Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

До 1913 года детей в США было законодательно разрешено отправлять по почте.

Еще   [X]

 0 

Четыре Направления - четыре Ветра (Виллолдо Альберто)

Автор этой книги - воин на Пути сердца. Родственная кастанедовской тематике, она отличается чем - то неуловимо важным и прекрасным. Это удивительная, прекрасная, потрясающая книга, и разочарованных читателей не будет.

Итак, путь шамана - это Путь знания, с чтобы стать "человеком знания", необходимо совершить путешествие Четырех Ветров, четырех сторон света.

Первая сторона - Юг, это Путь змеи. Человек отправляется в этот путь, чтобы оставить свое прошлое, как змея оставляет свою старую кожу.

Путь ягуара лежит на Запад. На этом пути избавляешься от страха и встречаешься со смертью лицом к лицу.

Север - это Путь дракона, здесь ты открываешь мудрость древних и заключаешь союз с Божественным.

И наконец, Путь орла - это Восток, полет к Солнцу и обратно к своему дому, где ты исполнишь свое видение в своей жизни и работе.

Немногие совершают этот путь посвящения. Большинство останавливается на середине пути и довольствуется ролью целителей. Еще кто - то попадает в ловушку силы, становясь могучим магом. Путь свободы не для всех.



С книгой «Четыре Направления - четыре Ветра» также читают:

Предпросмотр книги «Четыре Направления - четыре Ветра»

Альберто Виллолдо - Четыре ветра



THE FOUR WINDS.
A Shaman's Odyssey into the Amazon.
Aberto Viodo and Erik Jandresen.
Harper & Row, Pubishers, San Francisco.
New York, Grand Rapids, Phiadephia, St. Louis, London, Singapore, Sydney, Tokyo, Toronto

«СОФИЯ» Киев, Трансперсональный ин-т., Москва 1996.
Составители серии: Ю. Смирнов («София»), В. Майков (Трансперсональный Институт)
Перевод: В. Трилис.
Редактор: И. Старых.
Суперобложка: С. Тесленко.

Автор этой книги — воин на Пути сердца. Родственная кастанедовской тематике, она отличается чем-то неуловимо важным и прекрасным. Это удивительная, прекрасная, потрясающая книга, и разочарованных читателей не будет.
Итак, путь шамана — это Путь знания, и чтобы стать «человеком знания», необходимо совершить путешествие Четырех Ветров, четырех сторон света. Первая сторона — Юг, это Путь змеи. Человек отправляется в этот путь, чтобы оставить свое прошлое, как змея оставляет свою старую кожу. Путь ягуара лежит на Запад. На этом пути избавляешься от страха и встречаешься со смертью лицом к лицу. Север — это Путь дракона, здесь ты открываешь мудрость древних и заключаешь союз с Божественным. И наконец, Путь орла — это Восток, полет к Солнцу и обратно к своему дому, где ты исполнишь свое видение в своей жизни и работе.
Немногие совершают этот путь посвящения. Большинство останавливается на середине пути и довольствуется ролью целителей. Еще кто-то попадает в ловушку силы, становясь могучим магом. Путь свободы не для всех.

© 1993 bу Aberto Viodo
© «София», Киев, 1996
© Трансперсональный Ин. — т, Москва, 1996

Предисловие
В 1973 году я предпринял путешествие, которому нет конца.
Оно началось как романтическая попытка изучить действие одного легендарного питья. Оно вдохновлялось моим юношеским идеализмом и призраком докторской диссертации, который маячил, как морковка перед носом. Я отправился в Перу, на Амазонку, и нашел то, что искал. Это было нетрудно. Шестнадцать лет, три книги и много жизней спустя я вынужден рассказать о своем путешествии, рассказать всю историю тех лет.
Любая мистическая традиция, от еврейской Каббалы до индусских Упанишад, признает существование вещей, которые можно познать, но нельзя описать: определенные свойства чувственного опыта словно сопротивляются этому. Часто самые живые и важные впечатления больше всего мешают рассказу; лучше прекратить попытки, чем продолжать жалкое изложение.
Такими оказались и мои приключения, и еще два года тому назад я стоял перед дилеммой: мне необходимо было рассказать мою историю, сообщить, о том, что я знал, но я был в замешательстве относительно того, как это сделать.
Когда-то давно один полуслепой прорицатель сказал мне, что в нашем мире есть два типа людей: те, которые снятся, и те, которые сновидят. Мне нужен был кто-то, с кем я сновидел бы, кому я мог бы довериться, кто верил бы в существование вещей Шаманистких, но не описуемых, — и все же стремился бы их описать.
С Эриком Йендерсеном мы познакомились в 1979 году. В 1982 году он переехал в Мехико и занялся писательской работой, и хотя мы поддерживали более или менее постоянную связь, встретиться снова привелось только весной 1987 года. Все это время я продолжал свою работу в Перу, а Эрик писал для театра и кино.
В апреле 1987 года мы вместе поехали в Бразилию и там три недели разговаривали, читали мои дневники и бродили по пляжам Рио-де-Жанейро. «Четыре стороны ветра» — результат нашей дружбы и сотрудничества. Это моя история, рассказанная его словами, и она правдива.
Альберто Виллодо,
1 января 1990 г.,
Пало Альто, Калифорния

Пролог

Я двигаюсь. И дышу.
Я двигаюсь сквозь многослойный коллаж из мокрых листьев и свисающих побегов; красный, желтый, зеленый цвета, в лунном свете полинявшие до серого… Голова клонится, тянет к земле.
Быстрее, я задыхаюсь. Почва слегка подается под ногами (и… руками?), они двигаются в одном ритме с биением сердца. Я дышу жаркой влагой, сердце колотится все быстрее; сквозь плотные испарения джунглей пробивается запах моего пота. И вот прогалина, и я сижу на ней скрестив ноги; обнаженное мокрое тело блестит в сиянии луны. Голова моя откинута назад, горло выпячено и беззащитно. Руки бессильно опущены, кисти лежат на земле ладонями кверху.
Я наблюдаю за собой с опушки джунглей. Тишину нарушает лишь мое дыхание. За спиной безостановочно шевелятся джунгли. Гибко, как тень, я передвигаюсь по контуру освещенной части поляны. Мне нужно обойти мою добычу. Беззвучно. Ближе.
Теперь мы дышим вместе. Моя голова наклоняется вперед. Подбородок упирается в грудь. Я поднимаю голову и пристально смотрю в желтые кошачьи глаза, мои глаза, глаза животного. Горло перехватывает на полувдохе; я тянусь — и прикасаюсь к лицу дикого кота.

28 октября 1975.
Уже третий день я снова в джунглях. Три дня ожидаю, когда Рамон приготовит аяхуаску. Вчера ночью было полнолуние, и он залил вонючее варево в дупло дерева, которое стоит недалеко от залива, позади его крытой тростником хижины.
Сегодня ночью я приму аяхуаску, и Рамон проведет со мной ритуал, поведет меня па встречу со смертью. На этот раз я подготовлен. Антонио присмотрел за этим, и Рамон уже знает, что я свое дело сделал, выполнил свою Южную работу, начатую… неужели прошло два года? Да, два года назад этот medico americano, гринго-психолог, появился в самом сердце джунглей Амазонки со своим интересом к «лиане мертвеца».
Джунгли переполняют меня. Густой воздух, слишком плотный даже для тропиков, насыщен кислородом и влажен; он благоухает, но несет ощущение энергии. Сила джунглей. Я теперь более восприимчив к таким вещам…
Безусловно, воздух действует силой на мое видение этого мира. Эдем. Земной рай. Я воображаю Амазонку бездонной: это трещина в мире, из которой изливается живая душа планеты. Это сама жизнь, сознательная и более грандиозная, чем сумма ее частей.
Прошлой ночью, в полнолуние, я забрел далеко от жилища Рамона и, сидя на маленькой полянке рядом с заросшими руинами замка, медитировал на этой силе.
Я не знаю, «покинул» ли я свое тело, но… я стал ягуаром, который выслеживал меня. Хотя мой прагматизм был изрядно потрепан приключениями последних лет, добрая доля его осталась нетронутой, так что я должен описать эти переживапия.
Я точно знаю, что прошлой ночью я встретил некоторую часть себя самого, и сердце мое учащает свой ритм даже сейчас, когда я только (всего лишь) описываю это.
Я ничего не ел с полудня, готовясь к сегодняшнему вечеру. Я отправился к своему излюбленному месту у излучины реки и там, на маленьком песчаном пятачке, припомнил все то, что привело меня сюда; сегодня ночью я завершаю половину пути по Медицинскому Кругу. Размышляя о событиях последних двух лет, я осознаю, что мне не хватает воображения, чтобы представить себе то, что ждет меня после сегодняшней ночной Западной работы.
Неужели это может оказаться более удивительным, чем то, что произошло ранее?

ЮГ

*1*

Ни один разум не занят всерьез настоящим; почти все наше время заполняют воспоминания и предположения о будущем.
Сэмюэл Джонсон

Я уехал из Калифорнии в 1973 году. В Сан-Франциско стояла зима, когда я садился в реактивный самолет, а когда расстегивал привязной ремень в Лиме, столице Перу, была середина лета. Я упоминаю об этом потому, что в тот момент я осознал, что совершил переход во времени и путешествие в пространстве.
Когда я мысленно возвращаюсь к этому переезду и к событиям, которые меня к нему привели, я вижу, что ни одно из них не годится в качестве начальной вехи этого повествования. Это так легко — придавать значение моментам своего прошлого, чтобы видеть руку судьбы в истории.
Так что этот рассказ одинаково легко можно начать с моих приключений среди гвиколов, индейцев северной Мексики, или с моей работы с доньей Пакитой, известной целительницей и хирургом в Мехико-Сити, или даже с моих научных исследований во время спиритической практики в Бразилии.
Оглядываясь дальше назад, я мог бы отметить влияние доньи Розы, одноглазой чернокожей гадалки, жившей на окраине Сан-Хуан в Пуэрто-Рико: она предсказала мне мои увлечения исследованием смерти и необычных областей сознания. У меня даже есть искушение начать с моей няни, афро-амерканской кубинки в третьем поколении, которая исполняла удивительные колдовские ритуалы вызова духов в своей комнатушке, примыкавшей к большому залу нашего дома в Сан-Хуиис.
Или еще раньше: я мог бы описать свои ощущения в состоянии, близком к смерти, состоянии внетелесного бытия во время переливания крови, когда мне было два с половиной года.
И мой интерес к изучению взаимодействий между духом и телом можно было предвидеть еще на рубеже столетий, когда мой дед стал заведовать хирургическим отделением в нью-йоркской больнице, а затем возвратился на Кубу и построил госпиталь в центре Гаваны.
Однако это не автобиография; к тому же, многое из упомяиутого я описал в других документах. И я начну просто с того, что в моей учебе и работе над докторской диссертацией по психологии в Институте гуманистической психологии наступил кризис. Три года бихевиористическнх исследований, изучения теории, клинической психологии, теоретических систем и нейроанатомии, год врачебной практики в государственной системе здравоохранения и несколько небольших вторжений в древнюю медицину индейцев Северной и Латинской Америки — все это не принесло мне удовлетворения, я жаждал чего-то ИНОГО.
Чего-то отличного от антисептических теорий западной психологии. Чего-то лучшего, чем атрофированные традиции целительства в индейских резервациях Северной Америки, где древние мифы и легенды доживают свой век в виде экзотического фольклора.
Подобно многим современникам, я иронически относился к общепринятой западной системе психологии. С юношеским высокомерием я смотрел на психиатрическую практику как на беспорядочный процесс, в ходе которого врач пытается понять болезнь пациента, расчленяя и анализируя посимптомно его состояиие, устанавливая неизбежные связи с неправильным поведением родителей и травмирующим опытом детства. Забавно, но этот процесс сам по себе конкретизирует и даже укрепляет патологию. Можно сказать, что неврозы культивируются, взращиваются для жатвы в будущем курсе лечения.
Снова и снова мне приходилось брать пациента за руку и рубить просеку сквозь заросли его сознания и подсознания к целительному раздолью бессознательной души. Современные психиатры напоминают мне неряшливо одетых близоруких палеонтологов, а страхи, озабоченность, поведенческие отклонения и другие симптомы, которые они, как им кажется, лечат, — это фрагменты костей, застрявшие на поверхности души. Они тяжко трудятся, собирая эти окаменелости, и постепенно, по кусочкам, восстанавливают скелет спрятанного внутри животного. А тем временем где-то в недрах бессознательного это совершенно разъевшееся существо продолжает свою разрушительную работу.
А неврологи в лабораториях срезают и подкрашивают тонкие слои человеческого мозга, пытаясь составить карту нейронных путей, надеясь найти там душу и понять природу сознания.
Я тоже был воспитан в этой традиции. Я знал, как работать с рассудком, воздействуя на него извне, но мне страстно хотелось быть внугри и наблюдать оттуда. Я был циничен, высокомерен и нетерпелив по отношению к устоявшейся системе, я не выносил самодовольства, с которым многие прибавляют к своей фамилии на вывеске докторскую аббревиатуру.
Я не был одинок. Мое поведение и идеология были далеко не уникальны. Наоборот. Вопросы, касающиеся природы сознания и определения разума, поставлены изящно просто и на многие века. Ответов на них пока нет. И я не позволил бы себе вторгаться в эту область, если бы она не оказалась той же природы, что и предстоящее мне приключение. Пока же я очертил свою позицию лишь как отправную точку, некий контрольный список перед полетом.
Моя неудовлетворенность привела меня далеко назад во времени и в традициях; я переключил свое внимание с современной клинической психологии и неврологии на клиническую мифологию и фольклор примитивных людей. В конце концов, душевное и физическое здоровье одинаково важно и для индейского Шамы из верховьев Амазонки, и для банкира на Ист Сайде.
Я составил план докторской диссертации, посвященной изучению традиционных методов лечения в обеих Америках, и мне посчастливилось привлечь в качестве научного консультанта одного из самых выдающихся в мире исследователей состояний сознания. Доктор Стенли Криппнер был пионером в изучении паранормальных явлений. Как руководитель лаборатории сновидений в Медицинском центре Маймонндеса, он помог провести исследование сновидений из подвалов и продолжить это в университетских лабораториях по всей стране.
Ближайшие к Сан-Франциско образцы примитивныхкультyp находятся в индейских резервациях на Юго-Западе США. После того как я в течение нескольких месяцев изучал традиции индейцев навахо, мне стало ясно, что переселение и окультуривание племен привело к искажению их традиции. Мои усилия по изучению целительской практики индейцев из прерии были похожи на попытку изучить кулинарные обычаи народа по музейной выставке национального искусства плетения корзин.
После этого я провел несколько месяцев в Мехико-Сити, где мне удалось установить тесные отношения с городскими целителями; они раздавали бедным растительные препараты, а также практиковали некоторые эзотерические приемы врачевания, включая психическую хирургию. Я был свидетелем высокой ловкости рук и нескольких примеров случайного излечения. Спорно и противоречиво, но это был шаг в нужном направлении.
Как это часто случается, критический, решающий момент, которому суждено было изменить смысл моей учебы и все течение моей жизни, наступил тогда, когда я меньше всего ожидал; это произошло в комнате, которая находилась в конце гулкого коридора в Калифорнийском университете.
Врайен Вудраф был моим старым другом; он учился на нервом курсе медицинского факультета в Калифорнийском университете, Сан-Франциско. Я выполнял аспирантскую программу в палате с душевнобольными в государственной клинике на северной окраине города, а Брайен торопился сдать свой минимум по первому курсу; и вдруг он позвонил мне и предложил поужинать вместе поздно вечером в центре. Мы должны были встретиться с ним в комнате 601 в медицинской школе.
Было более 10 часов вечера, когда я добрел до автостоянки психиатрического отделения и выехал в тумане на юг, к центру Сан-Франциско.
Двойная дверь анатомической лаборатории в медицинской школе Калифорнийского университета была тяжелой и серой, как и все двери подобных учреждений. Скрежет засова эхом покатился по холодному линолеуму. Размерами комната соответствовала небольшому складскому помещению и блестела голубовато-серой краской под флуоресцентными лампами. На бакелитовых столах, расположенных в четыре ряда, смутно вырисовывались контуры тел под черными прорезиненными покрывалами. От запаха формалина я поморщился. Брайен положил ножовку из нержавеющей стали между пакетом «Цыплята жареные из Кентукки» и пустой пивной бутылкой и отодвинул высокий стул к изголовью стола.
— Привет, парень! Тащи стул. Цыпленок стынет.
Перед Брайеном лежал труп молодой женщины. Резиновое покрывало было откинуто, обнажая верхнюю часть груди, шею и голову. Кожа трупа напоминала кожу теленка, серое лицо отливало грязно-корнчнево-оливковым цветом.
— Это Дженнифер, — сказал Брайен. — Мы провели с нею вместе весь семестр. — Он поднял хирургическую пилу. — Она рассказала мне о человеческом теле больше, чем я мог себе представить. Я не забуду ее никогда.
— Брайен…
— Сегодня она потеряет голову из-за меня, и я хотел, чтобы ты при этом присутствовал.
— Спасибо.
Его глаза без всякого выражения уставились на меня.
— В наше время декапитацию не увидишь без помощи студенческой ссудной кассы, да еще необходимо выдержать год медицинской школы. Я подумал, что тебе будет интересно.
— С какой стати?
— Как психологу.
— Пожалуй, — сказал я. — Когда люди теряют голову, они идут ко мне.
Несколько мгновений он смотрел на меня, стараясь понять интонацию.
— Ты можешь отказаться, если тебе не хочется, — сказал он. — Я думаю… я имею в виду, если тебе не очень приятно…
— Все в порядке, — сказал я.
— Если ты все-таки…
Я взглянул на пакет с цыпленком.
— Последнее время я стараюсь воздерживаться от жареного, — сказал я. Я не был готов признаться, что тело на столе странным образом возмущает и вместе с тем неотразимо привлекает меня.
Он протянул мне пиво.
— Поедим потом? — сказал он.
— Если можно.
— Невероятно, правда? В другом конце коридора есть лаборатория, где проводятся тончайшие исследования на рекомбинантной ДНК. Этажом ниже неврологи и биохимики в одной команде с компьютерными гуру моделируют нейронные схемы простейших функций мозга. А мы здесь кромсаем мертвецов точно так же, как это делал Леонардо да Винчи пятьсот лет назад. Он обвел взглядом все столы под черными покрывалами.
— Мы начнем с задней стороны, потому что требуется некоторое время, чтобы привыкнуть к тому, что делаешь; а привыкать легче, если не смотришь на лицо — они как будто и вправду смотрят на тебя, и ты чувствуешь себя виноватым, что насилуешь их с помощью скальпеля.
Он наклонился и захватил ладонью подбородок трупа; голова ее слегка отклонилась.
Затем он решительно поставил зубчатую кромку пилы на кожу между выступающими позвонками шеи. Я не мог отвести глаза. Когда голова была отделена от тела, он взял ее обеими руками.
— Ты не представляешь, какие шутки изобретают иногда студенты, когда работают здесь с частями человеческих тел.
Он положил голову на стол, вытер руки полами халата и достал мне куриную ногу из пакета; вторую ногу он взял для себя.
— Это за науку, — сказал он.
— Чудесно хрустит, — сказал я.
Мы ели куриные ноги, и я смотрел, как он аккуратно обсасывает кость. Мы разговаривали о наших планах на будущее. Он был намерен поступить в четырехлетнюю аспирантуру. Это дисциплинирует: плыви, иначе утонешь. Я дисциплинировал себя сам, но мне не хватало направленности. Пока мы беседовали, он вынул из выдвижного ящика что-то похожее на большую бор-машину, включил ее в электрическую розетку и выбрал насадку — дискообразную пилу диаметром около двух дюймов.
— Лучшее оставляют на закуску, — сказал он и включил инструмент. — Подержи-ка ее, если не возражаешь.
Я взял голову в руки и зафиксировал ее положение, а он опустил свистящее лезвие на лоб. Когда он закончил работу, обойдя полный круг, и выключил пилу, вой инструмента продолжался у меня в ушах. В воздухе стоял странный запах; тонкая костяная пыль легла на лицо и повисла на ресницах. Он наклонился и осторожно сдул ее.
— Вообрази только! — сказал он. — Ни одно человеческое существо никогда не видело мозга Дженнифер. Ты и я — первые. Маэстро, туш!
И он снял верхушку черепа. Мне приходилось видеть человеческий мозг. Я их видел много, плавающих в формалине в лабораторных банках. Но этого мгновения мне не забыть никогда. Аристотель считал, что мозг служит для охлаждения крови, а думает человек сердцем. Рене Декарт описывал мозг как насос, качающий нервную жидкость. Его сравнивали с часами, с телефонным коммутатором, с компьютером, — но механизм мозга неизмеримо сложнее любого аналога. Теоретик Лайолл Уотсон писал, что если бы мозг был настолько прост, что мы могли бы понять его, то мы были бы настолько просты, что не сумели бы этого сделать. И вот источник всех этих теорий и спекуляций лежал передо мной — плотная серая масса, похожая по форме на ядро грецкого ореха.
Брайен посмотрел на меня и кивнул головой в сторону Дженнифер. Я снова обхватил ладонями ее лицо, и Брайен извлек мозг из головы. Он постоял немного, взвешивая его на руках, а затем передал мне. Мозг был тяжелый. Брайен прервал молчание.
— Я тоже не верю этому, — сказал он.
Я улыбнулся в ответ, положил мозг на стол, сел на свой стул и скрестил руки на груди. Нетрудно было провести различие между Дженнифер и фунтами плоти на анатомическом столе передо мной. Не требовалось огромных усилий воображения, чтобы представить, как ее тело перестало функционировать, когда сердце прекратило подачу кислорода и питательной крови ко всем тканям, и что именно этот мозг регулировал все системы, которые оживляли тело.
Но личность определяется не телом. Джениифер прожила около сорока лет. Пятнадцать тысяч дней сознания. Двадцать один миллион минут бытия Дженнифер. Один миллиард триста миллионов мгновений уникального опыта — для нее, и ни для какого другого живого существа, ибо никто другой, только Дженнифер занимала свое пространство и пережила свою историю. В момент ее смерти каждое из событий, совокупностью которых и была Дженнифер, жило в форме памяти. Подобно тому, как мы с Брайеном видели ее мозг, она тоже, несомненно, видела такие вещи, которых никто другой не видел. Она переживала эмоции, догадки, вспышки творчества. Она переживала радость и тоску так, как только Дженнифер могла их переживать. Трудно было поверить, что все то, что было Дженнифер, было утрачено, погибло, потому что этот предмет, лежащий предо мной, больше не работает.
Дженнифер сознавала. Что случилось с ее сознанием? Куда оно делось? Я не мог смириться с мыслью, что оно просто перестало быть, что все, что было Дженнифер, потеряно навсегда.
— Что дальше? — спросил я.
Брайен засунул нос в пакет с курицей, скривился и взял себе булочку, посыпанную сахаром.
— Неврология, — сказал он. — Мозг рассекается на части в неврологическом классе. Они делают тонкие срезы, подкрашивают и изучают структуру.
Он взглянул на три части головы Дженнифер.
— Я должен еще кое-что сделать с ее лицом, но это потом.
Он засунул булочку в рот, вынул шнур из розетки и снял диск-насадку.
— А тебе не полагается напарник?
Он кивнул, намотал шнур па электропилу и отдал ее мне.
— Полагается. Один труп всегда предоставляют для двоих. Меня здесь не было в тот день, когда подбирались пары, и мне досталась Стефани. Это в ящик.
Я выдвинул ящик стола и засунул туда пилу.
— А где же она?
— Дрыхнет преспокойно. Она решила эту часть пропустить.
Я увидел в ящике номер «Международного журнала социальной психиатрии» и вытащил его.
— У-гу. — Он кивнул на журнал. — Она собирается остановиться на психиатрии. Ты, наверное, думаешь, что ей не следовало бы пропускать это. По Стефани не будет лечить людей с психическими нарушениями, она просто будет прописывать им медикаменты. К тому же, у нее… проблемы с человеческим телом.
Я расхохотался. Мой смех покатился зловещим эхом.
— Какая печаль, — сказал я. — Значит, вы влюблены. Как давно это у вас?
— Три месяца. Она намерена сменить специальность, окончательно перейти к моногамным отношениям, и мы станем счастливыми навеки.
Он ткнул скальпелем в журнал, который я держал в руках.
— Она считает, что кто-то должен поехать на Амазонку и найти племя, в котором можно получить «лиану мертвеца».
— Что?
— Аяхуаску называют «великим лекарством», «вином видящих», a также «веревкой мертвеца»; литературные сведения о ней скудны и противоречивы. Наиболее значительная работа по ее применению была выполнена антропологом Марлин Добкин де Риос; ее публикацию я в тот вечер взял к себе домой. Исследования д-ра Добкин де Риос проводились в городе Иквитос возле самых джунглей и касались использования аяхуаски в народной медицине, а также в религиозных и магических ритуалах. Визионерский напиток йаге из коры аяхуаски поставлял лекарь из джунглей, шаман (аяхуаскеро), которому секреты приготовления и соответствующие ритуалы были переданы через многие поколения.
Впервые в западной литературе аяхуаска упоминается у английского ботаника Ричарда Снруса в 1851 году. Снрус определил растение как Banisteriopsis caapi, вьющаяся лоза, или лиана, которая использует для себя в качестве опоры деревья джунглей.
Позже, в самом начале двадцатого столетия, небольшая группа путешественников и торговцев, забравшаяся в верховья Амазонки, упоминала о йаге, напитке, приготовляемом из коры этой лианы и листьев некоторых тропических растений.
Я читал сообщения об особенностях и о повторяемости архетипных образов и видений у двоих, троих и больше людей под воздействием йаге, о телепатических явлениях, об использовании лианы в психиатрических целях — своего рода лесной психотерапии под руководством аяхуаскеро. Растение именовалось «лианой», или «веревкой мертвеца», поскольку оно «ведет к вратам смерти, а потом назад». Богатство мифологии, изображения галлюциногенной лианы на керамических изделиях, в наскальных и пещерных рисунках, — все говорит о том, что использование этого растения для ритуалов и видения восходит к праистории Южной Америки.
Он широко улыбнулся:
— Требуется психиатр, владеющий испанским языком. Конечно, ты всего лишь психолог…
Это то самое приключение, по которому я давно тоскую. Я поеду в Перу, и не просто для того, чтобы определить психоактивные свойства таинственной лианы из джунглей, но чтобы изучать психологические традиции и измененные состояния сознания среди целителей и целительниц, шаманов Амазонки. Перу — единственная страна в Америке, где индейцы численно превосходят белых.
Две недели после нашего с Брайеном ужина посвящены были поискам библиографии по лиане и пересмотру всего, что я знал о шаманизме. Одним из наиболее полных источников по этому вопросу оказался «Шаманизм и древняя техника экстаза» Мирча Элиаде.
Элнаде описывает шаманизм как религиозный феномен, встречающийся в Азии, Океании, обеих Америках, а также среди древних индо-европейских народов. Повсюду в этих обширных регионах магическая и религиозная жизнь общества сосредоточивается на шамане, который является одновременно «магом и врачевателем, чудотворцем, священником, мистиком и поэтом». По определению Элиаде, «шаманизм — это техника вхождения в экстаз».
Я засел за антропологические и этнологические журналы и книги. В конце второй недели я знал немногим больше того, с чего начинал. Шаманизм — это традиция, которую в том или ином виде можно обнаружить в любом примитивном обществе, в любом забытом уголке земли. Вообще шаман считается «человеком знания», а также «человеком (мужчиной или женщиной) видения», посредником между естественными и сверхъестественными силами природы. Поскольку среди них есть и те, которые шаман полагает ответственными за здоровье и болезни, то он же оказывается и знахарем-целителем. Даже если он несведущ в современной медицине, считается, что он способен интуитивно диагностировать болезнь и посредством ритуала оказать положительное влияние на здоровье пациента.
Легенда утверждает, что шаман (будь то мужчина или женщина) приобретает экстраординарные способности путем напряженной учебы, постоянных ритуальных упражнений и периодических путешествий в иные состояния сознания.
Образ этой примитивной личности, путешественника но материкам сознания, воспламенял мое воображение. Возможно ли стать свидетелем бессознательной работы человеческого мозга? Должны ли мы полагаться на несвязно пересказанные образы и видения в состоянии сна как на единственную информацию о бессознательном? Или существуют другие способы сознательного доступа к бессознательному?
В ожидании чека от студенческой ссудной кассы я упаковал все необходимое за два дня. Я получил новехонький паспорт и заказал авиабилеты на рейс до Майами и оттуда — до Лимы. Не припомню случая, чтобы когда-либо ранее я так хорошо и своевременно к чему-нибудь подготовился.
Я позвонил Брайену, пригласил его и Стефани пообедать и истратил последние карманные деньги на свежий паштет, овощи, зелень и бутылку калифорнийского «каберне совнньон» 1968 года.
А еще я купил журнал — небольшой томик в кожаном переплете, содержащий 250 чистых страниц.
— Могу я взять твой автомобиль? — Брайен накладывал себе очередную тарелку салата.
— Мой автомобиль?
— Да. Если ты не вернешься.
Стефани нахмурилась, но ее глаза смеялись:
— Брайен!
— Да ничего страшного. — Брайен пожал плечами. — Он едет на Амазонку, и речь идет о каком-то порше 1964 хода. С открывающимся верхом. Там нужно повозиться с кузовом и сменить сидения, я с этим справлюсь.
— Это опасно? — спросила она небрежно.
Стефани была та еще штучка. Высокая, спортивная, прямой нос, крепкий подбородок, рыжеватые волосы, голубые глаза. Красивая без каких-либо усилий, она играла крутую девушку. Медицинская школа иногда создает такие типы.
— Не знаю, — сказал я. — Я там еще не бывал.
— Вероятно, тебя захватят индейцы угли-бугли и ассимилируют в свое племя, — сказал Бранен. — От тебя останется только испачканный дневник с последней записью карандашом: «Тринадцатое февраля. Направляюсь к верховью реки».
Я улыбался, рассматривая принесенный Браненом подарок, настоящий охотничий нож с девятидюймовым стальным лезвием в промасленном чехле из черной кожи.
— А может быть, — сказала Стефани, — вы найдете себя в ином состоянии под воздействием приготовленной в джунглях бражки и никогда не вернетесь в нашу реальность.
— Вы невысокого мнения обо всем этом, Стефани?
Она усмехнулась, глядя в бокал с вином:
— Психоделические средства терапии радикально исследовались в пятидесятых-шестидесятых годах. Альберт Хофман, Гроф, Лири, Метцнер…
— ЛСД не исследовался радикально, — сказал я. — Он был радикально запрещен федеральным правительством. Меня не интересует ЛСД, и я не говорю о клинических исследованиях психоделических препаратов.
В 1943 году д-р Альберт Хофман синтезировал диэтнламин лизергиновой кислоты — вещество в две тысячи раз более сильное, чем мескалин, самое мощное в те времена психоактивное средство. После десятилетних клинических исследований наступило время беспрецедентного общественного эксперимента. До того момента, когда ЛСД был запрещен правительством, от одного до двух миллионов американцев приняли участие в опытах по изменению жизни или, по меньшей мере, сознания. Многие исследования 50-х, 60-х и начала 70-х годов финансировались правительством Соединенных Штатов.
Я оказался втянутым, а вместе со мной и мой консультант по диссертации и еще сотни две человек, в изучение психотропных средств по заказу правительства и Управления по химическому оружию; работы велись под руководством Технических служб ЦРУ. В программу исследований включались эксперименты на животных и людях. На это бросили кучу денег, и многие научные сотрудники согласились участвовать. Правительство обеспечило неограниченные возможности для ученых. Мы заметно ограничили эти возможности.
Я смотрел, как Стефани потягивает вино. Я наклонился к ней через столик:
— Мы неофиты, Стефани, и не имеет значения, ходим ли мы в белых лабораторных халатах, прописываем дозы для мышей и японских бойцовых рыбок или даем интервью пугешестнующим шизофреникам.
Я взял бутылку с вином и наполнил ее бокал.
— Меня это все не интересует. Это стебелек травы.
— Стебелек травы?
Я кивнул. Я знал, что сейчас зацеплю ее за живое.
— Антрополог Клод Леви-Строс сказал, что цивилизованному человеку необходимо разобраться в том, как работает стебелек травы, прежде чем пытаться понять Вселенную. Примитивный же человек старается познать природу Вселенной, и тогда он сможет по-настоящему оценить динамическую красоту стебелька травы.
Она посмотрела на Брайена, явно ожидая, что он что-нибудь скажет обо всем этом. Я вылил остаток вина в его бокал.
— Меня интересуют народы, которые умеют входить в неординарные состояния сознания и изучают их уже сотни, а может быть, и тысячи лет. Это не ученики, это мастера, и если они знают, как попасть в другие сферы сознания, как достичь состояния повышенного осознания, лечебных состояний, — тогда они знают и кое-что такое, что хочу знать я.
Ее глаза сузились:
— И вы надеетесь продраться сквозь джунгли и найти знахаря, который согласится передать вам свою мифологию и ритуалы?
— Да, — сказал я. — Я надеюсь.
— За это! — сказал Брайен.
Он поднял бокал, я последовал его примеру; Стефани засмеялась и присоединилась к нам. Хрусталь запел над столом. Ее бокал звенел дольше всех. А может быть, это мне показалось.
Когда они ушли и тарелки были вымыты, я добыл из дорожной сумки мой нетронутый журнал, с хрустом раскрыл его и отогнул первую страницу. Эмерсон говорил, что тот, кто пишет для себя, пишет на вечные времена, поэтому мои первые строки, естественно, мелодраматичны.

7 февраля 1973
Если бессознательный разум общается с нами посредством образов в сновидениях, черпает лексикон для разговора с нами из этих образов, то почему бы нам не изучить его словарь и не отвечать ему? Сознательно общаться с бессознательным? Входить в него? Изменять его?
Существуют ли состояния сознания, в которых мы можем снять запрет с наших скрытых возможностей выздоровления?
Начнем с состояний сознания. Единственный путь к изучению сознания — прямой опыт переживания его состояний.

*2*

Все невежество катится к знанию мигом,
И к невежеству вновь поднимается долго и трудно.
Э.Э.Каммингс

В Куско можно прилететь только утром. Столица древней империи инков расположена в одной из долин в Андах на высоте одиннадцати тысяч футов над уровнем моря. Восходящие потоки воздуха во второй половине дня делают аэродром недоступным.
В громкоговорителях что-то прохрипел неразборчивый голос пилота, табло «Застегнуть ремни» беспорядочно замигало красной подсветкой, а затем дряхлый ДС-8 резко завалился влево, проскользнул в узкую щель между мгновенно выросшими горами и оказался в долине, где стоит Куско, старейший среди постоянно населенных городов континента.
Немногим более восьми часов перед этим, где-то около двух часов ночи, закончился мой десятичасовый перелет из Майами в Лиму. Ночь была влажная и беззвездная. Десять часов в самолете притупили мои ощущения, флуоресцентные светильники и кондиционированный воздух кабины совершенно нейтрализовали их. Как всегда, я был ошеломлен запахом чужого города. Лима — это дизельное горючее, свинина со шкурой, жарепная в старом постном масле, выхлопной дым, промышленный смрад и еле различимая примесь морского воздуха.
Чиновник таможни с сияющей бриллиантином прической скользнул по мне взглядом, поставил штамп в паспорте и предоставил мне девяносто дней на пребывание в его стране. Я устроил себе гнездо из дорожных сумок и рюкзака и стал ожидать рейса на Куско.

10 февраля 1973
Я чувствую, что отвожу глаза, не хочу видеть, отрицаю безобразие города, который увижу, когда взойдет солнце. Это во мне живет романтик.
Лима. Еще одна столица еще одной страны третьего мира. Четыреста лет тому назад испанские завоеватели извели хвойные леса, простиравшиеся до самого моря, и Лима стоит среди пустыни. Некогда центр колониальной Южной Америки, она теперь завоевана двадцатым столетием. Промышленность национализирована, республикой правит военная хунта, и треть населения страны, около пяти миллионов людей, собрались сюда, чтобы жить в грязи и мерзости puebos jovenes на окраинах города, искать работу, чтобы купить хлеба, кукурузной муки или бобов.
Я не хочу видеть этого.
Конечно, я увидел это. Мне еще не раз придется возвращаться в Лиму, не раз бывать в ней на протяжении следующего десятилетия, изучать ее музеи, колониальные гостиницы и другие прелести, но я всегда буду вспоминать этот город таким, каким увидел его в то утро с воздуха, когда солнце повисло над горизонтом, словно прекрасный оранжевый шар; его лучи, как сквозь фильтр, пробивались сквозь смесь морского тумана и смога, окутавших столицу Перу изморосью цвета влажного пепла.
Куско захватывал дыхание — в буквальном смысле слова. Высокогорного воздуха, холодного, свежего, сверкающего, не хватало так, как может не хватать самого необходимого. Я прикрыл глаза от солнца; резкие контрасты света и тени поделили склоны гор и черепичные крыши испанских домов. Я позвал такси и поехал в город.
Существует легенда о том, как Манко Канак — первый Инка, «сын Солнца», рожденный из вод озера Титикака, верховный правитель индейцев кечуа, — достигнув совершеннолетня, собрал своих братьев и отправился «к горе, из-за которой восходит Солнце». Он взял с собой золотой жезл. Достигнув этой долины между четырьмя большими горами, вершины которых увенчивали снежные шапки, он воткнул свой жезл в землю — но жезл исчез. Это было священное место, Куско, или «пуп Земли», и здесь он основал свою столицу. Происходило это около 1200 года. Его наследники завоевали большую часть Перу и Боливии.
Девятый Инка, Пачакути, расширил территорию на севере до Эквадора, а на юге — до Аргентины; к тому времени, когда пришли испанцы, империя инков представляла собой величайшее царство, когда-либо существовавшее в Западном полушарии.
Центром этой империи был Куско, крупнейший из городов Южной и Северной Америки, удивительная столица, выстроенная в форме ягуара, где русла рек Санфи и Туллумайо были изменены и направлены вдоль вымощенных камнем улиц. Это был город огромных храмов и крепостей, технических и архитектурных шедевров, ничего подобного которым нет во всей американской античности. Склоны холмов, окружавших эту отдаленную от мира долину, были застроены в виде террас, что делало город похожим на гнездо.
Капитан Франциско Писарро вошел в Куско в 1533 году. К этому времени европейцы уже «открыли» свой Новый Свет, и оспа вместе с обычным насморком распространялись быстрее, чем эпидемия оккупации. Писарро посадил в качестве марионеточного правителя знатного юношу но имени Манко, но тот бежал из столицы и поднял стотысячную армию, которая обложила испанцев в Куско. Последняя великая битва в истории испанского завоевания Перу произошла при Саксайхуамане — «голове» ягуарообразного города. Одетые в броню мужчины, верхом на конях и со стальными мечами в руках, к тому же владевшие огнестрельным оружием, победили мужчин, вооруженных дубинками, рогатками, копьями и стрелами. В итоге вся империя со всеми подданными и с невообразимыми богатствами попала в руки сравнительно небольшой группы испанских солдат, а Манко бежал в Анды, куда никто не мог пройти, в тайное святилище и крепость Вилканампу.

11 февраля
Весь день шатался по Куско. Сейчас сижу за маленьким письменным столиком у открытого окна в своем номере. Небольшая уютная гостиница, дворик с колоннами, фонтан, бугенвиллея, украшения. Колониальная Латинская Америка.
Где-то идет фиеста, вместе с ночной нрохладой в окно залетает музыка. Это волшебный город. Настоящий памятник истории Латинской Америки.
Например, Пласа де Армас. Восхитительно. Реют флаги. Здесь было сердце города инков. Сейчас это классическая испанская площадь, окруженная торговыми пассажами колониального стиля. Есть кафедральный собор, церкви Езус Марии и Эль Триунфо, а также Ла Кампанья. Все они построены па фундаментах из крупных каменных блоков; испанцы разрушали храмы и дворцы инков и использовали обломки для своих католических культовых сооружений. Целая стена дворца великого Иачакутека служит теперь стеной кафе «Рим». Я там обедал.
Основанием церкви Санто Доминго служит Коринача — «золотой двор», храм инков, идеально ровные стены которого были когда-то покрыты золотом. Удивительно.
Забавно, Соединенные Штаты находятся, кажется, на расстоянии световых лет отсюда. Здесь можпо подумать о переменах. Если можешь себе это позволить. Если над тобой не висит расписание, которое надо соблюдать, или твой график велит тебе сидеть здесь, а не спешить к новому месту твоего пребывания…
Другое время. Жизнь движется в другом темпе. Есть время усваивать. Уединен, защищен. Не от природы: земля, природа здесь присутствует всюду и явно, начиная от чисто побеленных саманных построек под черепицей из красной глины и грубо отесанных балок и кончая фруктами и овощами, еще грязными от земли, камнями, вереницей гор, окруживших долину, террасами на склонах и снежными вершинами.
Природа топко зашифрована в мужских и женских шляпах, прикрывающих глаза от солнца, которое бьет прямо по ним, сверкает над городом, не затуманенное отходами цивилизации. Это и вправду замечательно. И совершенно реально. Реальное место па Земле, населенное людьми, а не сооружениями из бетона, стали и асфальта. Город, живущий среди природы, но не вытеснивший ее.
Я нахожусь здесь, потому что Анды — это Гималаи Южной Америки, а Куско — это их Катманду. Это центр моего путешествия. Отсюда я могу направиться в джунгли — но лучше я попробую сначала кое-что разузнать. Я мог бы поехать в Иквитос, где проводила свои исследования Марлин Добкин де Риос, но, кажется, я этого не сделаю. В Мехико я обнаружил, что существует особая субкультура курандерос — своего рода система, или сеть слухов; словом, я начну с рынка, я поспрашиваю. Завтра.
Рынок расположен вдоль стены, выстроенной еще инками, а сейчас соединяющей две из 360 церквей Куско. Латиноамериканские рынки практически одинаковы всюду от Мексики до Чили. Мощенными булыжником пешеходными улочками вы ходите по лабиринту, закрытому от солнца зонтиками или полотном на распорках; здесь самые яркие цвета природы расставлены в виде пирамид или переполняют деревянные клети, отполированные до блеска за многие годы службы.
Красные: томаты, яблоки, говяжьи туши, розовая свинина, нарезанные арбузы, перец различных видов; желтые: папайя, цветки тыквы, лимоны и грейпфруты, привезенные из долины, бананы, желтый перец; оранжевые: тыквы пепо и обыкновенные, манго, морковь, перец оранжевый; лиловые: капуста и баклажаны; пятнистые плоды хлебного дерева; желтые в коричневых пятнах, словно шкура леопарда, гранаты. Есть и серые цвета — соленая рыба, мешки с зерном. Небольшие холмы семян канихуа, квиноа, кукурузы, пшеницы, ячменя насыпаны на джутовых подстилках или циновках из пальмовых листьев на каменных тротуарах, а прямо под ногами — собаки, цыплята, хозяйственные товары, жестяная и деревянная посуда, пастельных тонов болсас—нейлоновые базарные сетки с пластиковыми ручками, керамические кувшины, а также изделия древних инков, воспроизведенные в банальной глине.
Гордые и страстные продавцы поют, кричат, восхваляют свою продукцию, соблазняют покупателей спелостью, крепостью, нежностью, свежестью фруктов, овощей, мяса, птицы. Что вы хотите купить? Вот! Посмотрите, что я привез для вас! Посмотрите, какой цвет, потрогайте, какой он спелый и мягкий! А душистый, сочный, вы только попробуйте! Сколько вам? И летает металлическая чашка видавших виды весов, мечется стрелка. Medio kio И всего два soes!
Я купил раскрашенную во все цвета радуги болсу и стал проталкиваться через массу домохозяек, кухарок, голодных индейцев и школьников с широко раскрытыми глазами. Я покупал себе то свежую сладкую булочку, то банан, пил смешанный сок манго и папайи возле мокрого покрытого, линолеумом прилавка.
Па самом краю рынка на плетеной подстилке у тротуара сидела, поджав ноги, сухая сморщенная старуха. Это была травница, местный народный аптекарь. Полоски коры, кусочки высушенных морских водорослей, сухие листья, крошечные холмики серы, хинина и других порошков и семян — все это было аккуратно разложено перед ней. Глаза ее напоминали кратеры, их дьявольский взгляд вполне соответствовал профессии.
— cTutacama ninachu?
Что она сказала? Я улыбнулся ей в глаза:
— Извините, сеньора?
— сTutacama? LMunacqukho fortunacquata?
Кечуа. Язык индейцев. Я уже слышал на рынке эту отрывистую гортанную речь, но большей частью торговцы разговаривали по-испански. Старуха засунула руку в складки своей шерстяной юбки и протянула мне на ладони три листика. Даже грубая кожа ладони была вся в морщинах.
— cFortiinacqma?
— Она спрашивает, не хотите ли вы, чтобы она предсказала вам судьбу?
Это испанский. Голос справа. Я обернулся и увидел юношу лет восемнадцати-двадцати. Белая рубашка, синие морские брюки, под мышкой несколько книг. Плоское индейское лицо на две половины разделял длинный нос с горбинкой, начинавшийся высоко на лбу. Юноша улыбался:
— Она не говорит по-испански; только кечуа. Хотите знать вашу судьбу?
— Да. Спасибо.
Он ухмыльнулся и кивнул старухе. Она подула на листья, так чтобы они упали на подстилку. Она лишь мельком взглянула на них, после чего, не сводя с меня глаз, протарахтела что-то на кечуа.
— Гм… — Юноша потрогал указательным пальцем свой нос и перевел:
— Вы сейчас в поиске. Вы ищете что-то, что спасет вам жизнь.
Она кивнула, а затем добавила кульминационную фразу. Он опять ухмыльнулся.
— Оно убьет вас, если вы его не найдете, и может убить, если найдете.
Это мне понравилось.
— Вы что-то ищете? — спросил юноша.
— Я ищу целителя, хорошего curandero, — сказал я.
— Вы больны?
— Нет. Но мне нужно встретить целителя. Хорошего. Как вы думаете, она знает кого-нибудь?
— Она скажет вам, что она и есть хороший целитель.
— Если бы это было так, она не сидела бы на базаре со своим зельем.
— Это верно, — сказал он. — Я думаю, хорошие целители есть. Но если вы не больны… Вы турист?
— Нет. Я из университета в Соединенных Штатах. — Я вытащил из кармана несколько soes и с поклоном и улыбкой дал их старухе.
— Из университета! Вы студент?
— Нет, я уже фактически преподаватель. Занимаюсь психологией.
Он медленно покачал головой сверху вниз, как будто понял что-то важное.
— У нас тоже университет. Я студент. А вам нужно встретиться с профессором Моралесом!
Национальный университет Сан Антошго Абад дель Куско расположен в тунике между двумя горами сразу за чертой города. Я увидел невыразительный комплекс старых трехэтажных бетонных зданий, окна с жалюзи, которые считались современными в 1940 году; университет был основан в 1692 году. Мой юный друг на рынке забыл упомянуть, что университет бастует и вряд ли там кто-нибудь есть, хотя, кажется, был понедельник.
Факультет философии находился в конце унылого серого коридора. Розовая карточка три на пять дюймов, приклеенная к двери, сообщала, что класс проф. Моралеса собирается в кафетерии. Почему кафетерий был открыт и работал во время забастовки, для меня навсегда останется загадкой. Я воспринял ее как одну из тайн Латинской Америки, где вещи редко бывают такими, какими кажугся, и еще реже — какими они должны быть.
Когда я нашел кафетерий в цокольном этаже главного корпуса, студенты профессора Моралеса уже расходились. Человек, которого я искал, стоял возле стола в центре комнаты, засунув руки глубоко в карманы брюк. Голова его была наклонена; кивая, он слушал молодого студента-индейца, который стоял рядом с ним.
Это был невысокий, не более пяти футов и шести дюймов, но и не худощавый человек. Хорошее, крепкое сложение маскировал костюм в тонкую полоску, вышедший из моды в 1945 году и потерявший свой вид ненамного позже. Прямые седые волосы были расчесаны на пробор и откинуты назад, глаза прятались под черными густыми бровями.
Он вынул руку из кармана, ободряющим движением положил ее на плечо студента и что-то сказал; юное лицо засняло. Студент сдержанно и неумело поклонился и присоединился к девушке, которая ожидала его у двери.
— Профессор Моралес?
— Слушаю вас.
Я представился. По мере того как я называл свои достижения, отнюдь не исключительные по стандартам США, брови его ползли вверх и он начал оглядываться, как бы недоумевая, что же такое может мне понадобиться в этом университете. Я упомянул о своей работе с мексиканскими целителями и рассказал о желании изучить применение аяхуаски и традиции примитивного целительства у перуанских шаманов. Я сказал, что нуждаюсь в совете.
— Я простой учитель философии, — сказал он. — Вам следует ехать в Лиму. Там есть музей антропологии.
Дело шло к тупику.
— Я слышал о нем, — соврал я. — Но я психолог, врач. Я хочу найти аяхуаскеро и изучить его способ лечения из первых рук. Я хочу написать об этом.
— Написать?
— В моей докторской диссертации.
Его взгляд заскользил от моего лица вниз, по рубашке, по ремню сумки, висевшей на плече, задержался на сумке, а затем продолжил свой путь по брюкам и до туристских ботинок. После этого он поднял глаза и остановил их где-то на моем лбу. Его глаза что-то напоминали мне, но я никак не мог вспомнить что.
— Почему вы пришли ко мне?
— Мне говорили, что вы кое-что знаете. Его лицо озарилось красивой улыбкой.
— Где же это вам говорили?
— На рынке.
— На рынке! Там известно только мое умение торговаться с продавцами фруктов. — Он нахмурился. В его голосе появился оттенок подозрения. — Вы говорите на кечуа?
— Нет. Я пытался объясниться с торговкой травами. Мне помог молодой человек. Это он назвал ваше имя. Он сказал, что вы что-то знаете о курандерос.
Кивком головы он дал понять, что ему все ясно.
— Конечно, один из моих студентов. Любезно было с его стороны помочь иностранцу-путешественнику.
Он затолкал в рукав высунувшуюся манжету рубашки и взглянул на часы, старый «Таймекс».
— Не хотите ли выпить чашечку кофе?

*3*

Опыт—это название, которое люди дают своим ошибкам.
Оскар Уайлд

— Итак. — Профессор Моралес поднял крышку сахарницы и сунул ложку в горку крупнозернистого неочищенного сахара. — Вы хотите приобрести опыт или послужить опыту?
— Простите?
— С аяхуаской.
— Я не понимаю.
— Как вам объяснить… — Он держал ложку с сахаром над маслянистой поверхностью кофе. — Вы причащались когда-нибудь?
— Профессор…
— Да, я об евхаристии. Освященные хлеб и вино в католической религии. Тело и кровь Христа. Пробовали?
— Да.
— Вы католик?
— Нет.
Я все смотрел на ложку, застывшую в его руке.
— Но вы стояли на коленях перед алтарем?
— Да.
— Ну вот. Вы взяли облатку на язык, и она прилипла к нёбу и по вкусу напоминала картон, а вино было дешевое и сладенькое.
— Да, — рассмеялся я.
— Вы делали это, но все же вы не католик. Вы имеете опыт Святого Причастия, но вы не причащены.
Он стал осторожно погружать ложку в кофе. Жидкость просачивалась в сахар по краям ложки, маленький холмик постепенно насыщался и темнел.
— Опыт вместо службы опыту.
Он наклонил ложку, и густой сахарный сироп потек в кофе.
— Ритуал не послужил вам, потому что вы не служили ритуалу. Это вопрос намерений.
Я улыбнулс&heip;

3 комментария  

0
Елена

Итересная книга) но интерес к ней зависит от того что вы ищите, если вас интересуют духовные поиски себя и опыт обстрактного, то это сюда)

0
Валерий

Неопределенно

0
Валерий

Начало захватывает.

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →