Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Каждый день американцы выбрасывают на помойку 20 тысяч телевизоров

Еще   [X]

 0 

Сочинения (Житков Борис)

Книги замечательного детского русского писателя Бориса Житкова яркий пример незаслуженно забытых произведений, которые смело можно рекомендовать молодому читателю сегодня.

Год издания: 0000

Цена: 54 руб.



С книгой «Сочинения» также читают:

Предпросмотр книги «Сочинения»

Сочинения

   Книги замечательного детского русского писателя Бориса Житкова яркий пример незаслуженно забытых произведений, которые смело можно рекомендовать молодому читателю сегодня.
   Произведения Бориса Житкова насыщены действием, в своих рассказах он часто пользуется формой разговора с читателем. Рассказы легко читаются. Они актуальны, а главное интересны и увлекательны!
   В книге «Сочинения» Бориса Житкова представлены рассказы собранные в самые известные циклы произведений: «Что я видел», «Что бывало», «Морские истории».


Борис Степанович Житков Сочинения

Что бывало

Красный командир
   Кучер со всей силы вожжи натянул, совсем назад отвалился – ничего лошади не чуют, несут во весь опор, вот-вот бричка перевернётся.
   Мать детей обхватила и кричит:
   – Ой, держите, держите!
   А прохожие в стороны шарахаются, к домам жмутся и сами кричат:
   – Держите! Держите!
   Навстречу возчик с возом сена.
   Испугался возчик, скорей в сторону, чуть свой воз не опрокинул и кричит: «Держите! Держите!» А бричка несётся, лошади скачут как бешеные. Вот-вот бричка разломается, и все полетят на каменную мостовую со всего разлёта.
   Вдруг из-за угла выехал красный командир на лошади. А бричка прямо на него несётся. Понял командир, в чём дело. Ничего не крикнул, а повернул своего коня и стал бричке наперерез.
   Все глядели, ждали, что ускачет командир, как близко подлетят бешеные лошади! А командир стоит, и конь под ним не шелохнётся. Вот уж совсем налетает бричка – вдруг лошади опомнились и стали. Чуть-чуть до командира не доехали.
   А командир толкнул коня ногой и поехал дальше.
Цветок
   Жила девочка Настя со своей мамой. Раз Насте подарили в горшочке цветок. Настя принесла домой и поставила на окно.
   – Фу, какой гадкий цветок! – сказала мама. – Листья у него точно языки, да ещё с колючками. Наверное, ядовитый. Я его и поливать не стану.
   Настя сказала:
   – Я сама буду поливать. Может быть, у него цветки будут красивые.
   Цветок вырос большой-большой, а цвести и не думал.
   – Его надо выбросить, – сказала мама, – от него ни красы, ни радости.
   Когда Настя заболела, она очень боялась, что мама выбросит цветок или не будет поливать и он засохнет.
   Мама позвала к Насте доктора и сказала:
   – Посмотрите, доктор, у меня девочка всё хворает и вот совсем слегла.
   Доктор осмотрел Настю и сказал:
   – Если б вы достали листья одного растения. Они как надутые и с шипами.
   – Мамочка! – закричала Настя. – Это мой цветок. Вот он!
   Доктор взглянул и сказал:
   – Он самый. От него листья варите, и пусть Настя пьёт. И она поправится.
   – А я его выбросить хотела, – сказала мама.
   Мама стала Насте давать эти листья, и скоро Настя встала с постели.
   – Вот, – сказала Настя, – я его берегла, мой цветочек, и он меня зато сберёг.
   И с тех пор мама развела много таких цветов и всегда давала Насте пить из них лекарство.
Мыло
   Один мальчик всё хотел узнать, плавает ли мыло. Вот раз пришёл он на кухню. А на кухне стояло ведро, полное воды, а рядом новый кусок мыла. Оглянулся мальчик, видит: никого нет. Взял мыло, положил в воду и пустил. Мыло – юрк! И под воду. Испугался мальчик, что мыло утопил. Убежал из кухни и никому не сказал.
   Все спать легли, и нового мыла никто не хватился.
   Наутро мать стала самовар ставить. Видит: воды уж мало в ведре. Выплеснула всё в самовар да скорей по воду, чтоб самовар долить.
   Вот сели все за стол, чтобы чай пить. Принесла мать самовар на стол. Кипит самовар. Все глядят – что за чудо! Из-под крышки пузыри пузырятся, и всё больше и больше. Глядь – и весь самовар в пене.
   Вдруг мальчик заплакал и закричал:
   – Я думал – оно плавает! – И рассказал, как всё было.
   – Ах, – сказала мама, – это, значит, я с мылом воду в самовар выплеснула да свежей потом долила.
   Отец сказал мальчику:
   – Ты бы лучше в тарелке попробовал, чем в ведре его топить. А плакать нечего. Мне вот теперь без чаю на работу идти, а видишь – я не плачу.
   Отец потрепал сынишку по плечу и пошёл на работу.
В горах
   Три брата шли в горах по дороге. Они шли вниз. Был вечер, и внизу они уже видели, как засветилось окно в их доме.
   Вдруг собрались тучи, стало сразу темно, грянул гром, и полил дождь. Дождь был такой сильный, что по дороге вниз потекла вода, как в речке. Старший сказал:
   – Стойте, вот тут скала, она нас немного прикроет от дождя.
   Все трое присели под скалой и стали ждать.
   Младшему, Ахмету, надоело сидеть, он сказал:
   – Я пойду. Чего трусить? До дому недалеко. Не хочу я здесь с вами мокнуть. Поужинаю и в сухой постели переночую.
   – Не ходи – пропадёшь, – сказал старший.
   – Я не трус, – сказал Ахмет и вышел из-под скалы.
   Он смело зашагал по дороге – вода ему нипочём.
   А вода уж ворочала камни и катила их вниз за собой. Камни догоняли и с разгону били Ахмета по ногам. Он пустился бежать.
   Он хотел разглядеть впереди огонёк в доме, но дождь так лил, что ничего впереди не было видно.
   «Не вернуться ли?» – подумал Ахмет. Но стыдно стало: похвастал – теперь засмеют его братья.
   Тут сверкнула молния, и ударил такой гром, будто все горы треснули и повалились. Когда молния осветила, Ахмет не узнал, где он.
   «Ой, кажется, я заблудился», – подумал Ахмет и испугался.
   Ноги ему избило камнями, и он пошёл тише.
   Он совсем тихонько ступал и боялся оступиться. Вдруг снова ударила молния, и Ахмет увидал, что прямо перед ним обрыв и чёрная пропасть.
   Ахмет так и сел на землю от страха.
   «Вот, – подумал Ахмет, – если б я ступил ещё шаг, я сорвался бы вниз и разбился б насмерть».
   Теперь ему страшно стало и назад идти. А вдруг опять там обрыв и пропасть.
   Он сидел на мокрой земле, и сверху лил на него холодный дождь.
   Ахмет только думал:
   «Хорошо, что я ещё один шаг не ступил: пропал бы я совсем».
   А когда настало утро и прошла гроза, братья нашли Ахмета. Он сидел на краю пропасти и весь закоченел от холода.
   Братья ему ничего не сказали, а подняли и повели домой.
Как Саша маму напугал
   Мама пошла на рынок, а мне сказала:
   – Запрись на крючок и никого не пускай, а то, гляди, воры-разбойники придут.
   Я не заперся, а как мама ушла, я взял мочалку, натрепал и подвязался – вышло, как борода.
   Потом из печки уголь достал и себе усы под носом намазал. На голову я папину майку надел. Посмотрел в зеркало и вижу, что я стал очень страшный.
   Тогда я поставил в сенях табурет. Перед табуретом поставил валенки, сам я надел папин тулуп, в руку я взял топор и влез на табурет.
   Долго я ждал, вдруг слышу: мама идёт. Подёргала дверь, дверь и открылась. Как увидала, что такой большой да с топором, так и стала в дверях.
   Я поднял руку с топором и сказал:
   – Я разбойник.
   Вдруг мама засмеялась и говорит:
   – Не разбойник ты вовсе, а Сашка. – И столкнула меня с табуретки. – Фу, как перепугал!
   А это она потому узнала, что у меня голос тонкий. Потом сказала, чтоб не смел больше, – всё-таки, значит, испугалась.
Борода
   Один старик шёл ночью через лёд. И уж совсем подходил к берегу, как вдруг лёд подломился, и старик упал в воду. А у берега стоял пароход, и с парохода шла железная цепь в воду к якорю.
   Старик добрался до цепи и стал по ней лезть. Вылез немного, устал и стал кричать: «Спасите!»
   Матрос на пароходе услыхал, поглядел, – а на якорной цепи кто-то прицепился и кричит.
   Матрос не стал долго думать, нашёл верёвку, схватил конец в зубы и полез по цепи вниз спасать старика.
   – На, – говорит матрос, – верёвку, обвяжись, дедушка, я тебя вытяну.
   А дедушка говорит:
   – Нельзя меня тянуть: у меня борода к железу примёрзла.
   Матрос достал нож.
   – Отрежь, – говорит, – дед, бороду.
   – Нет, – говорит дед. – Как же мне без бороды?
   – Не до весны же ты на бороде висеть будешь, – сказал матрос, отхватил ножом бороду, обвязал старика и вытянул его на верёвке.
   Потом матрос привёл его в тёплую каюту и говорит:
   – Раздевайся, дедушка, да ложись в постель, а я тебе чаю согрею.
   – Какой чай, – говорит дед, – коли без бороды я теперь. – И заплакал.
   – Смешной ты, дед, – сказал матрос. – Чуть было совсем ты не пропал, а чего бороды жалеть, коли она вырастет.
   Стащил с себя старик мокрую одёжу и лёг в тёплую постель.
   А наутро сказал матросу:
   – Твоя правда: вырастет борода, а без тебя бы я пропал.
Как мальчик тонул
   Я шёл по берегу и смотрел, как плотники строят пристань. Большущие брёвна плавали в воде плотно одно к одному. Их доставали из воды и забивали в дно, так что из воды торчал целый забор из брёвен. Вдруг мне показалось, что там, где плавали сваи, что-то мелькнуло. Я не знал что, а побежал туда. Я не спускал глаз с этого места и бежал со всей силы.
   А сбоку я увидал краем глаза: как раз туда бежит телеграфист. Бежит со всех ног и держится за живот. У него на поясе была сумка с телеграммами, и он боялся, что они выпадут.
   Телеграфист тоже смотрел в то место, куда глядел и я. Земля там осыпью спускалась к воде, а на воде плавали сваи – плотно, как плот. Телеграфист мне ни слова не сказал, а только ткнул пальцем, укрепился ногами на осыпи и протянул руку. Я тоже ни слова не сказал, а взял крепко телеграфиста за руку, а сам лёг на сваи и просунул руку между ними – в том самом месте, куда мы оба глядели, не сводя глаз.
   Я стал шарить рукой в воде. И вдруг маленькие пальчики попались мне и крепко вцепились в мою руку. Я ухватился тоже. И тут же телеграфист потянул меня на берег. Сваи разошлись, и вслед за моей рукой вылезла маленькая рука, а за ней голова, и мы вытащили мальчика. Он был рыжий, лет семи. Он мигал глазами и ничего не говорил. Подошли плотники. Один взял мальчика, поднял и потряс над землёй. У мальчика вылилась вода из рта. Его поставили на ноги и спросили: как он утонул? Мальчик сказал, что хотел по сваям пройти, а они под ногами разошлись, и он провалился с головой между ними. А потом сошлись над ним, как потолок. И сейчас же заплакал:
   – А где моя шапка? Где удочка! Я без шапки домой не пойду.
   Все стали смеяться: скажи спасибо, что жив остался, а ты о шапке плачешь.
   Я нашёл его удочку и стал в воде искать его шапку. Зацепил и вытащил. Но это был старый лапоть. Потом ещё раз зацепил, и это была мокрая фуражка. Мальчик стал её жалеть, что она мокрая. Я пошёл. А когда оглянулся, мальчик всё держал фуражку и плакал.
   Телеграфист махнул рукой, посмотрел, тут ли телеграммы, и поспешил прочь.
Гармонь
   У одного дяденьки была гармонь. Он на ней очень хорошо играл, и я приходил слушать. Он её прятал и никому не давал. Гармонь была очень хорошая, и он боялся, чтобы не сломали. А мне очень хотелось попробовать.
   Вот раз пришёл я, когда дяденька обедал. Он кончил есть, а я стал просить, чтоб сыграл. А он сказал:
   – Какая игра! Мне спать охота.
   Я стал просить и даже заплакал. Тогда дяденька сказал:
   – Ну ладно, разве немножко.
   И достал из сундука гармонь. Немножко поиграл, положил гармонь на стол, а сам тут на лавке и заснул.
   Я подумал: «Вот когда мне счастье пришло. Тихонько возьму гармонь и на дворе попробую».
   Я приловчился, ухватил гармонь за ручку и потянул. А она как рявкнет на все голоса, как живая. Я с испугу и руку отдёрнул. Тут дяденька вскочил.
   – Ты, – говорит, – это что же!
   И ко мне, да меня за руку.
   Тут я заплакал и сказал всю правду.
   – Ну, – сказал дяденька, – не реви: коли у тебя такая охота, приходи, я тебя учить буду.
   Я приходил, а дяденька мне показывал, как играть. Я научился и теперь очень хорошо играю.
Пожар
   Петя с мамой и с сестрами жил на верхнем этаже, а в нижнем этаже жил учитель. Вот раз мама пошла с девочками купаться. А Петя остался один стеречь квартиру.
   Когда все ушли, Петя стал пробовать свою самодельную пушку. Она была из железной трубки. В середину Петя набил пороху, а сзади была дырочка, чтоб зажигать порох. Но сколько Петя ни старался, он не мог никак поджечь. Петя очень рассердился. Он пошёл в кухню. Наложил в Плиту щепок, полил их керосином, положил сверху пушку и зажёг. «Теперь небось выстрелит!»
   Огонь разгорелся, загудел в плите – и вдруг как бахнет выстрел! Да такой, что весь огонь из плиты выкинуло.
   Петя испугался, выбежал из дому. Никого не было дома, никто ничего не слыхал. Петя убежал подальше. Он думал, что, может быть, всё само потухнет. А ничего не потухло. И ещё больше разгорелось.
   Учитель шёл домой и увидал, что из верхних окон идёт дым. Он побежал к столбику, где за стеклом была сделана кнопка. Это звонок к пожарным. Учитель разбил стекло и надавил кнопку.
   У пожарных зазвонило. Они скорей бросились к своим пожарным автомобилям и помчались во весь дух. Они подъехали к столбику, а там учитель показал им, где горит. У пожарных на автомобилях был насос. Насос начал качать воду, а пожарные стали заливать огонь водой из резиновых труб. Пожарные приставили лестницы к окнам и полезли в дом, чтобы узнать, не осталось ли в доме людей. В доме никого не было. Пожарные стали выносить вещи.
   Петина мама прибежала, когда вся квартира была уже в огне. Милиционер никого не пускал близко, чтоб не мешали пожарным.
   Самые нужные вещи не успели сгореть, и пожарные принесли их Петиной маме.
   А Петина мама всё плакала и говорила, что, наверное, Петя сгорел, потому что его нигде не видно.
   А Пете было стыдно, и он боялся подойти к маме. Мальчики его увидали и насильно привели.
   Пожарные так хорошо потушили, что в нижнем этаже ничего не сгорело. Пожарные сели в свои автомобили и уехали назад. А учитель пустил Петину маму жить к себе, пока не починят дом.
Наводнение
   В нашей стране есть такие реки, что не текут всё время по одному месту. Такая река то бросится вправо, потечёт правее, то через некоторое время, будто ей надоело здесь течь, вдруг переползёт влево и зальёт свой левый берег. А если берег высокий, вода подмоет его. Крутой берег обвалится в реку, и если на обрыве стоял домик, то полетит в воду и домик.
   Вот по такой реке шёл буксирный пароход и тащил две баржи. Пароход остановился у пристани, чтобы там оставить одну баржу, и тут к нему с берега приехал начальник и говорит:
   – Капитан, вы пойдёте дальше. Будьте осторожны, не сядьте на мель: река ушла сильно вправо и теперь течёт совсем по другому дну. И сейчас она идёт всё правее и правее и затопляет и подмывает берег.
   – Ох, – сказал капитан, – мой дом на правом берегу, почти у самой воды. Там остались жена и сын. Вдруг они не успели убежать?!
   Капитан приказал пустить машину самым полным ходом. Он спешил скорей к своему дому и очень сердился, что тяжёлая баржа задерживает ход.
   Пароход немного проплыл, как вдруг его сигналом потребовали к берегу. Капитан поставил баржу на якорь, а пароход направил к берегу.
   Он увидал, что на берегу тысячи людей с лопатами, с тачками спешат – возят землю, насыпают стенку, чтобы не пустить реку залить берег. Возят на верблюдах деревянные брёвна, чтоб их забивать в берег и укреплять стенку. А машина с высокой железной рукой ходит по стенке и ковшом нагребает на неё землю.
   К капитану прибежали люди и спросили:
   – Что в барже?
   – Камень, – сказал капитан.
   Все закричали:
   – Ах, как хорошо! Давайте сюда! А то вон смотрите, сейчас река прорвёт стенку и размоет всю нашу работу. Река бросится на поля и смоет все посевы. Будет голод. Скорей, скорей давайте камень!
   Тут капитан забыл и про жену и про сына. Он пустил пароход что есть духу и привёл баржу под самый берег.
   Люди стали таскать камень и укрепили стенку. Река остановилась и дальше не пошла. Тогда капитан спросил:
   – Не знаете ли, как у меня дома?
   Начальник послал телеграмму, и скоро пришёл ответ. Там тоже работали все люди, какие были, и спасли домик, где жила жена капитана с сыном.
   – Вот, – сказал начальник, – здесь вы помогали нашим, а там товарищи спасли ваших.
Как утонул пароход
   Была война. Люди боялись, чтобы враги не приплыли к их земле на военных кораблях. Военные корабли из пушек могут всё на берегу разбить. А потом могут привезти с собой солдат и высадить их на берег.
   Так вот, чтоб военные корабли боялись подходить к берегу, в море пускали большие круглые железные коробки. Эта коробка так устроена, что если за неё заденет пароход, то она сейчас же взорвётся. Да с такой силой, что непременно сделает дырку в пароходе. И в пароход начнёт набираться вода, и тогда он может потонуть.
   Эти коробки называют минами. Чтобы мины никуда не уносило и чтобы они стояли около берега в воде, их привязывают проволочной верёвкой к тяжёлым якорям. Якоря крепко лежат на дне и держат мины. Чтобы их сверху не было видно, проволочную верёвку делают покороче, так что мина сидит под водой, но не очень глубоко. Пароход над ней не пройдет, непременно дном зацепит. Когда воевали, много военных кораблей наскакивало на мины. Мины взрывались и топили корабли.
   Но вот кончилась война. Вынули из воды мины. А когда подсчитали, то вышло, что вынули не все. Немного мин ещё осталось в море. Их не могли найти. По морю стали ходить простые пароходы, а не военные. Простые пароходы перевозили людей и товары из порта в порт, из страны в страну.
   Один пароход шёл с грузом. Дело было летом, и была спокойная погода. Пароход проходил мимо рыбаков, и с парохода все смотрели, как рыбаки поднимают сети и много ли попалось рыбы.
   Вдруг раздался такой удар, будто гром. Пароход тряхнуло, и из-под борта взлетел в воздух сноп воды выше мачты. Это пароход толкнул мину, и она взорвалась. Пароход стал быстро тонуть.
   Рыбаки оставили сети, подплыли на лодках к пароходу и взяли всех людей. Капитан долго не хотел уходить. Ему было жалко парохода. Он думал, что, может быть, пароход можно как-нибудь спасти и он не утонет. Но все видели, что пароход всё равно утонет. И капитана силой взяли в лодку.
   Пароход пошёл на дно вместе с грузом.
Как подняли пароход со дна
   Пароход опустился на дно и лёг, наклонившись набок. У него была большая пробоина, и он весь был наполнен водой.
   Вода была там, где стоит машина; вода была в каютах, где жили люди; вода была в трюмах, где лежал товар. Маленькие рыбки заходили заглянуть, нет ли чем поживиться.
   Капитан очень хорошо знал место, где утонул его пароход. Там было не очень глубоко: туда могли спуститься водолазы. Пароход решили поднять!
   Пришёл спасательный пароход и стал спускать под воду водолазов. Водолазы все одеты в резиновые костюмы: через них вода не проходит. Грудь и воротник у этого костюма – медные. Голову водолаза закрывают медным колпаком. Этот колпак привинчивают к воротнику. А в медном колпаке есть стеклянное окошечко – чтобы водолазу смотреть. И ещё в этот колпак идёт резиновая труба, в неё сверху качают воздух, чтобы водолаз под водой мог дышать.
   Водолазы привязали к пароходу большущие бидоны – понтоны. В эти понтоны напустили по трубам воздух. Понтоны поплыли вверх, потянули с собой пароход.
   Когда пароход всплыл, все обрадовались, и больше всех капитан. Пароход на буксире повели в починку. На нём был только один человек. Это капитан скорей захотел пойти на свой пароход. Двадцать дней чинили пароход – и заделали пробоину.
Пожар в море
   Один пароход шёл в море с грузом угля. Ещё дня три надо было пароходу идти до места. Вдруг к капитану прибежал механик из машинного отделения и сказал:
   – Нам попался очень плохой уголь, он сам загорелся у нас в трюме.
   – Так заливайте его водой! – сказал капитан.
   – Поздно! – ответил помощник капитана. – Очень разгорелось. Это всё равно что лить воду на горячую плиту. Будет столько пару, как в паровом котле.
   Капитан сказал:
   – Тогда закупорьте помещение, где горит уголь, так плотно, чтобы было как в закупоренной бутылке. И огонь потухнет.
   – Постараюсь! – сказал помощник капитана и побежал распорядиться.
   А капитан повернул пароход прямо к берегу – в ближайший порт. Он дал в этот порт телеграмму по радио: «У меня загорелся уголь. Полным ходом иду к вам». А оттуда ответили: «Держитесь, сколько можете. Помощь идёт».
   Все на пароходе знали, что у них загорелся уголь, и старались, кто как мог, закупорить этот уголь так, чтоб к нему не прошёл воздух. Но уже нагрелась стенка, которая отделяла уголь. Все уже знали, что вот сейчас огонь вырвется наружу и будет страшный пожар.
   А с моря пришли по радио телеграммы с трёх спасательных пароходов, что они спешат на помощь полным ходом.
   Помощник капитана влез на мачту, чтобы с высоты скорей увидеть, где пароходы. Пароходов долго не было видно, и матросы уже думали, что придётся спустить шлюпки и уехать с парохода.
   Вдруг вырвалось из трюма пламя и поднялся такой пожар, что к шлюпкам нельзя было пройти. Все в ужасе закричали. Не испугался только помощник капитана, который стоял на мачте.
   Он показывал вдаль рукой. И все увидали, что там, вдали, к ним спешат три парохода. Люди обрадовались, бросились тушить пожар сами, как могли. А спасательные пароходы как подошли, так столько пожарных машин пустили в ход, что скоро потушили весь пожар.
   Потом увели пароход в порт, а в порту его починили, и через месяц он пошёл дальше.
На льдине
   Зимой море замёрзло. Рыбаки всем колхозом собрались на лёд ловить рыбу. Взяли сети и поехали на санях по льду. Поехал и рыбак Андрей, а с ним его сынишка Володя. Выехали далеко-далеко. И куда кругом ни глянь, всё лёд и лёд: это так замёрзло море. Андрей с товарищами заехал дальше всех. Наделали во льду дырок и сквозь них стали запускать сети. День был солнечный, всем было весело. Володя помогал выпутывать рыбу из сетей и очень радовался, что много ловилось. Уже большие кучи мороженой рыбы лежали на льду. Володин папа сказал:
   – Довольно, пора по домам.
   Но все стали просить, чтоб остаться ночевать и с утра снова ловить. Вечером поели, завернулись поплотней в тулупы и легли спать в санях. Володя прижался к отцу, чтоб было теплей, и крепко заснул.
   Вдруг ночью отец вскочил и закричал:
   – Товарищи, вставайте! Смотрите, ветер какой! Не было бы беды!
   Все вскочили, забегали.
   – Почему нас качает? – закричал Володя.
   А отец крикнул:
   – Беда! Нас оторвало и несёт на льдине в море.
   Все рыбаки бегали по льдине и кричали:
   – Оторвало, оторвало!
   А кто-то крикнул:
   – Пропали!
   Володя заплакал. Днём ветер стал ещё сильней, волны заплёскивали на льдину, а кругом было только море. Володин папа связал из двух шестов мачту, привязал на конце красную рубаху и поставил, как флаг. Все глядели, не видать ли где парохода. От страха никто не хотел ни есть ни пить. А Володя лежал в санях и смотрел в небо: не глянет ли солнышко. И вдруг в прогалине между туч Володя увидел самолёт и закричал:
   – Самолёт! Самолёт!
   Все стали кричать и махать шапками. С самолёта упал мешок. В нём была еда и записка: «Держитесь! Помощь идёт!» Через час пришёл пароход и перегрузил к себе людей, сани, лошадей и рыбу. Это начальник порта узнал, что на льдине унесло восьмерых рыбаков. Он послал им на помощь пароход и самолёт. Лётчик нашёл рыбаков и по радио сказал капитану парохода, куда идти.
Почта
   На севере, где живут ненцы, даже весной, когда уже всюду стаял снег, всё ещё стоят морозы и бывают сильные метели.
   Вот раз весной ненецкий почтальон должен был везти почту из одного ненецкого села в другое. Недалеко – всего тридцать километров.
   У ненцев очень лёгкие санки – нарты. В них они запрягают оленей. Олени мчат вихрем, быстрей всяких лошадей.
   Почтальон вышел утром, посмотрел на небо, помял рукой снег и подумал: «Будет метель с полдня. А я сейчас запрягу и успею проскочить раньше метели».
   Он запряг четырёх лучших своих оленей, надел на себя малицу – меховой халат с капюшоном, меховые сапоги и взял в руки длинную палку. Этой палкой он будет погонять оленей, чтоб они шибче бежали.
   Почтальон привязал почту покрепче к нартам, вскочил на сани, сел бочком и пустил оленей во весь дух.
   Он уже выезжал из села, как вдруг навстречу – его сестра. Она замахала руками и крикнула:
   – Стой!
   Почтальон рассердился, а всё-таки остановил. Сестра стала просить почтальона, чтоб он захватил с собой её дочку к бабушке. Почтальон крикнул:
   – Скорей! А то метель будет.
   Но сестра долго провозилась, пока кормила и собирала девочку. Почтальон посадил девочку перед собой, и олени помчались. А почтальон ещё подгонял их, чтобы успеть проехать до метели.
   С полпути начал дуть ветер – прямо навстречу. Было солнце, и снег блестел, а тут вдруг стемнело, снег закружился, и не стало даже видно передних оленей.
   Олени начали вязнуть в снегу и остановились.
   Почтальон отпряг оленей, сани поставил стоймя, привязал к ним свою длинную палку, а к концу палки привязал девочкин пионерский галстук. А сам обтопал место около саней, положил туда почту, уложил оленей, лёг и прижался к ним с девочкой. Их скоро занесло снегом, а почтальон раскопал под снегом пещеру, и вышло как снежный дом. Там было тихо и тепло.
   А в том селе, куда ехал почтальон, увидали, что метель, а его нет, и спросили по телефону, выехал ли он. И все поняли, что почтальона захватила метель. Ждали, когда метель пройдёт.
   На другой день метель всё не утихала, но снег летал ниже. На оленях нельзя было ехать искать почтальона, проехать могли только аэросани. Они – как домик на полозьях, а бегут вперёд потому, что у них есть мотор. Мотор вертит воздушный винт, такой, как у самолёта.
   В аэросани сели доктор, шофёр и два человека с лопатами. И аэросани побежали по той дороге, где ехал почтальон.
   Вдруг над низкой метелью, как будто флаг из воды, увидали палку с пионерским галстуком.
   Аэросани подъехали и остановились. Сейчас же раскопали почтальона, девочку и оленей. Почтальон сразу спросил:
   – А еду привезли? Девочка плачет.
   – Даже горячую, – сказал доктор и отнёс девочку в аэросани.
   Пока почтальон и девочка обогревались, прошла метель.
Приключения «Партизана»
   На заводе сделали пароход. Его строили на берегу и вот теперь спускают в воду.
   Назвали пароход – «Партизан».
   «Партизан», совсем готовый, стоит у пристани, и в него кладут груз. Ему назначили идти в Ледовитый океан. Там никогда не тает лёд. Там на далёком острове люди ждут не дождутся парохода. Им нужны доски для постройки дома, нужны мука, сахар, овощи, молоко. «Партизан» везёт им даже живую корову.
   «Партизан» очень торопится. Если его застанет зима, ему не выбраться изо льда без помощи ледокола и не вернуться назад.
   Машина работает полным ходом. «Партизан» идёт днём и ночью. По ночам зажигаются огни: белые на мачтах, а по бокам красный и зелёный, чтобы встречные пароходы не натолкнулись на него.
   Вдруг поднялась страшная буря. Идти вперёд стало трудно. Огромные волны рвались на пароход. Но «Партизан» был крепкий и сильный пароход: он шёл сквозь ветер и волны всё вперёд и вперёд. Капитан знал: на далёком острове ждут люди. Если он запоздает и его захватит в пути зима, они останутся без хлеба.
   Но вот капитан увидел: гибнет в море парусный корабль. Нужно спасать людей! С «Партизана» перекинули верёвку, а на паруснике прикрепили её к мачте. К верёвке привязали корзину, и в ней перетаскивали людей на «Партизан». Всех спасли и отправились дальше. Всё скорей, скорей!..
   Уже полпути прошёл «Партизан» благополучно. Но тут поднялся на море туман. Ничего кругом не видно, как будто в молоке плывёшь. «Партизан» идёт медленно и гудит в гудок, чтоб не столкнуться. Как вдруг совсем близко показался другой пароход. Капитан хотел повернуть, но было уже поздно. Встречный пароход ударил «Партизана» в бок и пробил большую дыру.
   Но «Партизан» не потонул. Пробоина была в борту над водой. Пришлось идти в порт, чтобы зачинить пробоину. Капитан просил, чтобы чинили скорее. Надо было до зимы успеть на далёкий остров. На месте пробоины поставили новый железный лист, и «Партизан» опять стал как новый.
   Теперь «Партизан» спешил больше прежнего и всё-таки не успел: льды окружили его со всех сторон.
   Не пробить «Партизану» льда.
   Но тут помог ему пароход-ледокол. Ледоколу лёд нипочём. Он его разбивает и делает среди льда канал, похожий на речку с ледяными берегами. По этой речке за ледоколом и пошёл «Партизан».
   Так за ледоколом прошёл «Партизан» к острову, где его давно ждали люди. Капитан всё рассказал, что с ним было в пути. И все радовались, что пароход всё-таки пришёл до зимы. Стали скорее выгружать сахар, муку, доски, а корову свели по сходням. Потом на пароход нагрузили звериные шкуры, моржовые клыки – всё, что наловили и настреляли за целый год.
   На севере был уже мороз, когда «Партизан» пошёл домой.
   В море налетела на корабль морозная буря, волны захлёстывали палубу, и вода замерзала. От тяжести льда пароход мог перевернуться. Люди скалывали лёд три дня и три ночи без отдыха и спасли «Партизан».
   Чем ближе к дому, тем становилось теплей. А когда пришли домой, было уже совсем тепло и светило солнышко. Пароход украсили флагами. На пристани его встречали люди; они махали шапками и кричали «ура». Все были рады, что «Партизан» не замёрз во льдах.
   Он доставил всё необходимое людям на острове. А оттуда привёз много мехов и шкур, и тюленьего жира, и солёной рыбы, и моржовых клыков, и даже живого белого мишку для зоосада.
Обвал
   Девочка Валя ела рыбу и вдруг подавилась косточкой. Мама закричала:
   – Съешь скорее корку!
   Но ничего не помогало. У Вали текли из глаз слезы. Она не могла говорить, а только хрипела, махала руками. Мама испугалась и побежала звать доктора. А доктор жил за сорок километров. Мама сказала ему по телефону, чтоб он скорей-скорей приезжал. Доктор сейчас же собрал свои щипчики, сел в автомобиль и поехал к Вале. Дорога шла по берегу. С одной стороны было море, а с другой стороны крутые скалы. Автомобиль мчался во весь дух. Доктор очень боялся за Валю. Вдруг впереди загремело, и шофёр остановил автомобиль. Это одна скала рассыпалась на камни и засыпала дорогу. Ехать стало нельзя, и доктор чуть не заплакал. Оставалось ещё далеко. Но доктор всё равно хотел идти пешком. Вдруг сзади затрубил гудок. Шофёр посмотрел назад и сказал:
   – Погодите, доктор, помощь идёт!
   А это спешил грузовик. Он подъехал к завалу. Из грузовика выскочили люди. Они сняли с грузовика машину-насос и резиновые трубы. И провели трубу в море. Насос заработал. По трубе он сосал из моря воду, а потом гнал её в другую трубу. Из этой трубы вода вылетала со страшной силой. Она с такой силой вылетала, что конец трубы людям нельзя было удержать: так он трясся и бился. Его привинтили к железной подставке и направили воду прямо на обвал. Получилось, как будто стреляют водой из пушки. Вода так сильно била по обвалу, что сбивала глину и камни и уносила их в море. Весь обвал вода смывала с дороги.
   – Скорей едем! – крикнул доктор шофёру.
   Шофёр пустил машину. Доктор приехал к Вале, достал свои щипчики и вынул из горла косточку. А потом сел и рассказал Вале, как завалило дорогу и как насос-гидротаран размыл обвал.
Дым
   Никто этому не верит. А пожарные говорят:
   – Дым страшнее огня. От огня человек убегает, а дыму не боится и лезет в него. И там задыхается. И ещё – в дыму ничего не видно. Не видно, куда бежать, где двери, где окна. Дым ест глаза, кусает в горле, щиплет в носу.
   И пожарные надевают на лицо маски, а в маску по трубке идёт воздух. В такой маске можно долго быть в дыму, но только всё равно ничего не видно.
   И вот один раз тушили пожарные дом. Жильцы выбежали на улицу. Старший пожарный крикнул:
   – А ну, посчитайте, все ли?
   Одного жильца не хватало.
   И мужчина закричал:
   – Петька-то наш в комнате остался!
   Старший пожарный послал человека в маске найти Петьку. Человек вошёл в комнату.
   В комнате огня ещё не было, но было полно дыму. Человек в маске обшарил всю комнату, все стены и кричал со всей силы через маску:
   – Петька, Петька! Выходи, сгоришь! Подай голос!
   Но никто не отвечал. Человек услышал, что валится крыша, испугался и ушёл.
   Тогда старший пожарный рассердился:
   – А где Петька?
   – Я все стены обшарил, – сказал человек.
   – Давай маску! – крикнул старший.
   Человек начал снимать маску. Старший видит: потолок уже горит. Ждать некогда.
   И старший не стал ждать; окунул рукавицу в ведро, заткнул её в рот и бросился в дым.
   Он сразу бросился на пол и стал шарить. Наткнулся на диван и подумал: «Наверное, он туда забился, там меньше дыму».
   Он сунул руку под диван и нащупал ноги. Старший пожарный схватил их и потянул вон из комнаты.
   Он вытянул человека на крыльцо. Это и был Петька. А пожарный стоял и шатался. Так его заел дым.
   А тут как раз рухнул потолок, и вся комната загорелась.
   Петьку отнесли в сторону и привели в чувство. Он рассказал, что со страху забился под диван, заткнул уши и закрыл глаза. А потом не помнит, что было.
   А старший пожарный для того взял рукавицу в рот, что через мокрую тряпку в дыму дышать легче.
   После пожара старший сказал пожарному:
   – Чего по стенам шарил? Он не у стенки тебя ждать будет. Коли молчит, так, значит, задохнулся и на полу валяется. Обшарил бы пол да койки, сразу бы и нашёл.
Скат
   Один старик пошёл утром на море удить рыбу. Он пошёл по берегу поискать, где б получше.
   Вдруг видит: недалеко от берега торчат из воды камни, а на камнях сидят двое с удочками и то и дело рыбу вытягивают.
   «Ну-ка и я с ними», – подумал старик. Разделся, взял одёжу в охапку, пошёл вброд к камням, где сидели рыболовы.
   Он вошёл уж по грудь в воду, как вдруг вскрикнул, выпустил удочку и одёжу, опрокинулся назад и пошёл под воду.
   Рыболовы оглянулись, бросили удочки и кинулись спасать старика.
   Когда они вытащили его на берег, то увидели, что у старика живот разрезан, как ножом, и кровь течёт ручьём.
   Младший испугался и говорит:
   – Дядя Вася, я боюсь, старик сейчас помрёт, вон и глаза закрыл.
   А дядя Вася сказал:
   – Это его скат ударил, рыба такая. Ты, Федька, здесь стой, а я побегу, тут доктор живёт, приведу.
   И дядя Вася побежал бегом что было мочи.
   Федя отвернулся, боялся на старика глядеть и думал, что умер уже старик, потому что он не охал и ничего не говорил.
   Вдруг видит Федя: бежит дядя Вася, а за ним доктор.
   Тогда Федя оглянулся на старика, а он глазами моргает.
   Федя вскочил и побежал навстречу доктору и стал кричать во весь голос:
   – Моргает, моргает!
   А доктор расстелил на песке простыню и говорит:
   – Осторожно берём, кладём его на простыню.
   Тут старик застонал и говорит:
   – Ой, не трожьте меня, дайте помереть спокойно.
   – Помереть успеешь, – сказал доктор и велел нести старика в дом, да скорей.
   Федя с дядей Васей понесли старика на простыне, как могли скорей, а доктор вперёд бегом побежал.
   У доктора положили старика на стол, и доктор сказал, что пусть все уйдут.
   Пошли дядя Вася с Федей к своим удочкам, а дядя Вася и говорит:
   – Это рыба такая есть – скат, у ней хвост, а на хвосте тонкая пилочка. Как махнёт скат хвостом, так этой пилочкой может и лошади ноги подрезать. Он спал, должно быть, на дне, а старик не видал и наступил на ногой. Он взвился да и резанул старика по животу. Ну, – говорит дядя Вася, – пришли! Идём на каменья.
   – Нет, – говорит Федя, – я уж не пойду. Иди сам.
   – Ну, – сказал дядя Вася, – ската уж спугнули, он уж куда теперь уплыл! А боишься, так я вперёд пойду, ты за мной.
   И пошёл. Феде стыдно стало, и он пошёл следом.
   А вечером они зашли к доктору спросить, как старик, жив ли.
   Доктор вышел, говорит:
   – Вот хорошо, что меня скоро позвали. Жив старик. Я ему живот зашил, авось выздоровеет.
   Через неделю пустил доктор Федю с дядей Васей старика посмотреть.
   – А я уж думал, что помру, – сказал старик, – да вот доктору спасибо, не дал помереть.
   А доктор сказал:
   – Ты вот им спасибо скажи, что вытащили.
   А Федя сказал:
   – Это дядя Вася доктора позвал; полетел, что пуля.
   – Эх, – сказал старик, – чем же я вас благодарить буду? Нет у меня ничего. Только вот разве рыбы наловлю да вас всех позову уху хлебать.
Разиня
   Девочку Сашу мама послала в кооператив. Саша взяла корзинку и пошла. Мама ей вслед крикнула:
   – Смотри, сдачу-то не забудь взять. Да гляди, чтоб кошелёк у тебя не вытащили!
   Вот Саша заплатила в кассе, кошелёк положила в корзинку на самое дно, а сверху ей насыпали в корзинку картошки. Положили капусты, луку – полна корзинка. А ну-ка, вытащи оттуда кошелёк! Саша-то вон как хитро придумала от воров!
   Вышла из кооператива и тут вдруг забоялась: ой, кажется, сдачу-то опять забыла взять, а корзинка тяжелющая! Ну, на одну минутку Саша поставила корзинку у дверей, подскочила к кассе:
   – Тётенька, вы мне, кажется, сдачи не дали.
   А кассирша ей из окошка:
   – Не могу я всех помнить.
   А в очереди кричат:
   – Не задерживай!
   Саша хотела взять корзинку и уж так, без сдачи, идти домой. Глядь, а корзинки нет. Вот перепугалась Саша! Заплакала да как закричит во весь голос:
   – Ой, украли, украли! Корзинку мою украли! Картошку, капусту!
   Люди обступили Сашу, ахают и бранят её:
   – Кто ж вещи свои так бросает! Так тебе и надо!
   А заведующий выскочил на улицу, вынул свисток и начал свистеть: милицию звать. Саша думала, что сейчас её в милицию заберут за то, что она разиня, и ещё громче заревела. Пришёл милиционер.
   – В чём тут дело? Чего девочка кричит?
   Тут милиционеру рассказали, как обокрали Сашу.
   Милиционер говорит:
   – Сейчас устроим, не плачь.
   И стал говорить по телефону.
   Саша боялась домой идти без кошелька и корзинки. И тут стоять ей тоже страшно было. А ну как милиционер в милицию сведёт?
   А милиционер пришёл и говорит:
   – Ты никуда не уходи, стой здесь!
   И вот приходит в магазин человек с собакой на цепочке. Милиционер на Сашу показал:
   – Вот у неё украли, вот у этой девочки.
   Все расступились, человек подвёл собаку к Саше. Саша думала, что собака её сейчас начнёт кусать. Но собака только её нюхала и фыркала. А милиционер в это время спрашивал Сашу, где она живёт.
   Саша просила милиционера, чтобы он ничего маме не говорил. А он смеялся, и все кругом тоже смеялись. А тот человек с собакой уже ушёл.
   Милиционер тоже ушёл. А Саша боялась домой идти. Села в угол прямо на пол. Сидит – ждёт, что будет.
   Она долго там сидела. Вдруг слышит – мама кричит:
   – Саша, Сашенька, ты здесь, что ли?
   Саша как крикнет:
   – Тута! – и вскочила на ноги.
   Мама схватила её за руку и привела домой.
   А дома в кухне стоит корзина с картошкой, капустой и луком. Мама рассказала, что собака повела того человека по нюху следом за вором, нагнала вора и схватила зубами за руку. Вора отвели в милицию, корзинку у него отобрали и принесли маме. А вот кошелька не нашли, так он и пропал с деньгами вместе.
   – И вовсе не пропал! – сказала Саша и перевернула корзинку. Картошка высыпалась, и кошелёк со дна выпал.
   – Вот какая я умная! – говорит Саша.
   А мама ей:
   – Умная, да разиня.
Белый домик
   Мы жили на море, и у моего папы была хорошая лодка с парусами. Я отлично умел на ней ходить – и на вёслах и под парусами. И всё равно одного меня папа никогда в море не пускал. А мне было двенадцать лет.
   Вот раз мы с сестрой Ниной узнали, что отец на два дня уезжает из дому, и мы затеяли уйти на шлюпке на ту сторону; а на той стороне залива стоял очень хорошенький домик: беленький, с красной крышей. А кругом домика росла рощица. Мы там никогда не были и думали, что там очень хорошо. Наверно, живут добрые старик со старушкой. А Нина говорит, что непременно у них собачка и тоже добрая. А старики, наверное, простоквашу едят и нам обрадуются и простокваши дадут.
   И вот мы стали копить хлеб и бутылки для воды. В море-то ведь вода солёная, а вдруг в пути пить захочется?
   Вот отец вечером уехал, а мы сейчас же налили в бутылки воды потихоньку от мамы. А то спросит: зачем? – и тогда всё пропало.
   Чуть только рассвело, мы с Ниной тихонько вылезли из окошка, взяли с собой наш хлеб и бутылки в шлюпку. Я поставил паруса, и мы вышли в море. Я сидел как капитан, а Нина меня слушалась как матрос.
   Ветер был лёгонький, и волны были маленькие, и у нас с Ниной выходило, будто мы на большом корабле, у нас есть запасы воды и пищи, и мы идём в другую страну. Я правил прямо на домик с красной крышей. Потом я велел сестре готовить завтрак. Она наломала меленько хлеба и откупорила бутылку с водой. Она всё сидела на дне шлюпки, а тут, как встала, чтобы мне подать, да как глянула назад, на наш берег, она так закричала, что я даже вздрогнул:
   – Ой, наш дом еле видно! – и хотела реветь.
   Я сказал:
   – Рёва, зато старичков домик близко.
   Она поглядела вперёд и ещё хуже закричала:
   – И старичков домик далеко: нисколько мы не подъехали. А от нашего дома уехали!
   Она стала реветь, а я назло стал есть хлеб как ни в чём не бывало. Она ревела, а я приговаривал:
   – Хочешь назад, прыгай за борт и плыви домой, а я иду к старичкам.
   Потом она попила из бутылки и заснула. А я всё сижу у руля, и ветер не меняется и дует ровно. Шлюпка идёт гладко, и за кормой вода журчит. Солнце уже высоко стояло.
   И вот я вижу, что мы совсем близко уж подходим к тому берегу и домик хорошо виден. Вот пусть теперь Нинка проснётся да глянет – вот обрадуется! Я глядел, где там собачка. Но ни собачки, ни старичков видно не было.
   Вдруг шлюпка споткнулась, стала и наклонилась набок. Я скорей опустил парус, чтобы совсем не опрокинуться. Нина вскочила. Спросонья она не знала, где она, и глядела, вытаращив глаза. Я сказал:
   – В песок ткнулись. Сели на мель. Сейчас я спихну. А вон домик.
   Но она и домику не обрадовалась, а ещё больше испугалась. Я разделся, прыгнул в воду и стал спихивать.
   Я выбился из сил, но шлюпка ни с места. Я её клонил то на один, то на другой борт. Я спустил паруса, но ничто не помогло.
   Нина стала кричать, чтобы старичок нам помог. Но было далеко, и никто не выходил. Я велел Нинке выпрыгнуть, но и это не облегчило шлюпку: шлюпка прочно вкопалась в песок. Я пробовал пойти вброд к берегу. Но во все стороны было глубоко, куда ни сунься. И никуда нельзя было уйти. И так далеко, что и доплыть нельзя.
   А из домика никто не выходил. Я поел хлеба, запил водой и с Ниной не говорил. А она плакала и приговаривала:
   – Вот завёз, теперь нас здесь никто не найдёт. Посадил на мель среди моря. Капитан! Мама с ума сойдёт. Вот увидишь. Мама мне так и говорила: «Если с вами что, я с ума сойду».
   А я молчал. Ветер совсем затих. Я взял и заснул.
   Когда я проснулся, было совсем темно. Нинка хныкала, забившись в самый нос, под скамейку. Я встал на ноги, и шлюпка под ногами качнулась легко и свободно. Я нарочно качнул её сильней. Шлюпка на свободе. Вот я обрадовался-то! Ура! Мы снялись с мели. Это ветер переменился, нагнал воды, шлюпку подняло, и она сошла с мели.
   Я огляделся. Вдали блестели огоньки – много-много. Это на нашем берегу: крохотные, как искорки. Я бросился поднимать паруса. Нина вскочила и думала сначала, что я с ума сошёл. Но я ничего не сказал.
   А когда уже направил шлюпку на огоньки, сказал ей:
   – Что, рёва? Вот и домой идём. А реветь нечего.
   Мы всю ночь шли. Под утро ветер перестал. Но мы были уже под берегом. Мы на вёслах догреблись до дому. Мама и сердилась и радовалась сразу. Но мы выпросили, чтобы отцу ничего не говорила.
   А потом мы узнали, что в том домике уж целый год никто не живёт.
Как я ловил человечков
   Когда я был маленький, меня отвезли жить к бабушке. У бабушки над столом была полка. А на полке пароходик. Я такого никогда не видал. Он был совсем настоящий, только маленький. У него была труба: жёлтая и на ней два чёрных пояса. И две мачты. А от мачт шли к бортам верёвочные лесенки. На корме стояла будочка, как домик. Полированная, с окошечками и дверкой. А уж совсем на корме – медное рулевое колесо. Снизу под кормой – руль. И блестел перед рулём винт, как медная розочка. На носу два якоря. Ах, какие замечательные! Если б хоть один у меня такой был!
   Я сразу запросил у бабушки, чтоб поиграть пароходиком. Бабушка мне все позволяла. А тут вдруг нахмурилась:
   – Вот это уж не проси. Не то играть – трогать не смей. Никогда! Это для меня дорогая память.
   Я видел, что, если и заплакать, – не поможет.
   А пароходик важно стоял на полке на лакированных подставках. Я глаз от него не мог оторвать.
   А бабушка:
   – Дай честное слово, что не прикоснёшься. А то лучше спрячу-ка от греха.
   И пошла к полке.
   Я чуть не заплакал и крикнул всем голосом:
   – Честное-расчестное, бабушка. – И схватил бабушку за юбку.
   Бабушка не убрала пароходика.
   Я всё смотрел на пароходик. Влезал на стул, чтоб лучше видеть. И всё больше и больше он мне казался настоящим. И непременно должна дверца в будочке отворяться. И наверно, в нём живут человечки. Маленькие, как раз по росту пароходика. Выходило, что они должны быть чуть ниже спички. Я стал ждать, не поглядит ли кто из них в окошечко. Наверно, подглядывают. А когда дома никого нет, выходят на палубу. Лазят, наверно, по лестничкам на мачты.
   А чуть шум – как мыши: юрк в каюту. Вниз – и притаятся. Я долго глядел, когда был в комнате один. Никто не выглянул. Я спрятался за дверь и глядел в щёлку. А они хитрые, человечки проклятые, знают, что я подглядываю. Ага! Они ночью работают, когда никто их спугнуть не может. Хитрые.
   Я стал быстро-быстро глотать чай. И запросился спать.
   Бабушка говорит:
   – Что это? То тебя силком в кровать не загонишь, а тут этакую рань и спать просишься.
   И вот, когда улеглись, бабушка погасила свет. И не видно пароходика. Я ворочался нарочно, так что кровать скрипела.
   Бабушка:
   – Чего ты всё ворочаешься?
   – А я без света спать боюсь. Дома всегда ночник зажигают. – Это я наврал: дома ночью темно наглухо.
   Бабушка ругалась, однако встала. Долго ковырялась и устроила ночник. Он плохо горел. Но всё же было видно, как блестел пароходик на полке.
   Я закрылся одеялом с головой, сделал себе домик и маленькую дырочку. И из дырочки глядел не шевелясь. Скоро я так присмотрелся, что на пароходике мне всё стало отлично видно. Я долго глядел. В комнате было совсем тихо. Только часы тикали. Вдруг что-то тихонько зашуршало. Я насторожился – шорох этот на пароходике. И вот будто дверка приоткрылась. У меня дыхание спёрло. Я чуть двинулся вперёд. Проклятая кровать скрипнула. Я спугнул человечка!
   Теперь уж нечего было ждать, и я заснул. Я с горя заснул.
   На другой день я вот что придумал. Человечки, наверно же, едят что-нибудь. Если дать им конфету, так это для них целый воз. Надо отломить от леденца кусок и положить на пароходик, около будочки. Около самых дверей. Но такой кусок, чтоб сразу в ихние дверцы не пролез. Вот они ночью двери откроют, выглянут в щёлочку. Ух ты! Конфетища! Для них это – как ящик целый. Сейчас выскочат, скорей конфетину к себе тащить. Они её в двери, а она не лезет! Сейчас сбегают, принесут топорики – маленькие-маленькие, но совсем всамделишные – и начнут этими топориками тюкать: тюк-тюк! тюк-тюк! И скорей пропирать конфетину в дверь. Они хитрые, им лишь бы всё вёртко. Чтоб не поймали. Вот они завозятся с конфетиной. Тут, если я и скрипну, всё равно им не поспеть: конфетина в дверях застрянет – ни туда, ни сюда. Пусть убегут, а всё равно видно будет, как они конфетину тащили. А может быть, кто-нибудь с перепугу топорик упустит. Где уж им будет подбирать! И я найду на пароходике на палубе малюсенький настоящий топорик, остренький-преостренький.
   И вот я тайком от бабушки отрубил от леденца кусок, как раз какой хотел. Выждал минуту, пока бабушка в кухне возилась, раз-два – на стол ногами, и положил леденец у самой дверки на пароходике. Ихних полшага от двери до леденца. Слез со стола, рукавом затёр, что ногами наследил. Бабушка ничего не заметила.
   Днём я тайком взглядывал на пароходик. Повела бабушка меня гулять. Я боялся, что за это время человечки утянут леденец и я их не поймаю. Я дорогой нюнил нарочно, что мне холодно, и вернулись мы скоро. Я глянул первым делом на пароходик! Леденец как был – на месте. Ну да! Дураки они днём браться за такое дело!
   Ночью, когда бабушка заснула, я устроился в домике из одеяла и стал глядеть. На этот раз ночник горел замечательно, и леденец блестел, как льдинка на солнце, острым огоньком. Я глядел, глядел на этот огонёк и заснул, как назло! Человечки меня перехитрили. Я утром глянул – леденца не было, а встал я раньше всех, в одной рубашке бегал глядеть. Потом со стула глядел – топорика, конечно, не было. Да чего же им было бросать: работали не спеша, без помехи, и даже крошечки ни одной нигде не валялось – всё подобрали.
   Другой раз я положил хлеб. Я ночью даже слышал какую-то возню. Проклятый ночник еле коптел, я ничего не мог рассмотреть. Но наутро хлеба не было. Чуть только крошек осталось. Ну, понятно, им хлеба-то не особенно жалко, не конфеты: там каждая крошка для них леденец.
   Я решил, что у них в пароходике с обеих сторон идут лавки. Во всю длину. И они днём там сидят рядком и тихонько шепчутся. Про свои дела. А ночью, когда все-все заснут, тут у них работа.
   Я всё время думал о человечках. Я хотел взять тряпочку, вроде маленького коврика, и положить около дверей. Намочить тряпочку чернилами. Они выбегут, не заметят сразу, ножки запачкают и наследят по всему пароходику. Я хоть увижу, какие у них ножки. Может быть, некоторые босиком, чтобы тише ступать. Да нет, они страшно хитрые и только смеяться будут над всеми моими штуками.
   Я не мог больше терпеть.
   И вот – я решил непременно взять пароходик и посмотреть и поймать человечков. Хоть одного. Надо только устроить так, чтобы остаться одному дома. Бабушка всюду меня с собой таскала, во все гости. Всё к каким-то старухам. Сиди – и ничего нельзя трогать. Можно только кошку гладить. И шушукает бабушка с ними полдня.
   Вот я вижу – бабушка собирается: стала собирать печенье в коробочку для этих старух – чай там пить. Я побежал в сени, достал мои варежки вязаные и натёр себе и лоб и щёки – всю морду, одним словом. Не жалея. И тихонько прилёг на кровать.
   Бабушка вдруг хватилась:
   – Боря, Борюшка, где ж ты? – Я молчу и глаза закрыл. Бабушка ко мне:
   – Что это ты лёг?
   – Голова болит.
   Она тронула лоб.
   – Погляди-ка на меня! Сиди дома. Назад пойду – малины возьму в аптеке. Скоро вернусь. Долго сидеть не буду. А ты раздевайся-ка и ложись. Ложись, ложись без разговору.
   Стала помогать мне, уложила, увернула одеялом и всё приговаривала: «Я сейчас вернусь, живым духом».
   Бабушка заперла меня на ключ. Я выждал пять минут: а вдруг вернётся? Вдруг забыла там что-нибудь?
   А потом я вскочил с постели как был, в рубахе. Я вскочил на стол, взял с полки пароходик. Сразу руками понял, что он железный, совсем настоящий. Я прижал его к уху и стал слушать: не шевелятся ли? Но они, конечно, примолкли. Поняли, что я схватил ихний пароход. Ага! Сидите там на лавочке и примолкли, как мыши.
   Я слез со стола и стал трясти пароходик. Они стряхнутся, не усидят на лавках, и я услышу, как они там болтаются.
   Но внутри было тихо.
   Я понял: они сидят на лавках, ноги поджали и руками что есть сил уцепились в сиденья. Сидят как приклеенные.
   Ага! Так погодите же. Я подковырну и приподниму палубу. И вас всех там накрою. Я стал доставать из буфета столовый нож, но глаз не спускал с пароходика, чтоб не выскочили человечки. Я стал подковыривать палубу. Ух, как плотно всё заделано. Наконец удалось немножко подсунуть нож. Но мачты поднимались вместе с палубой. А мачтам не давали подниматься эти верёвочные лесенки, что шли от мачт к бортам. Их надо было отрезать – иначе никак. Я на миг остановился. Всего только на миг. Но сейчас же торопливой рукой стал резать эти лесенки. Пилил их тупым ножом. Готово, все они повисли, мачты свободны. Я стал ножом приподнимать палубу. Я боялся сразу дать большую щель. Они бросятся все сразу и разбегутся. Я оставил щёлку, чтобы пролезть одному. Он полезет, а я его – хлоп! – и захлопну, как жука в ладони. Я ждал и держал руку наготове – схватить.
   Не лезет ни один! Я тогда решил сразу отвернуть палубу и туда в серёдку рукой – прихлопнуть. Хоть один да попадётся. Только надо сразу: они уж там небось приготовились – откроешь, а человечки прыск все в стороны.
   Я быстро откинул палубу и прихлопнул внутрь рукой. Ничего. Совсем, совсем ничего! Даже скамеек этих не было. Голые борта. Как в кастрюльке. Я поднял руку. И под рукой, конечно, ничего. У меня руки дрожали, когда я прилаживал назад палубу. Всё криво становилась. И лесенки никак не приделать. Они болтались как попало. Я кой-как приткнул палубу на место и поставил пароходик на полку. Теперь всё пропало!
   Я скорей бросился в кровать, завернулся с головой.
   Слышу ключ в дверях.
   – Бабушка! – под одеялом шептал я. – Бабушка, миленькая, родненькая, чего я наделал-то!
   А бабушка стояла уж надо мной и по голове гладила:
   – Да чего ты ревёшь, да плачешь-то чего? Родной ты мой, Борюшка! Видишь, как я скоро?
   Она ещё не видала пароходика.
Путешествие храброго Ван-Гугена
   Шесть недель перелистывал книги голландский воин Фома Ван-дер-Гуген. Это было четыреста лет тому назад, в старое время, и воин был старинный. Чего ж он книги перелистывал? В книгах он вычитывал, что ждёт его в пути, когда он на корабле поедет в Персию и повезёт золото, чтобы выкупить из плена своего брата Иоганна Ван-дер-Гугена. Корабли у голландцев на славу – ни ветру, ни бури не боятся – не беда.
   А вот на первой же странице толстой книги написано: есть в океане морской человек. Лицом он похож на человека, только руки коротки и хвост рыбий. Однажды влез он на борт купеческого корабля, и корабль накренился на борт и вовсе перевернулся бы, не соскочи человек обратно в море.
   «Ничего, – подумал Ван-дер-Гуген, – на корабле можно к берегу пристать, выскочить на землю и удрать от морского человека». Перевернул страницу – ещё картинка.
   Рассмотрел: рыба на ножках. Подписано: морская собака. В море плавает, как рыба, по земле бегает, как зверь.
   От такой и на берегу не спасёшься.
   – Ну, а шпага моя на что? – сказал Ван-Гуген и погладил шпагу по боку. Но через две страницы он увидал картинку, как чешуйчатый морской змей на выбор глотает с корабля людей – какого захочет. И если даже всё время ходить в латах, то змей съест вместе с латами, ему и железо нипочём.
   «Ну, должно быть, только отчаянных грешников хватает змей, меня не тронет», – решил Ван-Гуген. Но дальше прочёл в книге, что змей ухватил как-то даже монаха самой праведной жизни.
   – А вдруг всё это не так? – уж вслух сказал Ван-Гуген и хотел выпить вина, чтоб согнать страх, но внизу страницы увидал семиголовое чудище, и достоверный учёный писал: «Эту семиголовую гидру и сейчас ещё можно видеть в городе Венеции, где её показывают за небольшие деньги».
   Уж если сам архиепископ Магнус пишет, значит, правда, и Ван-Гуген уж не читал больше, а дрожащими пальцами листал книгу. Вон чудище прямо с берега ухватило человека и ест, как кильку. Захлопнул книгу. Открыл другую. Вот тут радость.
   Босые, голые люди простым бревном губят чудище – крокодила. Главное – дружно налечь. Ван-Гуген приосанился, подбоченился. Эх, так его! Луком разят. Топором! Так его, голубчика. А-а-а, задрал ножки. Долго радовался Ван-Гуген. Ходил по комнате, ногой притоптывал – есть на чудище управа. Главное – дружно и не трусь.
   Но вот он после обеда поспал, снова сел за книги: и вот на картине море, за морем огненные волны, с огнём уж тихая, мирная вода. А из тихой воды с края света подымается рука – пальцы до небес. Распялилась рука и вот-вот сгребёт когтями корабль. Тут уж трусь не трусь, дружно не дружно, всем одна жестокая судьба.
   Ван-Гуген прищурил глаза и поднёс книгу к самому окну. Он сразу даже не понял, что нарисовано. Нет, верно. И подпись говорит ясно: вылез из моря огромный спрут, опутал своими щупальцами мачты корабля… ну, дальше понятно, чем всё кончилось.
   Он хотел уж захлопнуть книгу. Но потом опять стал разглядывать ту картинку, на которой была нарисована рука. Вон море взмахнуло волной выше мачт корабля, сейчас грохнет на палубу и разобьёт, как гнилое корыто. Но вон-вон дальше тихое море, ещё шаг, два… А это что ж вверху?
   Гигантская птица Рок ухватила, подняла ввысь корабль и рвёт, дерёт по клочьям, а люди валятся вниз, как семечки из дырявого мешка. Ну, а если и птице Рок недосуг будет рвать корабль, – то вон из-за горизонта вздымается до небес рука. Она закрыла собой огненный закат, распялилась и ждёт, как судьба.
   Ван-дер-Гуген захлопнул учёную книгу и спрятал в шкаф.
   «Нет, не поеду, ни за что не поеду, – в душе решил Ван-Гуген. – Скажу всем, что я занемог. Может, сын мой поедет… когда подрастёт».
   И когда вошла жена, Ван-Гуген сделал кислую мину и, закатив глаза, спросил:
   – Берта, ты не забыла, где живёт медикус Мунц?

   Вот какие книги печатались в старину. Конечно, на самом деле никаких таких зверей не было и никто их не мог видеть. Но тогда в школах, на уроках географии всерьёз учили, в каких странах живут все эти чудища…

Рассказы о животных

Галка
   Вот раз сестра стала умываться. Она сняла с руки колечко, положила на умывальник и намылила лицо мылом. А когда она мыло сполоснула, – поглядела: где колечко? А колечка нет.
   Она крикнула брату:
   – Отдай колечко, не дразни! Зачем взял?
   – Ничего я не брал, – ответил брат.
   Сестра поссорилась с ним и заплакала.
   Бабушка услыхала.
   – Что у вас тут? – говорит. – Давайте мне очки, сейчас я это кольцо найду.
   Бросились искать очки – нет очков.
   – Только что на стол их положила, – плачет бабушка. – Куда им деться? Как я теперь в иголку вдену?
   И закричала на мальчика.
   – Твои это дела! Зачем бабушку дразнишь?
   Обиделся мальчик, выбежал из дому. Глядит, – а над крышей галка летает, и что-то у ней под клювом блестит. Пригляделся – да это очки! Спрятался мальчик за дерево и стал глядеть. А галка села на крышу, огляделась, не видит ли кто, и стала очки на крыше клювом в щель запихивать.
   Вышла бабушка на крыльцо, говорит мальчику:
   – Говори, где мои очки?
   – На крыше! – сказал мальчик.
   Удивилась бабушка. А мальчик полез на крышу и вытащил из щели бабушкины очки. Потом вытащил оттуда и колечко. А потом достал стёклышек, а потом разных денежек много штук.
   Обрадовалась бабушка очкам, а сестра колечку и сказала брату:
   – Ты меня прости, я ведь на тебя подумала, а это галка-воровка.
   И помирились с братом.
   Бабушка сказала:
   – Это всё они, галки да сороки. Что блестит, всё тащат.
Мангуста
   Я очень хотел, чтобы у меня была настоящая, живая мангуста. Своя собственная. И я решил: когда наш пароход придёт на остров Цейлон, я куплю себе мангусту и отдам все деньги, сколько ни спросят.
   И вот наш пароход у острова Цейлона. Я хотел скорей бежать на берег, скорей найти, где они продаются, эти зверьки. И вдруг к нам на пароход приходит чёрный человек (тамошние люди все чёрные), и все товарищи обступили его, толпятся, смеются, шумят. И кто-то крикнул: «Мангусты!» Я бросился, всех растолкал и вижу: у чёрного человека в руках клетка, а в ней серые зверьки. Я так боялся, чтобы кто-нибудь не перехватил, что закричал прямо в лицо этому человеку:
   – Сколько?
   Он даже испугался сначала, так я крикнул. Потом понял, показал три пальца и сунул мне в руки клетку. Значит, всего три рубля, с клеткой вместе, и не одна, а две мангусты! Я сейчас же расплатился и перевёл дух: я совсем запыхался от радости. Так обрадовался, что забыл спросить этого чёрного человека, чем кормить мангуст, ручные они или дикие. А вдруг они кусаются? Я спохватился, побежал за человеком, но его уже и след простыл.
   Я решил сам узнать, кусаются мангусты или нет. Я просунул палец через прутья клетки. И просунуть-то не успел, как уж слышу – готово: мой палец схватили. Схватили маленькие лапки, цепкие, с коготками. Быстро-быстро кусает меня мангуста за палец. Но совсем не больно – это она нарочно, так – играет. А другая забилась в угол клетки и глядит искоса чёрным блестящим глазом.
   Мне скорей захотелось взять на руки, погладить эту, что кусает для шутки. И только я приоткрыл клетку, эта самая мангуста – юрк! – и уж побежала по каюте. Она суетилась, бегала по полу, всё нюхала и крякала: кррык! кррык! – как будто ворона. Я хотел её поймать, нагнулся, протянул руку, и вмиг мангуста мелькнула мимо моей руки, и уже в рукаве. Я поднял руку – и готово: мангуста уж за пазухой. Она выглянула из-за пазухи, крякнула весело и снова спряталась. И вот слышу – она уже под мышкой, пробирается в другой рукав и выскочила из другого рукава на волю. Я хотел её погладить, и только поднёс руку, как вдруг мангуста подскочила вверх сразу на всех четырёх лапах, как будто под каждой лапой пружинка. Я даже руку отдёрнул, будто от выстрела. А мангуста снизу глянула на меня весёлыми глазками и снова: кррык! И смотрю – уж сама на колени ко мне взобралась и тут свои фокусы показывает: то свернётся, то вмиг расправится, то хвост трубой, то вдруг голову просунет меж задних ног. Она так ласково, так весело со мной играла, а тут вдруг постучали в каюту и вызвали меня на работу.
   Надо было погрузить на палубу штук пятнадцать огромных стволов каких-то индийских деревьев. Они были корявые, с обломанными сучьями, дуплистые, толщенные, в коре, – как были из лесу. Но с отпиленного конца видно было, какие они внутри красивые – розовые, красные, совсем чёрные! Мы клали их горкой на палубу и накрепко укручивали цепями, чтобы в море не разболтало. Я работал и всё думал: «Что там мои мангусты? Ведь я им ничего поесть не оставил». Я спрашивал чёрных грузчиков, тамошних людей, что пришли с берега, не знают ли они, чем кормить мангусту, но они ничего не понимали и только улыбались. А наши говорили:
   – Давай что попало, она сама разберёт, что ей надо.
   Я выпросил у повара мяса, накупил бананов, притащил хлеба, блюдце молока. Всё это поставил посреди каюты и открыл клетку. Сам залез на койку и стал глядеть. Из клетки выскочила дикая мангуста, и они вместе с ручной прямо бросились на мясо. Они рвали его зубами, крякали и урчали, лакали молоко, потом ручная ухватила банан и потащила его в угол. Дикая – прыг! – и уж рядом с ней. Я хотел поглядеть, что будет, вскочил с койки, но уж поздно: мангусты бежали назад. Они облизывали мордочки, а от банана остались на полу одни шкурки, как тряпочки.
   Наутро мы были уже в море. Я всю свою каюту увесил гирляндами бананов. Они на верёвочках качались под потолком. Это для мангуст. Я буду давать понемногу – надолго хватит. Я выпустил ручную мангусту, и она теперь бегала по мне, а я лежал, полузакрыв глаза и недвижно.
   Гляжу – мангуста прыгнула на полку, где были книги. Вот она перелезла на раму круглого пароходного окна. Рама слегка вихлялась, пароход качало. Мангуста покрепче примостилась, глянула вниз, на меня. Я притаился. Мангуста толкнула лапкой в стенку, и рама поехала вбок. И в тот самый миг, когда рама была против банана, мангуста рванулась, прыгнула и обеими лапками ухватила банан. Она повисла на момент в воздухе, под самым потолком. Но банан оторвался, и мангуста шлёпнулась об пол. Нет! Шлёпнулся-то банан. Мангуста прыгнула на все четыре лапки. Я привскочил поглядеть, но мангуста уже возилась под койкой. Через минуту она вышла с замазанной мордой. Она покрякивала от удовольствия.
   Эге! Пришлось перевесить бананы к самой середине каюты: мангуста уже пробовала по полотенцу вскарабкаться повыше. Лазала она, как обезьяна; у неё лапки, как ручки. Цепкие, ловкие, проворные. Она совсем меня не боялась. Я выпустил её на палубу погулять, на солнце. Она сразу по-хозяйски всё обнюхала и бегала по палубе так, будто она и сроду нигде больше не была и тут её дом.
   Но на пароходе у нас был свой давнишний хозяин на палубе. Нет, не капитан, а кот. Громадный, откормленный, в медном ошейнике. Он важно ходил по палубе, когда было сухо. Сухо было и в этот день. И солнце поднялось над самой мачтой. Кот вышел из кухни поглядеть, всё ли в порядке. Он увидел мангусту и быстро пошёл, а потом начал осторожно красться. Он шёл по железной трубе. Она тянулась по палубе. Как раз у этой трубы суетилась мангуста. Она как будто и не видела кота. А кот был уж совсем над нею. Ему оставалось только протянуть лапу, чтобы вцепиться когтями ей в спину. Он выжидал, чтобы поудобней. Я сразу сообразил, что сейчас будет. Мангуста не видит, она спиной к коту, она разнюхивает палубу как ни в чём не бывало; кот уже прицелился.
   Я бросился бегом. Но я не добежал. Кот протянул лапу. И в тот же миг мангуста просунула голову меж задних лап, разинула пасть, громко каркнула, а хвост – громадный пушистый хвост – поставила вверх столбом, и он стал как ламповый ёжик, что стёкла чистят. В одно мгновение она обратилась в непонятное, невиданное чудище. Кота отбросило назад, как от калёного железа. Он сразу повернул и, задрав хвост палкой, понёсся прочь без оглядки. А мангуста как ни в чём не бывало снова суетилась и что-то разнюхивала на палубе. Но с тех пор красавца кота редко кто видел. Мангуста на палубе – кота и не сыщешь. Его звали и «кис-кис» и «Васенька». Повар его мясом приманивал, но кота найти нельзя было, хоть обыщи весь пароход. Зато у кухни теперь вертелись мангусты; они крякали, требовали от повара мяса. Бедный Васенька только по ночам пробирался к повару в каюту, и повар его прикармливал мясом. Ночью, когда мангусты были в клетке, наступало Васькино время.
   Но вот раз ночью я проснулся от крика на палубе. Тревожно, испуганно кричали люди. Я быстро оделся и выбежал. Кочегар Фёдор кричал, что сейчас идёт он с вахты и вот из этих самых индийских деревьев, вот из этой груды, выползла змея и сейчас же назад спряталась. Что змея – во! – в руку толщиной, чуть ли не две сажени длиной. И вот даже на него сунулась. Никто не верил Фёдору, но всё же на индийские деревья поглядывали с опаской. А вдруг и вправду змея? Ну, не в руку толщиной, а ядовитая? Вот и ходи тут ночью! Кто-то сказал: «Они тепло любят, они к людям в койки заползают». Все примолкли. Вдруг все повернулись ко мне:
   – А ну, зверюшек сюда, мангустов ваших! А ну, пусть они…
   Я боялся, чтобы ночью не убежала дикая. Но думать было некогда: уже кто-то сбегал ко мне в каюту и уже нёс сюда клетку. Я открыл её около самой груды, где кончались деревья и видны были чёрные ходы между стволами. Кто-то зажёг электрическую люстру. Я видел, как первой юркнула в чёрный проход ручная. И следом за ней дикая. Я боялся, что им прищемит лапки или хвост среди этих тяжёлых брёвен. Но уже было поздно: обе мангусты ушли туда.
   – Неси лом! – крикнул кто-то.
   А Фёдор уж стоял с топором. Потом все примолкли и стали слушать. Но ничего не слышно было, кроме скрипа колод. Вдруг кто-то крикнул:
   – Гляди, гляди! Хвост!
   Фёдор замахнулся топором, другие отсунулись дальше. Я схватил Фёдора за руку. Он с перепугу чуть не хватил топором по хвосту; хвост был не змеи, а мангусты – он то высовывался, то снова втягивался. Потом показались задние лапки. Лапки цеплялись за дерево. Видно, что-то тянуло мангусту назад.
   – Помоги кто-нибудь! Видишь, ей не по силам! – крикнул Фёдор.
   – А сам-то чего? Командир какой! – ответили из толпы.
   Никто не помогал, а все пятились назад, даже Фёдор с топором. Вдруг мангуста изловчилась; видно было, как она вся извилась, цепляясь за колоды. Она рванулась и вытянула за собой змеиный хвост. Хвост мотнулся, он вскинул вверх мангусту и брякнул её о палубу.
   – Убил, убил! – закричали кругом.
   Но моя мангуста – это была дикая – мигом вскочила на лапы. Она держала змею за хвост, она впилась в неё своими острыми зубками. Змея сжималась, тянула дикую снова в чёрный проход. Но дикая упиралась всеми лапками и вытаскивала змею всё больше и больше. Змея была толщиной в два пальца, и она била хвостом о палубу, как плетью, а на конце держалась мангуста, и её бросало из стороны в сторону. Я хотел обрубить этот хвост, но Фёдор куда-то скрылся вместе с топором. Его звали, но он не откликался. Все в страхе ждали, когда появится змеиная голова. Сейчас уже конец, и вырвется наружу вся змея. Это что? Это не змеиная голова – это мангуста! Вот и ручная прыгнула на палубу: она впилась в шею змеи сбоку. Змея извивалась, рвалась, она стучала мангустами по палубе, а они держались, как пиявки.
   Вдруг кто-то крикнул:
   – Бей! – и ударил ломом по змее.
   Все бросились и, кто чем, стали молотить. Я боялся, что в переполохе убьют мангуст. Я оторвал от хвоста дикую.
   Она была в такой злобе, что укусила меня за руку; она рвалась и царапалась. Я сорвал с себя шапку и завернул ей морду. Ручную оторвал мой товарищ. Мы усадили их в клетку. Они кричали и рвались, хватали зубами решётку. Я кинул им кусочек мяса, но они и внимания не обратили. Я потушил в каюте свет и пошёл прижечь йодом покусанные руки.
   А там, на палубе, все ещё молотили змею. Потом выкинули за борт.
   С этих пор все стали очень любить моих мангуст и таскали им поесть, что у кого было. Ручная перезнакомилась со всеми, и её под вечер трудно было дозваться: вечно гостит у кого-нибудь. Она бойко лазала по снастям. И раз под вечер, когда уже зажгли электричество, мангуста полезла на мачту по канатам, что шли от борта. Все любовались на её ловкость, глядели, задрав головы. Но вот канат дошёл до мачты. Дальше шло голое, скользкое дерево. Но мангуста извернулась всем телом и ухватилась за медные трубки. Они шли вдоль мачты. В них – электрические провода к фонарю наверху. Мангуста быстро полезла ещё выше. Все внизу захлопали в ладоши. Вдруг электротехник крикнул:
   – Там провода голые! – и побежал тушить электричество.
   Но мангуста уже схватилась лапкой за голые провода. Её ударило электрическим током, и она упала с высоты вниз. Её подхватили, но она была недвижна.
   Она была ещё теплая. Я скорей понес её в каюту доктора. Но каюта его была заперта. Я бросился к себе, осторожно уложил мангусту на подушку и побежал искать нашего доктора. «Может быть, он спасёт моего зверька?» – думал я. Я бегал по всему пароходу, но кто-то уже сказал доктору, и он быстро шёл мне навстречу. Я хотел, чтоб скорей, и тянул доктора за руку. Вошли ко мне.
   – Ну, где же она? – сказал доктор.
   Действительно, где же? На подушке её не было. Я посмотрел под койку. Стал шарить там рукой. И вдруг: кррык-кррык! – и мангуста выскочила из-под койки как ни в чём не бывало – здоровёхонька.
   Доктор сказал, что электрический ток, наверно, только на время оглушил её, а пока я бегал за доктором, мангуста оправилась. Как я радовался! Я всё её к лицу прижимал и гладил. И тут все стали приходить ко мне, все радовались и гладили мангусту – так её любили.
   А дикая потом совсем приручилась, и я привёз мангуст к себе домой.
Медведь
   В Сибири, в дремучем лесу, в тайге, жил охотник-тунгус со всей семьёй в кожаной палатке. Вот раз вышел он из дому дров наломать, видит: на земле следы лося-сохатого. Обрадовался охотник, побежал домой, взял своё ружьё да нож и сказал жене:
   – Скоро назад не жди – за сохатым пойду.
   Вот пошёл он по следам, вдруг видит ещё следы – медвежьи. И куда ведут сохатого следы, туда и медвежьи ведут.
   «Эге, – подумал охотник, – я не один за сохатым иду, впереди меня медведь сохатого гонит. Мне их не догнать. Медведь раньше меня сохатого поймает».
   Всё-таки охотник пошёл по следам. Долго шёл, уж весь запас съел, что с собой из дому захватил, а всё идёт да идёт. Следы стали подыматься в гору, а лес не редеет, всё такой же густой.
   Изголодался, измучился охотник, а всё идёт и под ноги себе смотрит, как бы следы не потерять. А по пути сосны лежат, бурей наваленные, камни, травой заросшие. Устал охотник, спотыкается, еле ноги тянет. А всё глядит: где трава примята, где оленьим копытом земля продавлена?
   «Высоко я уж забрался, – думает охотник, – где конец этой горы».
   Вдруг слышит: кто-то чавкает. Притаился охотник и пополз тихонько. И забыл, что устал, откуда силы взялись. Полз, полз охотник и вот видит: совсем редко стоят деревья, и тут конец горы – она углом сходится – и справа обрыв, и слева обрыв. А в самом углу лежит большущий медведь, гложет сохатого, ворчит, чавкает и не чует охотника.
   «Ага, – подумал охотник, – ты сюда сохатого загнал, в самый угол, и тут его заел. Стой же!»
   Поднялся охотник, присел на колено и стал целиться в медведя.
   Тут медведь его увидел, испугался, хотел бежать, добежал до края, а там обрыв. Заревел медведь. Тут охотник выпалил в него из ружья и убил.
   Охотник содрал с медведя шкуру, а мясо разрезал и повесил на дерево, чтоб волки не достали. Поел охотник медвежьего мяса и скорей домой.
   Сложил палатку и со всей семьёй пошёл, где оставил медвежье мясо.
   – Вот, – сказал охотник жене, – ешьте, а я отдохну.
Охотник и собаки
   Рано утром встал охотник, взял ружьё, патроны, сумку, позвал своих двух собак и пошёл стрелять зайцев.
   Был сильный мороз, но ветра совсем не было. Охотник шёл на лыжах и разогрелся от ходьбы. Ему было тепло.
   Собаки забегали вперёд и выгоняли на охотника зайцев. Охотник ловко стрелял и набил пять штук. Тут он заметил, что зашёл далеко.
   «Пора и домой, – подумал охотник. – От моих лыж видны следы, и, пока не стемнело, я по следам дойду домой. Перейду овраг, а там уже недалеко».
   Он спустился вниз и увидел, что в овраге черным-черно от галок. Они сидели прямо на снегу. Охотник понял, что дело неладно.
   И верно: он только вышел из оврага, как задул ветер, пошёл снег, и началась метель. Впереди ничего не было видно, следы запорошило снегом. Охотник свистнул собак.
   «Если собаки не выведут меня на дорогу, – подумал он, – я пропал. Куда идти, я не знаю, заблужусь, занесёт меня снегом, и я замёрзну».
   Пустил он собак вперёд, а собаки отбегут пять шагов – и охотнику не видно, куда за ними идти. Тогда он снял пояс, отвязал все ремешки и верёвки, какие на нём были, привязал собак за ошейник и пустил вперёд. Собаки его потащили, и он на лыжах, как на санях, приехал к себе в деревню.
   Он дал каждой собаке по целому зайцу, потом разулся и лёг на печь. А сам всё думал:
   «Кабы не собаки, пропал бы я сегодня».
Про обезьянку
   Мне было двенадцать лет, и я учился в школе. Раз на перемене подходит ко мне товарищ мой Юхименко и говорит:
   – Хочешь, я тебе обезьянку дам?
   Я не поверил – думал, он мне сейчас штуку какую-нибудь устроит, так что искры из глаз посыплются, и скажет: вот это и есть «обезьянка». Не таковский я.
   – Ладно, – говорю, – знаем.
   – Нет, – говорит, – в самом деле. Живую обезьянку. Она хорошая. Её Яшкой зовут. А папа сердится.
   – На кого?
   – Да на нас с Яшкой. Убирай, говорит, куда знаешь. Я думаю, что к тебе всего лучше.
   После уроков пошли мы к нему. Я всё ещё не верил. Неужели, думал, живая обезьянка у меня будет? И всё спрашивал, какая она. А Юхименко говорит:
   – Вот увидишь, не бойся, она маленькая.
   Действительно, оказалась маленькая. Если на лапки встанет, то не больше полуаршина. Мордочка сморщенная, старушечья, а глазки живые, блестящие. Шерсть на ней рыжая, а лапки чёрные. Как будто человечьи руки в перчатках чёрных. На ней был надет синий жилет.
   Юхименко закричал:
   – Яшка, Яшка, иди, что я дам!
   И засунул руку в карман. Обезьянка закричала: «Ай! ай!» – и в два прыжка вскочила Юхименке на руки. Он сейчас же сунул её в шинель, за пазуху.
   – Идём, – говорит.
   Я глазам своим не верил. Идём по улице, несём такое чудо, и никто не знает, что у нас за пазухой.

   Дорогой Юхименко мне говорил, чем кормить.
   – Всё ест, всё давай. Сладкое любит. Конфеты – беда! Дорвётся – непременно обожрётся. Чай любит жидкий и чтоб сладкий был. Ты ей внакладку. Два куска. Вприкуску не давай: сахар сожрёт, а чай пить не станет.
   Я всё слушал и думал: я ей и трёх кусков не пожалею, миленькая такая, как игрушечный человек. Тут я вспомнил, что и хвоста у ней нет.
   – Ты, – говорю, – хвост ей отрезал под самый корень?
   – Она макака, – говорит Юхименко, – у них хвостов не растёт.
   Пришли мы к нам домой. Мама и девочки сидели за обедом. Мы с Юхименкой вошли прямо в шинелях.
   Я говорю:
   – А кто у нас есть!
   Все обернулись. Юхименко распахнул шинель. Никто ещё ничего разобрать не успел, а Яшка как прыгнет с Юхименки маме на голову; толкнулся ножками – и на буфет. Всю причёску маме осадил.
   Все вскочили, закричали:
   – Ой, кто, кто это?
   А Яшка уселся на буфет и строит морды, чавкает, зубки скалит.
   Юхименко боялся, что сейчас ругать его будут, и скорей к двери. На него и не смотрели – все глядели на обезьянку. И вдруг девочки все в один голос затянули:
   – Какая хорошенькая!
   А мама всё прическу прилаживала.
   – Откуда это?
   Я оглянулся. Юхименки уже нет. Значит, я остался хозяином. И я захотел показать, что знаю, как с обезьянкой надо. Я засунул руку в карман и крикнул, как давеча Юхименко:
   – Яшка, Яшка! Иди, я тебе что дам!
   Все ждали. А Яшка и не глянул – стал чесаться меленько и часто чёрной лапочкой.
   До самого вечера Яшка не спускался вниз, а прыгал по верхам: с буфета на дверь, с двери на шкаф, оттуда на печку.
   Вечером отец сказал:
   – Нельзя её на ночь так оставлять, она квартиру вверх дном переворотит.
   И я начал ловить Яшку. Я к буфету – он на печь. Я его оттуда щёткой – он прыг на часы. Качнулись часы и стали. А Яшка уже на занавесках качается. Оттуда – на картину – картина покосилась, – я боялся, что Яшка кинется на висячую лампу.
   Но тут уже все собрались и стали гоняться за Яшкой. В него кидали мячиком, катушками, спичками и наконец загнали в угол.
   Яшка прижался к стене, оскалился и защёлкал языком – пугать начал. Но его накрыли шерстяным платком и завернули, запутали.
   Яшка барахтался, кричал, но его скоро укрутили так, что осталась торчать одна голова. Он вертел головой, хлопал глазами, и казалось, сейчас заплачет от обиды.
   Не пеленать же обезьяну каждый раз на ночь! Отец сказал:
   – Привязать. За жилет и к ножке, к столу.
   Я принёс верёвку, нащупал у Яшки на спине пуговицу, продел верёвку в петлю и крепко завязал. Жилет у Яшки на спине застёгивался на три пуговки. Потом я поднёс Яшку, как он был, закутанного, к столу, привязал верёвку к ножке и только тогда размотал платок.
   Ух, как он начал скакать! Но где ему порвать верёвку! Он покричал, позлился и сел печально на полу.
   Я достал из буфета сахару и дал Яшке. Он схватил чёрной лапочкой кусок, заткнул за щёку. От этого вся мордочка у него скривилась.
   Я попросил у Яшки лапу. Он протянул мне свою ручку.
   Тут я рассмотрел, какие на ней хорошенькие чёрные ноготки. Игрушечная живая ручка! Я стал гладить лапку и думаю: совсем как ребёночек. И пощекотал ему ладошку. А ребёночек-то как дёрнет лапку – раз – и меня по щеке. Я и мигнуть не успел, а он надавал мне оплеух и прыг под стол. Сел и скалится. Вот и ребёночек!
   Но тут меня погнали спать.
   Я хотел Яшку привязать к своей кровати, но мне не позволили. Я всё прислушивался, что Яшка делает, и думал, что непременно ему надо устроить кроватку, чтоб он спал, как люди, и укрывался одеяльцем. Голову бы клал на подушечку. Думал, думал и заснул.
   Утром вскочил – и, не одеваясь, к Яшке. Нет Яшки на верёвке. Верёвка есть, на верёвке жилет привязан, а обезьянки нет. Смотрю, все три пуговицы сзади расстёгнуты. Это он расстегнул жилет, оставил его на верёвке, а сам драла. Я искать по комнате. Шлёпаю босыми ногами. Нигде нет. Я перепугался. А ну как убежал? Дня не пробыл, и вот на тебе! Я на шкафы заглядывал, в печку – нигде. Убежал, значит, на улицу. А на улице мороз – замёрзнет, бедный! И самому стало холодно. Побежал одеваться. Вдруг вижу, в моей же кровати что-то возится. Одеяло шевелится. Я даже вздрогнул. Вот он где! Это ему холодно на полу стало, он удрал и ко мне на кровать. Забился под одеяло. А я спал и не знал. Яшка спросонья не дичился, дался в руки, и я напялил на него снова синий жилет.
   Когда сели пить чай, Яшка вскочил на стол, огляделся, сейчас же нашёл сахарницу, запустил лапу и прыг на дверь. Он прыгал так легко, что, казалось, летает, не прыгает. На ногах у обезьяны пальцы, как на руках, и Яшка мог хватать ногами. Он так и делал. Сидит, как ребёнок, на руках у кого-нибудь и ручки сложил, а сам ногой со стола тянет что-нибудь.
   Стащит ножик и ну с ножом скакать. Это чтобы у него отнимали, а он будет удирать. Чай Яшке дали в стакане. Он обнял стакан, как ведро, пил и чмокал. Я уж не пожалел сахару.
   Когда я ушёл в школу, я привязал Яшку к дверям, к ручке. На этот раз обвязал его вокруг пояса веревкой, чтобы уж не мог сорваться. Когда я пришёл домой, то из прихожей увидал, чем Яшка занимается. Он висел на дверной ручке и катался на дверях, как на карусели. Оттолкнётся от косяка и едет до стены. Пихнёт ножкой в стену и едет назад.
   Когда я сел готовить уроки, я посадил Яшку на стол. Ему очень нравилось греться около лампы. Он дремал, как старичок на солнышке, покачивался и, прищурясь, глядел, как я тыкаю пером в чернила. Учитель у нас был строгий, и я чистенько написал страницу. Промокать не хотелось, чтобы не испортить. Оставил сохнуть. Прихожу и вижу: сидит Яков на тетради, макает пальчик в чернильницу, ворчит и выводит чернильные вавилоны по моему писанию. Ах ты, дрянь! Я чуть не заплакал с горя. Бросился на Яшку. Да куда! Он на занавески – все занавески чернилами перепачкал. Вот оно почему Юхименкин папа на них с Яшкой сердился…
   Но раз и мой папа рассердился на Яшку. Яшка обрывал цветы, что стояли у нас на окнах. Сорвёт лист и дразнит. Отец поймал и отдул Яшку. А потом привязал его в наказанье на лестнице, что вела на чердак. Узенькая лесенка. А широкая шла из квартиры вниз.
   Вот отец идёт утром на службу. Почистился, надел шляпу, спускается по лестнице. Хлоп! Штукатурка падает. Отец остановился, стряхнул со шляпы. Глянул вверх – никого. Только пошёл – хлоп, опять кусок извёстки прямо на голову. Что такое?
   А мне сбоку было видно, как орудовал Яшка. Он наломал от стенки извёстки, разложил по краям ступенек, а сам прилёг, притаился на лестнице, как раз у отца над головой. Только отец пошёл, а Яшка тихонечко толк ножкой штукатурку со ступеньки и так ловко примерил, что прямо отцу на шляпу, – это он ему мстил за то, что отец вздул его накануне.
   Но когда началась настоящая зима, завыл ветер в трубах, завалило окна снегом, Яшка стал грустным. Я его всё грел, прижимал к себе. Мордочка у Яшки стала печальная, обвисшая, он подвизгивал и жался ко мне. Я попробовал сунуть его за пазуху, под куртку. Яшка сейчас же там устроился: он схватился всеми четырьмя лапками за рубаху и так повис, как приклеился. Он так и спал там, не разжимая лап. Забудешь другой раз, что у тебя живой набрюшник под курткой, и обопрёшься о стол. Яшка сейчас лапкой заскребёт мне бок: даёт мне знать, чтоб осторожней.
   Вот раз в воскресенье пришли в гости девочки. Сели завтракать. Яшка смирно сидел у меня за пазухой, и его совсем не было заметно. Под конец раздали конфеты. Только я стал первую разворачивать, вдруг из-за пазухи, прямо из моего живота, вытянулась мохнатая ручка, ухватила конфету и назад. Девочки взвизгнули от страха. А это Яшка услышал, что бумагой шелестят, и догадался, что едят конфеты. А я девочкам говорю: «Это у меня третья рука; я этой рукой прямо в живот конфеты сую, чтоб долго не возиться». Но уж все догадались, что это обезьянка, и из-под куртки слышно было, как хрустит конфета: это Яшка грыз и чавкал, как будто я животом жую.
   Яшка долго злился на отца. Примирился Яшка с ним из-за конфет. Отец мой как раз бросил курить и вместо папирос носил в портсигаре маленькие конфетки. И каждый раз после обеда отец открывал тугую крышку портсигара большим пальцем, ногтем, и доставал конфетки. Яшка тут как тут: сидит на коленях и ждёт – ёрзает, тянется. Вот отец раз и отдал весь портсигар Яшке; Яшка взял его в руку, а другой рукой, совершенно как мой отец, стал подковыривать большим пальцем крышку. Пальчик у него маленький, а крышка тугая и плотная, и ничего не выходит у Яшеньки. Он завыл с досады. А конфеты брякают. Тогда Яшка схватил отца за большой палец и его ногтем, как стамеской, стал отковыривать крышку. Отца это рассмешило, он открыл крышку и поднёс портсигар Яшке. Яшка сразу запустил лапу, награбастал полную горсть, скорей в рот и бегом прочь. Не каждый же день такое счастье!
   Был у нас знакомый доктор. Болтать любил – беда. Особенно за обедом. Все уж кончили, у него на тарелке всё простыло, тогда он только хватится – поковыряет, наспех глотнёт два куска:
   – Благодарю вас, я сыт.
   Вот раз обедает он у нас, ткнул вилку в картошку и вилкой этой размахивает – говорит. Разошёлся – не унять. А Яша, вижу, по спинке стула поднимается, тихонько подкрался и сел у доктора за плечом. Доктор говорит:
   – И понимаете, тут как раз… – И остановил вилку с картошкой возле уха – на один момент всего. Яшенька лапочкой тихонько за картошку и снял её с вилки – осторожно, как вор.
   А доктор дальше:
   – И представьте себе… – И тык пустой вилкой себе в рот. Сконфузился – думал, стряхнул картошку, когда руками махал, оглядывается. А Яшки уж нет – сидит в углу и прожевать картошку не может, всю глотку забил.
   Доктор сам смеялся, а всё-таки обиделся на Яшку.
   Яшке устроили в корзинке постель: с простыней, одеяльцем, подушкой. Но Яшка не хотел спать по-человечьи: всё наматывал на себя клубком и таким чучелом сидел всю ночь. Ему сшили платьице, зелёненькое, с пелеринкой, и стал он похож на стриженую девочку из приюта.
   Вот раз я слышу звон в соседней комнате. Что такое? Пробираюсь тихонько и вижу: стоит на подоконнике Яшка в зелёном платьице, в одной руке у него ламповое стекло, а в другой – ёжик, и он ёжиком с остервенением чистит стекло. В такую ярость пришёл, что не слыхал, как я вошёл. Это он видел, как стёкла чистили, и давай сам пробовать.
   А то оставишь его вечером с лампой, он отвернёт огонь полным пламенем – лампа коптит, сажа летает по комнате, а он сидит и рычит на лампу.
   Беда стало с Яшкой, хоть в клетку сажай! Я его и ругал и бил, но долго не мог на него сердиться. Когда Яшка хотел понравиться, он становился очень ласковым, залезал на плечо и начинал в голове искать. Это значит, он вас уже очень любит.
   Надо ему выпросить что-нибудь – конфет там или яблоко, – сейчас залезет на плечо и заботливо начинает лапками перебирать в волосах: ищет и ноготком поскрёбывает. Ничего не находит, а делает вид, что поймал зверя: выкусывает с пальчиков чего-то.
   Вот раз пришла к нам в гости дама. Она считала, что она раскрасавица. Разряженная. Вся так шёлком и шуршит. На голове не причёска, а прямо целая беседка из волос накручена – в завитках, в локончиках. А на шее, на длинной цепочке, зеркальце в серебряной оправе.
   Яшка осторожно к ней по полу подскочил.
   – Ах, какая обезьянка миловидная! – говорит дама. И давай зеркальцем с Яшкой играть.
   Яшка поймал зеркальце, повертел – прыг на колени к даме и стал зеркальце на зуб пробовать.
   Дама отняла зеркальце, зажала в руке. А Яшке хочется зеркало получить. Дама погладила небрежно Яшку перчаткой и потихоньку спихивает с колен. Вот Яшка и решил понравиться, подольститься к даме. Прыг ей на плечо. Крепко ухватился за кружева задними лапками и взялся за причёску. Раскопал все завитки и стал искать.
   Дама покраснела.
   – Пошёл, пошёл! – говорит.
   Не тут-то было! Яшка ещё больше старается: скребёт ноготками, зубками щёлкает.
   Дама эта всегда против зеркала садилась, чтоб на себя полюбоваться, и видит в зеркале, что взлохматил её Яшка, – чуть не плачет. Я двинулся на выручку. Куда там! Яшка вцепился что было силы в волосы и на меня глядит дико. Дама дёрнула его за шиворот, и своротил ей Яшка причёску. Глянула на себя в зеркало – чучело чучелом. Я замахнулся, спугнул Яшку, а гостья наша схватилась за голову и – в дверь.
   – Безобразие, – говорит, – безобразие! – И не попрощалась ни с кем.
   «Ну, – думаю, – держу до весны и отдам кому-нибудь, если Юхименко не возьмёт. Уж столько мне попадало за эту обезьянку!»
   И вот настала весна. Потеплело. Яшка ожил и ещё больше проказил. Очень ему хотелось на двор, на волю. А двор у нас был огромный, с десятину. Посреди двора был сложен горой казённый уголь, а вокруг склады с товаром. И от воров сторожа держали на дворе целую свору собак. Собаки большие, злые. А всеми собаками командовал рыжий пёс Каштан. На кого Каштан зарычит, на того все собаки бросаются. Кого Каштан пропустит, и собаки не тронут. А чужую собаку бил Каштан с разбегу грудью. Ударит, с ног собьёт и стоит над ней, рычит, а та уж и шелохнуться боится.
   Я посмотрел в окно – вижу, нет собак во дворе. Дай, думаю, пойду, выведу Яшеньку погулять первый раз. Я надел на него зелёненькое платьице, чтобы он не простудился, посадил Яшку к себе на плечо и пошёл. Только я двери раскрыл, Яшка – прыг наземь и побежал по двору. И вдруг, откуда ни возьмись, вся стая собачья, и Каштан впереди, прямо на Яшку. А он, как зелёненькая куколка, стоит маленький. Я уж решил, что пропал Яшка, – сейчас разорвут. Каштан сунулся к Яшке, но Яшка повернулся к нему, присел, прицелился. Каштан стал за шаг от обезьянки, оскалился и ворчал, но не решался броситься на такое чудо. Собаки все ощетинились и ждали, что Каштан.
   Я хотел броситься выручать. Но вдруг Яшка прыгнул и в один момент уселся Каштану на шею. И тут шерсть клочьями полетела с Каштана. По морде и глазам бил Яшка, так что лап не видно было. Взвыл Каштан, и таким ужасным голосом, что все собаки врассыпную бросились. Каштан сломя голову пустился бежать, а Яшка сидит, вцепился ногами в шерсть, крепко держится, а руками рвёт Каштана за уши, щиплет шерсть клочьями. Каштан с ума сошёл: носится вокруг угольной горы с диким воем. Раза три обежал Яшка верхом вокруг двора и на ходу спрыгнул на уголь. Взобрался не торопясь на самый верх. Там была деревянная будка; он влез на будку, уселся и стал чесать себе бок как ни в чём не бывало. Вот, мол, я – мне нипочём!
   А Каштан – в ворота от страшного зверя.
   С тех пор я смело стал выпускать Яшку во двор: только Яшка с крыльца – все собаки в ворота. Яшка никого не боялся.
   Приедут во двор подводы, весь двор забьют, пройти негде. А Яшка с воза на воз перелетает. Вскочит лошади на спину – лошадь топчется, гривой трясёт, фыркает, а Яшка не спеша на другую перепрыгивает. Извозчики только смеются и удивляются:
   – Смотри, какая сатана прыгает. Ишь ты! У-ух!
   А Яшка – на мешки. Ищет щёлочки. Просунет лапку и щупает, что там. Нащупает, где подсолнухи, сидит и тут же на возу щёлкает. Бывало, что и орехи нащупает Яшка. Набьёт за щёки и во все четыре руки старается нагрести.
   Но вот нашёлся у Якова враг. Да какой! Во дворе был кот. Ничей. Он жил при конторе, и все его кормили объедками. Он разжирел, стал большой, как собака. Злой был и царапучий.
   И вот раз под вечер гулял Яшка по двору. Я его никак не мог дозваться домой. Вижу, вышел на двор котище и прыг на скамью, что стояла под деревом. Яшка, как увидел кота, – прямо к нему. Присел и идёт не спеша на четырёх лапах. Прямо к скамье и глаз с кота не спускает. Кот подобрал лапы, спину нагорбил, приготовился. А Яшка всё ближе ползёт. Кот глаза вытаращил, пятится. Яшка на скамью. Кот всё задом на другой край, к дереву. У меня сердце замерло. А Яков по скамье ползёт на кота. Кот уж в комок сжался, подобрался весь. И вдруг – прыг, да не на Яшку, а на дерево. Уцепился за ствол и глядит сверху на обезьянку. А Яшка всё тем же ходом к дереву. Кот поцарапался выше – привык на деревьях спасаться. А Яшка на дерево, и всё не спеша, целится на кота чёрными глазками. Кот выше, выше, влез на ветку и сел с самого краю. Смотрит, что Яшка будет делать. А Яков по той же ветке ползёт, и так уверенно, будто он сроду ничего другого не делал, а только котов ловил. Кот уж на самом краю, на тоненькой веточке еле держится, качается. А Яков ползёт и ползёт, цепко перебирая всеми четырьмя ручками. Вдруг кот прыг с самого верху на мостовую, встряхнулся и во весь дух прочь без оглядки. А Яшка с дерева ему вдогонку: «Йау, йау», – каким-то страшным, звериным голосом – я у него никогда такого не слышал.
   Теперь уж Яков стал совсем царём во дворе. Дома он уж есть ничего не хотел, только пил чай с сахаром. И раз так на дворе изюму наелся, что еле-еле его отходили. Яшка стонал, на глазах слезы, и на всех капризно смотрел. Всем было сначала очень жалко Яшку, но когда он увидел, что с ним возятся, стал ломаться и разбрасывать руки, закидывать голову и подвывать на разные голоса. Решили его укутать и дать касторки. Пусть знает!
   А касторка ему так понравилась, что он стал орать, чтобы ему ещё дали. Его запеленали и три дня не пускали на двор.
   Яшка скоро поправился и стал рваться на двор. Я за него не боялся: поймать его никто не мог, и Яшка целыми днями прыгал по двору. Дома стало спокойнее, и мне меньше влетало за Яшку. А как настала осень, все в доме в один голос:
   – Куда хочешь убирай свою обезьянку или сажай в клетку, а чтоб по всей квартире эта сатана не носилась.
   То говорили, какая хорошенькая, а теперь, думаю, сатана стала. И как только началось ученье, я стал искать в классе, кому бы сплавить Яшку. Подыскал наконец товарища, отозвал в сторону и сказал:
   – Хочешь, я тебе обезьянку подарю? Живую.
   Не знаю уж, кому он потом Яшку сплавил. Но первое время, как не стало Яшки в доме, я видел, что все немного скучали, хоть признаваться и не хотели.
Как слон спас хозяина от тигра
   У индусов есть ручные слоны. Один индус пошёл со слоном в лес по дрова.
   Лес был глухой и дикий. Слон протаптывал хозяину дорогу и помогал валить деревья, а хозяин грузил их на слона.
   Вдруг слон перестал слушаться хозяина, стал оглядываться, трясти ушами, а потом поднял хобот и заревел.
   Хозяин тоже оглянулся, но ничего не заметил.
   Он стал сердиться на слона и бить его по ушам веткой.
   А слон загнул хобот крючком, чтоб поднять хозяина на спину. Хозяин подумал: «Сяду ему на шею – так мне ещё удобней будет им править».
   Он уселся на слоне и стал веткой хлестать слона по ушам. А слон пятился, топтался и вертел хоботом. Потом замер и насторожился.
   Хозяин поднял ветку, чтоб со всей силы ударить слона, но вдруг из кустов выскочил огромный тигр. Он хотел напасть на слона сзади и вскочить на спину.
   Но он попал лапами на дрова, дрова посыпались. Тигр хотел прыгнуть другой раз, но слон уже повернулся, схватил хоботом тигра поперёк живота, сдавил как толстым канатом. Тигр раскрыл рот, высунул язык и мотал лапами.
   А слон уж поднял его вверх, потом шмякнул оземь и стал топтать ногами.
   А ноги у слона – как столбы. И слон растоптал тигра в лепёшку. Когда хозяин опомнился от страха, он сказал:
   – Какой я дурак, что бил слона! А он мне жизнь спас.
   Хозяин достал из сумки хлеб, что приготовил для себя, и весь отдал слону.
Вечер
   Идёт корова Маша искать сына своего, телёнка Алёшку. Не видать его нигде. Куда он запропастился? Домой уж пора.
   А телёнок Алёшка набегался, устал, лёг в траву. Трава высокая – Алёшку и не видать.
   Испугалась корова Маша, что пропал её сын Алёшка, да как замычит что есть силы:
   – Му-у!
   Услыхал Алёшка мамин голос, вскочил на ноги и во весь дух домой.
   Дома Машу подоили, надоили целое ведро парного молока. Налили Алёшке в плошку:
   – На, пей, Алёшка.
   Обрадовался Алёшка – давно молока хотел, – всё до дна выпил и плошку языком вылизал.
   Напился Алёшка, захотелось ему по двору пробежаться. Только он побежал, вдруг из будки выскочил щенок – и ну лаять на Алёшку. Испугался Алёшка: это, верно, страшный зверь, коли так лает громко. И бросился бежать.
   Убежал Алёшка, и щенок больше лаять не стал. Тихо стало кругом. Посмотрел Алёшка – никого нет, все спать пошли. И самому спать захотелось. Лёг и заснул во дворе.
   Заснула и корова Маша на мягкой траве.
   Заснул и щенок у своей будки – устал, весь день лаял.
   Заснул и мальчик Петя в своей кроватке – устал, весь день бегал.
   А птичка давно уж заснула.
   Заснула на ветке и головку под крыло спрятала, чтоб теплей было спать. Тоже устала. Весь день летала, мошек ловила.
   Все заснули, все спят.
   Не спит только ветер ночной.
   Он в траве шуршит и в кустах шелестит.
Волк
   Один колхозник проснулся рано утром, посмотрел в окно на двор, а на дворе у него волк. Волк стоял около хлева и скрёб лапой дверь. А в хлеву стояли овцы.
   Колхозник схватил лопату – и во двор. Он хотел сзади ударить волка по голове. Но волк вмиг повернулся и поймал лопату зубами за ручку.
   Колхозник стал вырывать у волка лопату. Не тут-то было! Волк так крепко уцепился зубами, что не вырвать.
   Колхозник стал звать на помощь, а дома спят, не слышат.
   «Ну, – думает колхозник, – не век же волк лопату держать будет; а как выпустит, я ему лопатой голову проломаю».
   А волк стал зубами ручку перебирать и всё ближе и ближе к колхознику…
   «Пустить лопату? – думает колхозник. – Волк тоже лопату бросит да на меня. Я и убежать не успею».
   А волк всё ближе и ближе. Видит колхозник: дело плохо – этак волк скоро за руку схватит.
   Собрался колхозник со всею силой да как швырнёт волка вместе с лопатой через забор, да скорей в избу.
   Убежал волк. А колхозник дома всех разбудил.
   – Ведь меня, – говорит, – у вас под окном чуть волк не заел. Эко спите!
   – Как же, – спрашивает жена, – ты управился?
   – А я, – говорит колхозник, – его за забор выкинул.
   Посмотрела жена, а за забором лопата; вся волчьими зубами изгрызена.

Сказки

Девочка Катя
   Только птицу надо раньше задобрить и кормить птицу чем-нибудь хорошим – вишнями, например.
   За обедом Катя спросила папу:
   – Есть такие птицы, как лошадь?
   – Не бывает таких, не бывает, – сказал папа. А сам всё сидит и читает газету.
   Увидала Катя воробья. И подумала: «Какой чудак таракан. Была бы я тараканом, подкралась бы к воробью, села бы ему между крыльев и каталась бы по всему свету, а воробей бы и не знал ничего».
   И спросила папу:
   – А что, если таракан на воробья сядет?
   А папа сказал:
   – Клюнет воробей и съест таракана.
   – А бывает такое, – спросила Катя, – что орёл схватит девочку и понесёт к себе в гнездо?
   – Не поднять орлу девочку, – сказал папа.
   – А два орла понесут? – спросила Катя.
   А папа ничего не ответил. Сидит и газету читает.
   – Сколько орлов надо, чтобы понести девочку? – спросила Катя.
   – Сто, – сказал папа.
   А на другой день мама сказала, что орлов в городах не бывает. А по сто штук вместе орлы никогда не летают.
   И орлы злые. Кровавые птицы. Поймает орёл птичку – разорвёт в кусочки. Схватит зайца – и лапок не оставит.
   И Катя подумала: надо выбрать добрых белых птичек, чтобы жили дружно, летали бы стаей, крепко летали и махали бы широкими крыльями, белыми перьями. Подружиться с белыми птицами, таскать от обеда все крошки, не есть конфет два года – всё отдавать белым птичкам, чтоб птички полюбили Катю, чтобы взяли её с собою и унесли бы за море.
   А в самом деле – как замашут крыльями, захлопают целой стаей – так что ветер подымется и пыль по земле пойдёт. А птички выше, зажужжат, захлопочут, подхватят Катю… да так за что попало, за рукава, за платье, пусть даже за волосы схватят – не больно – клювиками схватят. Подымут выше дома – все смотрят – мама крикнет: «Катя, Катя!» А Катя только головой закивает и скажет: «До свиданья, я потом приеду».
   Наверное, есть такие птицы на свете. Катя спросила маму:
   – Где узнать, какие бывают птицы на всём свете?
   Мама сказала:
   – Учёные знают, а впрочем – в зоосаде.
   Гуляла Катя с мамой в зоосаде.
   Ну их, львов – и не надо обезьянок. А вот тут в больших клетках птицы. Клетка большая, и птичку еле видно. Ну, это маленькая. Таким и куклы не поднять.
   А вот орёл. Ух, какой страшный.
   Орёл сидел на сером камне и рвал по клочкам мясо. Кусит, рванёт, головой повертит. Клюв – как клещи железные. Острый, крепкий, крючковатый.
   Совы сидели белые. Глаза – как большие пуговки, мордочка пушистая, а в пуху крючком спрятан острый клюв. Ехидная птица. Хитрая.
   Мама говорит: «Совушка, совушка», – а пальчика ей не сунула.
   А вот птички – и не знает Катя – может быть, попугайчики, беленькие, крылышки отточенные, машут, как веерами, носики длинненькие, летают по клетке, усидеть не могут и все ласкового цвета.
   Мама за руку дёргает. «Пойдём», – говорит. А Катя плачет, топает ногой. Видит ведь: те самые птицы, белые, добрые, и крылья большие.
   – Как они называются?
   А мама говорит:
   – Не знаю я. Ну птицы как птицы. Белые птицы, одним словом. А главное, обедать пора.
   А дома Катя придумала.
   А что придумала – никому не сказала.

   Взять коврик, что висит над кроватью, и к этому коврику пришить по краям толстой ниткой конфеты, семечки, косточки, бусинки – весь-весь коврик кругом обшить, и белые птички схватят, замахают белыми крылышками, дёрнут клювиками за ковёр.
   А на ковре лежит Катя. Лежит, как в люльке, и птички её любят, и всех птичек триста, все кричат, все наперебой хватаются, несут, как пушинку. Выше крыши над всем городом. Все внизу стоят, головы забросили. «Что, – говорят, – что такое?» Выше дерева подняли. «Не бойся, – кричат птички, – не пустим, ни за что не пустим. Держите крепче!» – кричат птички.
   А Катя растянулась на коврике, и ветром волосы треплет. Облако навстречу. В мягкое облако влетели птички. Обвеяло облако и в самое синее небо – всё кругом синее – и всё дальше, дальше. А там далеко, а там далеко осталась мама, плачет от радости: «Катеньку нашу птички как любят – с собой взяли. Тоже как птичку».
   А потом за море. Внизу ходит море и синие волны. А птицы ничего не боятся. «Не уроним, – кричат, – не уроним!» И вдруг стало тепло-тепло. Прилетели в тёплые страны.
   Там всё тёплое, и вода, как чай, тёплая, и земля тёплая. А трава совсем мягкая. И нигде нет колючек.
   С этого дня Катя каждое утро клала за окно на подоконник сухарики, корочки, сахар. Била сахар на кусочки, раскладывала рядышком на подоконнике. Наутро ничего не было.
   Птички знают – они ночью хватают, а днём, наверное, подглядывают: видят, что Катя их любит и своих конфет не жалеет.
   Настало время. Покатились по небу тучи. Мама достала из корзины калоши. Катя сорвала со стены коврик – дошивала последние нитки. А птички ждали за крышей и тайком подглядывали – скоро ли постелет Катя свой коврик. Катя постелила коврик в комнате, легла и примерилась.
   – Это что за фокусы, – сказала мама, – днём на полу валяться?
   Катя встала и сразу заплакала. Мама схватила коврик.
   – Это что за нитки? Это что за гадость – конфетки, объедки.
   Катя заплакала ещё сильней. А мама рвёт нитки, ругается.
   Катя подумала: «Расскажу – может, лучше будет». И всё рассказала.
   А мама села на ковёр и сказала:
   – А ты знаешь, бывают птицы вороны. Видала: чёрные, носы, как гвозди, долбанёт носом – и глаз вон. Они злые, цыплят таскают. Налетят на твоих белых птичек, как начнут долбить злыми носами – вправо, влево, по перышку растаскают всех птичек. Из самой высоты, с самого верху полетишь ты, как кошка из окошка.
   Утром рано прыгнул кот на кровать к Кате и разбудил. Катя кота не скинула, а сгребла платье со стула под одеяло, всё, всё: и чулки, и подвязки, и башмаки. Стала под одеялом тихонько одеваться. Чуть мама шевельнётся – Катя голову на подушку, а глаза закроет.
   Наконец оделась, тихонько слезла на пол. Надела шапку, натянула пальто, взяла в кухне хлеба – потом тихонько без шуму открыла дверь на лестницу и пошла по лестнице. Не вниз, а вверх. На третий этаж, на четвёртый этаж, на пятый этаж и ещё выше. Вот тут чердак начинается, а окно на крышу безо всяких стёкол. Из окна мокрый ветер дует.
   Катя полезла в окно. Потом на крышу. А крыша была скользкая, мокрая. Катя полезла на животе, руками хваталась за железные рёбра, долезла до самого верху и села верхом на крышу у самой трубы. Накрошила хлеба, разложила и справа и слева и сказала себе:
   – Буду сидеть, не шевелиться, пока не прилетят птички. Может быть, они меня и так возьмут. Я их очень начну просить. Так очень, что заплачу.
   Мелкий дождик с неба шёл, закапал всю Катю. Прилетел воробей. Посмотрел, посмотрел, повертел головкой, посмотрел на Катю, пискнул и улетел.
   – Это он ко мне прилетал, это его птички послали посмотреть: ждёт ли Катя. Полетит теперь и скажет, что сидит и ждёт.
   «Вот, – думает Катя, – я закрою глаза, буду сидеть, как каменная, а потом открою, и кругом будут всё птицы, птицы».
   И вот видит Катя, что она не на крыше, а в беседке. А к беседке прилетают птички, в клювиках цветочки – всю беседку усаживают цветочками. И у Кати на голове цветочки и на платье цветочки: а в руках корзинка, в корзинке конфеты, всё, что надо в дорогу.
   А птицы говорят:
   – По воздуху ехать страшно. Ты поедешь в коляске. Птицы запрягутся вместо лошадей, а тебе ничего не надо делать – ты сиди и держись за спинку.
   Вдруг слышит Катя – гром раздался. Скорей, скорей летите, птички, гроза сейчас будет.
   Птички машут изо всей силы крыльями, а гром сильней, ближе – и вдруг Катя слышит: «Ах, вот она где».
   Катя открыла глаза. Это папа идёт по крыше. Идёт согнувшись – и гремит, хлопает под ним железо.
   – Не шевелись, – кричит папа, – упадёшь.
   Ухватил папа Катю поперёк живота и пополз с крыши. А внизу стоит мама. Руки под подбородком сжала, и из глаз капают слезы.
Кружечка под ёлочкой
   Мальчик взял сеточку – плетёный сачок – и пошёл на озеро рыбу ловить.
   Первой поймал он голубую рыбку. Голубую, блестящую, с красными перышками, с круглыми глазками. Глазки – как пуговки. А хвостик у рыбки – совсем как шёлковый: голубенький, тоненький, золотые волоски. Взял мальчик кружечку, маленькую кружечку из тонкого стекла. Зачерпнул из озера водицы в кружечку – пусть плавает пока рыбка.
   Поставил под ёлочкой, а сам пошёл дальше. Поймал ещё рыбку. Большую рыбку – с палец. Рыбка была красная, перышки белые, изо рта два усика свесились, по бокам тёмные полоски, на гребешке пятнышко, как чёрный глаз.
   Рыбка сердится, бьётся, вырывается, а мальчик скорее её в кружечку – бух! Побежал дальше, поймал ещё рыбку – совсем маленькую. Ростом рыбка не больше комара, еле рыбку видно. Мальчик взял тихонечко рыбку за хвостик, бросил её в кружечку – совсем не видать. Сам побежал дальше.
   «Вот, – думает, – погоди, поймаю рыбу, большого карася».
   А подальше, в камышах, жила утка с утятами. Выросли утята, пора самим летать. Говорит утка утятам:
   – Кто поймает рыбку, первый кто поймает, тот будет молодец. Только не хватайте сразу, не глотайте: рыбы есть колючие – ёрш, например. Принесите, покажите. Я сама скажу, какую рыбу есть, какую выплюнуть.
   Полетели, поплыли утята во все стороны. А один заплыл дальше всех. Вылез на берег, отряхнулся и пошёл переваливаясь. А вдруг на берегу рыбы водятся? Видит: под ёлочкой кружечка стоит. В кружечке водица. «Дай-ка загляну».
   Рыбки в воде мечутся, плещутся, тычутся, вылезти некуда – всюду стекло.
   Подошёл утёнок, видит: ай да рыбки! Самую большую взял и подхватил. И – скорее к маме.
   «Я, наверное, первый. Самый я первый рыбу поймал – я и молодец».
   Рыбка красная, перышки белые, изо рта два усика свесились, по бокам тёмные полоски, на гребешке пятнышко, как чёрный глаз.
   Замахал утёнок крыльями, полетел вдоль берега – к маме напрямик.
   Мальчик видит: летит утка, низко летит, над самой головой, в клюве держит рыбку, красную рыбку с палец длиной.
   Крикнул мальчик во всё горло:
   – Моя это рыбка! Утка-воровка, сейчас отдай!
   Замахал руками, закричал так страшно, что всю рыбу распугал.
   Испугался утёнок да как крикнет: «Кря-кря!» Крикнул «кря-кря» и рыбку упустил.
   Уплыла рыбка в озеро, в глубокую воду, замахала перышками, поплыла домой.
   «Как же с пустым клювом к маме вернуться!» – подумал утёнок, повернул обратно, полетел под ёлочку.
   Видит: под ёлочкой кружечка стоит. Маленькая кружечка, в кружечке – водица, а в водице – рыбки.
   Подбежал утёнок, скорее схватил рыбку. Голубую рыбку с золотым хвостиком. Голубую, блестящую, с красными перышками, с круглыми глазками. Глазки – как пуговки. А хвостик у рыбки – совсем как шёлковый: голубенький, тоненький, золотые волоски.
   Подлетел утёнок повыше и – скорее к своей маме.
   «Ну, теперь не крикну, не раскрою клюва. Раз уже был разиней».
   Вот и маму видно. Вот уже совсем близко. А мама крикнула:
   – Кря, что несёшь?
   – Кря, это рыбка, голубая, золотая – кружечка стеклянная под ёлочкой стоит.
   Вот и опять клюв разинул, а рыбка – плюх в воду! Голубенькая рыбка с золотым хвостом. Замотала хвостиком, заюлила и пошла, пошла, пошла вглубь.
   Повернул назад утёнок, прилетел под ёлку, посмотрел в кружечку, а в кружечке рыбка маленькая-маленькая, не больше комара, еле рыбку видно. Клюнул утёнок в воду и что было силы полетел обратно домой.
   – Где ж у тебя рыбка? – спросила утка. – Ничего не видно.
   А утёнок молчит, клюва не открывает. Думает: «Я хитрый! Ух, какой я хитрый! Хитрее всех! Буду молчать, а то открою клюв – упущу рыбку. Два раза ронял».
   А рыбка в клюве бьётся тоненьким комариком, так и лезет в горло. Испугался утёнок: «Ой, кажется, сейчас проглочу! Ой, кажется, проглотил!»
   Прилетели братья. У каждого по рыбке. Все подплыли к маме и клювы суют. А утка кричит утёнку:
   – Ну, а теперь ты покажи, что принёс!
   Открыл клюв утёнок, а рыбки и нет.
Храбрый утёнок
   Каждое утро хозяйка выносила утятам полную тарелку рубленых яиц. Она ставила тарелку возле куста, а сама уходила.
   Как только утята подбегали к тарелке, вдруг из сада вылетала большая стрекоза и начинала кружиться над ними.
   Она так страшно стрекотала, что перепуганные утята убегали и прятались в траве. Они боялись, что стрекоза их всех перекусает.
   А злая стрекоза садилась на тарелку, пробовала еду и потом улетала. После этого утята уже целый день не подходили к тарелке. Они боялись, что стрекоза прилетит опять. Вечером хозяйка убирала тарелку и говорила: «Должно быть, наши утята заболели, что-то они ничего не едят». Она и не знала, что утята каждый вечер голодные ложились спать.
   Однажды к утятам пришёл в гости их сосед, маленький утёнок Алёша. Когда утята рассказали ему про стрекозу, он стал смеяться.
   – Ну и храбрецы! – сказал он. – Я один прогоню эту стрекозу. Вот вы увидите завтра.
   – Ты хвастаешь, – сказали утята, – завтра ты первый испугаешься и побежишь.
   На другое утро хозяйка, как всегда, поставила на землю тарелку с рублеными яйцами и ушла.
   – Ну, смотрите, – сказал смелый Алёша, – сейчас я буду драться с вашей стрекозой.
   Только он сказал это, как вдруг зажужжала стрекоза. Прямо сверху она полетела на тарелку.
   Утята хотели убежать, но Алёша не испугался. Не успела стрекоза сесть на тарелку, как Алёша схватил её клювом за крыло. Насилу она вырвалась и с поломанным крылом улетела.
   С тех пор она никогда не прилетала в сад, и утята каждый день наедались досыта. Они не только ели сами, но и угощали храброго Алёшу за то, что он спас их от стрекозы.

Что я видел

   Эта книга – о вещах. Писал я её, имея в виду возраст от трёх до шести лет.
   Читать её ребёнку надо по одной-две главы на раз. Пусть ребёнок листает книгу, пусть рассматривает, изучает рисунки.
   Книжки этой должно хватить на год. Пусть читатель живёт в ней и вырастает.
   Ещё раз предупреждаю: не читайте помногу! Лучше снова прочесть сначала.
Автор

Железная дорога

КАК МЕНЯ НАЗЫВАЛИ
   Мама скажет:
   – Смотри, уже девять часов.
   А я говорю:
   – Почему?
   Мне скажут:
   – Иди спать.
   А я опять говорю:
   – Почему?
   Мне говорят:
   – Потому что поздно.
   – А почему поздно?
   – Потому что девять часов.
   – А почему девять часов?
   И меня за это называли Почемучкой. Меня все так называли, а по-настоящему меня зовут Алёшей.
ПРО ЧТО МАМА С ПАПОЙ ГОВОРИЛИ
   Вот один раз приходит папа с работы и говорит мне:
   – Пускай Почемучка уйдёт из комнаты. Мне нужно тебе что-то сказать.
   Мама мне говорит:
   – Почемучка, уйди в кухню, поиграй там с кошкой.
   Я сказал:
   – Почему с кошкой?
   Но папа взял меня за руку и вывел за дверь. Я не стал плакать, потому что тогда не услышу, что папа говорит. А папа говорил вот что:
   – Сегодня я получил от бабушки письмо. Она просит, чтобы ты с Алёшей приехала к ней в Москву. А оттуда он с бабушкой поедет в Киев. И там он пока будет жить. А когда мы устроимся на новом месте, ты возьмёшь его от бабушки и привезёшь.
   Мама говорит:
   – Я боюсь Почемучку везти – он кашляет. Вдруг по дороге совсем заболеет.
   Папа говорит:
   – Если он ни сегодня, ни завтра кашлять не будет, то, я думаю, можно взять.
   – А если он хоть раз кашлянет, – говорит мама, – с ним нельзя ехать.
   Я всё слышал и боялся, что как-нибудь кашляну. Мне очень хотелось поехать далеко-далеко.
КАК МАМА НА МЕНЯ РАССЕРДИЛАСЬ
   До самого вечера я не кашлянул. И когда спать ложился, не кашлял. А утром, когда вставал, я вдруг закашлял. Мама слышала.
   Я подбежал к маме и стал кричать:
   – Я больше не буду! Я больше не буду!
   Мама говорит:
   – Чего ты орёшь? Чего ты не будешь?
   Тогда я стал плакать и сказал, что я кашлять не буду.
   Мама говорит:
   – Почему это ты боишься кашлять? Даже плачешь?
   Я сказал, что хочу ехать далеко-далеко. Мама сказала:
   – Ага! Ты, значит, всё слышал, что мы с папой говорили. Фу, как нехорошо подслушивать! Такого гадкого мальчишку я всё равно не возьму.
   – Почему? – сказал я.
   – А потому, что гадкий. Вот и всё.
   Мама ушла на кухню и стала разводить примус. И примус так шумел, что мама ничего не слыхала.
   А я её всё просил:
   – Возьми меня! Возьми меня!
   А мама не отвечала. Теперь она рассердилась, и всё пропало!
БИЛЕТ
   Когда утром папа уходил, он сказал маме:
   – Так, значит, я сегодня еду в город брать билеты.
   А мама говорит:
   – Какие билеты? Один только билет нужен.
   – Ах, да, – сказал папа, – совершенно верно: один билет. Для Почемучки не надо.
   Когда я это услыхал, что для меня билета не берут, я заплакал и хотел побежать за папой, но папа быстро ушёл и захлопнул дверь. Я стал стучать кулаками в дверь. А из кухни вышла наша соседка – она толстая и сердитая – и говорит:
   – Это ещё что за безобразие?
   Я побежал к маме. Бежал и очень плакал.
   А мама сказала:
   – Уходи прочь, гадкий мальчишка! Не люблю, кто подслушивает.
   А вечером папа приехал из города и сразу меня спросил:
   – Ну, как ты? Кашлял сегодня?
   Я сказал, что «нет, ни разу».
   А мама сказала:
   – Всё равно – он гадкий мальчишка. Я таких не люблю.
   Потом папа вынул из кармана спичечную коробку, а из коробки достал не спичку, а твёрдую бумажку. Она была коричневая, с зелёной полоской, и на ней буквы всякие.
   – Вот, – сказал папа, – билет! Я на стол кладу. Спрячь, чтобы потом не искать.
   Билет был всего один. Я понял, что меня не возьмут.
   И я сказал:
   – Ну, так я буду кашлять. И всегда буду кашлять и никогда не перестану.
   А мама сказала:
   – Ну что же, отдадим тебя в больницу. Там на тебя наденут халатик и никуда пускать не будут. Там и будешь жить, пока не перестанешь кашлять.
КАК СОБИРАЛИСЬ В ДОРОГУ
   А на другой день папа сказал мне:
   – Ты больше никогда не будешь подслушивать?
   Я сказал:
   – А почему?
   – А потому, что коли не хотят, чтобы слышал, значит, тебе знать этого не надо. И нечего обманывать, подглядывать и подслушивать. Гадость какая!
   Встал и ногой топнул. Со всей силы, наверное.
   Мама прибежала, спрашивает:
   – Что у вас тут?
   А я к маме головой в юбку и закричал:
   – Я не буду подслушивать!
   Тут мама меня поцеловала и говорит:
   – Ну, тогда мы сегодня едем. Можешь взять с собой игрушку. Выбери, какую.
   Я сказал:
   – А почему один билет?
   – А потому, – сказал папа, – что маленьким билета не надо. Их так возят.
   Я очень обрадовался и побежал в кухню всем сказать, что я еду в Москву.
   А с собой я взял мишку. Из него немножко сыпались опилки, но мама быстро его зашила и положила в чемодан.
   А потом накупила яиц, колбасы, яблок и ещё две булки.
   Папа вещи перевязал ремнями, потом посмотрел на часы и сказал:
   – Ну, что же, пора ехать. А то пока из нашего посёлка до города доедем, а там ещё до вокзала…
   С нами все соседи прощались и приговаривали:
   – Ну вот, поедешь по железной дороге в вагончике… Смотри, не вывались.
   И мы поехали на лошади в город.
   Мы очень долго ехали, потому что с вещами. И я заснул.
ВОКЗАЛ
   Я думал, что железная дорога такая: она как улица, только внизу не земля и не камень, а такое железо, как на плите, гладкое-гладкое. И если упасть из вагона, то о железо очень больно убьёшься. Оттого и говорят, чтобы не вылетел. И вокзала я никогда не видал.
   Вокзал – это просто большой дом. Наверху часы. Папа говорит, что это самые верные часы в городе. А стрелки такие большие, что – папа сказал – даже птицы на них иногда садятся. Часы стеклянные, а сзади зажигают свет. Мы приехали к вокзалу вечером, а на часах всё было видно.
   У вокзала три двери, большие, как ворота. И много-много людей. Все входят и выходят. И несут туда сундуки, чемоданы, и тётеньки с узлами очень торопятся.
   А как только мы подъехали, какой-то дяденька в белом фартуке подбежал да вдруг как схватит наши вещи. Я хотел закричать «ой», а папа просто говорит:
   – Носильщик, нам на Москву, восьмой вагон.
   Носильщик взял чемодан и очень скоро пошёл прямо к двери. Мама с корзиночкой за ним даже побежала. Там, в корзиночке, у нас колбаса, яблоки, и ещё, я видел, мама конфеты положила.
   Папа схватил меня на руки и стал догонять маму. А народу так много, что я потерял, где мама, где носильщик. Из дверей наверх пошли по лесенке, и вдруг большая-большая комната. Пол каменный и очень гладкий, а до потолка так ни один мальчик камнем не добросит. И всюду круглые фонари. Очень светло и очень весело. Всё очень блестит, и в зелёных бочках стоят деревья, почти до самого потолка. Они без веток, только наверху листья большие-большие и с зубчиками. А ещё там стояли красные блестящие шкафчики. Папа прямо со мной к ним пошёл, вынул из кармана деньги и в шкафчик в щёлочку запихнул деньгу, а внизу в окошечке выскочил беленький билетик.
   Я только сказал:
   – Почему?
   А папа говорит:
   – Это касса-автомат. Без такого билета меня к поезду не пустят вас провожать.
КАКАЯ ПЛАТФОРМА
   Папа быстро пошёл со мной, куда все шли с чемоданами и узлами. Я смотрел, где мама и где носильщик, но их нигде не было. А мы прошли в дверь, и там у папы взяли билет и сказали:
   – Проходите, гражданин.
   Я думал, что мы вышли на улицу, а здесь сверху стеклянная крыша. Это самый-то вокзал и есть. Тут стоят вагоны гуськом, один за другим. Они друг с другом сцеплены – это и есть поезд. А впереди – паровоз. А рядом с вагонами шёл длинный пол.
   Папа говорит:
   – Вон на платформе стоит мама с носильщиком.
   Этот длинный пол и есть платформа. Мы пошли. Вдруг мы слышим – сзади кричат:
   – Поберегись! Поберегись!
   Мы оглянулись, и я увидел: едет тележка, низенькая, на маленьких колесиках, на ней стоит человек, а тележка идёт сама, как заводная. Тележка подъехала к маме с носильщиком и остановилась. На ней уже лежали какие-то чемоданы. Носильщик быстро положил сверху наши вещи, а тут мы с папой подошли, и папа говорит:
   – Вы не забыли? Восьмой вагон.
   А сам всё меня на руках держит. Носильщик посмотрел на папу, засмеялся и говорит:
   – А молодого человека тоже можно погрузить.
   Взял меня под мышки и посадил на тележку, на какой-то узел. Папа крикнул:
   – Ну, держись покрепче!
   Тележка поехала, а мама закричала:
   – Ах, что за глупости! Он может свалиться! – и побежала за нами.
   Я боялся, что она догонит и меня снимет, а дяденька, что стоял на тележке, только покрикивал:
   – Поберегись! Поберегись!
   И тележка побежала так быстро, что куда там маме догнать!
   Мы ехали мимо вагонов. Потом тележка стала. Тут подбежал наш носильщик, а за ним папа, и меня сняли.
   У вагона в конце – маленькая дверка, и к ней ступеньки, будто крылечко. А около дверки стоял дядя с фонариком и в очках. На нём курточка с блестящими пуговками, вроде как у военных. Мама ему говорит:
   – Кондуктор, вот мой билет.
   Кондуктор стал светить фонариком и разглядывать мамин билет.
КАК Я ПОТЕРЯЛСЯ
   Вдруг, смотрю, по платформе идёт тётя, и на цепочке у неё собака, вся чёрная, в завитушках, а на голове у собаки большой жёлтый бант, как у девочки. И собака только до половины кудрявая, а сзади гладкая, и на хвостике – кисточка из волосиков.
   Я сказал:
   – Почему бантик?
   И пошёл за собакой. Только немножечко, самую капельку пошёл. Вдруг слышу сзади:
   – А ну, поберегись!
   Не наш носильщик, а другой прямо на меня везёт тачку с чемоданами. Я скорей побежал, чтобы он меня не раздавил.
   Тут много всяких людей пошло, меня совсем затолкали. Я побежал искать маму. А вагоны все такие же, как наш. Я стал плакать, а тут вдруг на весь вокзал – страшный голос:
   – Поезд отправляется… – и ещё что-то. Так громко, так страшно, будто великан говорит.
   Я ещё больше заплакал: вот поезд сейчас уйдёт, и мама уедет! Вдруг подходит дядя-военный, в зелёной шапке, наклонился и говорит:
   – Ты чего плачешь? Потерялся? Маму потерял?
   А я сказал, что мама сейчас уедет. Он меня взял за руку и говорит:
   – Пойдём, мы сейчас маму сыщем.
   И повёл меня по платформе очень скоро. А потом взял на руки.
   Я закричал:
   – Не надо меня забирать! Где мама? К маме хочу!
   А он говорит:
   – Ты не плачь. Сейчас мама придёт.
   И принёс меня в комнату. А в комнате – тётеньки. У них мальчики, девочки и ещё совсем маленькие на руках. Другие игрушками играют, лошадками. А мамы там нет. Военный посадил меня на диванчик, и тут одна тётя ко мне подбегает и говорит:
   – Что, что? Мальчик потерялся? Ты не реви. Ты скажи: как тебя зовут? Ну, кто ты такой?
   Я сказал:
   – Я Почемучка. Меня Алёшей зовут.
   А военный сейчас же убежал бегом из комнаты.
   Тётенька говорит:
   – Ты не плачь. Сейчас мама придёт. Вон смотри, лошадка какая хорошенькая.
КАК Я НАШЕЛСЯ
   Вдруг я услышал, как на весь вокзал закричал опять этот великанский голос:
   – Мальчик в белой матросской шапочке и синей курточке, Алёша Почемучка, находится в комнате матери и ребёнка.
   – Вот, слышишь? – говорит тётенька. – Мама узнает, где ты, и сейчас придёт.
   Все девочки и мальчики вокруг меня стоят и смотрят, как я плачу. А я уже не плачу. Вдруг двери открылись: прибегает мама.
   Я как закричу:
   – Мама!
   А мама уже схватила меня в охапку. Тётенька ей скорей дверь открыла и говорит:
   – Не спешите, ещё время есть.
   Смотрю – и папа уже прибежал.
   А мама говорит:
   – Хорошо, что по радио сказали. А то бы совсем голову потеряла.
   А папа говорит:
   – С ума сойти с этим мальчишкой!
   Мама прямо понесла меня в вагон и говорит дяденьке-кондуктору:
   – Нашёлся, нашёлся…
ВАГОН
   В вагоне – длинный коридор, только узенький. Потом мама отворила дверь, только не так, как в комнате, что надо тянуть к себе, а дверь как-то вбок уехала. И мы вошли в комнату. Мама посадила меня на диван. Напротив тоже диван, а под окошком столик, как полочка. Вдруг в окошко кто-то постучал. Я посмотрел, а там за окном папа. Смеётся и мне пальцем грозит.
   Я встал ногами на диван, чтобы лучше видеть, а диван мягкий и поддаёт, как качели. Мама сказала, чтобы я не смел становиться ногами на диван, и посадила меня на столик.
СОБАЧКА ИНЗОЛ
   Вдруг я услышал, что сзади кто-то входит. Оглянулся и вижу: это та самая собака с жёлтым бантом, и с ней тётя на цепочке. Я забоялся и поджал ноги, а тётя сказала:
   – Не бойся, она не укусит.
   – Почему?
   – Ах, – сказала тётя, – ты, наверное, и есть Почемучка, который потерялся. Ты – Алёша? Это про тебя радио говорило? Ну да, – говорит, – в белой шапочке и в синей курточке.
   Тут вошёл к нам дядя, немножко старенький, тоже с чемоданом. А собака на него зарычала. А Собакина хозяйка сказала:
   – Инзол, тубо!
   И собака начала дядю нюхать. А дядя свой чемоданчик положил наверх, на полочку. Полочка не дощаная, а из сетки, как будто от кроватки для детей. Дядя сел и спрашивает:
   – Вы едете или провожаете?
   Тётя говорит:
   – Еду.
   Дядя спрашивает:
   – Собачка тоже с нами поедет? А этот мальчик ваш?
   Тётя сказала, что собачка поедет и что собачку зовут Инзол, а моя мама сейчас придёт, а меня зовут Алёша Почемучка.
   – Ах, – говорит дядя, – это ты от мамы убежал? А теперь, кажется, мама от тебя убежала. Ну что же, – говорит, – поедешь с этой тётей. И со мной. И с собачкой.
   Я как крикну:
   – Не хочу!
   И прямо соскочил со столика и закричал со всей силы:
   – Мама!
   Собачка залаяла. Я побежал к двери, собачка тоже. Какие-то чужие там, в коридорчике, и, смотрю, мама всех толкает, бежит ко мне.
   – Что такое? Ты что скандалишь? Я ведь здесь, дурашка ты этакий!
   Взяла меня на руки и говорит:
   – Вон гляди – папа. Сейчас поедем.
КАК МЫ ПОЕХАЛИ
   И вдруг громко-громко загудел гудок. Сзади дядя сказал:
   – Ну вот, паровоз свистнул – значит, поехали.
   А папа за окном что-то кричал, только ничего не слышно. Рот раскрывает, а ничего не слышно. Потом под полом заурчало, и на платформе все поехали назад, а это мы поехали вперёд, и все замахали руками, шапками. А папа шёл рядом с нашим окном, махал шапкой и что-то ртом говорил. Ничего не было слышно. Мама мне сказала:
   – Помахай папе ручкой.
   Я стал махать; папа засмеялся. А мама всё говорила папе:
   – Хорошо! Хорошо!..
   А всё равно она ничего не слыхала, что папа говорил. Мы уже совсем скоро поехали. Папа немножко пробежал, махнул кепкой и остался.
КАКАЯ ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА
   Мы с мамой сели на диванчик, и я сказал:
   – Это потому так гудит внизу, что наша дорога железная.
   А дядя говорит:
   – Ты думаешь, она как доска железная? Как железный пол? Нет, брат.
   Я говорю:
   – Почему?
   – А потому, что там лежат всего две железины – рельсы, гладкие и длинные-длинные. По ним наши колёса катятся и вагончики бегут шибко-шибко.
   Я сказал:
   – Почему?
   Мама сказала:
   – Не приставай к дяде.
   А дядя говорит:
   – А потому, что впереди паровоз тянет. У паровоза машина. Она крутит ему колёса.
   Я сказал:
   – Почему?
   – А потому, что в паровозе пар. Там котёл с водой и огонь жгут. От воды пар идёт прямо в машину. Вот завтра, как станем на станции, пойдём с тобой паровоз смотреть.
   А я сказал:
   – А если колесики соскочат?
   – Куда? – говорит дяденька.
   – С этих…
   А дяденька говорит:
   – С рельсов? Бывает, соскакивают. Ух, тогда что выходит!
   И дяденька рассказал, что один раз он ехал и вдруг сам паровоз соскочил с рельсов и не по железу побежал, а прямо по земле. А машинист поезд остановил. Мама говорит:
   – Не рассказывайте страшного: я спать не буду.
   А дяденька говорит:
   – А ничего страшного и не было. Машинист остановил, вот и всё. Да и я могу поезд остановить хоть сейчас!
КАК ПОЕЗД ОСТАНОВИЛИ
   Мама и тётенька с собачкой стали говорить, что он не может поезд остановить. Пусть как угодно хочет – не остановит.
   А дяденька говорит:
   – Нет, могу!
   Мама говорит:
   – Фу, какие глупости! Как не стыдно!
   А я у дяденьки на коленях сидел. Он меня снял, сразу вскочил и хватается за ручку. А ручка была на стенке, очень блестящая, а от неё – красная палка. Это не палка, а трубка. Дяденька как дёрнет за ручку, и вдруг всё как загудит… Мама чуть с дивана не полетела, собака тётеньке на колени вскочила, а я за дядины штаны ухватился – и не упал.
   И поезд стал. А потом паровоз начал свистеть, а в коридоре все начали кричать. А дяденька меня отцепил, вышел в коридор и громко крикнул:
   – Не кричите, это ничего! Это я остановил, сейчас поедем дальше.
   И мы, правда, поехали.
   Потом к нам пришёл кондуктор и стал дяденьке говорить, как он смел поезд останавливать. А дяденька сказал, что он очень главный инженер и захотел узнать: можно остановить или нет. И ушёл куда-то с кондуктором.
   Мама очень испугалась, что его кондуктор увёл, а тётенька сказала, что хоть он и главный инженер, а глупый, и ему обязательно попадёт, и что останавливать можно, только если кто-нибудь свалится вон. Мальчик, например, какой-нибудь. Тогда всякий может дёргать за ручку, и за это ничего не будет.
   Потом дяденька к нам опять пришёл, очень красный, и нарочно смеялся и сказал, что теперь спать надо, и всё говорил:
   – Ну, ладно, ничего. Поехали! Поехали!
   Наверное, его всё-таки ругали.
КАК МЫ СПАТЬ ЛЕГЛИ
   Потом дяденька взял наш диван за спинку, за самый низ, и потянул. Я думал, что он ломает. А спинка загнулась вверх и стала как полочка над нашим диваном. А у нас внизу стало как домик: сверху крыша. И зацепками инженер прицепил её, чтобы она вниз не падала. Потом сам залез наверх и говорит:
   – Вот как славно! Хочешь ко мне? Давай руки.
   Он меня схватил за руки и поднял. Там, наверху, вышел тоже диван. Пришёл кондуктор и спросил билеты, и за собачку тоже спросил билет. Тётенька дала собачке билет в зубы и сказала:
   – Инзол, подай кондуктору билет. Ну, скорее!
   Инзол стал лапками на кондуктора и протянул мордочку с билетом. Кондуктор боялся, а всё-таки взял, и Инзол не укусил и билет отдал. Кондуктор сказал:
   – Он в цирке работает?
   А Инзола хозяйка сказала:
   – Нет, он в кино показывается.
   А потом мама постелила, и мы легли спать.
КАК НОЧЬЮ ПРИЕХАЛИ НА СТАНЦИЮ
   Вдруг я проснулся, оттого что внизу у нас, под полом, заскрипело. Поезд остановился. Наш вагон тряхнулся. У нас темно, только синенькая лампочка чуть светит. А вагон ещё раз тряхнулся и совсем стал. Я испугался и закричал:
   – Ой, колёса сошли! Мама, паровоз по земле пошёл!
   Я так закричал, что все проснулись. Собачка рычит. А дядя сверху говорит:
   – Что ты, дурашка? Это станция. Сейчас посмотрим.
   Слез сверху и – к окну, а на окне тёмная занавеска, и ничего не видно. Дядя её снизу подёргал, и она убежала наверх. А за окном свет, фонари. Люди бегают, и у нас в коридоре тоже затопали.
   Мама мне говорит:
   – Фу, какой ты скандальный!
   А дядя говорит:
   – Это станция. Хорошая станция. Это Бологое.
   Мама меня к окну не пустила, а собачка влезла и смотрела. Я стал дядю спрашивать, что там видно, а мама сунула мне яблоко и говорит:
   – Ешь и молчи.
   Яблоко было страшно кислое, и я заснул.
КАК МЫ В ВАГОНЕ УМЫВАЛИСЬ
   Я утром проснулся, а все уже встали. Мама меня одела, взяла мыло и полотенце и говорит:
   – Пойдём мыться!
   А поезд шёл со всей силы, и нас шатало так, что даже смешно. Как будто это нарочно. А это потому, что скоро идёт. Мы прошли в самый конец по коридорчику, а там дверка и маленькая комнатка – уборная. И умывальник там есть. Большой, фарфоровый, как корыто. А над ним кран, и никакой ручки нет. А как снизу поддашь в кнопочку, так из него вода сразу сильно-сильно. Только высоко. Мама меня держала, и я сам вымылся. А перед умывальником, на стенке, – зеркало, и видно, когда моешься. А в это время поезд стал останавливаться, и кто-то постучал к нам в дверь и сказал:
   – Кончайте, граждане. На остановках нельзя.
   Мама открыла дверь и говорит:
   – А мы уже и кончили.
КАК НАМ КОФЕ ПРИНЕСЛИ
   Когда мы пришли в нашу комнату, я стал смотреть в окно и увидел, что мы стоим против дома. А перед домом – платформа. А сверху платформы – крыша. И люди ходят с чемоданчиками, с узелками. А дядя мне показывает:
   – Вон, видишь, дяденька стоит. Это начальник станции. Он в красной шапке.
   Я сказал:
   – Почему?
   – А чтобы его видней было. Как надо начальника, сейчас смотри: где красная шапка? А это всё – станция.
   И дядя показал мне на дом. А там двери открылись, и из них вышли всё тётеньки, тётеньки, и все с подносами. На подносах стаканы. И скорей – к поезду.
   Я говорю:
   – Почему?
   А мама говорит:
   – Вот сейчас увидишь. Слезай-ка со стола.
   И постелила на столик салфетку. Я только слез, слышу – сзади говорят:
   – Кофею, чаю кому угодно?
   – Бутерброды, пирожки, яблоки! Кому угодно?
   И мама взяла себе чаю, мне – кофе. Это тётенька нам в вагон принесла. И бутерброды мама купила: мне с колбасой, а себе – с сыром. Дяденька тоже взял чаю. И собаке тоже купили бутерброд.
   А мама говорит:
   – Не копайся, пей скорей. Сейчас поедем.
   А я не мог скорей, потому что собачка ходила на ножках, как человек, и лапками просила, чтобы тётенька ей бутерброд дала. А потом она съела бутерброд и стала у меня просить. Я скорей откусил кусок. А что осталось, хотел собачке дать.
   А тётенька как крикнет:
   – Инзол, тубо! Как не стыдно!
   И собачка совсем под стол залезла. Я всё успел допить и доесть. Потом стаканы у нас взяли назад.
   Я спросил:
   – А когда Москва?
   Дяденька мне сказал, что скоро. И тут паровоз засвистел, и мы поехали.
   Я стал смотреть в окно и ждать Москву.
   А дяденька говорит:
   – Вот ты вниз посмотри. Вон они, рельсы.
КАК АВТОМОБИЛЬ ХОТЕЛ ОБОГНАТЬ НАШ ПОЕЗД
   А там, внизу, рядом с нами шли всё время два рельса. И дядя сказал, что по ним тоже поезда ходят. Я смотрел на рельсы, и вдруг что-то страшно зафыркало, загремело, и у нас темно стало. Я со страху не успел заплакать, а в окне что-то замелькало, и мне сразу показалось, что на нас налетела страшная машина.
   Дяденька меня схватил и говорит:
   – Не бойся. Это встречный поезд.
   А пока я хотел забояться, опять стало светло, и поезд мимо прошёл. Это он по тем рельсам пробежал, что рядом с нами.
   В окно видно было поле, а дальше – деревья. А совсем близко – дорога, а по дороге бежал автомобиль. Мы скорей, и он скорей. Поезд ещё скорей, а автомобиль тоже скорей. А потом даже стал обгонять. И мне уже в окно не стало видно, так он скорей убежал.
   Я сказал:
   – Почему?
   А дяденька говорит:
   – Он хочет нас обогнать и впереди нас через нашу дорогу переехать.
   А потом дяденька кричит:
   – Смотри, смотри!
   И я увидел домик, а потом дорога – прямо на наш путь. И дорога палкой перегорожена, очень большой. А за ней стоит автомобиль и ждёт. А перед палкой стоит дяденька, руку вперёд вытянул и держит жёлтую палочку.
   Я закричал:
   – Почему? Почему?
ЧТО ЗНАЧИТ ЖЕЛТЫЙ ФЛАГ
   А дяденька автомобилю рукой замахал и кричит:
   – Не поспели, не поспели! Вот видишь: автомобиль хотел свернуть и переехать через наш путь. А сторож ему перегородил дорогу, а то автомобиль поедет через рельсы, а поезд на него наскочит и раздавит.
   Я сказал:
   – А почему сторож жёлтую палочку держит?
   А тут мама говорит:
   – Чего ты пристаёшь? Это не палочка, а флаг. Только он его смотал, чтобы не трепался.
   А дяденька говорит:
   – И вовсе не для того! А если флаг смотан – это значит, поезд может идти полным ходом. А если флаг распущен, болтается – значит, надо идти потихоньку.
   А я всё смотрел вперёд и опять увидел будку, и там уже не сторож стоял, а тётенька, и тоже флаг держала, и опять замотанный. А потом я вдруг увидал: стоит какой-то человек, держит флаг, как дяденька сказал, что он болтается. И мы пошли очень тихо.
КАК ПЕРЕЕХАЛИ ЧЕРЕЗ РЕКУ
   Потом я увидел: стоит красноармеец с ружьём.
   Потом ещё один, тоже с ружьём. И вдруг перед окном – решётка из очень толстых рельсов. А за решёткой внизу я увидал: вода, и лодочки плавают.
   Мама вскочила и говорит:
   – Что, мост? Мост? Это мы через реку едем? Ах, как интересно!
   А я сказал маме:
   – А ты флаг не видала!
   Внизу на лодочке ехали мальчики и махали нам руками. Я помахал, и дяденька тоже.
   А я всё-таки сказал маме:
   – Ты не видала, а флаг болтался. Оттого мы и поехали тихо.
   А потом немного проехали, и мама говорит:
   – А вон, гляди, речку-то как видно! А вон и мост.
   А мост вот какой: он как ящик. Только весь из решёток и через речку лежит – с одного берега на другой. Только решётки железные, страшно толстые. И он с концов не закрыт. Поезд с одного боку вбегает, а с другого выбегает – и уж на другом берегу.
НАШ ПАРОВОЗ
   Я смотрел в окно и вдруг увидел весь наш поезд. Дорога загибалась вбок, и мне стало видно наш паровоз. Он шёл впереди всех вагонов. Самый первый. Длинный, чёрный. Впереди – труба. Только очень маленькая. Из неё пар. А сзади – будочка. А сам паровоз на красных колёсах. На очень больших, и паровоз их быстро вертит.
   Инженер мне сказал, что в будочке машинист. Он захочет – может паровоз пустить самым быстрым ходом, так что только держись! А захочет – совсем остановит. Захочет – засвистит. И у него в будочке тоже ручка такая есть, чтобы весь поезд остановить, как у нас в вагоне. И ещё там другой дядя есть. Он не машинист, а кочегар. Это значит, что он в паровозе огонь разжигает. Там печка, и кочегар туда уголь кидает.
   А за паровозом – большой чёрный ящик на колесиках. Он большой, как вагон, и дядя сказал, что это тендер. Там уголь для паровозной печки и вода для котла.
КАК НАС СЕМАФОР НЕ ПУСТИЛ
   Тут вдруг паровоз засвистел. Поезд начал останавливаться. Потом совсем остановился. А паровоз всё свистит, свистит. А в вагоне все заходили, выскочили в коридор, и все говорят:
   – Что случилось? Что такое?
   И все пошли по коридору к дверям. Мама тоже вскочила и тоже говорит:
   – Не знаете, что случилось?
   Я посмотрел в окно: из вагона люди выскочили, все глядят вперёд и пальцами показывают куда-то туда. Дядя-инженер тоже вышел из вагона, стал у нас под самым окошком и папироску закурил. Мама стала стучать в окно и рукою махать, чтобы он к нам шёл. Он и подошёл.
   Мама спрашивает:
   – Что, что там?
   – Не волнуйтесь. Просто семафор закрыт.
   Мама говорит:
   – Страшно всё-таки. Наверно, что-нибудь случилось.
   А дядя-инженер вдруг как рассердится и стал кричать:
   – Чего страшно? Семафор – это столб такой. А наверху дощечка. Если дощечка стоит вбок, – значит, ехать нельзя.
   А я закричал:
   – Почему?
   – А потому, что на станции места нет. Там другой поезд стоит. Вот нам и показывают, чтобы мы подождали.
   – Почему же паровоз свистит? – говорит мама. – Может быть, опасно?
   – А он хочет, чтобы скорей пустили, вот и кричит. Свистком кричит.
КАК ОДИН ДЯДЕНЬКА ОСТАЛСЯ
   Потом поезд двинулся. Тихонько-тихонько. И все стали влезать в вагоны. А один дяденька не успел. Бежит, кричит. А поезд всё шибче.
   Мама говорит:
   – Вот теперь бы остановить поезд. Ручкой, ручкой!
   И показывает дяденьке на ручку. Пусть он дёрнет, как тогда, чтобы поезд остановился. А дяденька-инженер говорит:
   – Нет, пусть теперь другой кто-нибудь. Я больше уже не хочу.
   Вышел в коридор, а там уже кричат:
   – Кондуктор, кондуктор! Человек остался!
   Вдруг тоненьким свистком кто-то засвистел, как милиционер:
   – Трю-у! Трю-трю!
   Паровоз свистнул, и поезд остановился. Потом все глядели, как тот дяденька догоняет, и кричали:
   – Скорей! Скорей!
   А потом я видел: этот дяденька, красный весь, к нам пришёл. Очень бежал.
   И говорит:
   – Это главный кондуктор дал свисток, чтобы остановили, а то бы я остался.
   Мама мне говорит:
   – Ага! Вот видишь! Вот видишь!
   А я вовсе никогда не выходил.
   Потом я семафор видел. Рядом с нашей дорогой он стоял. Очень высокий, а наверху дощечка, как флаг, только она уже вверх смотрела. Это значит – можно проезжать, и мы приехали на станцию.
КАК В ТЕНДЕР ВОДУ НАЛИВАЛИ
   Я в окошко видел, как наш паровоз, с тендером вместе, по другим рельсам прибежал и стал против нас. А тут был толстый столб, а из него вбок труба, тоже очень толстая. И вдруг какой-то человек влез на тендер, потом поймал эту трубу, а она поворачивается, и он повернул её к себе, на тендер. И из трубы вода пошла. Это он воду в тендер наливает, чтобы потом её в котёл напускать. Для пара. Паровоз паром возит, потому он и называется паровоз.
   А тётенька взяла собачку и говорит:
   – Инзол, пойдём! Гулять, гулять, Инзол!
   Прицепила цепочку, поправила бантик на собачке и пошла.
   – Вы смотрите, не останьтесь, – говорит мама, – а то уедем без вас.
   А тётенька говорит:
   – Вон паровоз ещё воды набирает. Без паровоза не уедете.
   А мама достала колбасы и булки, а потом дала мне конфет и позволила, чтобы я одну конфетку собачке дал.
   Я всё боялся, что собачка с тётенькой останутся, и всё боялся, что паровоз свистнет. Потому что он ушёл уже от воды. Но потом ударили в колокол: бум!
   И тут тётенька с собачкой пришла, и мы поехали.
КАКИЕ ВАГОНЫ ВСЯКИЕ БЫВАЮТ
   И мы проезжали мимо красных вагонов. Они без окон. Только два маленьких окошечка под крышей. А посредине вагона – большие двери, как ворота. Эти вагоны не для людей, а для ящиков и для всяких мешков. И это товарные вагоны. Так инженер сказал. А потом совсем смешные были. Колёса как у вагона, а наверху лежит боком большущий бидон, как длинная бочка. Туда керосин наливают и возят.
   Я сказал, что это бочки, а дядя-инженер сказал, что это цистерны. Я спросил: почему? А дядя говорит: потому что так называются, вот и всё.
   А я всё шёпотом говорил:
   – Нет – бочки, нет – бочки!..
   И вдруг тётя, которая с собачкой, закричала:
   – Ой, надо собираться! Сейчас Москва.
МЫ ПРИЕХАЛИ
   Мама стала наши подушки завязывать. Инженер стал чемодан доставать. Начали толкаться. Меня совсем в коридор вытолкнули. А в коридоре уже все стоят в пальто, в шапках, и чемоданчики в руках. Наш паровоз засвистел. И вдруг стало темно, как вечером. И поезд остановился.
   Мама закричала:
   – Алёшка! Какой несносный! Где ты? Опять потеряешься! – и схватила меня за руку.
   Из коридора все пошли. А потом прибежали носильщики. Такие, как у нас там, на вокзале, в белых фартуках. И мы вышли на платформу.
   Дядя-инженер говорит:
   – Вот и Москва!
   А я сказал:
   – Это не Москва, а вокзал.
   А дядя говорит:
   – Ну да, вокзал. А сейчас Москву увидишь. Прощай, Алёшка!
   И ушёл.
КАК Я ВИДЕЛ МАШИНИСТА
   Мы с мамой очень тихо шли, потому что людей много. Это все из нашего поезда вышли. Мне ничего не было видно. А потом дошли до паровоза. Он стоял и шипел. А из паровозной будочки, из окна, смотрел машинист. Когда мы совсем подошли, я стал махать ему рукой, чтобы он увидел. А он не видел, потому что я маленький. Тут все стали, и нас с мамой совсем затолкали. К самому паровозу. Туда, где машинист. Паровоз очень шипел, а я всё равно со всей силы крикнул:
   – Дядя машинист!
   Он посмотрел вниз и увидел меня. Я стал махать рукой и закричал:
   – Это я потерялся! Это про меня радио кричало!
   А машинист засмеялся и тоже мне рукой помахал.
   А паровоз – как бочка, чёрный, длинный. А труба совсем маленькая.
   Я всё хотел, чтобы он свистнул, но он не свистнул.

Москва

КАКОЕ ТАКСИ
   Люди все ходят, ходят, вещи несут из поезда.
   А потом автомобильчики стоят, а дальше ещё большие автомобили, как вагоны. В них много людей насаживается. Автомобили гудят.
   А потом рельсы идут прямо по улице, только совсем низенькие.
   А по ним ходят вагоны, только без паровоза. Три штуки сразу, и они не гудят и не свистят, а звонят звонком. И тоже туда люди насаживаются с чемоданами и так просто, безо всего.
   А там дальше дом стоит, очень большой, с башней. И от него ещё дома.
   А наш носильщик говорит:
   – Вам такси?
   Мама говорит:
   – Да, да! Такси.
   Мы пошли за носильщиком.
   А такси – это автомобиль. Можно сесть, и он повезёт, куда ты захочешь.
   Мы с мамой сели. В автомобиле – маленькие диванчики. А впереди, тоже на диванчике, – дядя, который правит.
   Мама ему говорит:
   – Шофёр! Свезите нас – вот тут адрес.
   И дала шофёру записку.
   И вдруг в автомобиле что-то загудело, затряслось – это шофёр пустил машину. Автомобиль поехал, а кругом всё люди, и я боялся, что мы наедем. А наш автомобиль всё гудел, всё кричал гудком на людей. И мы не наехали.
   Вдруг на нас стал наезжать вагон, и он всё время звонил.
   Мама закричала:
   – Шофёр, смотрите – трамвай! Остановитесь!
   А шофёр говорит:
   – Не волнуйтесь, гражданка!
   И не остановил. А трамвай повернул и побежал по другим рельсам. Совсем вбок и вовсе не на нас.
   А мама во все стороны оборачивалась и меня за руку держала так, что больно.
КАК В МОСКВЕ НА УЛИЦАХ
   Потом мы поехали там, где совсем узко.
   Дома с двух сторон высокие: всё окошки, окошки. Кругом трамваи звенят, автомобили кричат гудками всякими.
   И вдруг как сзади завоет!
   Я думал – это ничего, а наш шофёр вдруг сразу вбок повернул, к самым домам, к тротуару, где люди ходят. И даже стал.
   А это нас перегнал автомобиль, как маленький вагончик.
   Он очень громко выл – на всю улицу.
   Он белый, и на нём красный крестик.
   Я закричал:
   – Почему?
   А шофёр обернулся ко мне и говорит:
   – Скорая помощь. За больным поехали. Там, в автомобиле, и кровать есть. Вот ты себе голову разобьёшь, за тобой приедут и – в больницу.
   И мы опять поехали.
   Мы ехали, и нас нисколько не трясло. Потому что в Москве на улицах очень гладко. Будто пол, только чёрный.
   Мама сказала, что это асфальт.
   Потом я вдруг увидал: впереди нас едет бочка. Очень большая, как цистерна. И из неё сзади выливается вода и прямо назад и вбок брызгает. И поливает весь асфальт.
   Я закричал:
   – Ай-ай-ай! Как смешно! Вот и выбежит вся вода!
   И стал смеяться. Нарочно громко. Вырвал у мамы руку и стал в ладоши бить.
   А мама засмеялась и говорит:
   – Фу, глупый какой! Это нарочно поливают водой. Чтоб пыли не было. И чтоб не было жарко.
   Мы догнали бочку, и я увидел, что это автомобиль, а не бочка. А впереди тоже шофёр, как и у нас.
СВЕТОФОР
   Потом мы остановились, и все другие автомобили остановились, и трамвай остановился. Я закричал:
   – Почему?
   Мама тоже сказала:
   – Почему все стали? Что случилось?
   И встала в автомобиле. И глядит.
   А шофёр говорит:
   – Вон видите красный фонарик? Светофор?
   Мама говорит:
   – Где, где?
   А шофёр пальцем показывает.
   И наверху на проволоке, над улицей, мы с мамой увидали фонарик: он горел красным светом.
   Мама говорит:
   – И долго мы стоять будем?
   А шофёр говорит:
   – Нет. Сейчас вот проедут, кому через нашу улицу надо переезжать, и поедем.
   И все смотрели на красный фонарик. И вдруг он загорелся жёлтым светом. А потом зелёным.
   И шофёр сказал:
   – Теперь можно: зелёный огонь.
   Мы поехали. А сбоку через нашу улицу шла другая улица. И там все автомобили стояли, и никто на нас не наезжал. Они ждали, чтобы мы проехали.
   А потом ещё раз на улице горел красный фонарик, а я уж знал и закричал:
   – Дядя, стойте! Красный огонь!
   Шофёр остановил, оглянулся и говорит:
   – А ты – молодчина.
   Потом мы опять остановились, а огонька вовсе никакого не было. А только я увидал: очень высокий милиционер в белой шапке и в белой курточке поднял руку вверх и так держит.
   Потом он рукой махнул, чтобы мы ехали.
   Он как руку поднимет, так все станут: автомобили, трамваи и бочки всякие. И лошади тоже. Только люди могут ходить.
   Милиционер – самый главный на улице. А потом мы приехали к дому.
МЫ ПРИЕХАЛИ В ГОСТИНИЦУ «МОСКВА»
   Дом очень большой. Высокий-высокий. Шофёр сказал:
   – Вот, приехали! Гостиница «Москва».
   И мы с мамой туда пошли, а там сразу большая комната, как на вокзале.
   А потом пошли в самый угол, и там дверь. Вдруг дверь отворилась, и оттуда вышли люди. А потом мы с мамой туда вошли.
   Там маленькая комнатка, совсем крохотная, как будочка. И там диванчик, и электричество горит. И туда вошёл с нами дядя. У него пуговки золотые. Он в коричневой куртке и штанах коричневых.
   Он закрыл дверь, и мама сказала:
   – Десятый этаж, пожалуйста.
   А он говорит:
   – Пожалуйста.
   И ткнул пальцем в кнопку.
   Там, на стенке, их много, как пуговки. Он только ткнул, комнатка тряхнулась. А в двери – окошечко, и видно, что мы поехали вверх.
   Я испугался и схватился за маму.
   А мама говорит:
   – Не бойся – это лифт. Нас вверх поднимают.
   А я всё равно боялся. Потом мы стали. Дядя открыл дверь и говорит:
   – Пожалуйста.
   Мама говорит:
   – Скажите, лифтёр, а где наши чемоданы?
   Он говорит:
   – Не беспокойтесь. Принесут.
   И лифтёр опять ушёл в лифт и запер дверь. А мы с мамой остались.
КАК В ГОСТИНИЦЕ
   Комната большая-большая. Пол блестит, как лёд. И очень скользкий. И коврики на полу, как дорожки в саду. И цветы стоят на полу в больших горшках. Диваны. Кресла. И столики очень блестящие.
   Я сказал:
   – Мама, мы здесь будем жить? А где бабушка?
   А мама говорит:
   – Бабушка на даче. И чего ты орёшь? Здесь нельзя кричать!
   И вдруг к нам подошла тётя в белом фартуке и стала с мамой говорить.
БАШНИ
   Мама сказала, чтоб я у окошка постоял, а она пойдёт с тётей. И они пошли к столику. Там, за столиком, ещё тётя сидела, и она писала. А я стал в окно смотреть. И сверху видно, что очень много домов, потому что всё крыши, крыши.
   А совсем далеко – башня. Только она как из тесёмочек сделана. Всё насквозь видно. Я стал на башню смотреть, а мама пришла, и тётя в белом фартуке тоже пришла, и мама сказала, чтоб идти.
   А я сказал:
   – Почему башня? И почему она пустая?
   Тётя сказала, что это радиобашня. Она из железных полосок, и она не для того, чтоб жить, а от неё вниз идёт проволока для радио. И это самое главное радио там. Это такое радио в Москве, что на весь свет может говорить. Потому и такая башня большая.
   Мама сказала, что в Москве всё – самое главное и самые главные люди в Москве живут.
   Я сказал:
   – Где они живут?
   Мама сказала:
   – Я же тебе говорю: здесь, в Москве.
   А тётя меня повела к другому окну и стала показывать ещё башни.
   Только они совсем близко и каменные. А наверху они острые, и на самом верху у них звезда.
   И тётя сказала, что в этих звёздах свет зажигают и я вечером увижу. Они красным светом светят.
   И там стена. Она не прямо идёт наверху, а с зубчиками.
   Тётя сказала, что за стеной Кремль.
   Я сказал, что я хочу сейчас пойти. И сказал, что мы с тётей пойдём. Мы немного пойдём и сейчас придём.
   Тётя сказала, что она сейчас не может, и чтоб я не капризничал, и что мы теперь пойдём к себе в номер. А потом мама поведёт меня на Красную площадь, и там я всё увижу.
   Мама обещала, что, правда, пойдёт. И тоже сказала, что сейчас надо в номер. А я не знал, какой это номер.
КАКОЙ НОМЕР
   И мы пошли в коридор. Там тоже коврик. По всему коридору. А по бокам всё двери, двери, и все они заперты. И я не знал, куда это тётя нас ведёт. Потом тётя остановилась около одной двери и ключиком открыла её.
   – Вот ваш номер, – говорит.
   Мы вошли, а там маленькая прихожая, а потом комната. И в комнате всё блестит. Стол очень блестит. Пол тоже блестит, только немного меньше. Там диванчик есть. И кресла есть. И стоит ящичек, и там радио. Потом на столе лампа, и на потолке лампа. А около кровати тоже лампа, на мамином столике стоит. И ещё стол с чернильницей. А на стене картинка. Нарисовано, как на парашюте летают. Мама заперла дверь и сказала:
   – Ну вот, тут мы будем жить.
КАК Я КУПАЛСЯ И ЧТО ПОТОМ СДЕЛАЛ
   И я стал радоваться и залез на кресло. А мама не дала и сказала, что нужно мыться. Схватила меня за руку и повела в прихожую. А там двери, а потом комнатка. Там умывальник лучше, чем в вагоне. И ванна. Мама пустила в ванну воду, и сразу пошла тёплая вода. И брызгаться можно сколько угодно. Потому что пол каменный. И там висело ещё мохнатое полотенце. А наверху горело электричество. Я долго купался в ванне и брызгался, как хотел. И начал петь. А потом мама меня одела в чистенькое и сама ушла в ванну купаться, а я стал нашу комнату смотреть. И вдруг вижу: на стене, у самой двери, беленькая дощечка, а на ней чёрненькие картиночки, одна под другой. На одной чёрный человечек несёт чайник, а на другой человечек несёт чемодан. А ещё на одной тётя. Она со щёткой. А против человечков – чёрные кнопочки, как пуговочки. Я попробовал верхнюю кнопочку, совсем немножко. Я самую чуточку пихнул её. А потом скорей на кресло сел. Вдруг что-нибудь будет?
   Потому что я кнопочку пихнул. Я посидел немножко и уже думал, что ничего не будет.
   А вдруг в дверь постучал кто-то. А мама в ванне плескается. В дверь ещё сильней постучали. Мама голову из ванной комнаты высунула и кричит:
   – Кто там?
   А оттуда дядя какой-то говорит:
   – От вас звонили?
   Я совсем к окну побежал и стал в окно глядеть.
   Мама говорит:
   – Это, должно быть, ошибка.
   А дядя из-за двери говорит:
   – Не может быть ошибки. Над вашей дверью свет горит.
   Мама сказала:
   – Ах! Ах! Это Алёша, наверное.
   И закричала:
   – Тогда принесите, пожалуйста, чаю на двоих!
   А когда вышла из ванны, прямо ко мне:
   – Ты что это распоряжаешься? Куда ты звонил?
   Тогда я показал на человечков и сказал, что я нечаянно.
   Мама говорит:
   – Не вздумай здесь всё хватать: ты не дома. Какой ты несносный!
КАК МЫ ЧАЙ ПИЛИ И ПРО ЗВОНОК
   Потом опять постучали, и входит дядя с подносом, и с чайником, и со стаканами. Только не чёрный, как на картинке, а на нём всё белое надето. Он постелил на стол скатерть и поставил чай. А потом говорит:
   – У нас, гражданка, ошибки быть не может. Вот, пожалуйте.
   И пошёл с мамой в коридор. Я тоже побежал смотреть.
   У нас над дверью дядя показал фонарик. Он – как длинненькая коробочка.
   Если кнопочку надавить, так фонарик зажигается.
   Дядя и говорит:
   – Вот вы кнопочку надавите, а мне сразу видно: фонарик загорится, и я знаю, куда меня зовут.
   А потом мы опять пошли в нашу комнату, и дядя говорит:
   – Если верхнюю кнопочку надавите, где вот человек с чайниками нарисован, так я приду. Я – номерной. Могу вам чай принести, завтрак, кофе или чего вам захочется. А вот если эту, где с чемоданами, так швейцар придёт вам вещи вынести. А где женщина со щёткой, если надавить кнопочку, так придёт девушка комнату прибрать.
   И опять говорит:
   – Ошибки, гражданка, быть не может.
   Мама говорит:
   – Это ребёнок позвонил. А я мылась. Такой шалун!
   Потом номерной ушёл, а мы с мамой стали пить чай с нашей колбасой и с нашими конфетами.
КРАСНАЯ ПЛОЩАДЬ
   Мы пили чай, а я всё говорил, что больше не хочу. А хочу, чтоб идти, где Красная площадь и где башни и звёзды наверху.
   Мама сказала:
   – Успокойся, пожалуйста. Успеешь.
   А я не стал больше чаю пить и тихонько говорил:
   – Пойдём! А я с той тётей пойду!
   Мама рассердилась и сказала:
   – Фу, несносный какой! Чаю нельзя напиться.
   А мама вовсе чаю уже не пила, а только яблоко ела.
   Мама встала и сказала:
   – Ну, ищи свою шапку. Куда ты её дел?
   И мы стали одеваться и пошли опять по коридору, потом через большую комнату, где тётя за столиком сидит, и потом на лестницу.
   И мы всё вниз шли, и там такие же большие комнаты. Только мы в них не заходили, а всё вниз по лестнице. И потом на улицу.
   Мама спросила у одного военного, где Красная площадь. Он показал, как идти. И мы очень скоро пришли.
   А Красная площадь большая-большая. И там эта стена с зубчиками и башни.
   На одной башне часы высоко приделаны. У них стрелки золотые, и часы написаны тоже золотыми буквами.
   Мама сказала, что это самые главные часы. Они звонят.
   И часы вдруг как зазвонили: бам! бам! – на всю площадь.
   Мама сказала:
   – Вот слышишь? Это часы звонят. Сейчас двенадцать часов. Вон обе стрелки вместе и вверх глядят.
   Я смотрел на часы, а они звонили.
   А потом я увидал домик. Он очень блестел, потому что очень гладкий, такой гладкий, что я думал – он мокрый. А он не мокрый, он так заглажен. Он каменный, и я думал, что это как из кубиков построили. Он очень красивый.
   Мама сказала, что этот дом называется Мавзолей. И там никто не живёт. А что Ленин умер, и его туда положили, и можно посмотреть, как он лежит.
   Я сказал:
   – Почему положили?
   Мама сказала, что если кто умрёт, так его похоронят, и больше не увидишь. А что Ленина любили и хотели, чтоб всегда его видеть. Его не стали хоронить, а положили в Мавзолей.
   Я сказал, что хочу посмотреть на Ленина. Мама тоже сказала, что хочет.
   Мы пошли к Мавзолею. Там дверь. И около двери стоят два красноармейца. Они с ружьями. Только они ни в кого не целятся. Ружья у них на земле стоят, они только держат немного, чтоб не упали. Мы с мамой не боялись и совсем близко подошли.
   Там ходил дядя-милиционер. Мама его спросила, можно ли посмотреть Ленина. Милиционер сказал, что сегодня нельзя.
   А я сказал:
   – Почему нельзя?
   Дядя-милиционер сказал, что сегодня выходной день и что в выходной нельзя. А завтра будет можно, и всегда можно. Только когда выходной – нельзя.
   Мы с мамой дальше пошли, мимо стены, которая с зубчиками.
   И я стал смотреть, где звёзды. Они высоко-высоко – на башнях, на самом верху. Я две видел. Они красные и блестят. Только они не горели, потому что там лампочки не зажгли. Там зажигают, когда темно.
   А за стеной очень большой дом.
   И ещё там дома всякие есть.
   И это Кремль.
   Потом мы пошли домой.
КАК ТУШИЛИ ПОЖАР
   Мы пришли к нам в номер.
   Мама села письмо писать, а мне дала очень большое яблоко, чтоб я сидел и ел.
   И мама сказала, чтоб я ничего не говорил. Потому что она тогда писать не может.
   А окно у нас было открыто. И вдруг на улице как загудит! Как зазвонит!
   И что-то завыло страшным голосом: ву-у-у-у!..
   И потом: дилинь-дилинь, дилинь-дилинь!
   И я вскочил, и мама вскочила.
   И мы в окно увидали: на улице стоит милиционер, руку вверх держит. И на улице всё остановилось: и трамваи, и автомобили, и велосипеды. И ещё трамвайчики, которые без рельсов ходят, а прямо по асфальту. И ещё большие автомобили, которые – как вагоны. И ещё автомобили, на которых мешки возят и всякие ящики. Все стоят, а милиционер не пропускает. Все перед ним стоят, а сзади у него на улице пусто.
   Мама говорит:
   – Это что-то случилось.
   А это не случилось, а это пожарные едут.
   Они на красных автомобилях. В золотых касках. И едут со всей силы. И звонят в колокольчик.
   А потом поехала та самая карета, которая больных подбирает.
   Мама говорит:
   – Смотри, смотри: «скорая помощь» поехала! Наверное, там несчастье и пожар.
   А пожарные остановились около одного дома, и у них из автомобиля стала лесенка вырастать. Она высовывалась всё выше и выше. И по ней пожарный полез на дом.
   И вдруг из этого дома, прямо из окошек, стал выходить дым. Очень чёрный. А потом – огонь.
   Я стал бояться и стал кричать.
   А мама говорит:
   – Ничего, ничего. Сейчас потушат. Пожарные зальют водой. Вон смотри: уже заливают.
   И вдруг снизу вода полетела из трубы вверх, прямо в окна.
   Мама говорит:
   – Вот видишь, пожарные из трубы заливают.
   А пожарные стали ещё из одной трубы воду лить. И ещё из одной. И ещё две лестницы поставили.
КАК ПОЖАР КОНЧИЛСЯ
   Мы с мамой смотрели, как они тушат, и вдруг к нам кто-то в дверь стал стучать.
   Мама говорит:
   – Войдите!
   И пошла отворять.
   Пришёл какой-то дядя незнакомый и стал просить, чтобы мы ему пожар показали. А то от него не видно.
   Дядя сказал, что очень большой дом горит и очень сильный пожар.
   А пожарных приехало много-много, и они уже двух мальчиков вытащили из дома. И одну тётю. И по лестницам снесли вниз. А то бы они все сгорели. Один мальчик обжёгся, только не очень. И «скорая помощь» увезла его в больницу. Там его лечить будут. Он ручку обжёг.
   А потом огонь перестал, а только один белый дым шёл из окон.
   И милиционер пустил трамваи ехать. А их много стояло. Целый поезд. Длинный-длинный.
   Дядя говорит:
   – Ну, уже потушили.
   И ещё говорит:
   – Извините.
   И ушёл.
   А я всё не хотел с окна сходить и смотрел в окно, как дым идёт.
   Мама говорит:
   – Ты ещё в окно вылетишь. Сейчас же сойди.
   А потом вот что было: мы с мамой пошли, и я не знал, куда.
   Мы опять на лифте ехали, и мама сказала лифтёру:
   – В самый низ, пожалуйста.
   И мне опять было страшно на лифте, потому что когда вниз едешь, то кажется, как будто немножко падаешь.
   А потом лифтёр открыл двери, и мы с мамой пошли на улицу.
   Все пожарные уже домой ехали, и не очень скоро. Это на пожар они со всей силы едут, а то всё сгорит, пока доедут. А домой они понемножку едут.

Метро

КАК ПОД ЗЕМЛЕЙ ЕЗДЯТ
   Мама сказала, что такие трамваи называются троллейбусы. У них колёса, как у автомобилей, резиновые.
   Я говорю:
   – Почему без рельсов?
   А мама говорит:
   – Это что – без рельсов! Тут и под землёй трамваи ходят.
   А я сказал:
   – Под землёй нет, там земля.
   А мама говорит:
   – А ты в погреб ходил? А погреб тоже под землёй. А в Москве большой-большой погреб вырыли. Длинный-длинный. И с одной стороны вход, и с другой стороны вход. А в этом погребе положили рельсы и пустили трамвай. Он от одного входа до другого бегает. В один вход люди войдут, на трамвай сядут. Он побежит под землёй и добежит до другого входа. А там лестница. Люди из трамвая выйдут и пойдут по лестнице наверх и выйдут на улицу. Вот давай сейчас поедем.
   А я говорю:
   – Не хочу.
   Мама говорит:
   – Почему? Что за глупости!
   А я говорю:
   – Там темно и земля.
   А мама не стала слушать и спрашивает у тёти:
   – Скажите, где метро?
   Тётя показала пальцем на наш дом, где наша с мамой комната.
   А мама говорит:
   – Да, да, вижу. Спасибо!
КАК Я ЕЗДИЛ В МЕТРО
   Мы с мамой пошли и вошли в дверь. Там большая комната, и стоят будочки. А в будочках окошечки. И люди подходят и билеты покупают. Мама тоже купила билет, и мы пошли вниз по лестнице. И все люди тоже пошли по лестнице вниз.
   Я думал – сейчас земля начнётся и будет погреб. Тогда я не пойду и начну плакать, и мама всё равно назад пойдёт. А там земли не было, а был коридор. Только очень широкий и очень белый.
   Электричество горит, лампы большие, и много-много, и стенки блестят. А пол каменный, жёлтенький и тоже очень гладкий. А земли никакой нет.
   А потом все пошли к лестницам. И когда мы с мамой подошли, мама стала и забоялась. Там пол бежит вперёд, прямо на лестницу. Один дядя шагнул на этот пол; только стал, так и поехал.
   А одна тётя подошла к маме и говорит:
   – Вы не бойтесь! Сразу шагайте! Раз!
   И дёрнула маму за руку. Мама шагнула и меня потянула. И мы поехали.
   А пол, где мы с мамой стояли, опустился, и вышло, что мы стоим на ступеньке, а тётя, что нас дёрнула, – на другой ступеньке. И ступеньки едут вниз. И впереди тоже ступеньки, и на них стоят дяди, и тёти, и ещё мальчики. И все едут вниз на ступеньках. А один дядя не захотел просто так ехать, а ещё сам побежал по ступенькам.
   А когда мы приехали, ступеньки опять стали как пол. И мы на этом полу поехали вперёд.
   Тут мама меня схватила на руки и прыгнула на настоящий пол. Он не ходит, а стоит. Это мы приехали на подземный вокзал. И всё равно земли там нету, а очень большой вокзал. Очень светло. Люди ходят. И мы вышли на платформу. Там тоже электричество горит. И очень много людей.
   А трамвая не было: он ещё не пришёл.
   На платформе к самому краю милиционер не пускает ходить, потому что можно упасть. Там, внизу, рельсы, и можно ушибиться. Вдруг загудело. Я посмотрел, что это гудит, а там – круглые ворота, а в воротах темно. Я думал – там, наверное, погреб. А оттуда трамвай выскочил – это он и шумел – и подбежал к самой платформе, очень длинный. Он стал.
   Мы с мамой подошли, и вдруг двери сами разошлись, и стало можно войти. Там диваны, электричество горит, и всё блестит, как серебряное. Потом двери сами стянулись и закрылись. И мы поехали.
   Я в окно смотрел, и всё равно земли никакой нет, а белая стена, и все лампочки горят. А потом мы остановились, двери опять открылись, и мы с мамой вышли. И там опять вокзал. А потом по лестнице пошли вверх и вышли на улицу.

Зоосад

КАК МЫ ЕЗДИЛИ В ЗООЛОГИЧЕСКИЙ САД
   – Вот я и не знаю, где мы.
   И стала спрашивать у одного дяди, как нам дальше ехать. Дядя маме рассказал. И мы с мамой сели в трамвай. И мама сказала, что мы сейчас поедем смотреть диких зверей.
   А я спросил:
   – А они нас не заедят?
   Все кругом засмеялись, и одна тётя незнакомая сказала:
   – Они в клетках сидят в железных. Они не могут выскочить. Там есть маленькие лошадки. Попроси маму, она тебя покатает.
КАК МЫ В ЗООСАД ПРИЕХАЛИ
   Мы в трамвае не очень долго ехали. Нам сказали, что нам скоро выходить. Мы пошли вперёд, чтобы выходить. И все нас спрашивали:
   – Вы у зоосада выходите?
   Это потому, что они тоже хотели выходить. А если мы не выходим, так чтобы их вперёд пустить. Там, в трамвае, очень много народу было. И надо пропускать, кому выходить. Нам надо было выходить, и нас пропускали. Один дядя даже сказал:
   – Давайте, гражданка, я вам мальчика вынесу.
   И он меня вынес. Мама сказала «спасибо» и взяла меня за руку. И мы пошли в зоосад. Там стенка. И на стенке стоят звери. Только они не живые, а сделанные. И надо брать билет, как на поезд. Там в стенке окошечки, и в окошечки дают билеты.
   А потом надо идти в ворота. А там дальше сад.
ПЕЛИКАН
   Мама стала всех спрашивать:
   – Где слоны? Где слоны?
   А я сказал маме:
   – Почему слоны?
   Мама сказала:
   – А вот потому. Иди скорей.
   А там была вода. Прямо целый пруд. И там плавали птицы. И по берегу ходила одна птица. На маленьких ножках и очень толстая. У ней клюв очень большой. И под всем клювом кожа висит, как мешок.
   Я закричал:
   – Ой, кто это? Кто это?
   Мама сказала:
   – Не знаю, идём. Это птица.
   А один мальчик проходил и сказал:
   – Это пеликан. Он клювом рыбу ловит и в этот мешок под клювом складывает. А потом ест.
   Я маму спросил:
   – Правда, пеликан?
   Мама сказала:
   – Правда, правда! Идём.
ОРЕЛ
   А потом я не захотел идти, потому что очень скоро и потому что я за решёткой увидал очень большую птицу.
   И я стал кричать:
   – Мама, вон какая птица!
   И я стал показывать на эту птицу. У ней на клюве, на конце, – крючок. А на лапах – очень острые когти. Она коричневая и немного чёрная. И я тянул маму, чтоб к ней идти. Мы совсем близко подошли.
   Эта птица сидела на большом камне и лапами держала сырое мясо. Она клювом отрывала кусочки и потом на всех глядела и ела мясо. Она очень сердито глядела. И все говорили, что это орёл. И что это самая главная птица. Потому что она всякую птицу может победить и заклевать. И что она маленького барашка может унести и даже маленького мальчика унесёт. И две такие птицы могут даже большого человека забить. Они только сырое мясо и едят. Они хлеба не станут есть. Они очень высоко летают и сверху смотрят, кого им заклевать. И всяких птичек хватают, и зайчиков тоже. А этот мальчик, который раньше нам встретился, там тоже стоял, и он про орла много рассказывал. Он сказал, что про всех зверей знает, потому что он в зоосаде учится. Их много, таких мальчиков и девочек.
   Они за зверями тоже смотрят. И они про зверей всё знают. А мама ему сказала:
   – Ты в школе учишься, а не в зоосаде.
   А он сказал, что он в школе учится всему, а про зверей в зоосаде учится.
ДИКОБРАЗ
   Вдруг я услыхал, как один дядя закричал:
   – Вон он, дикобраз! Вон, вон, гляди!
   Я сказал немножко громко:
   – Мама, вон кричат «дикобраз». Хочу дикобраза!
   А мама сказала:
   – Это вот про тебя кричат. Ты скандалишь, ты и есть дикобраз-безобраз.
   А я сказал:
   – Мама, все туда смотрят, в клетку. Пойдём.
   А потом стал говорить:
   – Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста!
   И мы пошли к этой клетке. И вовсе не про меня дядя говорил, что дикобраз, а там, в клетке, сидел дикобраз. Из него растут, прямо как прутья, такие иголки. Они острые. Его ни за что нельзя погладить. А впереди у него мордочка. И носик кругленький. И на мордочке иголок нет, а волосики.
   Мама на дощечке про него прочитала. Мама сказала, что он живёт в жарких странах.
   В клетке у дикобраза был домик, и там, в домике, другой дикобраз лежал.
   А потом дядя, который кричал про дикобраза, говорил, что эти колючки очень могут колоть. Он сказал, что сам видал дикобраза. Он хотел его поймать. А дикобраз побежал скорей к ямке и совсем голову в ямке спрятал. А колючки все на дядю выставил, и его никак взять дядя не мог, потому что колючки очень острые и они во все стороны торчат.
   А когда мы с мамой дикобраза смотрели, он колючек не выставлял, а их все назад держал. Он совсем небольшой. Он как маленькая собачка. У него мордочка очень добрая.
   Я маму спросил:
   – Мама, дикобраз хороший?
   Мама сказала:
   – Ну, вот сам видишь, какой.
   А я сказал:
   – Хороший, хороший!
   Мама сказала, что надо скорей к слонам, и мы пошли.
КАК Я КАТАЛСЯ НА МАЛЕНЬКОЙ ЛОШАДКЕ
   Мама опять стала всех спрашивать:
   – Где слоны?
   Нам сказали, чтобы мы дальше шли. А дальше был заборчик, а за заборчиком бегала маленькая лошадка. Она совсем маленькая. Это детская лошадка. Эта лошадка возила повозочку. Повозочка очень маленькая. И в повозке сидели две девочки маленькие и ещё мальчик, немножко побольше. Мальчик вожжи держал и правил. Я стал радоваться и стал в ладоши хлопать и кричать:
   – Ай, ай, какая лошадка!
   И я кричал, что хочу на этой лошадке ехать. А потом ещё пробежала лошадка, тоже с повозочкой. Только у этой лошадки уши были очень длинные.
   Я стал кричать:
   – Какая смешная!
   Мама сказала, что это я смешной. Потому что это не лошадка, а ослик. У них всегда уши длинные. И хвост у них не из волос, а как верёвка, только на конце кисточка из волос.
   И эти ослик и лошадка бегали кругом за заборчиком. И возили мальчиков и девочек. А у лошадки и ослика ещё звоночки были прицеплены. Лошадка бежала и звонила. Я стал маму просить, чтоб покататься непременно на этой лошадке.
   Мама сказала:
   – Я не знаю. Может быть, не пустят.
   А тут один дядя стоял. Он сказал:
   – Это для всех детей. И надо купить билет.
   И сказал:
   – Идёмте, идёмте. Я вас провожу.
   И даже взял меня за руку.
   Мама сказала:
   – Ах, я не знаю. Я очень спешу!
   А мы уже пришли, где можно к лошадкам пройти. И там стоял дядя, и он билеты давал. И там этот ослик стоял. И дядя, который билеты давал, говорит:
   – Ну, давай я тебя посажу.
   А я сказал:
   – Не надо меня сажать. Я на ослике не хочу. Я хочу на маленькой лошадке.
   А он сказал:
   – Ну, тогда жди.
   А лошадка мимо нас проехала и опять поехала вокруг. Потому что это ещё те девочки катались. Я смотрел, как лошадка ножками бежит. Она прямо как игрушечная. И головка у ней тоже маленькая.
   Пусть папа мне такую подарит, я её очень любить буду. Я бы с ней вместе спал, и она бы по комнате у меня ходила. Я бы её гладил. Я бы ей всё есть давал. Я бы её целовал. И я бы на неё верхом сел и поехал бы с саблей. Тогда бы все мальчики боялись меня.
   Я всё смотрел на лошадку, как она к нам подбегала. А когда она до нас добежала, мальчик, который правил, сказал лошадке «тпру», и она стала. Девочки стали вылезать, и мне мама сказала, чтоб я садился. А я сказал, что хочу сначала погладить лошадку.
   Она была как раз с меня ростом. И я её по спине погладил. А она головой стала трясти. И я ей немножко шею погладил.
   А мальчик, который правил, мне крикнул:
   – Не бойся, она не кусает!
   И я лошадке мордочку погладил.
   Мама сказала, что у ней была собака больше, чем эта лошадка. А дядя, который билеты давал, сказал, что это пони и что она, хоть и такая маленькая, всё равно очень сильная и ей уже много лет.
   Потом этот дядя посадил меня в повозку на скамеечку. А напротив посадил одну девочку. И мама мне всё говорила, чтоб я держался.
   Мы поехали, лошадка затопала, и звоночки зазвонили. А эта девочка так обрадовалась, что закричала очень тоненько. И я тоже закричал, потому что это очень хорошо – как мы поехали. И все на нас из-за заборчика смотрели. И как девочка кричит, смотрели.
   И мы проехали мимо мамы, и я ей рукой махал. Она мне кричала:
   – Держись, Алёшка! Держись!
   А мальчик, который правил, сказал:
   – Она и большого человека везти может. Она очень сильная.
   И что это ничего, что она, как собака, ростом.
   И мы ещё раз мимо мамы проехали. А девочка не стала кричать, а взяла меня за руку, и мы стали руки качать и говорить:
   – И! И! И!
   И мы теперь приехали к моей маме, и к девочкиной маме, и где этот человек с билетами. И нас с повозки сняли. Я ещё хотел лошадку погладить, а мама сказала, что нужно скорей.
МИШКИ
   И мы пошли. А я вдруг увидел опять решётку. Очень большую и очень высокую. Там стояло дерево, только без листьев, и на нём живые мишки.
   И я закричал:
   – Мама, мишки!
   Мама сказала:
   – Потом.
   А я сказал:
   – Не потом! Не потом!
   И стал маму тянуть, где мишки, и стал кричать:
   – Мама, пойдём! Мама, пойдём!
   И все стали на нас глядеть. Мама сказала:
   – Фу, какой скандальный!
   И сказала, что так мы никогда до слонов не дойдём. А она всё-таки пошла со мной, где медведики. Они были маленькие, как собачки, потому что они ещё дети.
   Они лазили по этому дереву, которое у них стояло. Они на дереве играли и кусались. Только не в самом деле, а немножко. И один хотел другого вниз стянуть. Он его лапой хватал за ногу. А на лапах у них когти, чёрные и длинные. А сами мишки коричневые, совсем как мой мишка.
   Они очень скоро лазят по дереву. Они когтями прямо как кошки цепляются.
   А потом я увидал там ещё двух мишек. Они тоже хотели на дерево лезть, а те мишки их не пускали и очень смешно кусались. И все смеялись.
   И мама тоже смеялась.
   А один мишка побежал, и я стал смотреть, почему он побежал. А там были две серенькие обезьянки. Они совсем как человечки. Только на них серая шерсть, как на кошках. А на лице шерсти нету. И на ушках тоже. Только лица у них, как у старушек. Это мишка к ним бежал, чтоб их лапой достать. А они вскочили на решётку и полезли наверх.
   Они ручками и ножками хватались за решётку – у них на ножках пальчики, как на руках. Они в кулак их могут зажать. И всё, что захотят, они ногой могут хватать.
   Потому им так ловко лазить: как на четырёх руках.
   Мишка потянулся по решётке и не мог достать. А я испугался, что он за ними полезет и их закусает. Он по той решётке не мог полезть, потому что тоненькая. А он по толстой полез. Он очень хорошо полез. Он тоже и руками и ногами лез. И потом вбок лез. Только он так скоро не может, как обезьянки.
   Я все думал, что обезьянки, может быть, человечки, и сказал маме:
   – Они, может быть, немножечко человечки?
   А мама сказала:
   – Не говори глупостей! Это просто мартышки такие.
   И потом вдруг туда пришёл тот самый мальчик, который нам про орла рассказывал. И все мишки к нему побежали.
   Я хотел ещё на мишек смотреть, а мама сказала:
   – Ну, идём к слонам. Так мы никогда не дойдём.
ЗЕБРА
   Мама очень скоро пошла. И вдруг она сама сказала:
   – Ах, какая!
   И стала. А это была за решёткой лошадь. И я думал, что на ней одеяло нашито. Потому что на ней жёлтые и чёрные полоски. А мама сказала, что никакое не одеяло, а это у ней шерсть сама так растёт. И сказала, что это зебра. Мама даже сказала:
   – Ай, надо им дать поесть!
   Их там две было. А они вовсе не хотели есть. Они даже на нас не смотрели. А я на них смотрел. И я потому смотрел, что они очень красивые. У них волосы стоят на шее, как щётка.
   А мама вдруг сказала:
   – Ах, да! Слоны!
КАК МЫ ЗАВТРАКАЛИ
   Только мама забыла, куда идти.
   Тут была скамейка. И мама вдруг села и сказала:
   – Ты не устал?
   Потом сказала:
   – Что ж ты бледный какой? Ты, может, есть хочешь?
   Я сказал, что хочу. Мама стала всех спрашивать, где буфет. И все стали показывать, куда идти. Мы очень немного шли и увидели веранду. И пошли на эту веранду. А там стояли столики и стулья. И там сидели, и ели, и пили чай.
   Мы с мамой тоже сели у столика. И потом пришла тётя в белом фартуке, и мама сказала:
   – Дайте ребёнку стакан молока и, если можно, яичницу.
   А маме чтоб сосиски дали.
   Я сказал, что я тоже лучше сосиски буду. А мама сказала, чтоб я не капризничал. И мне принесли молока и яичницу. И ещё мама спросила булочек. Я всё ел и слышал, как звонят звоночки, потому что это лошадка бегала и возила детей кататься. А я уже катался и знаю.
   А потом около нас сели две тёти и сказали, чтоб им дали мороженого. А я стал маме говорить тихонько, что я тоже хочу мороженого. А мама сказала, что у меня живот будет болеть. А я сказал, что «не будет, не будет». И стал очень просить и хотел плакать.
   Мама сказала:
   – Фу, какой! Я с тобой больше никуда не пойду.
   И сказала тёте в фартуке, чтоб дала мне мороженого. И мне дали. Маме тоже дали мороженого. Я всё своё съел. А мама всё мяла ложечкой, и у ней растаяло.
   Мама скорей заплатила деньги и сказала:
   – Ну, пойдём домой. С тобой прямо невозможно.
Я ВИДЕЛ ПИОНЕРОВ
   Мы опять на трамвае ехали.
   И вдруг трамвай остановился, и все стали смотреть в окно. Я тоже стал смотреть. А мама меня держала и говорила, что я хочу упасть. Ну да, как раз упасть! Ничего не упасть, а там впереди, прямо по улице, шли мальчики и девочки. Они шли, как красноармейцы. Они в белых рубашках, и у них красные галстуки у всех на шее. И ещё в трубы трубили очень громко.
   Все стали говорить:
   – Пионеры идут! Пионеры идут!
   А потом они флаг несли. Это мальчик один нёс, а около него шли девочка и мальчик. И у них были ружья. А потом немножко никто не шёл, и вдруг пошла музыка.
   Я закричал:
   – Мальчики играют! Мальчики играют!
   А они очень хорошо играли. Только они были не в белых рубашках, а в синих. А потом опять пошли мальчики и девочки в синем. Они тоже шли, как красноармейцы. И у них тоже были красные галстуки на шее. А мама взяла и потянула меня с окна, потому что сказала, что я выпаду. А какой-то дядя стал вместо меня смотреть и загородил всё окно.
   А потом трамвай пошёл. И мы приехали в нашу гостиницу.
КАК МЫ ОПЯТЬ В ЗООСАД ПОШЛИ
   А у меня немножко живот болел. Только я маме ничего не сказал, потому что я боялся, что мама не возьмёт меня в зоосад ещё раз.
   Мама говорила:
   – Вот видишь, как с тобой! Вот слонов и не видали.
   А я сказал:
   – А мы ещё пойдём.
   Мама сказала:
   – С таким скандальным мальчиком я не хочу ходить.
   И пошла напускать в ванну воду.
   А когда я ложился спать, я просил маму, чтоб она дала мне мишку спать со мной. И я стал мишкой ходить по постели, как те мишки в зоосаде. И тоже делал, чтоб он лазил.
   А мама сказала:
   – Теперь спать не будешь. Тебе нельзя в зоосад ходить.
   Я мишку спрятал под одеяло и потихоньку с ним кусался. А потом заснул. А когда я встал и потом когда чай пил, вдруг мама говорит:
   – Не копайся! Кончай скорей. Мы сейчас едем.
   Мама стала надевать шляпу, и мы очень скоро пошли. Мама сказала, что мы прямо едем слонов смотреть. И мы поехали в зоосад.
   А в зоосаде мама взяла меня за руку и сказала:
   – Если ты будешь скандалить, я моментально вернусь назад. Так и знай.
   И мы очень скоро пошли. Я даже бежал, потому что мама очень скоро шла. И мы пришли, где слоны.
СЛОНЫ
   Я увидал, что там земля идёт немножко вверх. И там стоит очень большой слон.
   Он как неживой. Он сначала ничего не делал, так что я думал, что, правда, неживой. А он живой. Он хоботом стал крутить. Это у него из головы идёт хобот. И хобот до самой земли доходит. И он хоботом как угодно может крутить. И крючком загибать. И как угодно. Он набирал в хобот с земли пыль, и потом всю пыль выдувал себе на спину. И живот тоже обдувал пылью.
   Я всё говорил:
   – Почему?
   А мне сказали, что это он для того, чтоб его никакие блохи не кусали.
   У него волос нет, а прямо толстая кожа. И вся кожа в складках. А на голове у него большие уши. Уши такие большие, прямо во всю голову. И он ими трясёт и хлопает. А глазки совсем маленькие.
   И все говорили, что он очень сильный и может хоботом автомобиль перевернуть. А если очень рассердится, ему ничего не стоит человека убить. Он может хоботом человека за ногу схватить и о землю хлопнуть. Только он очень добрый.
   А слон стоял, стоял да вдруг пошёл к нам. Он вниз к нам пошёл. А я немножко испугался. Вдруг он к нам придёт и начнёт нас всех хоботом убивать! А он тихонько шёл. Ноги у него очень толстые, прямо как столбы. И на ногах пальцы, а не видно, а только одни ногти очень коротенькие.
   И я думал, что это у него копыта маленькие торчат из ноги. А это ногти. Он такой ногой может кого угодно стоптать.
   И я стал бояться. И сказал маме тихонько:
   – Я боюсь. Чего он сюда идёт?
   А один дядя услыхал, как я говорю, и сказал громко:
   – Он боится, что слон на нас идёт! Ха-ха-ха!
   И все стали показывать, что там кругом сделана дорожка. А она каменная. И она вся в гвоздях. Там гвозди острым кверху стоят. Слон через неё перейти не может, потому что он себе ногу поколет. И он до нас не дойдёт.
КАК СЛОН КУПАЛСЯ
   Меня поставили на заборчик, чтоб я увидал, как сделана эта дорожка. И я тогда увидал, что там внизу, за этой дорожкой, есть вода. И слон пошёл прямо к этой воде. Я думал, что он пить хочет, а он не пить. Он купаться хотел. Он в эту воду совсем залез. Так что только голова одна наверху была. И спина немножко.
   А потом он стал хоботом набирать воду и её выливать себе на спину. Прямо как пожарные пожар заливают. А потом я увидел, что ещё слон идёт. Только он меньше этого. И мне сказали, что он небольшой, что он ещё мальчик. И у него рядом с хоботом два белых зуба вперёд торчат.
   Я сказал:
   – Ай, зубы какие!
   А все стали смеяться и мне кричать:
   – Это клыки! Это клыки!
   А я сказал:
   – А почему у большого нет?
   Никто ничего не говорил, только один дядя сказал, что тот слон – мама. И что «вот у твоей мамы усов нет, так и у той слонихи клыков нет». У слоних клыков не бывает. А эта слониха взяла набрала воды в хобот да как дунет на нас водой! Так все и побежали.
   Все очень смеялись, и я тоже.
КАК СЛОН ПЬЕТ
   Потом прибежал дядя, который за слонами смотрит. Слониха прямо в него водой пустила, а дядя на неё кричал:
   – Не балуй!
   А потом маленький слон пошёл наверх. А там было большое корыто. В корыте была вода. Он стал набирать воду в хобот, а потом хобот в рот загибал и туда эту воду выдувал. Он так много раз сделал. И тогда напился.
   Это его водой так поят. Ему в это корыто воду наливают. А я спросил, что ему есть дают. И все знали, что он ест. Все сказали, что он сено ест, что он ест картошку, и морковку ест, и сахар. А мяса он не ест. И он очень смирный.
   А мама сказала:
   – Смирный, смирный, а мне всё платье забрызгал!
   Мама взяла меня за руку и повела. Мама говорила:
   – Надо, чтобы платье просохло. Я не хочу ходить чучелой. Сядем тут, на солнце.
   Мама села на скамейку и сказала, чтоб я тоже сел и не пылил, потому что к мокрому платью пыль прилипает.
КАКОЙ МАЛЬЧИК ПЕТЯ
   И вдруг подошёл мальчик и сказал:
   – Здравствуйте!
   А это – тот мальчик, который про птицу орла рассказывал.
   Я тоже сказал:
   – Здравствуй!
   А мама ничего не сказала.
   Мальчик спросил:
   – Что, устали?
   А я сказал, что не устали, а что это мама платье сушит.
   Мальчик спросил маму:
   – Можно, я с ним пойду, ему обезьян покажу?
   А мама говорит:
   – Не могу я пускать ребёнка с неизвестным мальчишкой.
   А мальчик говорит:
   – Я известный. Меня все здесь знают. Я – Петя.
   Я сказал:
   – Мама, он – Петя.
   Мама сказала:
   – Хоть Петя, хоть рас-Петя, а никуда ты не пойдёшь. И сиди, пожалуйста, на месте.
КАКИЕ СЛОНЫ УМНЫЕ
   А Петя взял и сел ко мне на скамейку. Он сказал, что мама, наверное, оттого такая сердитая, что её слоны вымочили. А это они не нарочно. Это они так играют: водой на всех брызгают. А слоны умные. Их научают, и они всякую работу делают: и брёвна таскают, и землю копают, и воду носят. Они даже гулять с детьми вместо няньки ходят. И смотрят, чтобы детей никто не обидел. На слонах даже на охоту ездят. Сядут охотники ему на спину с ружьями, слон их везёт. А они сверху в самых диких зверей стреляют. Даже тигров стреляют. А тигр очень страшный. И его здесь, в зоосаде, можно будет посмотреть.
ПРО ХИЩНИКОВ
   Я сказал маме:
   – Идём! Я хочу тигра смотреть.
   А мама сказала, что она мокрая никуда не пойдёт.
   Мама очень сердилась на слонов, что они её забрызгали.
   Петя меня спросил, как меня зовут. Я сказал, что Алёшей и что ещё зовут Почемучкой – за то, что я всё спрашиваю: «Почему?» А я Пете не сказал «почему», а спросил про тигра – может ли он людей покусать.
   Петя сказал, что не может, потому что тигр в клетке сидит железной. А то он не только людей, а лошадь может съесть. Даже быка может съесть. Медведь на что сильный, а и медведя тигр тоже заест.
   А я сказал:
   – Как же его в клетку загнали, если он всех может заесть?
   А Петя засмеялся и говорит:
   – Они не здесь, они далеко живут. Их звероловы ловят. Они их в сети ловят. И очень боятся, когда их ловят. Тигр только и ест что сырое мясо.
   А я сказал:
   – Орёл тоже сырое мясо ест.
   А Петя говорит:
   – Все такие, кто без сырого мяса не может, – это всё хищники.
   А я сказал:
   – Хичники?
   А Петя сказал:
   – Не хичники, а хищники.
   Я сказал:
   – Ну да, которые сильные и кусачие. Они всех едят.
   А Петя сказал:
   – Это не то что сильный. Вот бык какой сильный, а он никого не ест. Он только траву ест.
   А потом Петя закричал:
   – Ну да! А слон? Он всех сильней. А он вот мяса ни крошки есть не станет.
   Мама сказала:
   – И что за глупости! Собака мясо ест, а совсем не хищник.
   А Петя сказал:
   – Нет хищник. И собака хищник, и волк хищник, и лиса хищник, и кошка тоже хищник.
   Мама казала:
   – Сам ты хищник!
   А Петя сказал:
   – Я не хищник, потому что у меня зубы не такие. У хищника все зубы острые, и он зубами траву не может тереть, а я могу. И корешки всякие могу тереть. И зёрна могу перетереть. А у хищника зубы, как пила.
   Мама сказала Пете, что он сам пила. И потом сказала:
   – Ну, пойдём. Где твои хищники?
ПРО ТИГРА И ПРО ЛЬВА
   А я сказал, чтоб тигра идти смотреть.
   И мы пошли с Петей. И я услыхал, как очень громко кричит какой-то зверь. И я Петю взял за руку, чтоб держаться. А Петя сказал:
   – Не бойся, это лев. Он в клетке – и не выскочит.
   И вдруг я увидел большую клетку, а в ней ходил зверь, и у него волосы были до половины, как у Инзола. А сзади коротенькая шерсть. Только он очень большой и жёлтый, а не чёрный. И он очень сердито смотрел.
   А все кругом стояли и не боялись, потому что он в клетке.
   Я тихонько Петю спросил:
   – Петя, это он?
   А Петя сказал:
   – Ты думаешь, тигр? Это лев. Он тоже хищник.
   А у льва лапа на конце очень широкая, и там, на пальцах, когти.
   Петя сказал, что лев как ударит быка лапой, так и убьёт. Он прыгает очень хорошо. Он так и наскакивает прыжком. Напрыгнет и заест. Его тоже сюда привезли. Он живёт там, где всегда жарко. Он жару любит. Его на зиму в дом переводят, а то он зимой совсем замёрзнет.
   Мама сказала:
   – Ну, посмотрел льва, и идём дальше.
   И мы пошли к другой клетке.
   А там, я думал, что ничего нет. А Петя меня поднял и посадил на забор. Там из толстого бревна загородка стоит. Это – чтоб не подходили к зверям, чтоб звери лапой не цапали. А когда меня Петя посадил наверх, я увидел, что в клетке есть зверь, только он лежал. И я думал, что это не зверь, а только кожа от него. Потому что прямо как ковёр.
   И этот зверь весь в полосках. Жёлтых и чёрных. И зверь очень длинный. А голова у него, как у кошки. Только очень большая.
   И Петя мне сказал:
   – Вот это – он.
   А это «он» и есть тигр.
   А там около клетки ходил человек с метёлкой.
   Он в клетку сунул метёлку и стал немножко мести. А тигр вдруг голову поднял и посмотрел. И на меня посмотрел. Он страшней, чем лев. А потом тигр встал на лапы. Я боялся, что он будет что-нибудь делать. А он стал тянуться, как кошка, потому что он спал. И потом зевнул.
   Петя мне крикнул:
   – Гляди, гляди, зубы!
   А у тигра очень большие зубы. Прямо громадные. Они – как у меня пальцы, и ещё больше. Они белые и на конце острые.
   А потом тигр стал ходить.
   Он лапами не стучал, и я думал, что он кого-то ищет. А он никого не искал.
   Петя сказал, что тигры всегда так ходят. Это – чтоб потихоньку подойти, чтоб не слыхали.
   Он так вот подойдёт, а потом сразу прыгнет.
   А потом тигр подошёл к самой решётке, открыл рот да как сделает «кха!», так даже дяди большие немного назад отошли.
   Мама сказала:
   – Фу, какой противный!
   А он не противный, а очень страшный. Он, наверное, укусить хотел и сердился, что не может. Оттого и сделал «кха». Это он пугал.
   А Петя говорит мне:
   – Что, Алёшка, испугался?
   Я сказал, что испугался, только немножко.
МЕДВЕДЬ
   Мама сказала, что она хочет медведя посмотреть.
   Мы пошли к медведю. Около него очень много людей стояло, и все говорили:
   – Что, мишка? Жарко, мишка?
   И кричали, чтоб он в воду лез.
   Петя стал меня вперёд толкать, где видно. А мама боялась, что медведь может меня зацепить.
   И мама говорила:
   – Мальчик! Мальчик! Как тебя? Куда ты его пихаешь?
   И один дядя, красноармеец, взял меня на руки, засмеялся и сказал:
   – Гляди, вот он, мишка.
   А там, в клетке, мишка ходил мимо решётки и на всех глядел. Он на собаку похож. Только он толстый. А глазки совсем маленькие, чёрненькие. И когти большие, как у тех медвежат. Он совсем не страшный.
   Я сказал дяде-красноармейцу:
   – Его, может быть, погладить можно?
   А дядя-красноармеец сказал:
   – Что ты, что ты, дружок? А вдруг он лапой цапнет? Он шутя цапнет, а без руки останешься. Он корову лапой ударит – весь бок вырвет. Вот он какой! Он в лесу самый сильный зверь, дружок.
   Этот дядя мне всё говорил: «Дружок, дружок».
   А мама вдруг сказала:
   – Ах, где это Алёшка?
   А Петя сказал:
   – Вот он где сидит.
   Мама подошла и сказала красноармейцу:
   – Что вы, что вы! Вам, может быть, тяжело?
   А дядя-красноармеец сказал:
   – Пустяки, гражданка. Пусть медведя посмотрит.
   И крикнул:
   – А ну, мишка, в воду!
   И все стали кричать:
   – В воду! В воду! Пошёл в воду!
А МИШКА ВОВСЕ НЕ КОСОЛАПЫЙ
   Сзади мишки была вода. У него в полу как ванна, только большая. Он взял и влез туда. Только одна голова наверху была. И он глаза закрывал, потому что ему очень жарко было.
   Мама сказала:
   – Косолапый мишка.
   А дядя-красноармеец сказал:
   – Хороший косолапый! От него на лошади не ускачешь. И на всякое дерево залезет, как обезьяна.
   И я сказал, что я видал, как маленькие мишки на решётку залезли, да ещё по решётке вбок ходили.
   И я тоже сказал:
   – Вовсе не косолапый.
   А мама вдруг говорит:
   – Ну, знаешь, довольно! Пойдем-ка.
   Меня дядя спустил, и мы пошли. Мама всех спрашивала, где обезьяны. И нам рукой махали, куда идти.
БОЛЬШАЯ ОБЕЗЬЯНА ОРАНГУТАНГ
   Мама меня спросила: может быть, я есть хочу. Я сказал, что не хочу, а она всё равно повела меня, где молоко пьют. Там домик стоит, можно молоко пить. И мама там мне пирожное купила. Я очень скоро съел, потому что хотел к обезьянам.
   А когда мы пришли к обезьянам, то я думал, что там, в клетке, чёрный человек сидит. А это не человек, а такая большая обезьяна. Она называется орангутанг, и она не чёрная, а рыжая.
   Она сидела на стуле, у ней был столик. И к ней пришла одна тётя и принесла ей чашку и ещё молочник.
   Тётя налила ей из молочника в чашку, чтоб она выпила. А сама стала смотреть, как она будет пить.
   Обезьяна взяла чашку и стала пить из чашки. А потом тётя отошла немножко и отвернулась. И все стали смеяться, потому что обезьяна взяла молочник и прямо из молочника всё выпила. Тётя увидала и бранила обезьяну за это.
   А обезьяна полезла потом наверх по верёвке. Там верёвка очень толстая была.
   Висела с самого верха.
   Обезьяна на самый верх по верёвке залезла и стала там верёвку отвязывать. Она сначала рукой отвязывала.
   А потом стала ногой отвязывать, потому что у неё на ногах тоже руки. И она ими всё может делать. И всё равно не отвязала.
   Она потом по верёвке вниз полезла, так я видел, как она ногами хваталась. Ногами в кулак верёвку зажимала. У неё лицо очень смешное, потому что у неё нос очень маленький, а рот шаром вперёд идет. А кругом лица волосы, как будто всё борода.
МАКАКИ
   Мама сказала:
   – Идём отсюда, там интересней.
   А там была клетка, и в этой клетке были маленькие обезьянки. Они по всей клетке прыгали. Они так прыгали, что прямо через всю клетку. Я думал, что они летают. А это они не летают, а прыгают. Это они так играли, потому что одна обезьянка убегала, а другая её ловила. И другие тоже так играли. Их очень много было. И они кричали.
   А я знал, какие это обезьянки: это макаки.
   И все смеялись, потому что они весёлые и очень шалят. А потом я видел, как одна макака ручками всё волосики расправляла у другой макаки. А та ей давала голову, чтоб она скребла.
   И все говорили: это она блох ищет.
   А потом две макаки стали драться. Они ладошками дерутся. Только одна потом упрыгнула на решётку и ускакала.
   Я хотел ещё смотреть, а мама сказала, что поздно и что надо сейчас ехать обедать, потому что нам далеко.
ПАВЛИН – САМЫЙ КРАСИВЫЙ
   Мы пошли домой. И шли мимо загородки. Мама очень скоро шла и вдруг стала. Она посмотрела за загородку и сказала:
   – Ах, какой!
   А там, за загородкой, был вот какой. Я думал даже, что он не настоящий. Потому что он совсем как на ёлке. А это птица такая – павлин. Он хвост поставил кругом, и на хвосте – синие кружочки с золотым и с зелёненьким.
   А сам павлин блестит. Он синий и блестит, как стеклянный. На голове у него торчком стоят тоненькие перышки, как иголочки с шишечками. И они все в ряд стоят. И он стоял, как очень важный.
   Я стал кричать:
   – Ой, какой! Смотрите, смотрите какой!
   И пришёл один дядя с девочкой. И ещё пришли. И все смеялись и говорили, что это павлин. И дядя мне ещё павлинов там показал. Они высоко на каких-то брёвнах сидели. Только у них хвосты назад и как полотенце. А это они могут так сложить, а потом так поставить, как этот, кругом.
   А потом один такой павлин совсем близко подошёл. И девочка ему в решётку палец сунула. А потом крикнула, потому что павлин клюнул. Он думал, она ему есть дает. Только он не очень клюнул. А девочкин папа сказал, что он ей павлинье перо достанет. Я маме сказал, что я тоже хочу такое перо, – я его на ёлку вешать буду.
   Мама сказала, что довольно и что пойдём. А я всё маму просил, чтоб достала мне перо.
ПАПА ТЕЛЕГРАММУ ПРИСЛАЛ
   Мы опять на трамвае в гостиницу приехали. Мы хотели в свой номер идти, а тётя, которая убирает, сказала маме:
   – Вам телеграмма есть.
   И потом дала маме бумажку.
   А я сказал:
   – Почему телеграмма?
   Мама ничего не сказала и стала телеграмму читать.
   А я всё равно спрашивал:
   – Почему? Почему?
   Мама сказала, что не «почему», а просто это папа прислал. Папа прислал телеграмму, что он в Харькове и что там у нас будет квартира. Это город такой – Харьков. И мы в Харькове будем жить.
   И ещё мама сказала, что они с папой устроят там квартиру и меня туда возьмут. А сейчас я к бабушке поеду и буду у бабушки жить. А бабушка – это папина мама. И мы скоро к ней поедем.
   Мама стала весёлая и всё говорила:
   – Как я рада! Как я рада!
   А потом я мыл руки у нас в номере, и мама меня всё спрашивала, что я хочу после обеда, пирожное, или, может быть, компот, или мороженое. И ещё воздушный пирог.
   А я сказал:
   – Мороженое и пирожное.
   И нам с мамой принесли обед. И потом принесли мне мороженое и пирожное.
   А мама всё говорила:
   – Вот как хорошо!
   А потом мы ещё чай пили. А вечером меня мама в ванне мыла.
   А когда я спать ложился, мама сказала мне:
   – А что ты хочешь, чтобы папе написать?
   Я сказал, чтоб мама написала, чтоб папа купил мне маленькую лошадку – пони – и что я её очень любить буду и для неё домик сделаю.
   А мама засмеялась и сказала:
   – Ах ты, дурашка! Спи скорей.
ДЕВОЧКА ЛЮБА
   А когда мы утром пили чай, вдруг к нам в дверь постучали. И пришла одна тётя с девочкой, немножко побольше меня. Мама стала эту тётю целовать и все говорила:
   – Ах, Наташа! Ах, Наташа!
   А потом сказала, чтоб я с ней познакомился. А девочку зовут Люба. И чтоб я с Любой тоже познакомился.
   Любина мама сказала:
   – Это твой Алёшка? Вон он какой!
   А какой, не сказала.
   Любина мама принесла деревянную корзиночку, и я думал, что там пирожные. А там были ягоды – клубника. Это она нам принесла. А мама позвонила и сказала, чтоб нам дали молока, блюдечки и ложечки. А потом достала сахар, и мы посыпали ягоды и ели с молоком.
   Потом мама сказала мне:
   – Ну, играйте с Любой. А нам надо поговорить.
   И стала с Любиной мамой говорить.
КАК Я ЛЮБЕ ЗВЕРЕЙ ПОКАЗЫВАЛ
   А я не знал, как с Любой играть. А потом ей сказал, что я тигр. Я немножко ноги подогнул и стал ходить около Любы. И я на неё очень сердито глядел. А потом сделал на неё «кха». А она вдруг заплакала и побежала к своей маме и закричала:
   – Он меня дерёт!
   А мама на меня крикнула:
   – Что ты, не можешь играть, как все дети?
   А я сказал, что я тигр. А мама сказала:
   – Тигров в клетку сажают.
   А я сказал, что я и в клетке буду делать «кха».
   И я сделал, как тигр. Любина мама засмеялась, а мама сказала, что мы вчера в зоосаде были и что мы слонов видали. А я сделал рукой хобот и пошёл к Любе и хоботом мотал. А она говорила:
   – Это не тигр? Это не тигр?
   А я ей сказал толстым голосом:
   – Это сло-он. Он не кусает. Он добрый.
   Люба сказала:
   – А погладить можно?
   Я ей сказал, что это хобот. И показывал, как слон хоботом крутит.
А МЫ ОПЯТЬ В ЗООСАД ПОЕХАЛИ
   Потом я ей сказал, что я на маленькой лошадке катался. Люба пошла к своей маме и стала ей на ухо говорить.
   А Любина мама ей говорила:
   – Хорошо, хорошо. Потом.
   А Люба стала капризничать, говорила:
   – Пойдём. Сейчас. Я хочу.
   Любина мама сказала вдруг моей маме, что надо пойти в зоосад и чтоб вместе пойти. Люба стала прыгать и хлопать в ладоши. И стала петь:
   – Вот пойдём! Вот пойдём!
   А я сказал:
   – На трамвае поедем, я знаю.
   Мама стала шляпу надевать. И я кепку сам надел. И я всех повёл в лифт. А потом мы поехали на трамвае.
   А Люба всё своей маме говорила, что она тоже хочет на маленькой лошадке кататься. У ней мама очень добрая, потому что говорила:
   – Хорошо, хорошо.
   А когда мы пришли в зоосад, мы прямо пошли к лошадке. И я с Любой опять катался. А Люба не кричала, а только ножками топала.
   И говорила:
   – Вот хорошо!
   А потом не хотела уходить, и нам ещё билет взяли, чтоб ещё кататься.
КЕНГУРУ
   Любина мама сказала, чтоб мы с Любой шли впереди. А Люба хотела, чтоб её за руку тянули. И опять пошла к своей маме.
   А её мама ей сказала:
   – Я не кенгуру. А то б я тебя в карман положила и понесла.
   Я маму спросил:
   – Почему кенгуру?
   Любина мама сказала:
   – А это зверь такой. У него на животе карман. Он туда своих детей кладёт и скачет с ними, куда хочет.
   Люба сказала:
   – Ну да! Это ты нарочно. Таких зверей не бывает.
   А Любина мама говорит:
   – А он тут есть. Хочешь, покажу?
   Я сказал:
   – Я тоже хочу.
   И мы пришли, где кенгуру. Они за загородкой прыгали. Они не стоят на всех лапах. Кенгуру сидит на корточках, и хвост ей не даёт совсем на землю сесть. Она сзади на хвост опирается. А потом как прыгнет! У ней очень длинные задние ноги. Прямо как у зайчика. Только она не как зайчик, а очень большая. Больше собаки. А передние лапки, как ручки. Очень маленькие. А потом у ней очень большой хвост. Он сначала толстый, а к концу тоненький. И совсем без волосиков.
   А кармашка на животе не видно было. А все тоже говорили, что есть и что она в этот кармашек может положить маленького кенгурёнка. Она вся серая, только на животе у ней шерсть немножко белая. Кенгуру не ходит. Она понемножку прыгает.
   Она мне очень понравилась. Её, наверное, погладить можно. Она не хищная.
   А Люба стала говорить:
   – А вот и не носит детей в кармане!
   Любина мама сказала:
   – Ну, сейчас у неё детей нет. Наверное, выросли.
САМАЯ БОЛЬШАЯ ПТИЦА
   А потом Любина мама сказала мне:
   – А ты самую большую птицу видел?
   Я сказал:
   – Ну да. Пеликан.
   А Любина мама засмеялась:
   – Хо-хо-хо! Пеликан! Вот сейчас увидим такую птицу, что она выше всякого дяди.
   И потом маме сказала:
   – Разве вы страуса не видели?
   Мы пошли. А Люба увидала, что в домике пирожные едят, и стала говорить:
   – Мама, хочу пирожного!
   Любина мама сказала, что хорошо. И нам купили пирожного. Люба хотела трубочкой, а я – с ягодами сверху. А потом Люба сказала, чтоб молоком запить. А я не хотел молока. Я хотел, чтоб скорей к самой большой птице. Я говорил Любе, чтоб она скорей. А она всё смеялась и молоком прыскалась.
   Мы пошли и пришли к клетке. А там стоял на длинных ногах страус. У него снизу длинные ноги, а потом он сам, а потом наверх идёт шея. Длинная-предлинная. И на шее голова. Он такой высокий, что Любина мама подняла руку, сколько могла, и вышло как раз до его головы. Мне очень высоко было туда смотреть. Я больше ноги смотрел. У него там три пальца с когтями, и очень толстые. Он ступает и стучит прямо как лошадь. Я смотрел, смотрел, какие у него ноги, и вдруг страус в пол клюнул.
   А я испугался, потому что он стукнул прямо как молотком. Он, наверное, есть хотел.
   Любина мама сказала, что он такой сильный, что на нём даже ездить можно. И он скорей всех бегает. А летать он никак не может: у него крылья маленькие. И она сказала, что он злой. Он когда рассердится, так клювом по голове как начнёт стукать, и совсем убить может. И что он больше всего ногой дерётся. И ногой тоже убить может. У него нога прямо как железная.
   Моя мама сказала, что она видела, какие яйца страусы несут.
   И сказала, что прямо как моя голова.
   И ещё моя мама сказала, что перья у страусов в хвосте очень дорогие. Их на шляпы сажают.
   А я сказал, что у павлина лучше и что я лучше хочу от павлина перо, а от страуса не хочу.
   А мама сказала, что я ничего не понимаю. И мы не хотели больше смотреть страуса, потому что он ничего не делал, а только топал.
   Мы пошли с Любой вперёд, потому что Любина мама не хотела её за руку тянуть. Она хотела с моей мамой говорить. А я стал показывать, как страус топает. Я ногу прямо вперёд ставил. И все очень смеялись. И моя мама тоже очень смеялась. Я вертел головой и не видел, как на меня один дядя нашёл, И я его в живот головой. Потому что я его не видел.
   А дядя сказал:
   – Ты чего ж бодаешься, как козёл?
   Дядя не рассердился, потому что ему не было больно.
   Я сказал:
   – Я страус.
   И я пошёл, как страус. И этот дядя тоже смеялся. А мама сказала, что уже довольно страуса, а то я очень пыль поднимаю. А Люба не могла, как страус, ходить.
КАК ЛЮБА КРОКОДИЛА БОЯЛАСЬ
   Любина мама сказала:
   – А ты знаешь, как «крокодил наше солнце проглотил»?
   Я сказал, что знаю, и знаю, как он потом выпустил.
   А Любина мама говорит:
   – Хочешь, я тебе крокодила покажу?
   Я сказал:
   – А он страшный?
   А она говорит:
   – Не бойся, он нас не достанет.
   Я сказал, что если страшный, так я убегу: я крокодила боюсь. А Люба стала скакать и в ладоши хлопать.
   И стала петь:
   – А я вовсе не боюсь! Не боюсь! Крокодила не боюсь!
   А Любина мама сказала:
   – Ну, так я тебя к нему пущу. Ты пойдёшь его погладишь. Хорошо?
   Люба опять запрыгала и стала петь:
   – И поглажу и пойду! Крокодила я поглажу, потому что не боюсь!
   А моя мама сказала:
   – Ну, смотри! Смотри, потом не плачь!
   Мы пошли в ворота, и я думал, что мы совсем из зоосада уходим, потому что там улица и трамвай. А мы улицу перешли, а там опять ворота.
   И мы туда вошли. А там опять зоосад.
   И Любина мама повела нас прямо к крокодилу. Там была маленькая загородка кругом. И там в воде лежал крокодил. Только воды там было немножко. Он как в ванне лежал. Его всего было видно, какой он. А нос он из воды высунул.
   Любина мама сказала, что это он для того высунул, чтоб воздухом дышать. Он длинный, а на нём колючие шишки. И он лежал, как неживой.
   А ещё один крокодил был. Он около воды лежал и тоже не шевелился. Это он на солнышке грелся. А потом он стал вдруг рот открывать: тихонько-тихонько. А у него там зубы. Они прямо как гвозди, и их там много-много. И они очень колючие. И большие. Он раскрыл рот немножко, а потом закрыл. И опять стал спать.
   Любина мама взяла Любу под мышки и говорит:
   – Ну, полезай. Пойди погладь крокодила.
   И стала Любу поднимать. А Люба закричала. Она так закричала, что все стали на неё глядеть.
   А Любина мама говорит:
   – Ты же сказала – не боишься!
   А Люба так стала плакать, что мама её увела. А мы с мамой моей стояли и ещё смотрели крокодила. И он ещё рот раскрывал.
   А потом Любина мама нам говорила, что крокодил в жарких странах живёт. Он в реке живёт. И из-под воды хватает, кто купается. Даже когда бык купается, он и быка может схватить. Утянет в воду; бык, бедный, потонет, а потом крокодил его съест.
   А я сказал, что, значит, он хищник.
ПРО БЕЛЫХ МИШЕК
   Люба не хотела плакать, а всё равно плакала. И ей мама мороженое купила. Там будочки такие есть. Там трубочки с кремом и мороженое. И мне мама тоже купила трубочку с кремом и мороженое. И все ели мороженое и трубочки. И мама говорила, что в Харькове тоже есть зоосад. И мы в Харькове будем туда ходить. Люба стала просить ещё мороженое. А её мама ей сказала:
   – Разве тебе уж так жарко?
   А Люба сказала:
   – Мне очень жарко.
   А Любина мама говорит:
   – Тебе не жарко. А знаешь, кому жарко?
   Любина мама сказала, что жарко тому, кто в холоде всегда живёт, а его потом вдруг в Москву привезут.
   А я сказал:
   – Почему в холоде?
   Любина мама сказала:
   – Потому что есть холодные страны. Там лёд даже летом не тает. И там всё время холодно. Там летом в шубах ходят. И там тоже есть медведи. Только они белые. И они любят, чтоб было холодно. Здесь им летом очень жарко. Люба глупости говорит. Ей просто мороженого хочется. А вот мы сейчас пойдём и посмотрим на белых мишек, как им жарко.
   И мы пришли и стали смотреть через каменный заборчик. А там внизу была вода. Около воды стоял один мишка. Он был белый. И он рот раскрыл, и у него язык висел. А потом он прыгнул в воду и стал в воде плавать. А там ещё было два мишки. Они тоже плавали. А один дядя кинул булку прямо в воду. Мишки скорей поплыли к булке. Один мишка скорей всех доплыл и схватил зубами булку.
   Эти мишки мне больше того, чёрного, понравились. Потому что они не такие лохматые. И потом у них голова не такая большая. И ещё потому, что белые.
КАК МЫ МИШЕК КОРМИЛИ
   Потом они из воды выходили и на нас смотрели, чтоб мы им кинули булку.
   Люба стала просить, чтоб кинуть булку. Любина мама пошла с Любой покупать булку. Я смотрел, как мишкам жарко. А булки я не бросал, потому что мама мне не покупала.
   Потом пришла Любина мама, и у ней была булка. Люба всё булку хватала, чтоб скорей бросить.
   А Любина мама взяла и разломала булку и мне дала кусок и Любе кусок. Люба схватила и бросила. И все медведи поплыли к булке. Я думал, что они не увидят, как я брошу, а я всё равно бросил.
   А один медведь – он сзади всех плыл – поплыл к моему куску. Он его зубами схватил и полез из воды. А с него вода прямо так и текла. А он все равно булку ел. «Хам, хам!» – и съел.
   А Любина мама сказала, что белые медведи там, у себя, на льду живут. Там всегда лёд.
   Они морских зверей едят, и рыбу тоже. Достают и едят. Их тут тоже рыбой кормят. Зимой им здесь хорошо, потому что они холод любят.
А МЫ ОПЯТЬ ПЕТЮ ВИДЕЛИ
   Потом мы пошли уходить. Потому что Любина мама хотела, чтоб мы все к ней шли обедать.
   А я вдруг увидал в клетке маленьких собачек и закричал:
   – Мама, мама, смотри! Собачки!
   А мама сказала:
   – Фу, глупости! Какие там собачки?
   А Люба тоже прибежала к клетке и тоже сказала, что это собачки.
   Они были серые, и у них уши очень торчали.
   И мы с Любой кричали:
   – Смотрите, собачки!
   А эти собачки совсем к нам подошли. Только они не могли в решётку мордочку сунуть. И они на нас глядели.
   А Любина мама сказала:
   – Какие же это собачки? Это волчата. Вот и написано: «Волчата».
   А Люба немножко отошла и закричала:
   – А вот эти какие рыженькие!
   А там, в другой клетке, тоже были как собачки.
   И моя мама сказала, что это маленькие лисы.
   У них хвостики пушистенькие и мордочки остренькие.
   И вдруг с той стороны клетку отворил кто-то и вошёл. А это был какой-то мальчик. И все лисы не стали на нас смотреть, а побежали к нему. И он взял одного лисёнка на руки и хотел его уносить, а я увидал, что это Петя.
   Я закричал:
   – Петя! Петя!
   Петя очень обрадовался, что это я, и сказал, чтобы я подождал, потому что он сейчас ко мне придёт.
   А мама ему крикнула:
   – Только скорей!
   И он куда-то этого лисёнка понёс. А потом он скоро пришёл и сказал, что он лисёнка носил к доктору.
   Эти лисята в зоосаде родились, и доктор их смотрит, чтоб не заболели.
КАК ПЕТЯ МНЕ ПЕРО ПОДАРИЛ
   Петя сказал:
   – Правда, лисята красивые?
   А я сказал, что всё равно павлин самый красивый и что я очень хочу перо от павлина.
   Петя сказал, что если я подожду, то он принесёт мне перо от павлина.
   Я стал просить маму, чтоб подождать. А Петя сказал, что он бегом, и побежал.
   А потом он принёс очень длинную бумагу, завёрнутую, и сказал, что там перо. И сказал, чтоб я не разворачивал, а чтоб только дома развернул, и чтоб я не поломал.
   А мама очень смеялась и сказала:
   – Ну, прощай, Петя! Спасибо тебе.
   И сказала мне:
   – Что надо сказать?
   А я сказал Пете, что я его очень люблю. И мы все пошли.
   А Петя крикнул:
   – До свиданья, Алёшка!
   И шапкой махал. Я тоже шапкой махал.
   Мама взяла перо и понесла. А Люба всё говорила, чтоб сейчас развернуть и показать. И плакала, чтоб показали.
   А Любина мама дёрнула её за руку и сказала:
   – Не капризничай!
КАК У МЕНЯ ПЕРО ОТНЯЛИ
   Потом мы поехали в трамвае, и мама держала руку с пером вверх, потому что толкают и поломают.
   А потом Любина мама сказала, что уже приехали, надо выходить. А это мы к ней приехали.
   У них дома тоже лифт был. И мы на лифте поехали наверх.
   Потом мы пришли к ним в квартиру, и я увидел Любиного папу. Он меньше моего папы и в очках. Он очень обрадовался, что я пришёл.
   А я сказал, что у меня перо и сейчас смотреть будем. А он сказал:
   – Жар-птицево перо.
   А я сказал, что павлинье. И мама стала разворачивать бумагу. Там было перо. Оно на очень длинной ножке, и ещё зелёненькие волосики идут, и потом сам кружочек.
   И все смотрели, и все радовались, какое оно красивое.
   Любин папа тоже сказал, что очень красивое.
   А Люба сказала, чтоб оно было её.
   Мама говорила, чтоб я ей подарил. А Любин папа сказал Любе, чтоб она не смела брать. А Люба стала плакать.
   Мама взяла у меня перо и положила на пианино и пошла сказать Любе потихоньку, что перо останется у неё.
   А мне пера было очень жалко, а плакать я не стал.
ПРО УТКОНОСА
   Потом мы стали обедать. И Любина мама говорила, как она хотела Любу пустить к крокодилу.
   А Любин папа сказал:
   – А вы знаете, откуда крокодилы выводятся?
   А мы не знали. Они там, в зоосаде, не выводились.
   Любин папа сказал:
   – Они, как цыплята, выводятся. Они из яйца выводятся. Крокодил тоже яйца несёт, как курица. Только большие. И оттуда маленькие крокодильчики выходят.
   А моя мама сказала:
   – А я думала, что только птицы яйца несут.
   А Любин папа сказал:
   – А есть ещё мохнатый зверь. Он тоже из яйца выводится.
   Моя мама стала смеяться и сказала, что это Любин папа нарочно так говорит.
   А я стал говорить:
   – Какой зверь? Какой зверь?
   Мама сказала:
   – Не кричи! Доедай скорей суп.
   А Любин папа сказал, что это зверь мохнатый, а с клювом. Как у утки. И на четырёх лапах бегает. И он в воду ныряет и в воде рыбу ловит. Любина мама сказала:
   – Неужели вы не знаете, кто это такой?
   И стала на всех смотреть. И Любу спросила. А Люба сказала:
   – Я забыла.
   Любина мама сказала:
   – Это утконос. Я тебе на картинке показывала.
   Любин папа рассказал, как утконос своих детей кормит.
   Он их молоком кормит. Он на спину ложится, и его дети носиками в живот тыкают. И тогда там, на животе, ямка делается и туда молоко натекает. И из ямки утконосик выпивает клювом молоко. Как будто из чашечки.
   Я сказал:
   – Ха-ха-ха! Из чашечки!
   Мама сказала:
   – А ты вот на тарелке не оставляй. Всегда тебя дожидаться надо.
   Я взял и доел.
   А Любин папа всё смеялся, что мама не знала утконоса. И сказал, что он после обеда покажет на картинке.
   А я сказал, что опять хочу в зоосад – посмотреть утконоса.
   Любин папа сказал, что сейчас утконоса в зоосаде нет и что он водится очень далеко. Его ещё не привезли.
   А потом мы ели горошек и ветчину, и Любин папа резал мне и Любе. А мне Люба сказала, что её папа всех бабочек знает и всех жуков, потому что её папа учёный.
   И зверей тоже знает.
КАКИЕ У ЛЮБИНОГО ПАПЫ ЖУКИ И БАБОЧКИ
   Потом Любина мама принесла компот и сказала, что можно есть сколько угодно, потому что целая кастрюля. А после все пили чай, а мы с Любой – молоко.
   И мама рассказывала, что мы скоро будем жить в Харькове и что в Харькове у нас квартира. И что мама с папой будут устраивать квартиру, а я буду у бабушки, в Киеве. А потом папа за мной приедет и возьмёт домой.
   Когда мы молоко выпили, Любин папа показывал утконоса в книжке.
   И ещё показывал бабочек. Они – как цветочки. Они у него в ящиках, а сверху стекло, чтобы смотреть. Они все на булавочках и неживые.
   А потом в другом ящике мы смотрели жуков.
   Это Любин папа сам их ловит и собирает, чтоб всех знать.
   Потом Любина мама играла на пианино и сказала, чтоб мы с Любой танцевали. А я не хотел танцевать, я хотел перо посмотреть.
   Я встал на кресло и хотел достать перо. Моя мама перо на пианино оставила.
   А мама сказала:
   – Разве можно ногами? Слезь сейчас же!
   И погрозила мне пальцем. А Люба немножко танцевала и ногами по-всякому делала.
   А потом мы с мамой поехали домой. И мама сказала, что завтра поедем к бабушке на дачу.

Красная Армия

КАК УЕХАЛИ ИЗ МОСКВЫ
   Мама сказала:
   – Ну, звони. Только не очень сильно.
   Я позвонил. И очень скоро пришёл дядя. Он совсем как лифтёр. Тоже весь в коричневое одет, и пуговки золотые. Пришёл и говорит:
   – Вам вещи вынести?
   Схватил чемодан и понёс. А мы с мамой поехали на лифте. Приехали вниз, а этот дядя с чемоданами уже внизу. Я ему сказал, что мы к бабушке поедем на автобусе.
   А автобус – это такой автомобиль, как вагон. Там скамеечки мягкие, как диванчики, а впереди комнатка маленькая, как стеклянный шкафчик. Там шофёр сидит и правит, куда ехать. Мы с мамой сели на скамеечку в автобусе. И я сел к самому окну, чтобы смотреть.
   А впереди нас сидел дядя-военный. Очень большой. И мне не видно было, как шофёр правил.
   Сначала мы ехали по улицам, и я смотрел на дома.
   А в домах много магазинов и кино. А где кино, там нарисованы всякие человечки смешные.
   И один был нарисован большой, и вырезанный, и стоит. Я думал, что живой.
   А потом мы поехали, где домов нет, а всё деревья сбоку.
   И мама сказала:
   – Ну вот, попрощайся с Москвой. Тут уже дачи пошли.
ДЯДЯ-ВОЕННЫЙ
   Дядя-военный обернулся ко мне и говорит:
   – Скоро мы в лес приедем. В настоящий лес. Там волки водятся.
   Я немножко испугался, а потом подумал, что дядя шутит.
   И сказал:
   – Ха-ха-ха! Мы волков в зоопарке видели. Они в клетке сидят.
   А дядя говорит:
   – А там без клетки. В лесу они могут – гам! – и укусить. Тогда не будешь смеяться.
   А мама сказала:
   – Дядя, наверное, охотник. Он знает, какие волки бывают.
   А дядя говорит:
   – И меня волки знают. Это правда, я охотник.
   Я говорю:
   – А где у вас ружьё?
   Дядя вдруг нагнулся и вытащил длинный мешок. Кулаком по мешку постучал – там твёрдое – и говорит:
   – Вот оно. Вот тут моё ружьё. А дома у меня две собаки.
   Я спросил:
   – Кудрявые?
   А мама рассердилась и говорит:
   – Не приставай к дяде.
   А я всё хотел, чтобы он из мешка ружьё вынул и показал. А кругом нас были деревья, и я всё спрашивал:
   – Это уже лес или ещё нет?
   А дядя всё говорил:
   – Какой это лес – это всё дачи.
ВОЙНА
   Мы ехали по дороге. Автобус качался, и я заснул. А потом я вдруг проснулся. Наш автобус стоит, и кругом очень большие деревья.
   Я сказал:
   – Почему?
   И все люди у нас в автобусе тоже говорили:
   – Почему? Почему?
   Дядя-военный встал и вышел из автобуса. А потом подошёл к нам, к окошку, и сказал:
   – Красная Армия идёт.
   А я закричал:
   – Война!
   Мама сказала:
   – Не говори глупостей!
   А дядя-военный сказал:
   – Ну, да. Война. Только не всамделишная. А по-нарочному.
   Мама вскочила и говорит:
   – Сейчас стрелять будут?
   И заткнула себе уши пальцами.
   Военный говорит:
   – Давайте сюда молодого человека.
   Я скорей в окошко высунулся.
   Дядя меня схватил под мышки и вытащил, а мама не видала.
   Мама так испугалась, что даже глаза закрыла. Дядя-военный посадил меня на плечи, и мне стало видно. Там деревьев уже не было, а прямо поле, и стоял не милиционер, а красноармеец. И в руке флаг поднял.
   Это чтоб мы не ехали. И никто чтоб не ехал.
   А потом шли красноармейцы – много-много, все в касках, и у всех ружья на плече. И они как запели песню, так все из автобуса выскочили смотреть.
   А мама кричит:
   – Где Алёшка? Где Алёшка?
   И не видит. А я выше всех: у дяди на плечах.
ВОТ ЧТО МИМО ЕХАЛО
   А потом лошади везли печку на колёсах. У ней труба тоненькая. И дядя-военный сказал, что это кухня едет. Там варится каша и всякий обед.
   А потом поехали на лошадях.
   И все стали говорить:
   – Кавалерия идёт.
   А это просто верхом красноармейцы ехали с саблями и с ружьями. Лошадки у всех коричневые, и они шли, как красноармейцы. Они рядками шли. Дядя-военный сказал, что лошади учёные, потому что их учили так ехать.
   А потом поехали ещё с пиками, которыми колоть. Только они пики вверх держали, потому что ещё не война.
   Дядя мне сказал:
   – Вот это казаки.
   А дальше, за казаками, прямо по полю, поехали домики. Они серые. А сверху башенка. А из башенки, я думал, палка торчит.
   Дядя засмеялся и говорит:
   – Это пушка, а не палка.
   А домики из железа.
   Пушка как бахнет – только держись! А домик крепкий: в него из ружья можно стрелять, ему ничего.
   Это танк. Там люди сидят. Военные. Они могут наехать на кого хотят. И враги никуда от них не могут спрятаться. Потому что танк куда хочет едет. Он на дерево наедет – и дерево поломает. Он прямо на дом наедет – и весь дом поломает. Он захочет – и в воду поедет и будет под водой ехать.
   А из пушки кого хочет может застрелить. Только никто не стрелял, а они куда-то вбок поехали, прямо по полю. Это они учатся, как воевать.
   А потом ничего не стало ехать.
   И все начали говорить:
   – Ну, теперь поедем.
   И все пошли в автобус. И дядя меня на землю опустил.
   Мама стала кричать из автобуса:
   – Давайте мальчика: сейчас едем!
   Вдруг подходит какой-то красноармеец, у него на рукаве белым перевязано, и говорит:
   – Граждане, никуда ехать нельзя. Только назад можно.
   Наш шофёр говорит:
   – А долго нам стоять?
   Красноармеец сказал, что, наверное, до вечера.
   И мы никуда не поехали.
КАК СВЕРХУ ВОЮЮТ
   И вдруг как загудит, как затрещит! Я не знал, откуда, и стал вертеть головой.
   А гудеть стало ещё громче.
   Дядя-военный меня за руку держал и тоже смотрел. Только он вверх смотрел. И все стали вверх смотреть.
   Я увидел как будто три птицы, а это не птицы, а самолёты. А потом ещё три, а потом ещё три. И их много-много было в небе. Это они так гудели.
   Я всё глядел, как они летят, и вдруг из них стали падать маленькие грибочки. Из каждого так и посыпались и потихоньку вниз полетели, как пузырики.
   Я закричал:
   – Почему? Почему?
   Дядя сказал, что это красноармейцы. У каждого красноармейца большой зонтик. Дядя-военный сказал, что это парашют. Он раскрывается, и красноармеец летит не сразу, а потихонечку. И не ушибается. У него ружьё с собой. Он на землю прилетит и пойдёт воевать. И будет из ружья стрелять.
   А с самолётов не только красноармейцев могут спустить, а ещё могут бомбу бросить. Бомба упадёт на землю и выстрелит, как из пушки.
СОБАКИ ТОЖЕ НА ВОЙНУ ИДУТ
   Я уже думал, ничего больше не поедет, и глядел только на самолёты.
   А мама закричала:
   – Ах, ещё собаки! Зачем это собаки?
   А там дяди вели собак. Очень больших, и у каждой собаки навязаны по бокам чемоданчики.
   А наш шофёр сказал:
   – Вот и собаки воевать пошли!
   И все стали смеяться:
   – Ха-ха-ха!
   Военный дядя сказал, что ничего нет смешного. У них в чемоданчиках лекарства. И чистенькие платочки, чтобы завязывать, если кровь. Вот попадут в кого-нибудь из ружья, он упадёт, а собачка сейчас к нему подбежит. А у неё всё что надо: и лекарство и всё.
   Они учёные собаки.

Лес

КАК ДЯДЯ-ВОЕННЫЙ ПОВЕЛ МЕНЯ В ЛЕС
   – Это сколько же нам тут стоять? Может быть, до самого вечера? Давайте в деревню поедем. Будем в деревне сидеть и ждать. Там молоко есть.
   А красноармеец, у которого белое навязано на рукаве, говорит:
   – Вам нельзя в деревню ехать. Вы здесь до вечера останетесь.
   Тогда дядя-военный сказал:
   – Ну, коли так, мы в лес пойдём: грибы собирать.
   Взял меня за руку и говорит маме:
   – Возьмите какой-нибудь платочек, и пойдём вместе с Алёшей в лес.
   Я тогда сказал:
   – Где лес?
   А дядя показывает рукой:
   – А вон, и там и тут лес. Вон сосны, ёлки, кусты всякие. Это и есть лес.
   И потянул меня за руку. Я сказал:
   – А волки?
   И не стал идти. Дядя говорит:
   – Со мной волки тебя не тронут. Я охотник. Я ёлку отломаю, огонь зажгу, волки и убегут. У меня спички.
   Дядя вынул из кармана спички и стал трясти коробочкой. Говорит, ещё у него есть коробочка. Волки огня ух как боятся! И мы с дядей пошли. Мама взяла платок и за нами побежала. А мы – прямо в лес.
   Сначала деревья не очень большие были. Елки – как на Новый год зажигают, только большие. И ветки у них около самой земли. Я шёл, и ветки мне лицо кололи. Дядя меня взял на закорки, за спину. И мне стало хорошо ехать, потому что там, наверху, у ёлок ветки маленькие.
ЧТО ЗНАЧИТ «АУ!»
   А потом стало темно, как вечером. Дядя спустил меня на землю и говорит:
   – Ну, вот. Настоящий сосновый лес. Ишь, – говорит, – сосны какие!
   А это деревья такие. Они – как брёвна. У них внизу веток нет. А только на самом верху ветки. И там, наверху, прямо ветка на ветку находит, и неба не видно, как в комнате.
   Дядя говорит:
   – Ну, теперь ты сам иди.
   А на земле скользко. Там, на земле, все иголки от этих сосен. Только старые. Они жёлтые и очень скользкие.
   Вдруг кто-то закричал:
   – Ay! Ay!
   Дядя как крикнет:
   – Ау! Мы здесь.
   А потом говорит мне:
   – Это мама кричит, чтобы мы не потерялись.
   Потом мама ещё кричала «ау», и я стал тоже кричать «ау».
   А мамы нигде не было. Только всё деревья кругом.
   Потом мама вдруг вышла совсем близко. И мы пошли дальше. Идти мягко, как по дивану. Мама говорит:
   – Куда вы нас привели? Здесь никаких грибов нет.
   А дядя говорит:
   – Мы дальше пойдём. Там будут.
   Я всё спотыкался.
   А мама говорит:
   – Смотри под ноги. Видишь, корни?
   А эти корни, как деревянные ветки, на земле лежат. Мама говорит, что они из сосны растут. По ним вода из земли в сосну идёт. Из каждой сосны корни растут.
КАКИЕ МЫ ЯГОДЫ НАШЛИ
   Я чуть не упал – так сильно споткнулся об корень. Дядя меня за руку держал, и потому я не свалился.
   Дядя говорит:
   – Ничего, ничего, шагай. Сейчас ягоды будут.
   Я сказал:
   – Мама! Сейчас ягоды будут. Ты мне купи.
   А дядя стал смеяться:
   – Вот увидишь, как их в лесу покупают.
   И вдруг стало светло, потому что деревьев стало меньше.
   А на земле маленькие кустики пошли, как игрушечные. Много-много. Дядя присел на корточки. И я тоже присел.
   Дядя пальцем показывает и говорит:
   – Видишь, ягодка.
   Я сначала не видел, а потом увидел. Она синенькая, кругленькая, как горошек.
   Дядя говорит:
   – А ну, сорви ягодку. Здесь можно рвать. Не бойся.
   Я сорвал.
   Дядя говорит:
   – А теперь – в рот.
   И дядя смотрел, как я ел.
   – Ну, как? – говорит дядя.
   Я говорю:
   – Очень!
   И говорю:
   – Ещё!
   А дядя говорит:
   – Ищи теперь сам.
   Мама пришла и закричала:
   – Ох, черники-то сколько!
   Это я чернику и ел. Она в лесу прямо растёт, и можно рвать, сколько хочешь. Мама тоже на корточки присела и так начала скоро есть, как будто пальчиками клюет. Я тоже захотел так есть и очень много листиков нарвал. Потом выплёвывал.
   А дядя говорит:
   – А ты не спеши.
   И стал говорить, что я – как корова: с листиками вместе.
   А мама вдруг говорит:
   – Алёшка, ты не очень, а то животик разболится.
   А дядя рассмеялся:
   – Что вы, гражданка, это ж наоборот. Это же напротив. Это когда животик разболится, так дают чернику. Её даже в аптеке покупают.
   Мама тоже засмеялась и говорит:
   – Я забыла. Я сама покупала.
КАК МАМА ИСПУГАЛАСЬ
   А потом дядя встал и говорит:
   – Ну, идёмте, а то мы грибов никогда не найдём.
   И говорит маме:
   – Вставайте, гражданка.
   А мама всё не хотела вставать. Мы с дядей пошли. А потом мама за нами побежала.
   И у мамы губы чёрные. Даже синие. Я засмеялся:
   – Ха-ха-ха! А у мамы губы какие!
   И стал показывать на маму.
   А дядя говорит:
   – Ты думаешь, у тебя красные? И у тебя чёрные. Потому она и черника.
   И мы стали зубы показывать. И у всех чёрные.
   А потом пошли берёзы. Из них дрова делают. Берёзы совсем белые, и на них немножко чёрненького. А листики зелёные-зелёные. И стало очень пахнуть.
   Мама говорит:
   – Как хорошо пахнет!
   А дядя вдруг стал и говорит:
   – Это где-то горит.
   Мама закричала:
   – А если пожар?
   А дядя сказал:
   – Наверное, костёр жгут.
   Мама говорит:
   – Я боюсь. Идёмте отсюда скорей.
   И мама побежала. А дядя всё кричал:
   – Ay! Ay! Не бегите!
   А мама кричала:
   – Скорей! Скорей!
   Дядя взял меня на руки и побежал маму догонять.
   А мама всё кричала:
   – Алёшка! Алёшка! Скорее сюда, сюда!
   Я хотел, может быть, заплакать и говорил:
   – Почему? Почему?
   А потом мы маму догнали.
КАК Я ГРИБЫ ИСКАЛ
   Тут уже не пахло, а было как в саду. Совсем тихо и берёзы. Дядя меня спустил вниз. И кругом маленькие берёзки.
   Я сказал:
   – Это детские берёзки?
   А дядя говорит:
   – Ты, – говорит, – Алёшка, под ноги смотри. Тут грибы должны быть.
   А мама села на землю и говорит:
   – Ох, устала!
   Я думал, что грибы маленькие и кусочками.
   А дядя вдруг кричит:
   – Что же ты пропускаешь. Вот и гриб.
   Совсем нагнулся и сорвал.
   А гриб сверху шапочкой, а снизу ножка. Как кругленький столик. Он коричневый. Я думал – кожаный. А дядя говорит: подберёзовик.
   Мама вскочила и кричит:
   – Что, что, нашли уже?
   И стала искать на самой земле. И тоже нашла. А я стал и ногами и руками землю кидать, чтобы скорее найти.
   А дядя закричал:
   – Ты не ногами – глазами ищи!
   Дядя уже много нашёл и всё говорит: подберёзовик, подберёзовик. И мама всё кричала:
   – Ах, ещё! Ах, ещё!
   А я никак не находил.
   Дядя на меня не смотрел, и мама тоже не глядела. Только говорила:
   – Вот бабушке привезём.
   Я взял и заплакал. А дядя не очень видал, как я плачу, и мама не слыхала. Они всё кричали: вот ещё, вот ещё! Я взял и ещё громче заплакал.
   Дядя говорит:
   – Ты что? Накололся?
   А я сказал:
   – Грибы противные.
   Дядя говорит:
   – Что? Не даются?
   Подошёл ко мне, нагнулся и потом пальцем показывает.
   – Вот, – говорит, – маленький стоит.
   А я всё равно не вижу. И вдруг увидал. Он маленький, как игрушечный. Я подбежал, а там ещё большой стоит. Я скорее сорвал.
   А дядя говорит:
   – Неси маме скорее.
   Я закричал:
   – Вот ещё! Вот ещё!
   Я со всех ног побежал к маме. Гриб поломался, а я всё равно его принёс, У мамы полный платок был. А дядя в шапку собирал.
КАКОЕ БОЛОТО
   Я опять стал искать и нашёл очень красивый, очень красный. Совсем красный, как флаг. И на нём – как белые пуговки. Только не пуговки, а пятнышки.
   Я сорвал и побежал к маме и стал кричать:
   – Вот какой! Вот какой!
   Мама сказала:
   – Фу, брось! Гадость какая! – и рукой замахала. – Брось сейчас: это мухомор, от него даже человек умереть может. Он ядовитый.
   Я не хотел бросать, потом бросил. И ногой пихнул.
   А потом мы дальше пошли, и я тоже грибов нашёл много-много. Прямо сто грибов. А может, не сто. Они жёлтенькие, как лепёшки, а книзу ножка. Мама сказала, что это лисички и что мы их тоже бабушке повезём. Бабушка их всего больше любит. Мы хотели дальше идти. А дядя сказал, что нельзя – тут болото. Там росли маленькие берёзки на бугорках, а потом трава. Если на эту траву ступить, там мокро. Там грязь, очень глубокая. Дядя сказал, что можно утонуть, и даже лошадь может утонуть. И даже телега может утонуть. А мы пойдём кругом, где сухо. Мы пошли, а я совсем устал и спотыкался. Дядя сказал:
   – Ты что же это ковыляешь?
   Мама достала часы и говорит:
   – Уже три часа. В какую мы даль зашли! Ребёнок устал.
   Дядя говорит:
   – Ну, посидим, отдохнём.
КАК МЫ С ДЯДЕЙ СПАЛИ
   Мама сказала:
   – А вы знаете, куда теперь идти?
   А дядя сказал:
   – Ничего, найдём дорогу.
   Мама сказала:
   – Ах! Не знаете? Вы нас завели? Мы заблудились?
   Дядя сел на бугорок. Стал голову платочком вытирать и потом говорит:
   – Не волнуйтесь, гражданка. Сядьте. Будем отдыхать.
   Мама очень рассердилась, и потом тоже села. И сказала:
   – Ну да! Где теперь наш автобус? Может быть, он ушёл?
   И очень дядю ругала. А дядя всё смеялся и говорил:
   – Вы не волнуйтесь: мы с Алёшкой вас к самому автобусу приведём.
   И потом говорит мне:
   – Правда, Алексей?
   Так прямо и сказал: Алексей. И меня рукой по ноге хлопнул. Только не больно. И я тоже его хлопнул. И потом дядя говорит:
   – Давай-ка поспим. Видишь, тут мягко, мох.
   А это травка такая маленькая, кудрявенькая. На самой земле, как зелёные стружечки. Дядя лёг и меня к себе взял. Мама стала дядю ругать, что опоздаем.
   А дядя говорит:
   – А вы нас вскорости разбудите. Поищите грибков. Здесь маслята должны быть.
КАК МЫ ПРОСНУЛИСЬ И КАК СТРАШНО БЫЛО
   Мы заснули, а потом вдруг дядя проснулся. И я тоже. И дядя меня со всей силой к себе придавил. А сам очень глядит. Прямо глаза выпучил. И глядит на мох, где солнышко. Я тоже поглядел туда, а там была змея. Она немножко поднялась и головой на нас. А около змеи маленькие змейки, как червяки. Они ползали и очень вертелись.
   А дядя совсем не шевелился и совсем меня придавил, так что больно. А потом вдруг как покатится со мной по земле! А потом вскочил со мной и побежал. Бежал, бежал… Потом стал. И всё смотрел кругом и ничего не говорил. Я тоже не плакал. А потом дядя поставил меня на землю и говорит:
   – Ты знаешь, кто это был?
   Я говорю:
   – Знаю.
   А он говорит:
   – Кто?
   Я говорю:
   – Скажите, кто?
   Дядя говорит:
   – Это была гадюка. Она если укусит, умереть можно. Она ядовитая.
   Я спросил:
   – Как тот гриб?
   А дядя говорит:
   – Хо-хо! Куда хуже! У неё такие два зуба. Она прокусит и из зубов в прокус яду напустит. И даже корова умереть может, если гадюка её покусает.
   Я сказал:
   – Дядя, возьмите меня на ручки.
   А дядя говорит:
   – Она за нами не побежит. Она детей не бросит.
   А потом вдруг сказал:
   – А где же шапка моя? Шапка моя там осталась.
   И ветку отломил от дерева. Это он себе палку сделал, чтобы гадюку бить. И пошёл за шапкой. А потом пришёл с шапкой и сказал, что гадюка уползла и детей своих увела.
   А потом мы маму позвали и пошли. Дядя меня понесёт, понесёт, потом я сам побегу.
КТО МАЛИНУ ЕЛ
   Мы пришли, где кусты. И на них ягоды, как малина. Только не малина, а меньше. Дядя сказал, что это ежевика. Только она ещё кислая, а я попробовал – всё равно вкусная.
   Дядя сказал, что тут, может быть, малина есть. Только лесная, а не такая, как на даче. А мама всё говорила, что надо скорей-скорей, а то автобус уйдёт. Потому что мы очень далеко зашли. Дядя посадил меня на плечи совсем высоко. Мне очень хорошо было ехать, потому что была полянка. И мы увидали кусты.
   Дядя пошёл со мной прямо к кустам и говорит:
   – Это малина там растёт.
   А я сверху вдруг увидал: там как будто человек. Он малину руками хватал. Прямо целые ветки. Дядя не видит, а мне сверху видно. И я вдруг увидал, что это не человек, а собака. И я сказал:
   – Дядя, там собака малину ест.
   Дядя сразу стал и сказал тихонько:
   – Что ты? Что ты?
   И совсем шёпотом сказал:
   – Где это? Где это?
   Я пальцем показал, где шевелилось.
   Дядя стал смотреть, и мы услышали, как чавкает.
   Дядя меня тихонько вниз спустил и стал на пенёк, чтобы глядеть. А потом вдруг присел, схватил меня как попало – и скорей назад. Я ничего не говорил, потому что дядя очень испугался. И мы увидали, что мама идёт. А дядя ей стал рукой махать, чтобы назад. А мама всё равно стала ждать нас.
   Тут дядя ей сказал тихо:
   – Не шумите. И скорей.
   Мама тоже испугалась. И мы долго шли.
   Мама всё говорила тихонько:
   – Что там? Что такое?
   А дядя говорил:
   – Скорей, скорей!
   А когда мы далеко ушли, дядя совсем мокрый был. Он меня тащил. И мамины грибы он тоже взял. Ему тяжело было, и дядя остановился и меня спустил. И грибы на землю положил.
   Мама сказала громко:
   – Как же вы меня напугали! Что там такое?
   А дядя говорит:
   – Там медведь малину ел. Загребёт лапами и сосёт.
   Дядя стал медведя показывать, как он лапами. Я тоже стал показывать, потому что я тоже видел. Только я думал, что это собака такая.
   Мама говорит:
   – Ах, ужас! Ах, ужас!
   А дядя сказал:
   – И вовсе не ужас. А если бы у меня было ружьё, так очень хорошо, что медведь. Я б его застрелил. У меня такие пули есть.
Я БРУСНИКУ НАШЕЛ
   Мама опять стала дядю ругать. А дядя говорит:
   – Вот мы теперь прямо к автобусу пойдём. Я Алёшку на закорки возьму.
   А я сказал, что я красненькую ягодку нашёл. И спросил:
   – Она не ядовитая?
   Мама сказала:
   – Это брусника. Брось, она неспелая. Он ещё с брусникой со своей!
   Дядя взял меня на закорки, а платок с грибами на руку надел. А я бруснику всё равно съел. Она кисленькая и очень вкусная.
   Дядя говорит:
   – А ну, где у нас солнце?
   Мама говорит:
   – Уже пять часов скоро.
   Дядя говорит:
   – А мне не для часов солнце, а чтобы узнать, куда идти. Я по солнцу знаю. Я военный человек.
   И больше дядя с мамой не говорил, а только мне говорил:
   – Ну, Алексей, держись крепче.
   А потом я заснул.
ДЯДЯ НЕ СКАЗАЛ, ЧТО МЫ ГАДЮКУ ВИДЕЛИ
   А когда я проснулся, так вышло: я лежу на диванчике в автобусе, а голова – у мамы на коленях. И весь я маминой кофточкой накрыт. В автобусе лампочки горят. Электрические. И совсем ночь.
   И мама говорит:
   – Вот теперь у меня мальчик совсем заболел, наверное. Разве можно так? Чуть медведь не съел.
   И я слышу, дядя говорит, наш военный дядя, который с нами гулять ходил.
   – Это, – говорит, – очень хорошо для мальчика – в лесу гулять. И вон грибов целый пуд привезёте. Бабушка их солить будет и спасибо скажет.
   А я закричал:
   – Почему?
   Дядя засмеялся и сказал, что я здоровёхонький. А тут шофёр стал в гудок гудеть, и все начали входить в автобус. Меня мама на колени взяла, потому что всем надо было садиться. Кондукторша сказала:
   – Все собрались. Поехали, шофёр!
   И автобус наш поехал, а мама всем говорила, что вон сколько грибов собрали, а грибы на самый верх повесили. Полный платок. Чёрный, который на голову надевают. А потом говорила, что медведя видела.
   А я сказал:
   – И ещё змею – гадюку.
   Мама говорит:
   – Не сочиняй, пожалуйста, и спи.
   Я сказал:
   – Дядя, правда, мы гадюку видели?
   А дядя тоже сказал:
   – Спи, Алёшка, спи.

На даче у бабушки

КАКАЯ БАБУШКА
   И вдруг я проснулся, потому что меня мама тормошила, и уже совсем день, и в автобусе мы одни, потому что все уже вышли. И солнышко светит.
   А мама кричала в окошко:
   – Мы сейчас! Алёшка разоспался!
   И я смотрю – к нам в автобус лезет старушка и смеётся, а это и есть бабушка.
   Бабушка стала меня целовать. И всё говорила:
   – Ах ты, Алёшенька!
   И что я совсем большой, и что сейчас пойдём, и что у неё кофе есть, и что пряники тоже есть.
   А мама сказала, что вот грибы. А бабушка сказала «спасибо».
   Дядя так и говорил, что бабушка спасибо скажет, когда грибы увидит.
   И я закричал:
   – Ага, дядя так и говорил!
   А бабушка спросила:
   – Какой дядя это говорил?
   А мама рукой замахала и говорит:
   – Ох, уж этот дядя! Мы чуть не пропали.
   А я сказал, что дядя очень хороший.
   И мы пришли к заборчику. А в заборчике дверка.
   Мы вошли в дверку, а там садик. А потом маленькие горки сделаны, и на них цветочки насажены, разные-разные.
   Мама говорит бабушке:
   – Ах, какие у тебя клумбы красивые!
ПРО КОШЕК И КАК Я БАБУШКЕ ГРИБЫ ПОКАЗЫВАЛ
   Бабушка ведёт меня за руку и говорит:
   – Потом, потом поглядишь: Алёшка есть хочет.
   И повела меня в дом. А там стол. А на столе всё стоит. Булки разные и кофейник. И две кошки на столе. Бабушка как крикнет:
   – Брысь, брысь, негодные!
   А кошки сначала посмотрели на нас, а потом тихонько сошли. И бабушка нас с мамой повела мыться и всё говорила, почему мы вчера не приехали. И мама сказала, что шла Красная Армия и что это манёвры.
   А потом мы пошли пить кофе, а кошки опять со стола убежали. А потом одна ко мне на колени вскочила и стала головой под руку меня толкать. Я кофе пролил и сказал, что это кошка. Мама хотела сердиться, а бабушка сказала, что ничего, пускай.
   Я захотел, чтобы масло на пряник намазать. А мама сказала, что пряники с маслом не едят. Бабушка взяла пряник, самый большой, ножиком разрезала, и вышло два пряника.
   И потом маслом намазала, сложила и говорит:
   – Отчего же? Пусть ест, коли нравится.
   И я весь пряник съел. А потом мы с бабушкой кошек кормили. Мы им молока наливали.
   А потом мы пошли грибы разбирать. И я знал, кто какой: который лисичка, который подберёзовик. Только ножки не знал, которые от какого. А ножки все отломались. Неполоманных грибов совсем мало осталось.
   А бабушка говорила:
   – Ах ты, грибовник какой! Ай и молодчина! Все грибы знает!
   Потом я бабушке про Москву рассказал, про Красную площадь, как дом горел и как пожарные водой поливали.
   А бабушка всё грибы чистила и всё говорила, что мы в Киев поедем. И грибы с собой возьмём. И что это ей от меня подарок – вот сколько грибов! И что мы их в Киеве есть будем. А она мне тоже подарок сейчас даст.
КАКОЙ ПОДАРОК
   Бабушка стала руки мыть, чтобы подарок достать, а я с лавки соскочил и стал ждать.
   И мы побежали к бабушке в комнату, где у неё кровать.
   И бабушка из-под подушки достала бумагу.
   Я думал, в ней бумажная кукла какая-нибудь.
   А бабушка говорит:
   – Вот, здесь большой мячик.
   А он вовсе не круглый, а просто лепёшкой.
   И я сказал:
   – Ха-ха-ха! Вовсе не мячик.
   А там был хвостик резиновый. Бабушка стала в хвостик дуть, и стал надуваться мячик. И стал большой-пребольшой. Больше головы. И больше бабушкиной головы. Прямо как подушка.
   А этот хвостик закрывается, и бабушка его пальчиком в мячик запихнула. И не стало видно никакого хвостика. А вышел настоящий мячик. Только большой-пребольшой.
   Я закричал:
   – Бабушка, дай! Ой, какой хороший!
   А бабушка как стукнет мячиком в пол, он до самого потолка прыгнул и сделал: дзум! Как барабан.
   Я стал его ловить и стал кричать:
   – Ай! Ай!
   А тут мама пришла и говорит:
   – Это уж бабушка, наверное. Что надо сказать?
   А бабушка говорит:
   – Он сказал что надо: что мячик хороший. Вот я как рада!
   И поцеловала меня. И мы с мячиком пошли в сад. И стали мячик бросать, чтобы он прыгал. А потом кошки прибежали. Я в них мячиком кидал, а они боялись.
   Бабушка пошла грибы солить. Я потом взял мячик и тоже пошёл грибы солить. Я их в баночку складывал аккуратненько, а бабушка соль сыпала.
   И бабушка говорила, что после обеда мы пойдём на реку смотреть пароход. А завтра мы на пароходе по реке поедем в Киев. Долго будем ехать: день и ночь, день и ночь. Потом на поезд сядем и ещё на другой пароход, на большой-пребольшой, и тоже будем ехать. Долго-долго.
   А потом будет Киев. А в Киеве бабушка учит девочек вышивать разные картинки, и цветочки, и домики.
   А летом в Киеве жарко, и бабушка уезжает сюда, потому что здесь не очень жарко.
   Мы уедем на пароходе, а мама пока здесь останется. И кошки тоже останутся.
   Я сказал:
   – Почему?
   Бабушка сказала, что они всегда здесь живут. Здесь их дом. Потом мы разбудили маму и обедали. И мы с бабушкой пошли пароход смотреть, а мячик оставили дома. Бабушка его в шкаф заперла. А то его кошки начнут царапать и дырку сделают.
ПРИСТАНЬ
   На реке плавал домик. У самого берега. И я подумал, что это пароход, потому что из домика шла палка, а на палке – флаг. Бабушка сказала, что это пристань. Там билеты дают. А бабушке не надо: у ней уже есть.
   Я сказал, что хочу на пристань. Мы пошли сначала по дорожке, а потом вниз по лестнице. А потом совсем по берегу. А потом по мостику. И пришли на пристань.
   Я думал, она маленькая, а она очень большая. И сверху крыши и по бокам будочки, а посредине пусто. Просто пол, и можно ходить.
   Мы с бабушкой пошли, а там пристань кончается, и загородка, чтобы никто в воду не упал. Загородку открывают, только чтобы на пароход идти.
   Пароход придёт, так совсем к самой загородке подплывает. Тогда загородку открывают, и все идут на пароход и на пароходе уезжают.
КАК ПАРОХОД ПРИШЕЛ
   Парохода ещё не было, а была просто река. За рекой опять берег. И там садики. И домики: маленькие-маленькие. Бабушка сказала, что они вовсе не маленькие, а только далеко.
   – А вот, – говорит, – лодочка едет.
   А на лодочке два больших мальчика сидели и лопатками воду разгребали.
   Я сказал бабушке:
   – Почему лопатками?
   А тут все люди засмеялись, которые стояли, и стали говорить, что это не лопатки, а вёсла и что мальчики ими за воду зацепляются, оттого и едут. И что они зацепляют – это называется «гребут». Я сказал, что хочу грести, а мне сказали, что я маленький, а потом буду.
   Бабушка сказала, что у ней есть лопатка и что она мне в садике покажет, как грести.
   Потом все закричали:
   – Идёт! Идёт!
   И стали смотреть. А это шёл пароход. А я смотрел через загородку и ничего не видел. Только услыхал, как он загудел. Очень тихонько, потому что далеко.
   Тыввв! Ввыв! Ввыв!
   Я затопал ногами и тоже стал кричать:
   – Идёт! Идёт! Бабушка, пароход идёт!
   Бабушка меня за руку потянула. Чтоб я подальше от загородки. «А то, – говорит, – сейчас с парохода будут чалки бросать».
   Я сказал:
   – Почему?
   Нас толкали, а я всё говорил: «Почему чалки?»
   Бабушка говорит, что верёвки такие. Пароход будут к пристани привязывать. Чтобы его водой не унесло. Вода в реке бежит, и всё по ней уплывает. И даже пароход, если не привязать.
   Бабушка меня на столик ногами поставила, чтобы я был выше всех. И тогда я увидел пароход.
   Он был очень белый. И с каждого бока – колесо. Они очень большие, почти как пароход вышиной. И пароход колёсами по воде шлёпает. И от этого волны идут. Так что лодку, где мальчики были, закачало. Я думал, лодочка утонет, а она не утонула.
   А пароход колёсами очень шлёпал. У него на колёсах лопатки приделаны. И он лопатками бьёт по воде.
   Шлёп-шлёп-шлёп!
   И прямо на нас. Прямо на самую пристань. А пароход большой, и на нём дом стоит. Длинный-длинный, до самого конца, а сверху дома пол, а на полу опять дом. И всё окошечки, окошечки, окошечки. А перед окошечками ещё немножко пол, и там люди. А чтобы они не упали, там загородка.
   И все люди на нас смотрели.
КАК Я ИСПУГАЛСЯ ГУДКА
   Мачта на пароходе совсем небольшая. А флаг на ней очень большой.
   А потом я и трубу увидал: она совсем маленькая. Я потому увидал трубу, что вдруг дым пошёл: чёрный-чёрный. Пароход совсем близко подошёл и перестал колёсами шлёпать, а всё равно шёл.
   Бабушка говорит:
   – Потому что очень разбежался.
   И прямо к нашей пристани. И вдруг как стукнет боком!
   А бабушка меня захватила, чтобы я не упал, потому что пристань тряхнулась. Я видел, как верёвку бросили, очень толстую. Один дядя на пристани её схватил и поднял. Наверное, привязывать.
   А потом на пристани загородку открыли.
   И мостик сложили на пароход, и все пошли.
   А я закричал:
   – Бабушка, пойдём! Пойдём! Я хочу на пароход!
   А бабушка сказала, что не пойдём, а завтра пойдём и тогда уедем на пароходе.
   Я смотрел на пароход, а он вдруг как загудит. И так страшно загудел, прямо заревел. Я думал, что-нибудь сейчас будет, и заплакал. Я схватился за бабушку. А бабушка меня сняла вниз, и мы скорей пошли на берег. А пароход всё гудел. И я не слыхал, что бабушка говорит. А она совсем в ухо мне говорила.
   Потом пароход перестал гудеть, а мы уже совсем наверх пришли. Я уже не плакал и смотрел, как пароход пошёл.
   Бабушка перестала меня платком вытирать и говорит:
   – Возьми платок. Помахай платком пароходику.
   А он не пароходик, а вон какой большой!
   И ещё он два раза гудел, а потом совсем ушёл.

Пароход

КАК МЫ НА ПАРОХОД ПОШЛИ, ЧТОБ ЕХАТЬ
   Мы все вещи уложили, и мишку бабушка переложила в свой чемодан.
   Мы стали обедать. Вдруг пришёл дядя с пристани и сказал, что он наши чемоданы понесёт на пристань.
   А мы пускай обедаем, потому что успеем. Я хотел скорее идти и сказал, что компоту не хочу.
   Я очень хотел, чтоб скорей на пароход.
   Мама говорит:
   – Чего ты ёрзаешь? Никакого парохода ещё нет, а мы с бабушкой ещё чай будем пить. Садись и не выдумывай.
   А бабушка сказала, что она чаю совсем не хочет, встала и взяла корзинку, где у нас грибы в банках. Мама тоже встала, и мы пошли. Мама всё время говорила, чтобы я слушался бабушку и не ел слив. И потом, чтоб в воду не упал и чтоб я сказал, что не буду.
   А я не сказал.
   Потом пришёл пароход, ещё больше, чем вчера, и мы с бабушкой пошли по мостику на пароход. А на пароходе по маленькой лесенке – наверх, а там, наверху, длинная-предлинная веранда с загородкой. Только не с очень высокой. И через неё всё видно. Я посмотрел. А там внизу – пристань и мама стоит.
   Бабушка говорит:
   – Видишь: мама стоит? Вон, внизу, на пристани. Вот мы как с тобой высоко.
   А мама снизу кричала, чтобы я не совался к воде.
   А до воды вон ещё сколько! Я взял и плюнул сверху.
   Мама закричала:
   – Ну вот, уже начинается!
МЫ ПОЕХАЛИ
   Вдруг как загудит гудок! И мама больше ничего уже не стала говорить и заткнула уши пальчиками. И совсем вбок стала глядеть.
   А я уже не боялся и побежал глядеть, где это гудит. Бабушка тоже со мной пошла. Мы потом увидели, что это гудок. Он очень большой и медный. Большой такой, как самовар, и от него верёвки. Капитан как потянет верёвку, так из гудка пар пойдёт. И гудок заревёт изо всей силы.
   Потом я увидал, как отвязывают наши верёвки от пристани. Там пеньки такие на пристани есть, чтобы к ним пароход привязывать. И мы стали отъезжать вбок от пристани.
   Я смотрел на пристань, а бабушка говорила:
   – Вон, видишь, мама белым платочком машет.
   А там все платочками махали. И я не видел, которая мама.
НА ПАРОХОДЕ ЕСТЬ СТОЛОВАЯ
   Я посмотрел назад, а сзади нас шла стенка. Только это не стенка, а всё окошки и двери: много-много. Двери открываются, и оттуда выходят дяди и тёти, все без шапок, и ходят по веранде, и смотрят за загородку, как вода бежит.
   А потом из двери вышел дядя в белом костюме. Совсем как в Москве в гостинице. И тоже с подносом и чайниками.
   Бабушка говорит:
   – Хочешь, кофе пить будем?
   И мы пошли в эту дверь. А там большая комната и столы стоят. И на всех столах – белые скатерти, и на каждом столе стоят цветочки. И все там сидят и едят. И пьют кофе. А по бокам всё диваны.
   Я скорей встал на диван на коленки. И стал смотреть в окно. Мне очень хотелось смотреть, как там на берегу. Какие там домики и садики и как на реке лодочки плавают.
   Бабушка сказала, что мы сейчас в столовой. И чтобы я сел как следует, и мы будем кофе пить. А всё равно слышно, как пароход колесами шлёпает. И даже трясётся немножко. Потому что у нас на столе стаканчики стояли, и они звякали.
   Бабушка велела, чтоб нам принесли кофе и чтоб я пил и не вертелся. Бабушка мне сказала, что мы сейчас пойдём в нашу каюту.
   Я сказал:
   – Почему?
   Бабушка говорит:
   – Потому что надо посмотреть наши вещи.
   А я сказал:
   – Почему каюту?
   Бабушка говорит:
   – Ты что за почемучка такой? Всё «почему» да «почему»!
   Я сказал:
   – А я Почемучка.
   Бабушка говорит:
   – А ты не будь Почемучкой. А скажи: «Какая это каюта?»
КАК БЫЛО В НАШЕЙ КАЮТЕ
   Бабушка мне сказала, что каюта – это комнатка, и там кровати, и столик, и окошко. И окошко можно открыть: оно уходит вниз, и тогда прямо без стекла можно смотреть. И всё видно, и всё слышно, и воздух хороший. И чтоб я скорей допивал кофе. Я всё допил и говорю:
   – Вот.
   И слез с дивана.
   Мы с бабушкой пошли и пришли в коридор. Там окон нету, а вместо крыши сверху стекло. Только не совсем стекло: оно белое, как бумажное. Через него не видно, а свет идёт.
   Я сказал.
   – Почему?
   А бабушка говорит:
   – По-настоящему скажи.
   А я не захотел. Потом мы остановились. Бабушка достала из сумочки ключ. А на ключе прицеплена копеечка, только большая. Бабушка на неё посмотрела и говорит:
   – Верно. Семь. И на дверях семь.
   И показала мне, как это семь. А семь – это как кочерга. А потом ключом – трик-трак! – и открыла! И мы вошли в каюту. Там никого не было, только наши чемоданы. И вовсе не кровати, а только одна кровать. А у другой стенки диванчик. Бабушка сказала, что я буду на диванчике спать.
   А потом ещё был шкафчик. Он выше меня и совсем к стенке прилеплен. Он очень гладенький, и я стал его гладить.
КАКОЙ СМЕШНОЙ ШКАФЧИК!
   Бабушка подошла, взяла шкафчик за верх и поломала пополам, и стало очень смешно, потому что получилась полочка, а на полочке приделан таз, а в стенке – кран, и вышел умывальник. Бабушка пустила воду, а я стал смеяться и стал в ладоши хлопать и кричал:
   – Ура!
   А потом бабушка закрыла кран и завернула эту полочку наверх и захлопнула. И опять вышел шкафчик, и вода никуда не пролилась.
   Я закричал:
   – Бабушка, ещё!
   Бабушка опять сделала умывальник и сказала:
   – Помой же заодно руки.
   И мы руки мыли с мылом. А там, за чашкой, пусто, и когда закрывать, вода туда выливается. Бабушка сказала, что оттуда идёт трубочка. Только её не видно. И не надо бумажки бросать, а то трубочка засорится.
КАК МЕНЯ ТЕТЯ ХОТЕЛА ЗАБРАТЬ
   Я увидел кнопочку около двери и сказал бабушке:
   – Это чтоб чай дали, кнопка?
   Бабушка сказала:
   – Это чтоб уборщица пришла. А чай здесь пьют в столовой. Вот где мы сейчас были.
   Я стал просить, чтоб позвонить. А бабушка говорит:
   – Ну, она придёт, а ты что скажешь?
   Я сказал:
   – Нет, ты скажешь.
   А бабушка:
   – Нет уж, ты позвонишь, ты и говори.
   А я стал капризничать и говорить:
   – Нет – ты! Нет – ты! Нет – ты!
   И стал животом по дивану кататься.
   Бабушка сказала:
   – Перестань, Алёша, капризничать, я рассержусь!
   А я стал говорить:
   – Буду! Буду! Буду!..
   Бабушка сказала:
   – Ну, я на такого гадкого и глядеть не хочу.
   И стала чемодан раскрывать. А я начал пальчиком к звонку тянуться. Я долго тянулся. А бабушка всё не смотрит, как я тянусь. Тогда я совсем пальчик к кнопке приложил. А бабушка всё равно не глядит.
   Я сказал тихонько:
   – А вот позвоню.
   А бабушка опять не глядит. Какая бабушка! Я взял и нарочно придавил. И слыхал, как зазвонило. Только далеко. Бабушка всё равно не посмотрела.
   Я стоял около дверей и вдруг услышал, что идут.
   И потом к нам в дверь постучали.
   Бабушка говорит:
   – Войдите.
   Вошла тётя в белом фартуке и говорит:
   – Вы звонили?
   Бабушка говорит:
   – Я не звонила. Это вот кто звонил.
   И посмотрела на меня. А тётя говорит:
   – Что же ему нужно?
   И прямо мне говорит:
   – Тебе что же нужно?
   Я схватился за бабушку и хотел за неё зайти, чтоб спрятаться. И сказал:
   – Бабушка, скажи что.
   Бабушка мне спрятаться не дала. И сказала:
   – Ты звонил, ты и говори.
   И посмотрела на тётю в фартуке.
   Тётя ко мне ближе подошла и говорит:
   – А ты знаешь, что у нас так звонить нельзя? Давай-ка я тебя к капитану отведу.
   И хотела меня взять за руку, чтобы к капитану отвести. Я руки назад спрятал и закричал:
   – Не хочу! Не хочу! Бабушка!
   И залез под столик и стал плакать. Тётя говорит:
   – Куда ты там прячешься?
   И совсем под столик нагнулась. А бабушка нарочно в чемодане перебирает. И не глядит, что тётя меня забирать хочет. Тётя говорит:
   – Будет ещё тут всякий мальчишка в звонки звонить!
   И совсем хотела меня взять. А я сказал, что не буду, и ещё больше заплакал.
   Тётя сказала:
   – Вот спрошу капитана, что с тобой делать.
   А бабушка сказала:
   – Вы извините, что он у нас такой гадкий.
КАКОЙ ПЛОТ
   Тётя ушла. Я не хотел из-под столика вылезать. Бабушка тоже ушла.
   Я вылез из-под столика и стал глядеть в окно. Я очень боялся, что эта тётя придёт опять, а бабушки нет. А под окном на веранде сидели два дяди. Один посмотрел вверх и увидел меня, что я в окно гляжу.
   Дядя встал, посмотрел к нам в окно и говорит:
   – Ты что же это в звонок звонишь?
   Я опять хотел плакать, а дядя говорит:
   – Ты не реви! Не реви! А звонить в звонок не надо. Вон, погляди, какой плот плывёт.
   Я ничего не хотел этому дяде говорить – зачем меня ругает? – а стал смотреть, какой это плот. А плот – это пол из брёвен, и он по воде плавает. Очень большой. А по нему дяди ходили. С длинными палками. И палками в воду пихались. А на плоту ещё костёр горел. И на палке котёл висел. Прямо на самом огне. Мы мимо плота проезжали совсем близко.
   Я совсем в окно высунулся, чтоб всё видеть. И вдруг смотрю – бабушка сидит у самого нашего окошка. Там, где тот дядя, что меня ругал.
   Я закричал:
   – Бабушка! Бабушка! Смотри, плот какой! Там пожар!
   А бабушка встала, посмотрела на плот и говорит:
   – А там земли накидали, на плоту. Дрова на земле горят, и пожара не будет. А в котле люди кашу варят.
   А потом бабушка пришла к нам в каюту и говорит:
   – Пойдём посмотрим, как пароходик плот тянет.
   Я побежал на веранду и стал смотреть через загородку и увидел пароходик. Пароходик за верёвки тащил плот, и пароходик тоже колёсами шлёпал, как наш. Только он маленький и чёрный, а наш белый.
КАК МЫ ПОШЛИ НА САМЫЙ ВЕРХ
   Мы пошли с бабушкой по веранде, а бабушка говорит, что это не веранда, а палуба. Веранды только на даче бывают. И что есть ещё палуба выше нашей. И мы сейчас туда пойдём.
   Мы прошли в самый перёд, и там шла лесенка наверх. На наш домик, где наша каюта, на крышу. А крыша наверху вовсе не крыша, а ровная, как пол. И тоже кругом загородка, чтобы не упасть. И стоят скамеечки, а по этому полу идёт будто маленький домик, длинный-длинный. И на нём стоит настоящая крыша горбом. И она стеклянная.
   Я хотел посмотреть, а стекло белое, и ничего не видно. Бабушка сказала, что внизу коридор и через это стекло свет идёт прямо вниз.
   Мы с бабушкой пошли дальше и вдруг увидели одно стёклышко, не белое, а как в окне. Я стал в него смотреть близко-близко. И ничего не видал, потому что темно. А потом увидал.
   Там, внизу, эта тётя ходила, в белом фартуке, которая меня хотела забрать.
   Бабушка спросила:
   – Ну, что ты там видишь?
   А я сказал:
   – Ничего.
   Тётя, наверное, меня искала. А мы с бабушкой здесь.
КАК ПАРОХОДОМ ПРАВЯТ
   Мы увидели с бабушкой, что там, дальше, на пароходе, будочка стоит. А в ней окошко большое. А в будочке два дяди стоят. Они вперёд глядят. А между ними колесо. И они это колесо крутят.
   Бабушка сказала, что это матросы. И они пароход поворачивают этим колесом, куда ему надо идти.
   И ещё дядя стоял около будочки. Весь в белом, и фуражка у него белая, а пуговки блестят.
   Бабушка говорит:
   – А вот это капитан!
   Я сказал, что не хочу капитана и чтобы отсюда уходить.
   Бабушка сказала:
   – Хорошо. Пойдём посмотрим, где колёса.
   А я сказал:
   – Пойдём скорее.
   И потянул бабушку, где лесенка, потому что не хотел капитана.
   Мы пошли по лесенке вниз и мимо нашей каюты, где наше окно открыто. И потом дальше пошли. Всё по нашей палубе. И мы пришли туда, где колёса.
   Они очень хлопали. А нам их не видно было. Они стенкой отгорожены. А то, бабушка говорит, они так сильно по воде бьют, что весь пароход забрызгают. А из-за стенки они не могут нас водой достать. И ещё сверху они тоже закрыты. Чтобы ни на кого не брызгали. Они так шлёпают, что прямо ничего не слышно. Бабушка мне кричит, а мне ничего не слышно. А бабушка кричала, что в пароходе есть машина и что она колёса крутит.
КАК Я ПОЗНАКОМИЛСЯ С МАТРОСОМ ГРИШЕЙ
   Потом мы с бабушкой пошли дальше, а там на загородке висят с той стороны ещё колёса. Они как баранки, только большие. С меня ростом.
   Я бабушку спросил:
   – Почему?
   А бабушка говорит:
   – Скажи как следует.
   И я спросил, какие это колёса.
   Бабушка сказала, что это не колёса, а круги. Их бросают в воду, и они плавают. Они из пробки.
   – Вот если упадёшь в воду, тебе сейчас и бросят такой круг. Ты за него схватишься и не потонешь, а спасёшься. Это спасательный круг.
   А я сказал, что падать всё равно не буду. А бабушка сказала, что это все говорят «не буду», а потом бывает, что падают. Мне очень хотелось, чтобы кто-нибудь упал. И чтоб ему круг бросить.
   Я хотел попробовать, крепко ли круг висит. А он висит на загородке, на той стороне. Он совсем над водой висит. Надо через загородки лезть. А большой дядя – так ему легко: он через загородку нагнётся и схватит круг. А потом бросит, куда хочет.
   Я стал бабушку просить, чтобы она круг достала. Бабушка не хотела.
   Я стал немножко плакать. Бабушка всё говорила, что нельзя всем хватать круги. А тут как раз шёл один дядя. Он был матрос.
   И матрос говорит:
   – Это, – говорит, – что? Круг показать? Я, – говорит, – могу этому мальчику круг показать. Как, – говорит, – тебя зовут, мальчик?
   Я сказал, что Алёша, а что Почемучка, я не сказал.
   А матрос сказал:
   – А меня Гришей зовут. Вот, гляди, Алёша. – И достал с той стороны круг. И поставил его на палубу, как колесо. А я держал, чтоб круг не упал набок. Очень легко было держать, и я мог.
   Он белый, и на нём буквы написаны, красные.
   Матрос говорит:
   – Читать умеешь?
   А я показал букву и сказал, что это «пы».
   А дядя-матрос сказал:
   – Ну, значит, ты молодец. Тут написано: «Партизан». Это наш пароход называется «Партизан». И на каждом круге написано: «Партизан».
   Я сказал, что когда упаду, так буду на этом круге плавать.
   Дядя-матрос говорит:
   – А мы на лодке подъедем и тебя вытащим. И опять на пароход посадим.
ГРИША МНЕ ЛОДКУ ПОКАЗАЛ
   Я спросил, откуда они лодку возьмут. Гриша сказал, что у них лодка с собой есть. И говорит:
   – Пойдём, покажу.
   Мы с бабушкой пошли, и Гриша нас привёл, где пароход кончается.
   Бабушка сказала, что мы это на корму пришли, на самый зад парохода. И тут я увидел палку. Она очень толстая, торчит прямо вверх и немножко назад. И на палке висит лодка. Одним концом за низ, а другим за верх. И очень привязана, так что не упадёт.
   И Гриша сказал, что они захотят, так сейчас лодку отвяжут и на верёвках спустят. А потом туда вскочат, начнут вёслами грести и поедут, куда хотят. А вёсла там, в лодке, лежат. И я их видел.
   Потом Гриша сказал, что он теперь пойдёт.
   А бабушка сказала:
   – Спасибо, Гриша.
   А он сказал:
   – Пожалуйста!
   И за шапку немножко подержался.
КАК Я С ВИТЕЙ ДРАЛСЯ
   А на корме тоже есть лесенка наверх. И тоже можно туда пойти. И там тоже есть палуба.
   Мы с бабушкой туда пошли, а там был мальчик. Больше меня. Он сказал, что он Витя и что ему шесть лет уже. И будет потом ещё больше. Я сказал, что мне тоже будет больше. А он сказал, что ему всё равно будет больше.
   Потом я сказал, что у меня мишка есть. Только в чемодане. А Витя сказал, что у него ружьё есть. И тоже в чемодане. А я сказал, что ещё мячик, и показал, какой большой, и что он в чемодане.
   А Витя сказал, что враки и в чемодан такой мячик не залезет. А я сказал:
   – Вот и залезет!
   А он сказал:
   – А ну, покажи.
   А я сказал: пусть он ружьё. Что хочу ружьё. А он опять сказал, что мячик – враки. Я взял и в него плюнул. Только не попал. А он попал. Витина мама вдруг подбежала, и бабушка тоже.
   Витина мама сказала:
   – Петухи какие!
   А бабушка закричала:
   – Ты это, брат, что же? Гадость какая!
   И ногой топнула. Только не со всей силы. Взяла меня за руку и очень скоро увела – я по лестнице чуть не упал. И она сказала, чтоб я никогда не смел плеваться.
   И мы пошли к себе в каюту, и бабушка курточку мокрым вытирала.
   А потом лампочки зажгли в каюте. И мы с бабушкой пошли смотреть, как огни горят на берегу, в домиках. И как на плотах костры жгут.
   Потом вдруг зазвонил звонок, тоненький-тоненький. И дядя в белом прошёл по палубе очень быстро. И у него в руке звоночек, и он всё звонил.
   Бабушка сказала, что это он зовёт ужинать и что надо идти руки мыть. Я очень хотел руки мыть, потому что из шкафчика делается умывальник.
   Потом мы ужинали в столовой, и я ел яичницу, а бабушка – сосиски. И в столовой все ели.
   И ходила кошка. И бабушка ей целых полсосиски дала.
   Потом мы пошли к себе. И я сам нашёл, где стоит «семь». Потому что оно на кочергу похоже. А в каюте бабушка мне на диванчике постелила и загородила чемоданами, чтобы я не упал.
   У меня стало как домик, и бабушка свет погасила и сказала, чтоб я спал.
КАК ВИТЯ МЯЧИК ВЫБРОСИЛ
   А на другой день я ходил смотреть, как лодка висит на корме. А потом взял мишку из чемодана и пошёл с ним играть. Мы с бабушкой опять ходили на корму наверх. Там опять был Витя, и бабушка разговаривала с Витиной мамой. А у Вити никакого ружья не было. Я хотел, чтобы мячик принести. И стал бабушку просить, чтоб дала из чемодана. Он в самом-самом низу, подо всем.
   Бабушка ушла за мячиком, потому что Витина мама тоже хотела такой мячик посмотреть. Она таких мячиков никогда не видала, которые могут лепёшкой делаться. Бабушка принесла и надула мячик, а я хлопал в ладоши и кричал:
   – Ага! Ага! Ага! Вот и не враки! Вот и правда!
   А Витя рукой трогал. И хотел взять, а я не давал. Бабушка сказала, что здесь нельзя играть мячиком, потому что мячик ускочит. Я стал просить, чтоб поиграть. Бабушка говорит:
   – Ну, хорошо. Немножечко поиграйте. Только я воздух выпущу, чтоб не очень прыгал.
   Бабушка так выпустила, что он совсем не прыгал. И мы немножко с Витей играли.
   Потом бабушка сказала Витиной маме, что она ей покажет, как хорошо надо вязать, и пошла принести вязанье. Бабушка всех учит, как надо вязать. А Витина мама сидела и тоже вязала.
   Витька стал мне мячик не давать и нарочно стал его пихать ногой. А Витина мама не глядела. Она всё вязала. А Витька так ногой его ударил, что мячик полетел за загородку. А я закричал со всей силы:
   – Ой, упал! Упал!
   И Витька закричал тоже со всей силы:
   – В воду упал! В воду упал!
   Витина мама очень испугалась, вскочила и как закричит:
   – Ой! Спасите! Спасите!
   Потому что она думала, что это Витя упал. А это вовсе не Витя, а мячик. А Витя только кричал. И внизу все люди стали кричать и бросать спасательные круги.
   И один дядя всё кричал:
   – Вот голова! Вон голова!
   А это не голова, а мячик. Витина мама стала кричать:
   – Это мячик! Это мячик!
   А пароход всё равно остановился. И Гриша побежал туда, где палка. И ещё один дядя-матрос. И ещё один главный, в белом костюме.
   И они отвязали лодку и спустили вниз, в реку. И потом стали грести и приехали к мячику. А к мячику ещё две какие-то лодки ехали. Чужие. Только наши всё равно раньше приехали и мячик достали. А дядя в белом встал в лодке и мячиком махал. И я боялся, что он его разорвёт, – так махал. А потом они ездили и доставали из реки спасательные круги.
   Бабушка ко мне прибежала, и я думал, что она плачет. А это она так испугалась. Она думала, что я упал. А это мячик. Потому что Витька его так ногой бил. Бабушка сказала Витиной маме, что надо пойти и сказать капитану. А Витина мама забоялась и совсем ушла. И Витьку взяла.
   А бабушка увела меня в каюту и сказала:
   – Сиди.
КАПИТАН КО МНЕ ПРИШЕЛ
   Бабушка пошла к капитану. А я боялся, что капитан мячик не отдаст. А это вовсе не я, а Витька. Потом наш пароход пошёл. Я всё сидел и в окно не глядел. И мне жалко было бабушку, что она пошла к капитану. Он её совсем заругает. А потом вдруг бабушка пришла, и у ней мячик. Очень мокрый.
   Капитан тоже пришёл. Я испугался и стал скорей плакать, а капитан говорит:
   – Это ты Алёшка? Ты что же это такое наделал, что пароход остановили?
   Я сказал, что это не я, а Витька, и что Витька с его мамой потом убежали и теперь небось где-нибудь сидят. А ко мне вот капитан пришёл. И вот меня ругает. А я ничего не сделал. Капитан говорит:
   – А в звоночек кто звонил?
   А я ничего не стал говорить.
   Капитан сказал:
   – В звоночек-то ведь звонил? Вот в этот звоночек?
   И он стал пальцем показывать. Показывал, показывал, да вдруг и позвонил.
   А я сказал:
   – Вот теперь вы будете говорить, что надо.
   Капитан сказал:
   – Вот и скажу, чтоб этого мальчика ко мне наверх унесли, где колесо крутят.
   И пришла эта тётя, в белом переднике. А капитан сказал:
   – Принесите этому мальчику чашку шоколада из буфета. Это не он мячик бросил. У него у самого чуть мячик не пропал.
   И сказал:
   – До свиданья.
   А бабушка сказала:
   – Извините.
   Потом бабушка рассказала, что капитан очень испугался, потому что думал, что человек упал. И что все очень кричали. А потом он увидел, что это мячик, а вовсе не человек. Он в бинокль посмотрел. В бинокль всё видно, даже если очень далеко.
   Капитан лодку послал, чтобы круги все собрали и привезли на пароход.
   А то их прямо сто штук выкинули. А может быть, и не сто.
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →