Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Температуру 71°С обычный человек выдерживает в течение 1ч.

Еще   [X]

 0 

На Афон (Зайцев Борис)

В книге собрано почти всё, написанное Б. К. Зайцевым в связи с его пребыванием в Греческой республике и на Святой Горе в апреле-июне 1927 г. Путевые очерки «Афон» воспроизводятся с учетом всех трех авторских редакций текста, впервые публикуются две тетради дневниковых записей и множество зарисовок автора. Фотографии посетившего Афон в 1928 и 1930 гг. швейцарца Фредерика Буассона позволяют читателю увидеть малодоступный мир Святой Горы таким, каким застал его Б. К. Зайцев. В приложении помещены очерки видных деятелей Русской Зарубежной Церкви из довоенных номеров газеты «Православная Русь».

Год издания: 2013

Цена: 220 руб.



С книгой «На Афон» также читают:

Предпросмотр книги «На Афон»

На Афон

   В книге собрано почти всё, написанное Б. К. Зайцевым в связи с его пребыванием в Греческой республике и на Святой Горе в апреле-июне 1927 г. Путевые очерки «Афон» воспроизводятся с учетом всех трех авторских редакций текста, впервые публикуются две тетради дневниковых записей и множество зарисовок автора. Фотографии посетившего Афон в 1928 и 1930 гг. швейцарца Фредерика Буассона позволяют читателю увидеть малодоступный мир Святой Горы таким, каким застал его Б. К. Зайцев. В приложении помещены очерки видных деятелей Русской Зарубежной Церкви из довоенных номеров газеты «Православная Русь».


Борис Зайцев На Афон

   © Издательство «Индрик», 2013
* * *

Афонские дневники и странствие Бориса Константиновича Зайцева (апрель – июнь 1927 года)

   Немногочисленные русские обители, располагавшиеся в пределах прежних русских губерний и чудом уцелевшие после катастрофы 1917 года, в течение десятилетий оставались средоточием русской церковной жизни в свободном мире. В различных государствах возникали и новые русские монастыри, часто очень недолговечные. Можно назвать лишь два монастыря, созданных русскими беженцами в межвоенные годы и оставивших значительный след в истории русского православия и отечественной культуры, – Иноческое типографское братство в селении Ладомирова в Чехословацкой, затем – в Словацкой республиках и Богородице-Казанский мужской монастырь в Харбине, на территории Великой Маньчжурской империи.
   Прежние же – знаменитая Успенская Почаевская Лавра, Мелецкий и другие монастыри в Республике Польша, Валаамский, Коневецкий, Трифоно-Печенгский и Линтульский монастыри в Финляндской республике, Печерский и Пюхтицкий монастыри в Эстонской республике, Свято-Духов монастырь в Литовской республике и многочисленные обители в Бессарабии – не имели в эти годы возможности активно окормлять русских изгнанников как в силу оскудения людьми, так и по причине политических обстоятельств и своей географической отдаленности от основных центров расселения русских беженцев.
   Целое русское государство, раскинувшееся вдоль линий Китайской Восточной Железной Дороги, служащие которой, жившие в полосе отчуждения, не подпадали под действие местного законодательства и полностью сохраняли традиционный уклад жизни, существовало достаточно обособленно от европейских центров русского рассеяния. Русские владения в Святой Земле оставались в управлении Императорского Православного Палестинского Общества, формально подконтрольного архиерейскому синоду Русской православной церкви заграницей, а русские обители на Афоне, защищенные принадлежностью к Вселенскому Патриархату, продолжали свое традиционное существование, лишившись, впрочем, всяческой помощи из России, ибо их имения и иная собственность там оказались конфискованы в пользу большевистского государства. При этом Афонские русские обители оставались наименее труднодосягаемыми для посещения русскими беженцами, поскольку греческое правительство ограничивало их паломнические поездки не столь усердно, как делали это вчерашние подданные Русской Короны в прежних Царстве Польском, Великом Княжестве Финляндском и прибалтийских губерниях.

   Сам Борис Константинович Зайцев единственным поводом к посещению Святой Горы неоднократно называл встречу с приехавшим с Афона и уже знакомым ему по литературному творчеству князем Димитрием Алексеевичем Шаховским:

   «Года три тому назад встретил я в Париже молодого иеромонаха, которого знал еще в миру. Он побывал на Афоне, под влиянием посещения и принял монашество. Как раз перед встречей с ним, я от нескольких лиц слышал об Афоне. Захотелось расспросить и у него.
   Он улыбнулся, слегка застенчиво.
   – Я страшно занят, и через три дня уезжаю в Югославию.
   – Ну, а все-таки.
   Он несколько задумался.
   – Вот разве послезавтра, перед литургией, только это рано… встанете ли вы? надо быть уже в половине восьмого у нас…
   Я не люблю рано вставать. Но тут сразу согласился.
   И в условленный час – парижским зимним утром, сине-туманным, шел узким проходом Сергиева Подворья, мимо образа преп. Сергия в аудиторию под церковью. Иеромонах встретил меня там.
   Мы сидели на студенческой парте в полутемной аудитории, уединенно и негромко беседовали, т. е. говорил он, а я слушал. Разговор длился не более получаса – до звонка к литургии. Но какие-то слова, те самые, сказаны были.
   Князь Д. А. Шаховской прибыл на Св. Гору 3 (16) июля 1926 г. и остановился в Пантелеимоновом монастыре[2]. Судя по его письму матери, уже 17 (30) июля игумен Мисаил согласился его постричь, отложив утверждение этого своего решения до получения согласия еп. Вениамина (Федченкова)[3], бывшего духовником молодого князя. «За эти две недели, что я тут, – ходил в Карею, выправлять паспорт. Из Кареи прошел в недалеко оттуда лежащий Андреевский скит, оттуда несколько келий навестил, в частности – келью схимника Вениамина, пустынника, к которому мне дал письмо о. Алексей; потом побывал, в сопровождении о. Вениамина, в Ильинском скиту, который хотя и не так велик, как Андреевский, но тоже скорее похож на монастырь, чем на скит. В общем – посетил уже русский Афон. В греческих монастырях еще нигде не был, – скоро пойду и к их святыням»[4]. 23 августа ст. ст. «в 3 [5]/2 часа ночи, в одном из малых Афонских храмов, храме Введения Пресвятой Богородицы во Храм, был пострижен в первый иноческий чин, и наречен Иоанном – (память: 26-го сентября). Постригал отец архимандрит Кирик, одежду благословил Игумен – отец Мисаил»[6], а уже в среду 22 сентября н. ст., проделав путь пароходом из Пирея в Марсель и поездом до Парижа, новопостриженный инок Иоанн прибыл на Сергиево Подворье и в тот же день отправился в Канны вместе с еп. Вениамином, намереваясь возвратиться на Подворье к началу занятий, то есть к 15 октября[7]. В субботу 4 декабря н. ст. 1926 г. митрополит Евлогий (Георгиевский) постриг монаха Иоанна в мантию[8], а 2 (15) декабря он был рукоположен митрополитом Евлогием во иеродиакона в соборе св. Александра Невского на ул. Daru[9]. Этим двухмесячным пребыванием и ограничивался афонский опыт человека, столь очаровавшего Зайцева своим рассказом о Святой Горе.

   Организация этой поездки потребовала, по собственному признанию Зайцева, не свойственных ему усилий, поскольку для семьи, ежемесячный бюджет которой немногим превышал две тысячи французских франков, расходы требовались действительно значительные: «я, не имея ни копейки денег и не отличаясь, вообще, расторопностью, вдруг проявил энергию и выпросил у „Последних Новостей“ аванс в 5000 фр. на поездку. [Мне их не хватило, назад возвращался в трюме какого-то cargo греческого. Вера с Наташей сидели тоже без гроша, но все обошлось благополучно. Значит, была на все это не одна наша воля]». Зайцев не получал фиксированного жалованья в каком-либо из периодических изданий эмиграции, и его доходы складывались из гонораров от напечатанного в «Последних новостях» и небольшой суммы, доставлявшейся ему в числе некоторых избранных русских литераторов-эмигрантов правительством Чехословацкой республики. Позже, после писательского съезда в 1928 году в Белграде, подобное пособие начало выплачивать правительство Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев[10].

   Митрополит Евлогий. 1928 г.

   Группа русских литераторов после приема королем Югославии Александром I. Белград, октябрь 1928 г. Слева направо: В первом ряду: М. Н. Могилянский,?. А. И. Ксюнин. Вас. В. Немирович-Данченко. Б. К. Зайцев. Во втором ряду: Жуков,? В. Ф. Зеелер, А. А. Боголепов.

   Дочь писателя, Ната лья Борисовна Зайцева-Соллогуб называла нам иную, по ее мнению главную, причину столь необычного путешествия. За год до поездки на Святую Гору Борис Константинович близко подружился с жившей в Шавиле супругой генерал-майора Корпуса жандармов А. И. Спиридовича[11] Маргаритой Александровной, встречи с которой быстро привели к взаимной симпатии и стали практически ежедневными. По словам Натальи Борисовны, Вера Алексеевна Зайцева тяжело переживала сложившуюся ситуацию. В это время Борис Константинович написал, возможно, самый изящный из созданных им текстов – эссе «Моя жизнь и Диана», посвященный столь частым свиданиям с Маргаритой Спиридович. Этот текст был передан Зайцевым в редакцию «Последних новостей» накануне отъезда в Грецию и появился в газете под заголовком «Диана» во время его пребывания на Афоне[12].
   Наталия Борисовна полагала, что, не имея близких друзей и не решаясь обратиться за советом к кому-либо из знакомых ему лиц духовного звания, Борис Константинович направился на Святую Гору не за литературными впечатлениями, а именно в надежде разрешить эту тяжелую неопределенность[13].

   Публикуемые две тетради путевых записей, сделанные в дни поездки по Греции, и письма, посланные Борисом Константиновичем жене и дочери, позволяют достаточно подробно реконструировать маршрут его странствия:

   29 апреля 1927 г. автор выехал из Парижа в Марсель[14].
   30 апреля выехал из Марселя и прибыл в Пирей 4 мая. 4–10 мая находился в Афинах.
   10 мая выехал из Афин в Салоники, куда прибыл в 6 часов утра 11 мая.
   12 мая (н. с.) 1927 года, утром, прибыл в Афонский порт Дафни, где его встречал монах Петр. За два с половиной часа, миновав монастырь Ксиропотам, верхом спустился в Карею, где ему отвели комнату в кунаке Пантелеимонова монастыря. Здесь случились его первые афонские знакомства с оо. Миной и Иваном. Последний повел его в полицию для получения свидетельства на пребывание на Св. Горе. Позже о. Мина сопровождал писателя в Протат, где было получено разрешение на посещение обителей и занятия в библиотеках. К вечеру Зайцев добрался до Андреевского скита, где и заночевал.
   13 мая, осмотрев скит и Собор, в сопровождении монаха Харалампия направился в Карею, где осматривал сам городок и Собор, уделив особенное внимание фрескам М. Панселина. В 2 часа дня с о. Стратоником вышел из Кареи, вместе они добрались до железного креста, откуда Зайцев продолжал путешествие самостоятельно. Сбившись с пути у Нагорного Руссика, он пришел в Пантелеимонов монастырь только к 5 часам вечера.
   14–16 мая находился в Пантелеимоновом монастыре, знакомясь с братией, занимаясь в библиотеке при содействии библиотекаря иеромонаха Иосифа и готовясь к исповеди у духовника о. Кирика. 15 мая познакомился с о. Софронием (Сахаровым). 17 мая в 7 часов утра вместе с иеромонахом Пинуфрием (Ерофеевым), иеромонахом Василием (Кривошеиным) и немецким туристом вышли на лодке в монастырь Григориат, где посетили Собор Св. Николая. Затем направились в Карулю, где общались с пустынником иеросхимонахом Феодосием (Василием Матвеевичем Харитоновым, 1869–1937). После поднялись в горы, ночевали в келлии св. Георгия.

   Париж. 1926 г.

   18 мая направились пешком в Лавру св. Афанасия. Осмотрев ее, выехали на лаврской лодке в Иверон, где Зайцев особо хотел поклониться чудотворному Иверскому образу Богородицы, который очень почитал еще со времени жизни в Москве. В лодке отправились затем в монастырь Пантократор, где ночевали.
   19 мая, осмотрев с утра Собор и библиотеку Пантократора, отправились на лодке в монастырь Ватопед. Прошли на лодке келию св. Артемия и Воздвижения Креста, монастырь Каракалл, особенно отметил Зайцев Пирг монастыря Каракалл, Милопотам – дачу Лавры.
   20 мая. О событиях этого дня записи отсутствуют.
   21 мая вернулись в Пантелеимонов монастырь, где Зайцев оставался до 23 мая, занимаясь в библиотеке.
   23 мая вместе с о. Виссарионом отправился в Новую Фиваиду, миновав на лодке монастыри Ксеноф и Дохиар. Посетили пустыньку о. Игнатия. Ночь провели на фондарике Фиваиды.

   Сидят (слева направо): архимандрит Кирик, архимандрит Тихон (Троицкий). Стоят: монах Василий (Кривошеин), Димитрий Шаховской, монах Софроний (Сахаров). В Свято-Пантелеимоновом монастыре. 1926 г.

   24 мая вместе с монахом Петром поднялись на гору в пустыньку о. Нила, затем были в пустыньке о. Ильи, из-за непогоды вновь ночевали, вернувшись на фондарик Новой Фиваиды.
   25 мая после обеда отправились на лодке обратно и три с половиной часа спустя были в Пантелеимоновом монастыре.
   26 мая работал в библиотеке Пантелеимонова монастыря, фотографировался с о. Пинуфрием (Ерофеевым) у монастырского фотографа о. Наума. Посетил лесопилку, где познакомился с молодым монахом Владимиром, эмигрантом из России. Вечером совершил прогулку в Дафни, беседовал с монахом Иосифом, осматривал помещения монастыря. Составил план будущей книги, посвященной Св. Горе.
   27 мая работал в библиотеке, с оо. Виссарионом и Марком осматривал монастырь и монастырскую гробницу.
   28 мая работал в библиотеке, беседовал с оо. Софронием (Сахаровым), Иосифом, духовником архим. Кириком (Максимовым), Иосифом – библиотекарем.
   29 мая завершил написание трех очерков о морском плавании из Марселя в Пирей и о пребывании в Афинах, вечером уехал с Афона в Салоники.
   30 мая – 5 июня находился в Салониках и в Афинах. 5 июня выехал из Греции в Марсель на пароходе.
   Газетный репортаж[15] Шарля-Андре Груаса, отправившегося в Грецию в качестве корреспондента газеты «L’Inde'pendance Belge», сохранил нам имена некоторых спутников Зайцева, которых принял на борт в Марселе пароход «Патрис II» греческой судоходной компании. В их числе Габриэль Буасси – знаменитый автор книги «De Sophocle `a Mistral» и автор идеи возжжения вечного огня у могилы неизвестного солдата на площади Звезды в Париже, Марсель Буланже, снискавший громкую славу романом «L’Amazone blesse'e», еще один популярный автор газеты «L’Inde'pendance Belge» Андре Билли, только что завершивший свою «Историю современной французской литературы», Эжен Марсан, литературный критик «LAction francaise», автор почти десятка романов и многих сборников литературных и исторических очерков, Марио Мёнье, известнейший переводчик древнегреческих авторов и исследователь их творчества, блестящий хроникер Пьер Плесси, а также голландский археолог Ликуди с женой бельгийкой, какой-то бывший министр в правительстве Е. Венизелоса, несколько англичан и студентов. Можно допустить, что Зайцев ничего не знал о своих известных спутниках, во всяком случае, на страницах его записей и писем сохранилось упоминание лишь о Ш.-А. Груасе.

   Архимандрит Кассиан Безобразов, о. Василий Кривошеин и один из немецких исследователей. Фото из книги: «Mu¨nchsland Athos». Mu¨nchen, 1945. S. 231.

   Путь в Грецию, пребывание в Афинах и путешествие по Святой Горе нашли отражение в ряде очерков Зайцева. Первые три были написаны в Пантелеимоновом монастыре и посвящены пути на Афон. Первоначально предполагавшаяся посылка записей дорожных впечатлений из Греции в редакцию «Последних новостей» для скорейшего печатания не удалась как из-за затрудненного почтового сообщения со Святой Горой, так и по причине большой загруженности самого путешественника.

   Общий вид марсельского порта

   Впрочем, в намерении написать книгу о Св. Горе Зайцев утверждается лишь по мере знакомства с афонскими насельниками и обителями: «Вообще же надо сказать, что эта поездка совсем особенная, она как-то не „для удовольствия“, но дает и еще даст оч.[ень] много. Не знаю, как буду писать книжку, это еще неясно, и тоже несколько тревожит. То, что читаю здесь, из библиотеки, очень мало приносит – это все штампы, хотя писано иногда прекрасными людьми», – сообщает он супруге 16 мая. А после исповеди у о. Кирика и задушевной с ним беседы прибавляет вечером того же дня: «Нынче мне кажется, что, м.[ожет] б.[ыть], с Божьей помощью, я и сумею написать об Афоне»[16].
   Возможно, именно это письмо уже неделю спустя Вера Алексеевна читает митрополиту Евлогию: «Под Николин день, после всенощной, в Шавиле читала Борино письмо Владыке с Афона, он очень волновался. – Он никогда не был на Афоне […]», – сообщала она Вере Буниной 11/24 мая 1927 г.
   Две недели спустя Зайцев определенно сообщает Вере Алексеевне: «Писать буду об Аф.[оне], кажется, много. Есть о чем. Уже составил приблиз.[ительный] план книжки»[17].
   Этот предварительный план описания путешествия по Святой Горе (он несколько отличается от окончательного плана книги «Афон») был составлен, возможно, уже 26 мая:
   «Афон.
   Встреча.
   Что такое Афон?
   Мой первый день.
   Русский мон.[астырь] св. Пантелеймона.
   Люди Афона.
   Путешествие – Каруля, Лавра, Иверон, Пантократор, Ватопед.
   Жизнь монастыря – русск.[ого] и греческого.
   Душевная настроенность.
   Святые Афона.
   Мученики.
   Русские старцы XIX века.
   Второе путешествие – еще о послушниках Афона.
   Природа и пейзажи Афона.
   Искусство на Афоне.
   Смысл Афона для мира и смысл мира для Афона»[18].
   Краткие выписки из многих исследований по истории Афона, переводы греческих слов и выражений, тщательные записи об особенностях быта и повседневном распорядке жизни[19] русских обителей сохранились во второй записной книжке «Афон», лишь отчасти заполненной собственно дневниковыми записями, впервые печатаемыми в настоящей книге.
   Описанию самого афонского странствия Зайцев посвятил одиннадцать очерков, подготовленных уже в Париже по материалам дневниковых записей, с включением двух историко-агиографических экскурсов, основанных на сведениях, которые были извлечены писателем из книг библиотеки Пантелеимоновой обители.
   В составленной из этих одиннадцати очерков книге «Афон» автор не нарушает действительной последовательности своего маршрута, что легко установить при сличении содержания дневниковых записей и глав книги. Восемь лет спустя, работая над описанием другого своего путешествия – в Финляндскую республику и в Спасо-Преображенский монастырь на острове Валаам на Ладожском озере, Зайцев будет допускать некоторые отклонения от действительной последовательности знакомства с островом.
   Другим источником к описанию афонского путешествия являются подробнейшие письма Зайцева к супруге и дочери в Париж. Только сопоставление всех этих документов, отчасти известных[20], отчасти публикуемых впервые, позволяет, наконец, составить достаточно полную картину событий этого незаурядного для русского беженца странствия, совершенного в тот период истории русского Афона, сведений о котором сохранилось немного…
   За четыре года до приезда Зайцева на Святую Гору Пантелеимонова монастыря иеромонах Феодосий Харитонов составил подробнейшую «Историю русского на Афоне Свято-Пантелеимонова монастыря»[21], в трех главах которой рассказал обо всех этапах развития русского монашества вплоть до 1923 г., когда его работа и была завершена. Можно предположить, что Зайцев имел возможность ознакомиться с рукописью этого сочинения, хотя письменных свидетельств тому нам встречать не приходилось.
   После напечатания книги «Афон», оставшейся, заметим, самым невостребованным из его писаний[22], Зайцев много раз возвращался к теме истории и значения Святой Горы для современного мира. Почти все эти материалы собраны в настоящей книге.
   Работа над книгой «Афон» велась автором в очень тяжелый для русской церкви период и пришлась на время опубликования печально известной «Декларации» митрополита Сергия (Страгородского), усвоившего себе титул Патриаршего местоблюстителя в Москве. Будучи прин ципиальным и последовательным сторонником церковной политики митрополита Евлогия (Георгиевского), Зайцев, по-видимому, не допускал мысли о возможности подчинения церковной жизни русского рассеяния управлению из гнезда Третьего Интернационала и принял деятельное участие в составлении ответа на требование митрополита Сергия о признании советского государства: «Церковные распри очень расстраивают. Боря был у Владыки (19 челов.[ек] заседало). Это было очень интересно. Как всегда, Владыко прекрасно ответил[23] и поступил, как настоящий христианин»[24], – писала Вера Алексеевна Зайцева в Грасс В. Н. Буниной.
   Однако современные автору церковные нестроения не отражены на страницах «Афона», и Зайцев чрезвычайно деликатно рассказывает о событиях жизни на Святой Горе, лишь мельком упомянув об истории введения нового календарного стиля в Константинопольском патриархате и неудачной попытке насадить его в афонских обителях. И, хотя сами Борис Константинович и Вера Алексеевна продолжают придерживаться традиционного русского календаря[25], события афонского календарного противостояния, столь волнительные для русских и не только русских святогорцев, вовсе не нашли отражения в репортажах, составивших книгу Зайцева, как не упомянут даже и церковный раскол, порожденный календарной реформой в самой Греции. Восемью годами позже, рассказывая о жизни монастыря на о. Валаам, он не станет останавливаться на истории разделения братии на новостильников и старостильников, не дав читателю возможности почувствовать, сколь сильным потрясением стало введение нового календарного стиля для части мирян и духовенства в недавно еще русской Финляндской губернии.
   Один из немногочисленных исследователей творчества писателя, внимательно отнесшихся к книге «Афон», разглядел красивый символ уже в первых ее строках: «Б. К. Зайцев подчеркивает одну подробность своего приближения к Афону – своеобразное омовение. Через омовение проходят все ступившие на Святую землю, оно является своеобразным действом, которому подвергается путешественник, находясь у цели своего многотрудного пути. Паломник снимает обувь, и ему омывают ноги, после чего он босым входит в храм: „Над зеленоватым блеском волн взлетает веер брызг, нос «Керкиры» опускается, и меня обдает соленой влагой. Невольно опускаю голову и, когда поднимаю ее, вижу справа, далеко в море, еле выступающую в бледно-сиреневом дыму одинокую гору“»[26]. Письмо самого автора позволяет установить, что он, хоть и в обратном порядке, рассказывает о дейст вительных событиях первых мгновений встречи с Афоном: «12-го на рассвете, я взошел на палубу парохода „Ке'ркира“ (Корци'ра, по-русски), чтобы взглянуть на приближающийся Афон. Братец[27], Татуша, я вдруг увидел гору, едва выступавшую в легком тумане – такой грандиозной силы и величины, и такую островерхую, что в первый момент мне показалось, не облако ли это. Но в следующий – меня обдало брызгами. Я обтерся и продолжал смотреть, в восторге»[28]. Однако это чуть ли не единственная неточность в изложении последовательности событий путешествия. Дальше – почти хроника, строго документальный рассказ о виденном, слышанном, прочувствованном прикоснувшегося к невидимому извне миру Святой Горы.
   «Афон» Бориса Зайцева – это своеобразный путеводитель для непосвященного, приоткрывающий двери в мир благожелательной скромности, доверия, спокойствия и любви – всего того, что так часто не ценят, находясь дома, среди близких, и чего так недостает в изгнании.
   У читателя действительно не остается сомнения в том, что каждый из спутников автора – лодочник о. Петр, гостинник о. Мина или сопровождающий его в странствии о. Пинуфрий – спокойно и с достоинством продолжает начатое за тысячу лет до них монастырское делание, послушание, пресечь исполнение которого не удалось никакому из внешних потрясений. «На горе Афон земное кончается, начинается вечное, – отмечала Екатерина Таубер. – Давно ушедшие святые подвижники – современники»[29].
   Тихим, светлым, почти идеальным, хотя и живущим совсем рядом людям затаившейся в святогорской глуши прежней Святой Руси Зайцев резко противопоставляет современную ему Россию красную. На глазах автора Святая Русь в несколько лет обратилась в «сатанинский престол» – это самый устойчивый в творчестве Зайцева образ современной ему советской России, впервые возникший в дневниковых записях цикла «Странник» в связи с увиденным писателем в советском агитационном журнале «Прожектор» фотопортретом африканского «борца за свободу колониальных негров» Люниона, восседающего на древнем троне русских царей[30].
   Здесь стоит упомянуть, что в 1925 г. Борис Константинович заводит специальную тетрадь, озаглавленную «Остров»[31]. Это тетрадь для вырезок и выписок из газет и журналов, в которую писатель собирает свидетельства о шествии по России нового властителя – современного хама. Здесь и советские дипломаты с лицами закоренелых каторжников, и заселяющие великокняжеские имения беспризорники, и африканец Люнион, и изгоняемые из обителей монахи, и разрушаемый в Москве Страстной монастырь, и многое, многое другое. И это, наряду с Афоном и Валаамом, еще один остров, земля беззакония, страдания и всеобщего одичания: «Если бы пятьдесят лет назад сказали тебе, что твоя родина при твоей жизни не будет уже называться Россией, а СССР, то тебе показалось бы это кошмаром и ты не поверил бы – мало ли что приснится»[32]… У читающего тексты Зайцева не остается сомнений, что у этой земли нет настоящего и не может быть будущего: «…За время войны и революции […] самый грозный внутренний опыт был опыт раскрывшейся силы зла. Из-за удобного, мирного „прогресса“ выглянула трагедия. И дикое лицо человека-зверя. Мы его раньше не знали. Им навсегда убито прекраснодушие нашей молодости. Если с ранних лет глубоко было наше отвращение к насилию, крови, казням, то для зрелости выпало жить в кошмаре убийств и казней. Все это обратилось в повседне вность. […]
   Мальчишка-красноармеец, простой, „добродушный“, на площадке вагона близ Каширы. Улыбаясь рассказывал, как они воевали с белыми.
   – И попался тут один нам в плен. Глядим, а он поп. А туда же, воевать… Наши очень над ним забавлялись. Сколько хотели мучили. Ремни все ему из спины вырезали.
   Он сплевывал, затягиваясь цыгаркой. Весенний ветер полей каширских обдувал молодое – симпатичное! – лицо.
   – Очень долго с ним баловались. […]
   Некие „ремни“ вырезались также из нашей души, сердца, мозга. […]
   Что спасало, удерживало и утешало русского человека в бедствиях нашей эпохи – конечно, религия, сделавшая огромные завоевания в сердцах. Были целые месяцы и недели в Москве, в революцию, когда жить, дышать и не приходить в отчаяние можно было лишь в церкви. Когда на литургии можно было плакать с первого ее слова до последнего, и все-таки уходить облегченным, ибо безобразию, зверству, свирепости окружающего противополагался мир гармонии и любви. […] В самые страшные минуты самый факт существования Евангелия так же неопровержимо свидетельствовал о величии добра, как встающее солнце ежедневно доказывает неистребимость света»[33].
   В течение короткого времени Зайцеву довелось познакомиться с наиболее прославившимися впоследствии в русском рассеянии афонскими насельниками – иеромонахом Иоанном Шаховским, иеромонахом Василием Кривошеиным, иеромонахом Софронием Сахаровым. Знакомство же с о. Кассианом Безобразовым состоялось еще в Париже задолго до его пострига и последующего водворения на Святой Горе. Каждый из них, добровольно или в силу обстоятельств, избрал свой особенный путь, в дальнейшем протекавший и завершившийся вне Афона, однако начавшийся под покровом Святой Горы.
   Знакомство с о. Иоанном Шаховским и о. Кассианом Безобразовым продолжится до смерти писателя, а о. Софроний Сахаров будет постоянным корреспондентом приятеля Зайцевых доктора Сергея Михеевича Серова. Епископ Кассиан Безобразов станет одним из героев повести «Река времен» – последней значительной литературной работы Зайцева.
   Лето 1927 г. по возвращении с Афона Зайцевы провели в Париже. Именно в это время афонские записи и впечатления перерабатываются в очерки, ставшие затем главами новой книги: «Мы, т. е. Борух и я прожили изумительно тихое лето, – пишет Вера Алексеевна В. Н. Буниной в сентябре, – Во всем доме остались одни. Боря горевал, да и до сих пор горюет о Матери[34]. Много он работает, Афон еще будет в 3 или 4-х подвалах. Материально нам дико трудно. Проживали по 2 тысячи в месяц, а теперь с Наташенькой расходы»[35]. Однако в «Последних новостях» выходит еще только один афонский очерк – «Лавра и путешествие» (2 октября 1927 г.), на чем сотрудничество Зайцева с газетой прекращается.
   Сам главный редактор «Последних новостей» П. Н. Милюков, возможно, и хотел сохранить Зайцева для своей газеты. Во всяком случае, письмо его свидетельствует о переговорах с Зайцевым об условиях продолжения сотрудничества. Можно допустить, что не сам Милюков, а именно другие руководящие сотрудники редакции, названные в приводимом ниже письме, подвигли Бориса Константиновича на разрыв с газетой… 27 сентября 1927 г. Милюков писал:
   «Дорогой Борис Константинович,
   Хотя меня и считают самодержавным монархом в газете, но по вопросам бюджета я – монарх конституционный и, в ответ на Ваше письмо, должен обратиться за справкой к моему министру финансов, т. е. к Н. К. Волкову[36]. Разрешить Ваши вопросы смогу только после его справки. Из этого не следует, конечно, чтобы я лично был против Ваших предложений. С литературной стороны я против них ничего не имею. С Афоном ничего не поделаешь – пишите, как пишется. Мемуарно-беллетристический очерк тоже весьма приемлем.
   „Местом“, как Вы знаете, мы стеснены, а потому на этот счет отсюда никаких обещаний давать не могу: тут надо сообразоваться с другими моими министрами: внутренних дел (И. П. Демидов[37]) и – уже не знаю, как назвать министра, который в последней инстанции разверстывает материал и в обращении называется Александром Абрамовичем (Поляков[38]). Аванс у нас строго запрещен, и по этому поводу нужно всякий раз особое разрешение, а иногда и оборот с моими личными суммами. Н. К. свиреп по этому поводу и никаких резонов не принимает. Впрочем, может быть, понадобится общая законодательная мера. Все это решим по моем приезде в Париж, т. е. не позже 15-го октября.
   В статье Бердяева[39] я ценю, главным образом, его понимание внутри-русской психологии и правильную, на мой взгляд, расценку того, как мы, эмигранты, должны к этой психологии относиться. Что касается аргументации Бердяева, то, кроме сделанных в передовице оговорок, я мог бы сделать и другие, аналогичные Вашим. Но я не делаю из них того вывода, что требуемой Сергием подписки (в отрицательной форме) нельзя было давать. На этом основании пришлось бы осудить и вообще тактику Евлогия, – ибо ведь тогда „аполитичность“ для церкви и вообще невозможна.
   […]
   Искренне уважающий Вас
П. Милюков»[40].
   По словам Н. Б. Зайцевой, уход из «Последних новостей» был вызван прежде всего глубокой обидой Бориса Константиновича на отказ редакции предоставить его супруге небольшой аванс в период его пребывания в Греции. Так что вполне вероятно, что несогласие редакции увеличить построчную оплату стало лишь поводом к прекращению сотрудничества…
   Письмо Милюкова, однако, действия не возымело, и Вера Зайцева сообщала Вере Буниной: «Верун! Пока я тебе писала письмо, у нас произошло событие. Боря будет писать в „Возрождении“! „Послед.[ние] Новости“ отказались платить по 1, 50 с. А по 1 fr. Боря больше писать не будет. Думали, думали, да и решился Боря. Не знаю, но у меня нет чувства, что это неправильно. К Струве[41] он никогда не был близок, единственно, что Боре неприятно относительно Ивана, но Ваня-то ушел опять-таки из-за Струве. „Возрождение“ осталось „Возрождением“, ну а Гукасов[42] с первого дня был „Гукасов“. Теперь, Бог даст, не будет вечера, довольно благотворительности. Все надоело»[43].
   Со 2 октября в «Возрождении» регулярно помещаются материалы Зайцева, а уже 11 октября возобновляется печатание афонских очерков. Четыре заключительных очерка появились в пяти номерах газеты, причем общий заголовок «На Афон» был снят.
   30 сентября 1927 в переписке двух Вер снова возникает тема Афона: «Я тебе забыла написать имя поэта, кот.[орый] едет на Афон – это Диомед Монашев. […] Боря еще будет об Афоне писать 3–4 подвала и все в „Возрождении“, – сообщает В. А. Зайцева, – Пока материально еще не легко, ну, конечно, если „Возрожд.[ение]“ не закроется, то немного мы вздохнем»[44]. Публикация очерков завершилась 11 декабря.
   К началу нового года Зайцев начинает пересматривать опубликованный текст афонских очерков, не добавляя ничего существенного и внося лишь незначительные сокращения и уточнения.
   Вскоре Зайцев заключил с издательством американского Христианского союза молодых людей (YMCA) договор на публикацию своего отчета об афонском странствии отдельной книгой. «Это один из тех писателей, которые работают по старинке, не думая о том, найдут ли они издателя и как разойдется написанная книга в Париже и Берлине»[45], – полагал интервьюировавший Бориса Константиновича Яков Цвибак. По-видимому, автора, напротив, очень волновала судьба рукописи о Св. Горе и возможность скорейшего появления ее в виде книги, так что обычно весьма щепетильный в отношениях с издательствами, Зайцев согласился на малопривлекательные условия издательства YMCA-Press, изначально ограничившего автора малым объемом текста… Книгу с рабочим названием «Афон» предполагалось выпустить объемом в 5–6 печатных листов по 36.000 знаков в листе[46]. Определено было, что «если размеры манускрипта будут превосходить размеры, упомянутые в § 1 более, чем на 20 %, то YMCA-PRESS может отказаться принять манускрипт»[47], причем «при чтении корректуры автор может делать изменения не более 5 % текста. Все расходы, которые могут произойти вследствие изменения превышающего 5 % текста, производятся за счет автора»[48]. Даже в случае не выпуска книги издательством по не зависящим от автора причинам Зайцев соглашался, что будет иметь право передать рукопись другому издательству лишь «при условии уплаты YMCA-PRESS половины суммы, полученной от нового Издательства», а также передавал YMCA-PRESS «право ведения переговоров и заключения контракта с другими Издательствами» на переиздание книги и переводы ее на иностранные языки[49]. Авторский гонорар был вполне эфемерным и лишь покрывал непредвиденные расходы на обратную дорогу из Греции: «За предоставление прав, упомянутых в § 1, уплачивает автору или уполномоченному им лицу следующее вознаграждение: за первое издание, т. е. до трех тысяч экземпляров, по двадцати долларов /Долл. 20. – / за лист; за следующие издания, а также издания на иностранных языках, по своевременному взаимному соглашению»[50]. Договор был подписан секретарем YMCA П. Андерсоном 26 апреля 1927 г.
   К моменту возвращения Зайцева из афонского странствия уже был подготовлен к печати другой подобный путевой дневник. Автором его был студент богословского факультета Белградского университета, большой любитель церковного пения Иван Гарднер, совершивший продолжительное паломничество на Святую Гору в 1926 г. Подробнейший и интереснейший отчет этот в основной своей части так и сохранился в рукописи, и первым значительным опубликованным свидетельством интереса русских беженцев к Афону стала книга Зайцева. Белградские русские студенты-богословы вообще любили Святую Гору, и для нескольких из них именно здесь началось монашеское служение[51]. Писали об Афоне и ставшие впоследствии известными в эмиграции литераторами недавние офицеры Русской армии П. Н. Врангеля. Один из лучших литературных отчетов о паломничестве на Святую Гору в сентябре 1924 г. оставил известный автор морских рассказов капитан Б. П. Апрелев, не раз выступавший с публичными чтениями о современном состоянии русского монашества, в т. ч. и в белградском православном кружке имени преп. Серафима Саровского. 3/16 ноября 1924 г. он выступил в заседании, собравшем около 80 слушателей, преимущественно студентов. «Своими яркими описаниями он перенес всех нас на Святую Гору, – вспоминал один из участников. – Особенно поразительно было его посещение русских отшельников, живущих на Карухи [sic!] на совершенно отвисших скалах, где часто от одной келии к другой нет тропинки и только при помощи веревки, упираясь в стену ногами, можно перейти с места на место. В настоящее время их там 19 человек, начиная от слепого старца 112 лет и кончая бывшим офицером добровольческой армии. Живут они в большой бедности, питаясь сухарями и луком, не зажигая огня круглый год, и, несмотря на всю свою отрезанность от мира, они следят за всеми современными событиями»[52]. Известный в русском рассеянии публицист, военный прокурор и профессиональный паломник, пешком обошедший чуть не все монастыри Сербии и Македонии, Евгений Вадимов (Ю. И. Лисовский) публиковал легенды о Святой Горе[53].

   Договор об издании книги «Афон», с. 1

   Договор об издании книги «Афон», с. 2

   Еще один русский паломник, игумен монастыря в эстонском городе Петсери (Печоры) епископ Иоанн (Булин), вынужденный покинуть Эстонскую республику из-за внутрицерковных неурядиц и отправившийся в длительное путешествие по Европе и святым местам Христианского Востока, жил на Афоне в августе – сентябре 1934 г. и оставил солидный путевой дневник[54].
   В том же 1927 г., сразу по возвращении Зайцева из Греции, была издана монография об Афоне итальянского исследователя Ф. Периллы, написанная по материалам, собранным за три поездки на Св. Гору – в августе 1923 и в апреле – мае и августе – сентябре 1924 годов, и иллюстрированная зарисовками автора. Обработка и приготовление собранных материалов к печати заняли около трех лет и были завершены в апреле 1927 года. Тогда же книга была отпечатана одновременно двумя тиражами на итальянском[55] и французском[56] языках, став одним из наиболее интересных научных и одновременно художественных межвоенных отчетов о посещении Афона. Особенно полезным для возможных паломников являлся путеводитель по Св. Горе, содержащий разработанные автором маршруты трех, пяти, восьми, 15-ти и 30-тидневных путешествий[57]. Подробному описанию святынь и иных достопримечательностей, а также и библиотек каждой из обителей посвящена была заключительная, десятая глава[58]. Все это делало книгу Ф. Периллы наиболее примечательным для широкой аудитории изданием об Афоне из появившихся после Первой мировой войны[59].
   Книга «Афон» выходит из печати в марте, и уже 23 июня Борис Константинович просит супругу: «Самое лучшее – в среду или четв.[ерг] тебе зайти к М-[аковском]у. Занеси ему „Афон“, скажи, что надпись я сделаю, когда приеду, и чтоб дали в газете отзыв»[60]. «Дорогой мой, авторские экземпляры „Афона“ вели Имке отправить мне сюда, штук 10, я ведь должен еще разослать по „критикам“»[61], – добавляет он пять дней спустя. К этому же времени относится и свидетельство о том, что поездка на Святую Гору дала не только литературные впечатления[62]
   Между тем посланные им в Грецию экземпляры быстро достигли Святой Горы, и вскоре Зайцев сообщает жене: «Получил еще письмо с Афона, оч.[ень] милое, от о. Виссариона, и карточки фотогр. [афические][63]», а 8 июля добавляет, что «Получил письма с Афона, очень милые: оффициальн.[ую] благодарность от Игумена и братии, и частное письмо, оч.[ень] ласк.[овое] от арх.[имандрита] Кирика. Просит прислать ему еще один экземпляр»[64]. И в наши дни[65] на Святой Горе сохраняется интерес к творчеству Зайцева.