущих инженеров Гуковский Георгий, по-свойски Гоша, подружился с начинающим автором. Юный изобретатель бывал не в ладах с мачехой, на которой отец, прославленный генерал-лейтенант от артиллерии, женился в войну, оставив маму Гоши, как это, увы, часто случалось в жестокие годы. Проживая теперь с отцом, сын порой покидал просторное семейное гнездо и по несколько дней предавался холостяцкой вольнице в съёмных и тесных «апартаментах» Бориса, тогда ещё именовавшегося среди друзей детским именем Лорик.
   Георгий оказался одним из застрельщиков студенческого движения в помощь строительству БАМА и освоению целины. Он и друзья не раз обсуждали «у Лорика» кандидатуры студентов, достойных стать членами их знаменитого на всю страну стройотряда бауманцев во главе со старшим сокурсником Борисом Пастуховым. Прокуренную ребячью обстановку часто облагораживали знакомые подружки. В одну из них, спортивную и боевую Ларису, довольно флегматичный Гоша влюбился всерьёз.
   И вдруг он пропал. Без предупреждения перестал появляться на посиделках. Лариса говорила с его товарищами по телефону очень скупо, потом перестала брать трубку. Тревога усилилась, когда к Борису в поисках сына явился сам генерал Гуковский, успевший поднять на ноги милицию, но безуспешно. Он и Борис стали разыскивать Гошу вместе, благо, под рукой служебная машина отца. Через сутки Борис предложил сузить круг поисков только районом Покровское-Стрешнево, где проживала Лариса. Там выяснилось, что она вот-вот выходит замуж за известного хоккеиста, чем, очевидно, и был морально подкошен наш студент. Судя по его гордому нраву, он мог и не пережить мук отверженного. Когда и у отца опустились руки, Борис принялся обшаривать чердаки вокруг дома Ларисы. Там-то в одном из чердачных закутков и был найден почти без чувств заросший, еле узнаваемый страдалец. Его, довольно крупного, к машине отца переносили несколько здоровых мужиков. Как потом выяснилось, даже этот всегда жизнелюбивый, активный, в общем-то сильный молодой человек, вдруг, оказался слабее искушения покончить с собой из-за неразделённой любви. Выпил, сам не помня сколько люминала, чтобы навек уснуть близ возлюбленной в ореоле романтики.
   Могучая в ту пору романтика великих строек и целины помогала выправлять души, эмоции, мысли миллионам молодых. Помогла и Георгию, которому позже хватало сил, хоть и с горькой иронией, но подшучивать над своими «страданиями молодого Отелло». Однажды он и его друзья возвратились со стройотрядовской страды воодушевлённые, с прави тельственными наградами, из которых самой высокой был удостоен обожаемый ими командир Боря Пастухов. Ему, Гоше и ещё кому-то из знатных стройотрядовцев даже оставили в личное пользование на какое-то время работавшие с ними за Уралом вездепроходные «газики». Ох, и помотались же на них друзья по Подмосковью, тогда совершенно свободному от личного автотранспорта. Но чаще «гудели» на просторной даче Гуковских в посёлке Трудовая, где Борис имел раз неосторожность повалить «газиком» соседский забор, благо, дружно восстановленный сразу общими усилиями.
   Жизнь вскоре разбросала питомцев оттепели по необъятному Советскому Союзу. Что осталось у Бориса «в осадке», кроме чувства породнённости с московской молодёжью его склада ума, понимания целей жизни? Наследие той поры всё больше отходило в прошлое под напором новых, часто не менее ярких впечатлений. Но это не мешало радоваться тому, как невысокий, скромный, но с каким-то железным стержнем внутри Борис Пастухов быстро вырастал в крупного общественного деятеля. Подлинную славу лидера нового поколения принесли ему славные дела на посту первого секретаря ЦК Комсомола. Газетная стезя Рачкова не раз выводила на пресс-конференции Пастухова в разных высоких инстанциях, но журналист считал не вправе отвлекать на себя драгоценное внимание молодого лидера, который мог и не помнить давнего крушителя дачных заборов.
   Примерно через треть века, уже в перестройку, Бориса Рачкова назначили главой небольшой делегации журналистов в Милан на заседание Итало-Российской торговой палаты. И вдруг, при вылете из Шереметьева обнаружилось, что выездной документ «главы делегации», которому предстояло первому выступить в палате, оформлен был техническими работниками с ошибкой. Делегация улетела. Рачков остался в аэропорту с мизерной надеждой быстро уладить недоразумение. Единственным шансом была бы прямая помощь МИДа. И здесь Рачкова осенило, что заместителем министра иностранных дел работал тогда Борис Пастухов. Застрявший в аэропорту пассажир подсказал по телефону своему главному редактору Юрию Якутину позвонить именно этому заму министра и попросить об оперативном содействии.
   Неизвестно, как всё проворачивалось в МИДе, но результат сказался незамедлительно, что удивило даже видавших виды пограничников аэропорта. Через несколько часов «отбившегося от стаи» весело встречали советские и итальянские коллеги в одной из миланских гостиниц. А сам он перед сном вдоволь поразмышлял о преемственности случайного и закономерного в жизни. Не сведи Бориса судьба с Георгием в 60-х годах прошлого века, не окажись он в кругу молодых преобразователей державы, то не была бы ли скомкана журналистская миссия Рачкова в Италию накануне XXI века…
   У Бориса часто не хватает слов, чтобы выразить глубочайшую признательность одному из друзей в ТПП РФ Сергею Викторовичу Бакаеву, работающему в сфере связей Палаты со СМИ и общественностью. Здесь дело коснулось самого дорогого, что есть у Бориса Васильевича и его супруги – их дочери Аллы. Ученица средней школы с углублённым изучением английского языка, она ближе к выпуску стала вынашивать мысль об учёбе в Институте международных отношений. Зная, сколь важным при поступлении туда является наличие трудового стажа, она упорно стала искать возможности работать. Сначала попробовала себя в роли помощницы ученикам младших классов в постижении английского языка. Потом попросила родителей подыскать нечто более солидное. Они не могли нарадоваться, как их чадо решительно следует привитому ей духу трудовой самостоятельности. Здесь и проявилась впервые дружеская верность Сергея Бакаева. Он порекомендовал Аллу на беспокойную, но настоящую работу в издательстве по выпуску рекламной продукции, где люди работали в тесном взаимодействии с иностранными фирмами по стандартам выпускников МГИМО.
   Первым серьёзным делом жизни самой Аллы, которое она и реализовала успешно, стало поступление в Московский Государственный институт международных отношений. Старшие в семье изначально склоняли её к юридическому факультету. Но в ключе свойственной ей самостоятельности она поступила на факультет международных экономических отношений, сама выбрала себе как дополнительную специализацию маркетинг и внешнеторговую рекламу. Усердно училась все студенческие годы. Семье в конце концов оставалось только соглашаться с такой самореализацией. Действительно, выбранное дочерью направление было для молодёжи её круга весьма интересным, многообещающим. В том, что она не ошиблась в выборе, доказала её успешная работа после МГИМО именно в качестве международного экономиста с блестящим знанием английского и с углублённой специализацией по международному маркетингу и рекламе.
   Что же касается дружественной связки Рачков-Бакаев, то она ярче всего проявилась в 1991 году в дни августовского путча против демократической России. Алла работала недалеко от Белого дома, где разворачивались драматические события в присутствии танков, бронетранспортёров, автоматчиков с передёрнутыми затворами и взведёнными курками. Всё вокруг оцеплено, ходу ни туда, ни оттуда. Родители на даче. А здесь, в гуще тревожных событий находится недавно получившая паспорт в аккурат энергичная девушка-красавица, преисполненная желанием воспользоваться правом выбора, что появилось у граждан демократической России. Кстати, как стало известно много позже, там же сутками дежурил на страже демократии у Белого дома незнакомый ей студент Дима Бирюков, ставший потом её мужем, и они романтично считают себя помолвленными ещё в дни «провалившегося не без их участия путча».
   Семья волновалась, как никогда. Мобильников толком ещё не было. А вызволять единственное неугомонное чадо надо немедленно. Это мог сделать лишь работавший там совсем рядом Сергей Бакаев. Когда Борис Васильевич дозвонился до него из области, тот, оказывается, и сам был уже озабочен проблемой, даже нашёл маршрут для выхода из военизированной зоны. По нему он и провёл девушку до спасительного трамвая. Она же и сегодня с волнением вспоминает то бравое время с перестуком трамвайных колёс под лязг танковых гусениц…
   Подлинная взаимовыручка помогла однажды Борису и в трудностях, возникших вокруг одного из самых родных ему людей – племянницы Оли. Она после Ставропольского мединститута и нелёгкой отработки распределения в условиях ваххабитской вакханалии на Северном Кавказе совсем в духе её пытливой натуры прибыла в Москву. И подлечиться, и ознакомиться с величием и красотами столицы. Но не без надежд, по-девичьи радужных, правда, с твёрдым намереньем «лишний раз не докучать дядюшке».
   Был у дяди Бори среди многочисленных неизвестных ему читателей-почитателей некто Аркадий Богораз, далёкий родственник известной правозащитницы. У него был свой путь творить добро людям, ему чем-то симпатичным. Долго работал в авторитетной и влиятельной тогда «Медицинской газете». Потом, с началом перестройки создал при издательстве «Московская правда» свою бизнес-газету для изготовителей и покупателей лекарств, медтехники. Дело вышло доходным.
   На одном из семинаров для СМИ в Торгово-промышленной палате, где присутствовал и Рачков, Аркадий в выступлении высоко отзывался о его публикациях, «помогающих грамотному развитию нашего начинающегося бизнеса». Познакомились. В силу искренней жажды творить добро Аркадий потом предлагал заняться бизнесом и Борису, готов был «безвозмездно подарить первоначальный капитал на собственное дело». Но становиться бизнесменом обозреватель считал для себя уже поздноватым.
   И вдруг возникла драматическая, почти трагическая коллизия, из которой Рачкову без срочной помощи верных людей выйти было почти невозможно. Дело в том, что жизнь племянницы в огромном городе при неустроенности быта ввергла её в опаснейшую болезнь. Дядюшке племянница раньше если и жаловалась, то как бы в шутку, утаивая серьёзность ситуации. Но вот настал момент, когда всё обретённое ею в столице назвала дяде по телефону сквозь слёзы «местом между жизнью и смертью».
   «Богораз!» – застучало в голове Бориса Васильевича. Вот когда настал час Аркадия сотворить добро, а может и чудо! Невысокого роста крепыш, он словно добрый гном предстал перед Борисом по звуку тревоги. За считанные минуты развернул бурную деятельность, обзвонив всех и вся. Главный редактор «Медицинской газеты», выяснив в какой больнице пациентка Кобозева Ольга, выдал звонки с просьбой обеспечить ей лучший уход. Когда Борис с Аркадием прибыли туда, измождённая племянница тревожно спала в чистой палате и уюте, хотя несколько часов назад, по словам медсестёр, они у кровати «этой тяжёлой» в коридоре уже гадали, когда надо бы её везти «прямиком в морг»…
   Все попытки Бориса Рачкова выразить Аркадию Богоразу глубочайшую признательность гасились о его доброе, трогательное пожелание, чтобы «женское население Москвы приросло, наконец, твоей замечательной племянницей». К счастью близких, приросло.

Терпение и труд…

   Параллели с великими всегда рискованны, но на многих действуют вдохновляюще. Кстати, к стимулятору «на великих равняйсь!» прибегали и многие его друзья. Борис искренне проникался, например, упорством и самоотдачей, с которыми продвигались по жизни ставропольский суворовец Юрий Гудков с его мечтой стать, как Чкалов, лётчиком-испытателем, ставший им и Героем Советского Союза. Или суворовец Леонид Шевченко, вознесённый в военачальники при умелом руководстве отпором вооружённой китайской провокации на Даманском. А земляк Юрий Жданов, ставший видным общественным деятелем? Или недавний сослуживец по школе кремлёвских курсантов Виктор Тютюнов, достигший в дипломатии посольского ранга. Или референт, позже глава протокольной службы Министерства внешней торговли СССР Владимир Рахманин. Он, кстати, выпустил в 2009 году книгу «Исповедь начальника протокола», которую читатели приняли как один из образцов современной мемуарной литературы. Эти и другие ребята из ближнего круга Бориса умели в любую погоду «и за плугом походить, и плоды трудов своих показать»…
   У первопроходца внешнеторговой пропаганды и контрпропаганды источники для написания статей всегда были в голове и на рабочем месте. С очередной статьёй засиживался нередко за полночь в Союзнефтеэк-спорте, и позже в редакциях. Если ночью на 12 этаже по левой стороне высотки на Смоленской вплоть до 70-х годов светилась пара угловых окон, значит, там работал наш комментатор. Это даже дало одному из друзей повод написать стихи, вскоре ставшие популярной песней, правда, адресованной девушке: На двенадцатом этаже не погасло твоё окно…
   Ночной маячок частенько притягивал ставшего верным другом Владимира Рахманина, референта, позже руководителя протокольной службы Министерства внешней торговли. Он после очередного организованного им ужина для иностранных делегаций в ресторанах «Прага», «Националь» или «Метрополь» возвращался домой на служебном авто поздно вечером часто мимо высотки. Охрана пропускала его в здание в любое время. Догадываясь, кого протокольщик так поздно опять идёт навестить, наказывала: «И предайте этому вашему эксперту, что если будет засиживаться в нарушение инструкции, запрём его там до утра или спровадим в чулан для нарушителей».
   На полуночных посиделках друзья-коллеги не раз обсуждали возможные статьи по проблемам, для решения которых протокол в ближайшие дни принимал из-за рубежа известных, влиятельных в мире бизнеса фигур. Распоряжением руководства обозреватель Рачков был включён теперь во многие мероприятия с иностранными гостями. Это мог быть, например, американский миллиардер Арманд Хаммер, который ещё молодым человеком получал заказы для своего бизнеса по протекции Ленина. Или итальянский сенатор, организатор национальной промышленности Италии Энрике Маттеи. Или сопредседатель Совета по торгово-экономическому сотрудничеству США-СССР Майкл Форрестол, особенно интересный тем, что стал рьяным сторонником добрых американо-советских отношений в самый разгар холодной войны – как бы во искупление несчастной судьбы отца, ставшего трагической жертвой именно этой войны: Майкл был сыном того обезумевшего министра обороны США Форрестола, который с криком «русские танки идут» выбросился из окна небоскрёба…
   Дежурный милиционер, поднявшись часа через полтора в кабинет на 12 этаже, мог застать картину: эксперт корпит над рукописью, а «недремлющее око» министра Патоличева Владимир Рахманин спит калачиком на сдвинутых столах. Вместо подушки пишущая машинка, обмотанная шторами. Работа в протоколе всегда нервная, зачастую как бы без конца и начала. Референт недосыпал и пользовался любой минутой «прикорнуть». А где хоть часок «покимарить», как не там, где никто в мире не найдёт, не побеспокоит? Сквозь сон: «Капитан, дежурство кончил?» «Да, заступает другая смена». «Борь, я от усталости никакой, распорядись». Эксперт доставал из саквояжа референта красивую фигурную флягу. В ней как штатной принадлежности человека из протокола «всегда было». Наполнялся фужер. Потом милицио нер подобревшим тоном советовал всё же «выматываться поскорей, иначе вас повесят на меня». Высотка – объект режимный, к тому же весь центральный корпус с 7-го этажа и выше занимало Министерство иностранных дел СССР с суровым главой, членом Политбюро ЦК КПСС Андреем Громыко.
   В общем, успехи по работе давались не сами собой, а ценой непрестанного труда, даже здоровья. Разговор о пренебрежении Бориса да и многих его коллег собственным здоровьем, был бы неполным без упоминания, например, о том, что в пору работы в «Экономической газете» в 80-х годах его дважды срочно увозили в больницу с сердечными приступами. Один раз сделал это работавший в редакции с Борисом над своей статьёй Володя Рахманин. Видя схватившегося, вдруг, за сердце и побледневшего Бориса, он тут же по телефону связался с хорошо знакомым врачом первоклассной больницы в Волынском, расположенной недалеко от Смоленской площади на бывшей ближней даче Сталина, отвёз друга туда, сдав его в надёжные руки. Врачи потом говорили: опоздай пациент на 10–15 минут и было бы поздно.
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →