Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Голодный волк съедает около 10 кг мяса.

Еще   [X]

 0 

Украина и Речь Посполитая в первой половине XVII в. (Безьев Дмитрий)

Монография посвящена исследованию истории Украины и Речи Посполитой в первой половине XVII в., периоду, непосредственно предшествующему выступлению под руководством Богдана Хмельницкого, известного в советской историографии как «Освободительная война украинского народа». В данной работе рассматриваются закономерности развития социумов Речи Посполитой и Украины как особой части этого государства; формируемый этими социумами аппарат государственного управления; системы политических взглядов и представлений различных общественных групп населения в период первой половины XVII в.; феномен «сарматизма» в культуре шляхты польско-литовского государства; процесс формирования мировоззрения и самосознания собственно украинского народа и, особенно, его политической элиты на протяжении указанного в названии работы периода времени; отношение правительства России к событиям на Украине, его реакция на известие о выступлении казаков под руководством Богдана Хмельницкого в 1648 г. Большое внимание автор уделяет анализу историографии «Украинского вопроса», причем отечественная историография рассматривается в ее развитии.

Год издания: 2012

Цена: 250 руб.



С книгой «Украина и Речь Посполитая в первой половине XVII в.» также читают:

Предпросмотр книги «Украина и Речь Посполитая в первой половине XVII в.»

Украина и Речь Посполитая в первой половине XVII в.

   Монография посвящена исследованию истории Украины и Речи Посполитой в первой половине XVII в., периоду, непосредственно предшествующему выступлению под руководством Богдана Хмельницкого, известного в советской историографии как «Освободительная война украинского народа». В данной работе рассматриваются закономерности развития социумов Речи Посполитой и Украины как особой части этого государства; формируемый этими социумами аппарат государственного управления; системы политических взглядов и представлений различных общественных групп населения в период первой половины XVII в.; феномен «сарматизма» в культуре шляхты польско-литовского государства; процесс формирования мировоззрения и самосознания собственно украинского народа и, особенно, его политической элиты на протяжении указанного в названии работы периода времени; отношение правительства России к событиям на Украине, его реакция на известие о выступлении казаков под руководством Богдана Хмельницкого в 1648 г. Большое внимание автор уделяет анализу историографии «Украинского вопроса», причем отечественная историография рассматривается в ее развитии.


Дмитрий Анатольевич Безьев Украина и Речь Посполитая в первой половине XVII в. Монография

   © Д. А. Безьев, 2012
   © Издательство «Прометей», 2012
* * *
   Александру Васильевичу Синичкину посвящается эта книга.
   Автор выражает глубокую признательность к. и. н. Кириллу Рудольфовичу Конюхову (МПГУ), без внимательного руководства которого эта работа не могла бы быть написана. Также автор обязан поблагодарить д. и. н. Дмитрия Олеговича Чуракова (МПГУ), который был более чем снисходителен в оценке данного произведения, чем очень ободрил его создателя. Особую благодарность автор выражает Ольге Викторовне Тимофеевой, любезно предоставившей переводы ряда материалов с польского языка для этой работы.

Введение

   Минуло несколько лет, как практически незаметно для широких слоев общественности двух, теперь уже независимых и суверенных государств, прошел трехсотпятидесятилетний юбилей Переяславской рады, «воссоединения Украины с Россией», то есть перехода гетмана Богдана (Зиновия) Хмельницкого со старшиною и населением Переяслава и окружающих его сел (именно они участвовали в раде) «под высокую царскую руку» Алексея Михайловича, царя Московского. У многих из нас в России эта дата вызовет разве что горькие воспоминания о былом могуществе Советского Союза, а до него – Российской империи, о былой «нерушимой дружбе народов СССР», в первую очередь – трех братских славянских народов, об отсутствии границ с таможнями на пути в Крым, об единой денежной системе, да и много еще других воспоминаний и невеселых мыслей придет в голову российскому гражданину в связи с этим юбилеем. На Украине юбилейная дата тоже прошла малозаметно по множеству причин. Ни на Украине, ни в России не случилось широкого издания исторических трудов по случаю этого события трехсотпятидесятилетней давности. Совсем не то было пятьдесят лет назад. Конечно, к 300-летию «воссоединения» издали книги идеологически выверенные, но не только же «Тезисы о трехсотлетии воссоединения Украины с Россией (1654–1954)» ЦК КПСС. А с тех пор по данной теме, по истории Украины вообще, опубликовано до обидного мало (а ведь такая большая республика бывшего СССР, а теперь еще и независимое государство с пятидесятимиллионным населением). Правда, издали в последние годы ранее почти запрещенных авторов конца XIX – начала XX вв., так называемых «украинских националистов» (например, «Иллюстрированную историю Украины» М. С. Грушевского, переиздали многие работы Н. И. Костомарова), но это уже совсем классика. Из нынешнего поколения отечественных российских историков тему Украины XVI и XVII вв. разрабатывают едва ли не только лишь М. В. Дмитриев и Б. Н. Флоря, хотя издается много непрофессиональных работ. Может быть, прошедший юбилей пробудит интерес к позднесредневековой истории украинского народа у отечественного исторического сообщества. Все же Украинская республика теперь наш западный сосед, а нового воссоединения в рамках СНГ не предвидится, хотя некоторыми политологами разрабатываются проекты разного рода объединения хотя бы части республик бывшего Советского Союза, «в их ряду и различные варианты евразийского типа… Но “развод” с Украиной не предусматривается ни в одном из этих проектов»[1]. На мой взгляд, составление такого рода проектов – напрасный труд. А для того, чтобы в этом убедиться, необходимо обратиться в том числе и к событиям, происходившим в восточной части Речи Посполитой в первой половине XVII в., результатом которых и явилось присоединение Левобережной части Украины к Московскому государству. Олег Рафальский по этому поводу пишет: «Как видим, перипетии 1654 г. имеют свой отголосок и в современную эпоху. А поэтому обращение к тем отдаленным от нас временам остается до сих пор актуальным. Накопленный в последнее время источниковый материал, новые подходы исследователей, которые обязательно следует учитывать (не забывая о заделе предшественников), а, главное, возможность высказывать свои мысли и гипотезы в условиях независимого существования Украины и России позволяют еще раз обратиться к важнейшей для воссоздания подлинной истории теме. На мой взгляд, сегодня необходима более углубленная и реалистичная реконструкция всех исторических деталей, связанных с самим актом заключения Переяславского договора»[2]. Для понимания происходящих ныне на Украине процессов необходимо обратиться к самым истокам украинской государственности, ее зачаткам в середине XVII в., к тому наиболее длительному периоду, «когда Украина имела суверенитет (хотя в известной степени и ограниченный)» и который «приходится на времена гетманства Богдана Хмельницкого»[3]. Необходимо максимально, насколько это, вообще, достижимо, воспроизвести ситуацию, сложившуюся в Речи Посполитой в целом, и в ее восточной части в особенности, в ее политическом, экономическом, социальном и религиозном аспектах, во время, предшествующее началу Освободительной войны украинского народа под предводительством Богдана (Зиновия) Хмельницкого. Попытаться выяснить стремления и чаяния различных социальных групп населения Украины в то время, истинные воззрения политического класса тогдашнего украинского общества, взаимоотношения казачества с правящим классом Речи Посполитой, их отношения с правительствами сопредельных государств и т. д. и т. п. Без постановки этих проблем и ответов на них мы не сможем отойти, наконец, от старых идеологических схем и штампов о Воссоединении Украины с Россией в одном государстве «как вольного с вольным, как равного с равным», в котором воплотилась вековечная мечта двух братских славянских народов. Как будто народ составляет единое целое, и различные общественные группы, входящие в него, не имеют своих собственных, часто противоположных, интересов, причем интересы эти могут быстро изменяться. Случается, конечно, единение всего народа, но бывает это, как правило, только перед лицом внешней угрозы или на религиозной основе.
   Предварительно оговорим, что в данной работе пары терминов Украина и Малороссия, украинцы и малороссы (народ руський) будут считаться синонимами: эти пары терминов в работах историков разного времени и ориентации, по сути, обозначают одну территорию или одно и тоже население, соответственно.
   Отечественная историография, посвященная вопросу Освободительной войны украинского народа 1648–1654 гг., а тем более периоду, ей предшествующему, не слишком обширна, хотя каждый историк, писавший фундаментальную работу по истории XVII в., или учебное пособие, охватывающее тот же период, волей-неволей касался этой, на самом деле крайне щекотливой и, я бы сказал, деликатной темы. Отечественная историческая наука, по большому счету, берет свое начало в 10–20-е гг. XIX в. Обычно ее становление связывают с именем Карамзина. К этому времени, как казалось, был благополучно разрешен не только «Украинский вопрос», но и «вопрос Польский», и не только восточнославянские народы, но и, по большей части, самый мощный из западнославянских народов, еще недавно имевший собственное государство, границы которого еще сто лет назад простирались «от можа до можа», соединились под сенью двуглавого орла Российской империи. Империя казалась незыблемой, успехи ее внешней политики последних двухсот лет – очевидными. В то же время история Речи Посполитой, некогда объединявшей несколько больших и не очень больших народов (собственно поляков, малороссов, белорусов, литовцев, латышей, частично даже эстонцев, восточно-прусских немцев (последних, правда, на правах полузависимого герцогства)), потеряла актуальность и, по словам поэта, «давнишний спор славян между собою» был окончательно разрешен в пользу Российской империи, создателем которой был великорусский народ и его правящая элита. История перехода Малороссии из Речи Посполитой в состав Московского государства служила живым примером для подтверждения могущества этого государства, проистекающего из правильного его устройства как централизованной монархии, в отличие от аристократической, анархической польской республики, имевшей только внешние атрибуты монархии, но, по существу, таковой не являвшейся. Кроме того, историческая наука в то время ставила перед собой задачу реконструкции подлинных событий, не вдаваясь слишком усердно в попытки анализа, так сказать, всего многообразия факторов, действовавших в конкретное время и приведших к тому результату, который виден на поверхности и для всех очевиден. Такой подход характерен и для наших «ранних» классиков. Кроме того, разбирая и анализируя произведения историков, живших до нас, следует учитывать то, что они люди своей эпохи, что в виду, как я уже сказал, щекотливости темы над ними довлела цензура (в разные периоды времени ее ограничения были либо сильнее, либо слабее, а установки различались). Следует учитывать и то, что историки прошлого не знали точно, как будут развиваться события в будущем и к какому положению вещей приведет исторический процесс. В самом деле, вряд ли могли предполагать классики XIX в., под которыми я подразумеваю Н. М. Карамзина и С. М. Соловьева, что польская государственность будет восстановлена уже во втором десятилетии XX в., а в 1991 г. Украина обретет государственную независимость. Правда борьба поляков за независимость в тех или иных формах велась все время отсутствия собственного государства. А вот отделение Украины от России было, по большому счету, невозможно предвидеть. Поэтому современному историку, имея «на руках» готовый результат исторического процесса, вероятно, даже проще разобраться в хитросплетениях «украинского вопроса» середины XVII века, чем его предшественникам. Имеет значение и практическое отсутствие цензуры в настоящее время.
   Дореволюционная российская историография «Украинского вопроса». Но вернемся, собственно, к отечественной историографии, а именно – к классикам XIX в. Подробнее остановимся на сочинениях С. М. Соловьева – представителя «государственнической» школы в отечественной историографии.
   Эти произведения написаны с явным стремлением автора дать как можно более подробную картину реально происходивших событий, отличаются большой детальностью описания. Особенно подробно автор описывает перипетии дипломатических переговоров. Собственно положению Малороссии в составе Речи Посполитой посвящена первая глава десятого тома его сочинений. В ней автор касается, в первую очередь, религиозного вопроса. Он подробно останавливается на идейных и материальных предпосылках Унии 1596 г., приводит доводы иезуита Петра Скарги в пользу латинского вероисповедания и его программу Унии, данную им в книге «О единстве Церкви Божией и о греческом от сего единства отступлении». Далее С. М. Соловьев подробно останавливается на состоянии православных епархий в Малороссии (или, как он ее называет, – в Западной России). Особо подчеркивает непригодность высшей иерархии, назначенной польским государством из светской аристократии «из желания наградить не заслуги, оказанные церкви, но заслуги, оказанные государству только»[4]. «Отсюда ослабление дисциплины церковной, падение нравственности низшего духовенства, упадок просвещения»[5]. Также автор останавливается на важности просветительской деятельности братств и части православной аристократии во главе с князем Константином Острожским. Далее С. М. Соловьев подробно описывает перипетии принятия большей частью православной иерархии Брестской унии, положение православного населения после ее принятия. Коротко останавливается автор на истории малороссийского казачества, сравнивая его положение с Донским российским. «В московском государстве козаки воспользовались смутою и, чтоб удобнее бороться с государством, выставили знамена мнимых сыновей и внуков Иоанна Четвертого; но здесь с окончанием смуты кончилось и царство козацкое. Иначе было в государстве Польском: здесь козаки, ратуя за свои интересы с государством, могли благодаря унии связать свое дело с делом священным, народным, выставить религиозное знамя»[6]. Будучи государственником, С. М. Соловьев вообще не жалует казаков, считая их антигосударственным, вредным элементом. Описывает он и восстания казаков против властей Речи Посполитой в 20–30-х гг. XVII в.
   Третья глава десятого тома посвящена собственно Освободительной войне украинского народа, начиная с конфликта Богдана Хмельницкого с подстаростой Чигиринским Чаплинским, жалобами Хмельницкого «со товарищи» на произвол местных властей и вообще на положение казачества. Автор приводит переписку Хмельницкого с Адамом Киселем, письмо Б. Хмельницкого к уже умершему к тому времени королю Владиславу Четвертому, переписку Хмельницкого с порубежными российскими воеводами, цитирует и другие дипломатические источники. Весьма подробно описывает ход военных действий и резню шляхты и еврейства «гайдамацкими загонами».
   В конце XIX в. в отечественной исторической науке сформировалось течение, представителей которого именуют «поздними государственниками». Ярчайшим представителем данного направления является В. О. Ключевский. Философской основой его работ является позитивизм. Как и другие историки той эпохи, он оставил после себя труд, охватывающий весь период отечественной истории: фундаментальный и многотомный «Курс лекций по русской истории», носящий также описательный характер. Тем не менее, он, пожалуй, едва ли не первый из отечественных историков, кто пытался произвести анализ социально-экономических отношений, складывающихся в обществе на разных этапах его развития, проследить причинно-следственные связи явлений отечественной истории. В значительной степени эти наблюдения не потеряли своей научной значимости и в наше время. Украинско-польскому вопросу середины XVII в. посвящены 45 и 46 лекции его курса.
   Особое влияние В. О. Ключевский уделяет нравственному характеру казачества как особого сословия феодального польского государства, указывая на причины формирования его нравственного облика и миропонимания: «Международное положение Малороссии деморализовало эту сбродную бродячую массу, мешало зародиться в ней гражданскому чувству.
   На соседние страны, на Крым, Турцию, Молдавию, даже Москву казаки привыкли смотреть, как на предмет добычи, как на “казацкий хлеб”. Этот взгляд они стали переносить и на свое государство с тех пор, как на юго-восточной его окраине начало водворяться панское и шляхетское землевладение со своим крепостным правом»[7].
   Касаясь вопроса о религиозности казачества, В. О. Ключевский пишет, давая одновременно характеристику малороссийской церковной иерархии конца XVI в., буквально следующее: «Мысль, что он православный, была для казака смутным воспоминанием детства или отвлеченной идеей, ни к чему не обязывавшей и ни на что не пригодной в казачьей жизни. Во время войн они обращались с русскими и их храмами нисколько не лучше, чем с татарами, и хуже, чем татары»[8].
   «Казак оставался без всякого нравственного содержания. В Речи Посполитой едва ли был другой класс, стоявший на более низком уровне нравственного и гражданского развития: разве только высшая иерархия малороссийской церкви перед церковной унией могла потягаться с казачеством в одичании. В своей Украине при крайне тугом мышлении оно еще не привыкло видеть отечество»[9].
   Обращая внимание, как и С. М. Соловьев, на тот факт, что в Малороссийском обществе именно казачество стало оплотом, охраной православию, В. О. Ключевский писал: «И вот этой продажной сабле без Бога и отечества обстоятельства навязали религиозно-национальное знамя, судили высокую роль стать оплотом западнорусского православия»[10].
   В. О. Ключевский тонко подметил, как произошло изменение идеологической подоплеки казацких восстаний с начала XVII в.: «Интересы этих четырех классов (духовенства, мещанства, крестьянства и казачества) были разные, но это различие забывалось при встрече с общим врагом. Церковная уния не объединила этих классов, но дала новый стимул их совместной борьбе и помогла им лучше понимать друг друга: и казаку, и холопу легко было растолковать, что церковная уния – это союз ляшского короля, пана, ксендза и их общего агента жида, против русского Бога, которого обязан защищать каждый русский»[11].
   Также В. О. Ключевский очень выразительно представляет нам всю сложность и запутанность социальных противоречий, сложившихся в Малороссии к 40-м гг. XVII в. Ведь там сосуществовало две церкви восточного обряда – Православная и Униатская, присутствовала Римско-Католическая церковь, проживало большое количество евреев, исповедующих иудаизм. Высшее сословие делилось на магнатов, среднюю и мелкую шляхту, причем часть шляхты исповедовала католицизм Римского образца, часть принадлежала к униатской церкви, часть (особенно мелкая шляхта) к православию. Казацкая старшина экономически сравнялась со шляхтой, но не имела ее прав и привилегий. Крестьянство и мещанство испытывали сильный экономический, социальный, часто и религиозный гнет и т. д. и т. п. [12].
   В. О. Ключевский обозначает и еще одну проблему – проблему социального расслоения самого казачества: «Отважная казацкая сабля и изворотливый дипломат, Богдан был заурядный политический ум. <…> Но он не устранил и даже не ослабил той роковой социальной розни, хотя ее и чуял, какая таилась в самой казацкой среде, завелась до него и резко проявилась тотчас после него: это – вражда казацкой старшины с рядовым казачеством, «городовой и запорожской чернью», как тогда называли ее на Украйне»[13].
   Итак, В. О. Ключевский акцентирует внимание своих читателей на следующих проблемах истории Малороссии начала – середины XVII в.:
   1. Проблема невписанности казацкого сословия в социальную структуру феодального общества Речи Посполитой.
   2. Проблема, вернее, тот парадокс, что при крайней неразвитости религиозного сознания, казачество после церковной Унии 1596 г. становится оплотом и вооруженной защитой православия в Малороссии.
   3. Проблема крайней запутанности социальных, национальных и религиозных отношений в Малороссии XVII в.
   4. Проблема социальной неоднородности самого казачества и, соответственно, разницы в политической ориентации составляющих его частей. В традиции исторических работ того времени автор лишь намечает эти проблемы, предоставляя историкам последующих поколений разбираться в их деталях и производить подробный их разбор и анализ.
   Ученик и преемник В. О. Ключевского М. К. Любавский, которого мы также отнесем к тому же направлению в отечественной историографии, в 1917 г. опубликовал свою работу «История Западных славян», в которой дает подробное описание политической системы Речи Посполитой, ее сеймовой системы, прав и привилегий шляхетского сословия, его имущественного расслоения в XVII в., положения религиозных меньшинств на разных этапах истории Речи Посполитой и т. д. О социально-политической обстановке в первой половине XVII в. М. К. Любавский говорит так: «Невежество и деморализация шляхты, ее религиозная нетерпимость обрушивалась всей тяжестью на холопа, находившегося в подчинении у шляхты, и делали его положение по временам нестерпимым. Холоп искал выхода из этого положения, уходя в казачество. Когда же шляхта захотела пресечь для него этот выход и прибрать к своим рукам и казачество, последовал ряд восстаний казаков и хлопов, которые потрясли до основания Речь Посполитую и стоили ей крупных территориальных потерь (отпадение Малороссии)»[14].
   Определенный интерес представляет работа профессора П. Жуковича «Сеймовая борьба православного Западнорусского дворянства с церковной унией (с 1609 года)». Мне удалось посмотреть пятый выпуск этой работы, выходившей частями. Этот выпуск (том) охватывает период времени с 1625 по 1629 гг., издан в 1910 г. В этой работе, насыщенной выдержками из источников (в основном хранившихся в отделе рукописей Императорской Публичной библиотеки в Петербурге), особое внимание уделяется истории организации противоказацких комиссий польским правительством. В частности, в данном томе подробно дана история создания и действия такой комиссии 1625 г.
   В данной работе приведены выдержки из инструкции короля Сигизмунда Третьего для комиссии 1625 г. П. Жукович особо обращает внимание на то, что данный документ не оставлял без внимания и религиозную сторону казацкого вопроса. «Комиссарам рекомендовалось добиться того, чтобы казаки «не вдавались в духовные обряды, чтобы они перестали поддерживать людей, под предлогом духовенства ведущих интриги с чужеземцами, самовольно узурпирующих себе титул владыки вопреки королевской воле и назначению». Комиссарам, таким образом, рекомендовалось отвлечь казаков от защиты ими православия вообще и возстановленной патриархом Феофаном православной иерархии в частности»[15].
   Автор особо обращает внимание на состав участников антиказацкой вооруженной комиссии 1625 г. «В составе собравшихся к Конецпольскому южнорусских землевладельцев были и православные по вере. Таковы, например, киевский подкоморий Стефан Немирич, киевский хорунжий Федор Елец, киевский чашник Филипп Стрибл. <…> Могущественные материальные интересы сплотили их во едино. Дружный союз польской военно-правительственной силы с местными силами и сокрушил под Куруковым озером запорожскую (по своему происхождению в преобладающей массе крестьянскую) рать»[16].
   Далее автор дает подробное описание того, как проходил сейм 1626 г. Король просил денег на войну со Швецией и жалованье войскам, участвовавшим в экспедиции против казаков. Шляхта же была озабочена только одним – сохранением и укреплением своих сословных привилегий за счет дальнейшего ослабления королевской власти, что и отразилось в речи маршалка Посольской избы: «Для поляков, как свободного народа, – говорил он, – не может быть ничего дороже свободы, приобретенной кровавыми заслугами их предков, передаваемой потомству, как святыня, с рук на руки. В заключение речи он выражал надежду получить вскоре в печатных сеймовых конституциях новое подтверждение этой свободы»[17].
   В числе десяти требований сейма к королю значилось и требование об «успокоении греческой религии»: «…Просим его королевскую милость, чтобы он на этом сейме благоволил изыскать меры и средства, которыми бы это дело наконец основательно можно было бы успокоить. А братьям нашим той религии осталось бы нерушимо при своих древних правах и привилегиях, нарушением которых они и то считают, что теперь недавно холмское епископство дано простолюдину (plebeio), и что пинским владыкою состоит также простолюдин»[18]. Сам автор комментирует это требование так: «Требование об успокоении греческой религии изложено было очень неопределенно земскими послами 1626 года. <…> Только предположительно <…> можно допустить, что православные земские послы на сейме 1626 года добивались по прежнему правительственного признания возстановленной патриархом Феофаном высшей православной иерархии. Впрочем и на предыдущих сеймах православные шляхтичи-послы всегда избегали требовать прямо и открыто ея признания, считаясь с фактом возникновения ея без королевского разрешения и отдавая дань тогдашним обще-шляхетским взглядам на епископские кафедры, как на королевские бенефиции. Что православные земские послы были в этом отношении до мозга костей шляхтичами, ярким свидетельством этого служит вышеприведенное окончание требования об успокоении греческой религии. В нем земские послы, по желанию, без сомнения православных послов, жалуются королю не на то, что холмская и пинская епископския кафедры заняты епископами-униатами, а на то, что они заняты епископами нешляхетского происхождения»[19].
   Король же, как и на сеймах 1623 и 1625 гг., предложил созвать общий объединительный униатско-православный синод, на котором и решить эту религиозную проблему, а он, Сигизмунд Третий, это общее решение утвердит. Такое решение короля не устраивало православных шляхтичей и православное духовенство, просивших о том, чтобы их права и привилегии были подтверждены сеймовой конституцией и королем.
   Далее автор сравнивает просьбу православной шляхты на сейме 1626 г. с просьбой казацкой депутации, присланной в Варшаву во время работы сейма от гетмана Михайла Дорошенко. По поводу религиозного вопроса в казацкой петиции содержалась просьба: «Чтобы митрополит и владыки их, посвященные патриархом, были утверждены королем»[20].
   Работа профессора Жуковича ценна тем, что включает в себя большое количество выдержек из письменных источников. Это добротное произведение, написанное в духе позитивистской методологии. В нем, через призму источников, можно увидеть систему функционирования шляхетских сословных органов Речи Посполитой и их взаимоотношения с королем и правительством, сенатом; ощутить «шляхетский дух» той эпохи. Эта работа дает ясное представление о том, что никакой особой борьбы православной шляхты за решение православного религиозного вопроса в Речи Посполитой не было. Просьбы казачества к правящим кругам Речи Посполитой в отношении православной религии звучат гораздо радикальнее, чем шляхетские, имеют не такой узкий сословный характер, а, скорее, «общенародный», хотя на сейм 1626 г. они представлены сразу после Куруковского разгрома казаков. Содержание данной книги подтверждает сложившееся и в украинской националистической, и в официальной советской историографии мнение, что именно казачество оказалось защитником православной веры на Украине после Брестской унии. В контексте этого вывода, прямо следующего из всего содержания книги, само название ее – «Сеймовая борьба православного Западнорусского дворянства с церковной унией» – кажется странным ввиду практического отсутствия этой самой «сеймовой борьбы».
   «Украинская националистическая» историография «Украинского вопроса». Кратко обозрев отечественную историографию государственнического направления XIX – начала XX вв., обратимся теперь к историкам той же эпохи, коих принято считать «украинскими националистами». Начнем свой обзор с работ Н. И. Костомарова.
   В своей остро полемической работе «О русско-польских отношениях. Полякам миротворцам» он, обращаясь к теме Люблинской унии 1569 г. и ее последствий для народа Юго-Западной Руси и польского государства, писал: «Политическое соединение Великого княжества Литовского с польскою короною произведено было шляхетским сословием: <…> всю массу остального населения не спрашивали и не считали нужным и возможным ее спрашивать. Шляхетство одно получило выгоды от соединения с поляками, и оттого так ополячилось и отрознилось от своего народа; остальная масса народа заявила свой протест, когда пришло время…»[21].
   Н. И. Костомаров активно полемизирует и по поводу вопроса о целях Брестской унии как унии, имевшей в основном религиозные цели, или как о мероприятии скорее политическом, ставившим своей целью создать монолитное общество в разноплеменной Речи Посполитой. Костомаров со всей определенностью поддерживает первую точку зрения (статья «Рецензия на книгу “Архив Юго-Западной России”»): «Сигизмунд Третий видел в ней удачное средство связать теснее Русь с Польшею; но это было не главное побуждение. В духе поляков, как и вообще славянских народов, не было стремления искоренять другие народности и сливать со своею, господствующей. Мы не видим ни малейшего следа гонения народного языка, ни презрения к русским обычаям, что обыкновенно сопровождает систематическую насильственную выработку народного единства. Цель унии со стороны католиков была более религиозная, чем политическая»[22].
   Н. И. Костомаров наиболее подробно из всех упоминаемых выше авторов останавливается на еврейском вопросе в Малороссии, стараясь объяснить практически полное истребление евреев на ее территории вышедшей из-под контроля Польской администрации во время войны под руководством Богдана Хмельницкого. Для этого он подробно рассматривает социальное и экономическое положение, которое занимала еврейская диаспора на территории Малороссии в первой половине XVII в. В статье «Иудеям» он пишет: «В польском мире, <…> благодаря крепостному праву, народ, порабощенный панству, мог только через промыслы, ремесла и торговлю возвышаться и противодействовать сколько-нибудь роковой судьбе, постоянно осаживавшей его все глубже и глубже в печальную яму бесправия и страдательного терпения. Так действительно и было на западе, где среднее сословие поставило оплот произволу баронов. <…> В Польше и Малороссии эта роль не досталась народу: ее заняли иудеи, народ, который, по своей древней исторически развитой природе, не мог действовать иначе, как для собственных, отдельных от туземцев целей»[23].
   «Таким образом, когда иудеи расселились в Польше и Малороссии, они заняли место среднего сословия, сделались вольными слугами и агентами могучего панства: <…> пока народ, восставши против панства, не поверг своему осуждению и помощников последнего»[24].
   Наконец, перу Н. И. Костомарова принадлежит весьма объемная работа «Богдан Хмельницкий». В ней подробно рассмотрены вопросы генезиса казачества как специфического сословия феодального общества Речи Посполитой, освещена история казацких восстаний XVI – первой половины XVII вв., показано внутреннее состояние польского государства в указанный период, положение различных сословий малороссийского общества, религиозный вопрос в Малороссии и т. д. Самое интересное для нас то, что автор дает свою версию, так сказать, истинную подоплеку выступления Богдана Хмельницкого против властей Речи Посполитой. Костомаров подробно останавливается на идее о вероятности сговора между Богданом Хмельницким и королем Владиславом Четвертым и об их совместных планах по изменению внутриполитической системы Речи Посполитой, обузданию фактически управлявшей страной магнатской верхушки, укреплению власти польских королей, дрейфа польского государства в сторону абсолютной монархии. Взамен же верхушка казачества могла бы получить статус шляхты, а казачество в целом – добиться независимости от магнатов, польского и украинского шляхетства. Рассматривает автор подробно и реальный ход военных действий и обширную дипломатическую деятельность Богдана Хмельницкого.
   Таким образом, у Н. И. Костомарова мы находим предположения о внутрипольской борьбе и вовлеченности в нее казачества, что особенно важно для нас. Также откровеннее всех остальных историков он описывает резню малороссийского еврейства и старается объяснить такое поведение малороссийского населения в первую очередь социальными отношениями, сложившимися на Украине в описываемый период. Подробнее других историков той поры он останавливается и на вопросах социального положения населения украинских воеводств Речи Посполитой.
   К этому же украинско-националистическому направлению отечественной историографии относят и М. С. Грушевского. М. С. Грушевский в своей работе «Иллюстрированная история Украины» подробно рассматривает проблему генезиса казачества, формирования структур управления Запорожской Сечи, историю казацких и казацко-крестьянских восстаний, предшествовавших Освободительной войне под предводительством Б. Хмельницкого, дает обзор социально-религиозной обстановки в Малороссии в XVI – первой половине XVII вв., касается истории создания Братств и их влияния на малороссийское население. Существенно важными во взглядах М. С. Грушевского для нас являются следующие моменты:
   1. Б. Хмельницкий изначально находился в заговоре с королем Речи Посполитой Владиславом Четвертым. Целью этого заговора короля с казацкой старшиной было провоцирование войны с Турцией с тем, чтобы под благовидным предлогом ее начала набрать армию и, таким образом, усилить королевскую власть в государстве и «укоротить» могущество магнатов. Цитата из работы М. С. Грушевского: «Сам будучи участником тайных переговоров с королем, Хмельницкий знал, что король в своих видах желал увеличения казачьего войска и освобождения его от стеснений новой ординации; ввиду этого он надеялся, что король не будет против восстания – казаки все еще слишком верили в силу и значение личной воли королевской, хотя польская конституция очень мало оставляла места этой последней»[25].
   2. Первоначальной целью выступления запорожских казаков под предводительством Б. Хмельницкого было только восстановление старых казацких вольностей, потерянных после подавления их выступлений 1637–1638 гг. (восстановление выборности предводителей, увеличение реестра и т. д. и т. п.). Сам М. С. Грушевский пишет об этом так: «Ни Хмельницкий, ни казачество, подымая восстание, не думали еще о каком-нибудь коренном переустройстве украинских отношений. Они хотели добиться отмены ординации 1638 года и возобновления старых казачьих порядков, как писал Хмельницкий из Запопожья Потоцкому, самое большое – чтобы реестровое войско было увеличено до 12 тысяч…»[26]. Таким образом, М. С. Грушевский указывает на непротиворечивость, некое совпадение интересов короны и казачества.
   3. М. С. Грушевский считал, что в начале восстания Б. Хмельницкий и не думал становиться общемалороссийским лидером, видя самого себя лишь предводителем восставшего казачества, борющегося исключительно за свои права и привилегии, а также за восстановление структур православной церкви в Малороссии в полном объеме. С малороссийским крестьянством же Б. Хмельницкий себя никак не связывал: «…Под влиянием известий о Хмельницком происходили восстания в самых отдаленных местностях. Но Хмельницкий в то время не интересовался такими перспективами: его и без того тревожило, что он так сильно оскорбил “Маестат Речи Посполитой” (величие Польского государства)…»[27].
   4. Перерождение Хмельницкого из предводителя казачества в общенационального лидера М. С. Грушевский связывает с его пребыванием в Киеве зимой 1648–1649 гг. По мнению М. С. Грушевского, значительное влияние в этом плане на Хмельницкого оказал Иерусалимский патриарх Паисий: «Иерусалимский патриарх Паисий, находившийся тогда в Киеве, высказывал мысли, далеко выходившие за пределы казачьих ординаций и торгов с польскими комиссарами за казацкие права. Современники говорят, что он величал Хмельницкого князем Руси (Украины), главой независимого украинского государства. Под влиянием этих бесед Хмельницкий сам стал другими глазами смотреть на свое восстание и его задачи. <…> Надо было думать обо всем народе, об всей Украине»[28].
   5. Исходя из того, что известно о международных сношениях Б. Хмельницкого с иностранными государствами, М. С. Грушевский делает вывод: «Железной рукой Хмельницкий правил казачеством, но не полагаясь на его выдержку, а еще менее – на народные массы, жадно искал помощи за границей»[29]. Происходило это от того, что «…он оставался еще слишком казаком, находился под гораздо более сильным влиянием чисто казацких воззрений и интересов, чем новых общенародных, общеукраинских»[30].
   В другой своей работе под названием «История украинского народа» М. С. Грушевский более подробно останавливается на аспектах социального и общественно-политического развития населения Малороссии в интересующее нас время. В одиннадцатой главе, в частности, рассматривается вопрос об истории права на территории Малороссии, дается ретроспектива вопроса: «Под непосредственным влиянием польского права и посредством (через законодательство и практику Великого княжества Литовского) видоизменялся в XIV–XVII веках строй украинских земель. Разнообразие общественных классов и групп с их незаметными переходами при отсутствии резких сословных границ, отличавшее древнерусский общественный строй, заменяется резко отграниченными сословиями – привилегированным шляхетским и бесправным крестьянским. Город, бывший прежде центром жизни земли и ее представителем, исключается из земского строя и теряет свое значение. <…> Привилегированным классом в украинских землях становятся все более и исключительнее поляки. <…> Социальная несправедливость обостряется национальной рознью, сознанием национального гнета, подмениваемым чувством совпадающего с ним гнета религиозного»[31]. Постепенное распространение польского законодательства на земли, населенные малороссийским населением приводит постепенно к тому, что «украинское население живет в украинских провинциях Польши только как этнографическая масса. А не нация, и православная “русская” церковь остается единственным учреждением, носящим национальную форму. <…> Украинскую национальность – и то в виде темного стихийного чувства или сознания религиозной обособленности – сохраняют лишь крестьяне, мелкое мещанство и православное духовенство – сословия, не имевшие голоса ни в государственной жизни, ни в местном самоуправлении»[32].
   Интересно замечание М. С. Грушевского, сделанное в этой работе относительно Высшего православного малороссийского духовенства: «Но православная иерархия, от которой прежде всего следовало бы ожидать протеста, выказывала полную неспособность к нему, отсутствие энергии к борьбе и полный недостаток инициативы в улучшении положения православной церкви. Отчасти это было следствием старой привычки, укоренившейся среди православной иерархии, – опираться на правительственную власть: по старой традиции вне правительственных сфер, в самом обществе она как-то не умела найти для себя точки опоры»[33].
   Таким образом, М. С. Грушевский акцентирует внимание своих читателей на ущемлении прав украинского (малороссийского) населения со стороны польского и ополяченного туземного шляхетства, при этом почему-то использует термин «нация» по отношению к малороссийскому народу применительно к XVI – началу XVII в. Ведь в это время нации формируются в Западноевропейских странах, а применительно к малороссийскому, крайне фрагментированному в культурном и экономическом отношении в то время народу, термин «нация» применять не очень корректно. Быть может, М. С. Грушевский понимал под «нацией» нечто иное, что мы понимаем сейчас – народ, имеющий собственное государство, независящее от других государств. Особо надо отметить позицию М. С. Грушевского относительно пагубности введения Магдебургского права для развития городов Малороссии, что введение этого права (как правило, в усеченном виде, особенно в частновладельческих городах этой территории) приводило к еще большему ухудшению и дискриминации малороссийского мещанства со стороны польского населения городов и шляхты.
   Представляет интерес и то, что автор упоминает «легенды», имевшие хождение среди населения Малороссии, о том, что за выступлением Богдана Хмельницкого и казаков стоит король, пытающийся таким образом при помощи казачества «унять» вконец распоясавшихся магнатов. И, таким образом, выступление запорожцев является легитимным и «освященным» монаршей волей.
   Историография «Украинского вопроса» в русской иммиграции. Среди работ русских историков-иммигрантов хочется отметить А. В. Карташева, автора двухтомника под названием «Очерки по истории Русской церкви». В этом фундаментальном труде (во втором его томе) имеется глава «Схематический очерк истории православной русской церкви в Польше от Брестской унии 1596 года до соединения ее с Московским патриархатом в 1687 году». Следует отметить, что, хотя этот очерк и называется «схематическим», он, однако, весьма обширен и подробно описывает положение православной церкви на Украине в указанный период. В нем уделено место описанию обстоятельств введения унии 1596 г., методов ее введения, дана краткая справка по ордену базилиан и их деятельности, подробно автор останавливается на борьбе православных Малороссии с унией и роли в этой борьбе братств, замечая при этом, что «положительной стороной польской государственности было то, что православные могли и печатно, и устно, и на Генеральных сеймах заявлять о своих стеснениях и лишениях»[34]. Описывает автор также и обстоятельства восстановления православной иерархии в Малороссии и легализации православной церкви после смерти польского короля Сигизмунда Третьего. О настроении малороссийской православной иерархии в период, предшествующий началу освободительной войны украинского народа, А. В. Карташев пишет: «И очень характерно, что православная Русская церковь в лице иерархии и монашества, по свойственному ей долготерпению, готова была жить и действовать в достигнутых легальности и терпимости. <…> Настроение православных иерархов и школьных богословов, успокоенных конституционно-обеспеченной свободой Православия и удобным по отдаленности, почти нереальным возглавлением Константинопольского патриархата, не соблазнялось юрисдикцией Москвы»[35].
   Таким образом, А. В. Карташев отмечает наличие в Малороссии середины XVII в. как промосковски настроенных сил, так и сил и общественных групп, настроенных по отношению к соединению Малороссии с Россией, прямо скажем, скептически. Одной из таких групп являлась и значительная часть малороссийской православной иерархии.
   Для исследователя истории Украины представляет интерес и книга русского эмигранта, профессора Йельского университета в США, Н. И. Ульянова «Происхождения украинского сепаратизма». Автор продолжает традицию официальной российской историографии, ее государственной школы: по сути, он отрицает само существование украинского народа, отдельного украинского языка, рассуждает об исключительной вредоносности казачества как разбойной, антигосударственной общности. «Кто не понял хищной природы казачества, кто смешивает его с беглым крестьянством, тот никогда не поймет ни происхождения украинского сепаратизма, ни смысла события ему предшествовавшего в середине XVII века. А событие это означало не что иное, как захват небольшой кучкой степной вольницы огромной по территории и народонаселению страны»[36]. «Фигура запорожца не тождественна с типом коренного малороссиянина, они представляют два разных мира. <…> Казачество порождено не южнорусской культурой, а стихией враждебной, пребывавшей столетиями в состоянии войны с нею. Высказанная многими русскими историками (интересно какими? – Б. Д.), мысль эта поддержана ныне немецким исследователем Гюнтером Штеклем, полагающим, что первыми русскими казаками были русифицировавшиеся крещеные татары. В них он видит отцов восточнославянского казачества»[37].
   Здесь автор предлагает версию, несколько отличную от версии М. С. Грушевского и других отечественных и польских авторов, считающих запорожских казаков беглыми крестьянами и, соответственно, носителями именно крестьянского менталитета, который под влиянием жизни в степи на «ничейной» территории, в условиях полной свободы от всего и от вся, соответствующим образом видоизменился и стал похож на образ жизни тех «ранних» татарских казаков, о которых упоминает, к примеру, М. С. Грушевский. Представляется крайне маловероятно, чтобы запорожские казаки прямо, биологически происходили от татар, хотя, конечно, они включали в себя и тюркский элемент, но он не был, разумеется, доминирующим в запорожском казачестве.
   Относительно формы управления Малороссии, сложившейся в первой половине XVII в. и окончательно закрепленной в годы войны 1647–1654 гг. на подконтрольных Богдану Хмельницкому территориях, Н. И. Ульянов замечает: «Выработанная и сложившаяся в степи для небольшой самоуправляющейся военно-разбойничей общины, система эта переносилась теперь на огромную страну с трудовым оседлым населением, с городами, знавшими Магдебургское право»[38].
   Относительно социальных запросов казачества автор пишет: «Вчерашняя разбойничья вольница, сделавшись королевским войском, призванным оберегать окраины Речи Посполитой, возгорелась мечтой о неком почетном месте в панской республике; зародилась та идеология, которая сыграла потом столь важную роль в истории Малороссии. Она заключалась в сближении понятия “казак” с понятием “шляхтич”»[39]. То есть мнение профессора Ульянова по вопросу о социальных запросах казачества совпадает с мнением таких историков, как С. М. Грушевский, польский исследователь В. Серчик и многих других.
   А вот как профессор Ульянов описывает отношения малороссийского крестьянства и казачества: «Крестьянство изнемогало под бременем налогов и барщины; <…> громя панские замки и фольварки, мужики делали не свое дело, а служили орудием достижения чужих выгод. Холопская ярость в борьбе с поляками всегда нравилась казачеству и входила в его расчеты. Численно казаки представляли ничтожную группу; в самые хорошие времена она не превышала 10 000 человек, считая реестровых и сечевиков вместе. Они никогда почти не выдерживали столкновений с коронными войсками Речи Посполитой. Уже в самых ранних казачьих восстаниях наблюдается стремление напустить прибежавших за пороги мужиков на замки магнатов. Но механизм и управление восстаниями находились, неизменно, в казачьих руках, и казаки добивались не уничтожения крепостного порядка, но старались правдами и неправдами втереться в феодальное сословие. Не о свободе тут шла речь, а о привилегиях. То был союз крестьянства со своими потенциальными поработителями, которым удалось, с течением времени, прибрать его к рукам, заступив место польских панов»[40].
   Этот отрывок, весьма красочно иллюстрирующий отношение автора к казачеству и малороссийскому крестьянству, требует более развернутого комментария. Итак, начнем по порядку. Первое, на что обращаешь внимание – на то, что автор определяет количество всех собравшихся в Запорожье и реестровых всего только в 10 000 человек. Ведь после разгрома казаков в 1638 г., т. е. во время их максимального ослабления, только в реестре их числилось 6 000 человек. А это была лишь только малая часть всех, кто собрался в днепровских степях и тех, кто, проживая в городах и селах «показачился», т. е. объявил сам себя казаком и перестал платить налоги. Далее автор утверждает, что, мол, казаки натравливали беглых крестьян на магнатов. Выходит, что «прибежавшие за пороги мужики» не казаки. А кто они тогда? Беженцы? Бежали-то они, заметим, в Запорожье без семей, да и лиц, современным языком выражаясь, «вышедших из призывного возраста» среди них не наблюдалось. Значит, собирались они приобщиться к запорожской вольнице и стать казаками. Далее автор замечает, что «механизм и управление восстаниями находились, неизменно, в казачьих руках». Что и подтверждает тот факт, что казачество в Малороссии было организатором и зачинщиком вооруженных выступлений против шляхетства и правительства Речи Посполитой, к которым раз за разом все сильнее и сильнее присоединялось малороссийское крестьянство и мещанство, придавая этим выступлениям все более и более общенациональный характер. С утверждением автора о том, что казачество, организуя эти выступления, руководствовалось, в первую очередь, своими собственными целями, а именно – включения его целиком, или хотя бы старшины в феодальное сословие Речи Посполитой, то с этим посылом спорить не приходится. Других общественных отношений, кроме сложившихся в недрах феодального общества, оно не знало, да и не могло знать в принципе. С этим соглашаются все серьезные современные исследователи.
   По поводу идей национального государственного устройства, существовавших в Малороссии в середине XVII в., Н. И. Ульянов пишет следующее: «Там, попросту, не существовало в те дни идеи “незалежности”, а была лишь идея перехода из одного подданства в другое. Но жила она в простом народе – темном, неграмотном, не причастном ни к государственной, ни к общественной жизни, не имевшего никакого опыта политической организации. Все руководство сосредотачивалось в руках казачьей аристократии. А эта и не думала ни о независимости, ни об отделении от Польши. <…> Насчет истинных симпатий Хмельницкого и его окружения двух мнений быть не может, – это были полонофилы; в московское подданство шли с величайшей неохотой и страхом»[41].
   По Н. И. Ульянову выходит, что среди малороссийского крестьянства и мещанства доминировала идея Московского подданства. Казачество же стремилось включиться в шляхетское сословие Речи Посполитой или найти себе другого монарха-покровителя (например, турецкого султана, либо завоевать Семиградье и осесть там в качестве привилегированного сословия). Идеи же полной государственной самостоятельности в Малороссии в то время вообще не существовало. Действительно, в то время идея малороссийской «незалежности» еще не оформилась, но уже начала формироваться вместе с формированием национального самосознания малороссийского народа. Процесс осознания своей национальной особенности – процесс длительный. В Малороссии он шел очень медленно и сложно ввиду того, что различные части Юго-Западной Руси (Малороссии) в разное время входили в состав различных государств и подвергались культурным и политическим влияниям с их стороны. В результате обще культурное пространство Малороссии оказалось крайне фрагментированным. И в первой половине XVII в. выработать общенациональный консенсус по поводу малороссийской государственности было просто невозможно. Все же мне представляются объективно более верными мнения Н. И. Костомарова, М. С. Грушевского и других авторов, утверждавших, что носителем идеи создания некой малороссийской протогосударственности являлось именно Запорожское казачество как относительно организованная военно-политическая сила. Других общественных групп, способных выдвигать и пытаться реализовать такие идеи, в Малороссии в указанный период просто не было, так как там отсутствовала национальная аристократия, а буржуазные классы и общественные группы в городах (например, интеллигенция) еще даже не начали формироваться. Средневековое же крестьянство, каковым и являлось малороссийское крестьянство в первой половине XVII в., задавленное несением государственных и феодальных повинностей, выдвигать какие-либо идеи вообще было не в состоянии. Оно было слишком занято собственным физическим выживанием. Мечта малороссийского крестьянина той эпохи – стать казаком и никаких податей не платить, барщины не отрабатывать. Неважно, при какой власти это станет возможно. И казаки, и крестьяне, и мещане желали одного – чтобы государственная власть ими интересовалась как можно меньше. И в этом смысле выбор подданства сильно централизованного московского государства – вынужденная мера, вызванная вероятностью разгрома казачества силами Речи Посполитой.
   Далее в своей книге профессор Ульянов справедливо замечает, что малороссийская православная иерархия была не в восторге от идеи присоединения к московскому государству. «Несмотря на жестокое польское гонение, малороссийский епископат был проникнут польскими феодальными замашками и традициями. Свою роль в православной церкви он привык мыслить на католический образец. «Князь церкви» – таков был идеал украинского архиерея»[42].
   В целом книга Н. И. Ульянова дает весьма полное представление о позиции официального имперского направления в отечественной историографии украинского вопроса. В ней автор все время пытается доказать «надуманность» проблемы украинского сепаратизма, которую раздувала узкая группа малороссийских интеллигентов-отщепенцев при поддержке иностранных государств. Ульянов указывает, что объективно не существует никакого украинского народа и литературного украинского языка, а есть только единый русский народ с единым русским литературным языком и т. д.
   Другой представитель русской иммиграции – А. Дикий – также продолжает традицию российской государственнической исторической школы, остро полемизируя в своей книге с М. С. Грушевским. Он считает, что в украинском народе неистребимо жила тяга к воссоединению с великорусским народом: «…Можно категорически утверждать, что стремление к воссоединению было искренним и обоюдным, как у народов Москвы и Украины-Руси, так и у их вождей. И только исключительно неблагоприятное время начала восстания помешало Москве немедленно активно включиться в дело освобождения Украины-Руси»[43]. Целью выступления Б. Хмельницкого было «воссоединение с Москвой с сохранением широкой автономии или федерации, который в результате восстания и был осуществлен, хотя и не полностью. Этот последний вариант является не только исторически точным, но он был и логически неизбежным, учитывая как внешнеполитическую обстановку, так и настроения народных масс»[44]. По поводу настроений в среде казачьей старшины (на примере политики гетмана Сагайдачного) у этого автора читаем: «Объяснение каждого зигзага в сторону Польши надо искать вовсе не в симпатиях самого Сагайдачного и казачества к Польше, а в стремлении предотвратить кровопролитие и истребление народа Украины-Руси, или в попытках, благодаря компромиссу с Польшей, облегчить тяжелые условия жизни под режимом Речи Посполитой. <…> И, наоборот, все антипольские зигзаги политики Сагайдачного, без всякого сомнения, отражали настроения и устремления и его личные, и всего народа. Что другое, как не эти настроения, могло вызвать вступление Сагайдачного со всем войском в киевское братство…»[45].
   В целом, когда читаешь произведение этого представителя русской эмиграции о положении дел на Украине в первой половине XVII в., создается впечатление, что читаешь советского историка, писавшего книгу к юбилею 300-летия Воссоединения Украины с Россией. По манере изложения это очень напоминает, например, ранние работы В. А. Голобуцкого. Таким образом, мы плавно подошли к советской историографии данной темы.
   Историография «Украинского вопроса» советского периода. Следующий этап историографии данного вопроса – советский период. Советскую историческую школу отличают: 1) формационный подход; 2) постулат о том, что основным двигателем прогресса является классовая борьба; 3) примат экономико-социального фактора в развитии общества. Философской основой данной школы является марксизм-ленинизм.
   Хотя первая книга из серии ЖЗЛ «Богдан Хмельницкий» вышла в свет в конце 1930-х гг., наибольшее количество работ по истории Освободительной войны украинского народа под предводительством Богдана Хмельницкого в советской историографии относится ко времени празднования 300-летия воссоединения Украины с Россией, и относится к началу – середине 1950-х гг. Тогда АН УССР была издана одноименная книга, в Москве был издан трехтомник «Воссоединение Украины с Россией: документы и материалы в трех томах», целый ряд монографий советских историков.
   В письме корифея советской исторической науки М. П. Нечкиной «К вопросу о формуле “наименьшее зло”», помещенном в журнале «Вопросы истории» № 4 за 1951 г. речь идет о концептуальном изменении отношения в советской историографии к вопросу о включении в состав Российской империи новых территорий, населенных нерусским населением. Автор считает, что применение формулы «наименьшее зло» по отношению к фактам присоединения к России новых территорий с инородческим населением в корне неверно. Это не «зло», а «добро». Как примеры этого «добра» приводятся факты присоединения Украины, Грузии, Армении и т. д. Здесь на себя обращает внимание тот факт, что уважаемый автор считает украинский народ настолько же отличным от собственно русского народа, как и грузинский, и армянский. Это мнение идет вразрез с мнением отечественной официальной историографии имперского периода, отрицавшей существование как такового отдельного украинского народа в принципе. В лучшем случае допускалось существование малороссийской ветви единого русского народа, происходящего из древнерусской народности. Да и эту крамолу высказывали авторы, относимые к украинским националистам (например, Костомаров). Еще интересно это письмо тем, что в нем дается ретроспектива проблемы «наименьшего зла». «Формула эта, как известно, возникла и распространилась в конце 1930-х годов, она разоблачала несостоятельность “школы” Покровского и в борьбе с этой “школой” сослужила в свое время большую службу советской исторической науке. Она разоблачила ту вредную, ложную, антиисторическую точку зрения, которая отвлекаясь от конкретных исторических условий, рассматривала, например, переход Украины и Грузии под власть России как абсолютное зло. Абстрактное, схоластическое рассмотрение исторических явлений вне связи с исторической обстановкой и наклеивание абстрактных “ярлыков” вообще были свойственны “школе” Покровского, проявлялись они и в данном вопросе. Постановление жюри правительственной комиссии от 22 августа 1937 года опрокинуло это представление. Напомню общеизвестную цитату: “Авторы не видят никакой положительной роли в действиях Хмельницкого в XVII веке. <…> Факт перехода, скажем, Грузии в конце XVIII столетия под протекторат России, так же как факт перехода Украины под власть России, рассматривается авторами как абсолютное зло, вне связи с конкретными историческими условиями того времени”»[46]. Особенно возмущает автора то, что формула «наименьшее зло» применяется и к тем народам, которые до своего присоединения к Российской империи, вообще не имели своей государственности.
   В журнале «Вопросы истории» № 7 за 1956 г. помещена статья В. Е. Шутого и А. Ф. Чмыги «Статьи по истории в “трудах” украинских университетов и педагогических институтов». Статья имеет характер историографической работы, рассматривающей публикации в «трудах» вышепоименованных украинских учебных заведений в период с 1946 по 1955 гг. Начинается статья так: «Университеты и пед. институты Украины в 1646–1955 годах издали свыше 40 сборников научных работ на исторические темы. Выходят эти сборники, к сожалению, редко, нерегулярно. Это относится даже к Киевскому и Львовскому университетам, имеющим свои издательства»[47].
   Для нас представляет интерес характеристика, которую авторы дают Б. Хмельницкому: «Выходец из среды казацкой старшины, он был связан с ней на протяжении всей своей жизни и являлся выразителем ее классовых интересов. Он был заинтересован в сохранении феодальных отношений и не мог выдвинуть другой тип государства, кроме феодального. <…> Деятельность Б. Хмельницкого нельзя освещать односторонне: надо показывать не только огромную прогрессивную роль Хмельницкого, но и классовую ограниченность его внутренней социальной политики»[48].
   С мнением авторов о том, что целью руководившей борьбой малороссийского населения против польского государства казацкой старшины было занятие ею положения шляхты и что Хмельницкий был именно выразителем интересов казачества и, особенно, его старшины, нельзя не согласиться.
   В. А. Голобуцкий, как и другие авторы, останавливается на внутриполитическом и внутриэкономическом положении Речи Посполитой, отмечая при этом засилье магнатов как в экономической, так и в политической жизни страны, бесправное и крайне тяжелое с экономической точки зрения положение крестьянства в Речи Посполитой. Далее мы встречаем у него несколько новых для нас утверждений:
   1. Видимо для того, чтобы ярче изобразить всю тяжесть положения крестьянства в польском государстве, автор пишет следующее: «Магнаты и шляхта всячески стремились увеличивать доходность своего хозяйства, что приводило в Польше, как и в ряде других стран, к развитию барщины. Рост барщины в свою очередь вел к расширению панских имений и к неизбежному сокращению крестьянских наделов, к сгону крестьян с земли и к их пауперизации. Сокращение крестьянских наделов в результате развития барского хозяйства получает в Польше характерное название “обцирклевания” (огораживания). Лишившийся надела крестьянин превращался в нищего, не имевшего ни крова, ни какого бы то ни было имущества. Процесс огораживания, приводивший к разорению крестьянства, стал хорошо заметным уже во второй половине XVI – первой половине XVII века»[49].
   В Речи Посполитой действительно имел место процесс закрепощения крестьянства, возможно, самый сильный в Европе, но переносить на польскую почву чисто английское явление огораживания и пауперизации широких масс крестьянства – это уже слишком. Либо закрепощение, то есть прикрепление к земле, правда уже не крестьянской, а помещичьей, которая и имеет настоящую ценность только тогда, когда заселена и обрабатывается крепостными при феодальном способе производства (который только и был типичен для Речи Посполитой тех лет), либо сгон крестьян с земли и их пауперизация, образование рынка свободных рабочих рук и ускоренное развитие капитализма по английскому образцу, чего в Речи Посполитой и в помине не было. Бегство же крестьян и их уход в казаки было следствием тяжелой их эксплуатации, а не сгона с земельных наделов.
   2. Гнет, которому подвергалось малороссийское население в Речи Посполитой, В. А. Голобуцкий описывает так: «На Украине социально-экономический гнет, тяготевший над народными массами, усиливался безраздельным господством магнатов, национальным угнетением и религиозными преследованиями. Проводя политику насильственного ополячивания украинского народа, польские правящие круги изгоняли украинский язык из употребления в официальных учреждениях, грубо попирали местные особенности в области права и обычаи, подвергали унижению и поруганию украинскую национальную культуру. Религиозные преследования особенно усилились с конца XVI века, после Брестской унии 1596 года. Уния, проводимая при участии Ватикана, была наиболее удобным, с точки зрения господствующих кругов Речи Посполитой, средством постепенной полонизации украинского народа. Необходимо подчеркнуть также, что одной из главных целей унии было искусственное отделение украинского народа от своего старшего брата – великого русского народа, связанного с ним не только единством происхождения, общностью традиций (обычаев, родством культуры и близостью языка), но и единством религии»[50]. Таким образом, мнение В. А. Голобуцкого по поводу того, каким формам гнета подвергалось население Малороссии, по некоторым пунктам расходится с мнением Н. И. Костомарова, который, как мы помним, писал, что центральная власть Речи Посполитой не ставила себе цель ополячить малороссийское население, уничтожить его язык и культуру, а унию провело почти исключительно из возвышенных религиозных соображений. Так что в вопросе о различных формах гнета, которому подвергалось население малороссийских воеводств, В. А. Голобуцкий рисует еще более мрачную картину, чем Н. И. Костомаров.
   3. В интерпретации В. А. Голобуцкого Богдан Хмельницкий чуть ли не с пеленочного возраста только и думал о том, как бы ему освободить малороссийский народ из-под ига Речи Посполитой: «Буржуазно-националистическая историография распространяла неверный взгляд, будто нападение Чаплицкого на хутор Субботов было причиной, толкнувшей Богдана Хмельницкого на путь политической борьбы против Польши. <…> В интерпретации Грушевского Богдан Хмельницкий до “дела Чаплицкого” и после него – два разных человека. Это ложная схема, искажавшая политический облик великого патриота Украины и подменявшая историческую действительность выдумками о романтическом столкновении Богдана Хмельницкого с Д. Чаплицким. <…> Не нападение Чаплицкого на хутор Субботов толкнуло Хмельницкого на путь политической борьбы, а, наоборот, вступление Хмельницкого на этот путь сделало возможным безнаказанный наезд Чаплицкого»[51]. В интерпретации Голобуцкого все переговоры о совместных действиях с королем Владиславом Четвертым Б. Хмельницкий ведет с единственной целью – обмануть монарха и поднять на вооруженную борьбу с государством весь народ Малороссии. «Король, стремившийся превратить Хмельницкого в орудие своих планов, оказался, сам того не подозревая, прикрытием тех планов, целью которых было освобождение украинского народа из-под власти панской Польши. Предполагаемый королем поход казаков против татар был превращен Хмельницким в поход казаков в союзе с татарами против владычества Речи Посполитой на Украине»[52].
   4. Умеренность требований, выдвигаемых Б. Хмельницким к правительству и сейму Речи Посполитой после первых его побед в 1648 г. (в них нет и намека на требование самостийности Малороссии, а отражены только типично казацкие чаяния), В. А. Голобуцкий объясняет глубочайшим знанием Б. Хмельницким политической обстановки в правящих кругах Речи Посполитой (причем, выражаясь современным языком, «в реальном масштабе времени») и его гениальным стратегическим мышлением: «Богдан Хмельницкий внимательно следил за борьбой, происходящей внутри господствующего класса Речи Посполитой. Он старался углубить противоречия в польском лагере настолько, чтобы шляхта Центральной Польши, поддерживавшая Оссолинского, отказалась от немедленного выступления на помощь восточноукраинским магнатам. Этим и нужно объяснить умеренный характер требований Хмельницкого, предъявленных через казацких послов польскому сейму (лето 1648 года). Эти требования сводились к трем пунктам: 1) увеличение реестра до 12-ти тысяч человек; 2) выплаты казакам задержанного жалованья и 3) прекращения религиозных преследований»[53]. Это, воистину, требования всенародного вождя и борца за национальное освобождение. И при этом еще «супермен» Хмельницкий имеет, видимо, достаточное число агентов в правящих кругах Речи Посполитой, которые мгновенно снабжают его информацией из Варшавы. А сам Богдан изощренно крутит сеймом, как хочет.
   5. Для книги Голобуцкого, как и для всей советской историографии послевоенного сталинского периода в целом, характерен подход к воссоединению великорусского и малороссийского народа не как равного с равным, имевшим место в довоенный период, а как соединение украинского народа с «его старшим братом великим русским народом». Но мы будем считать, что это не более, чем дань существовавшим тогда идеологическим установкам.
   6. В. А. Голобуцкий пишет, что стремление украинского народа к воссоединению с Московским государством имело в своей основе и то обстоятельство, что это государство, в отличие от Речи Посполитой, было централизованным, а, следовательно, более прогрессивным. Польское же государство находилось в состоянии губительной феодальной раздробленности: «Только страна, объединенная в единое централизованное государство, могла рассчитывать на возможность серьезного культурно-хозяйственного роста и утверждения своей независимости. <…> Таким образом, централизованное Русское государство становилось притягательным центром не только для угнетенного украинского народа, но и для передовых слоев Польши, боровшихся за сохранение независимости и укрепление своей страны»[54]. В приведенной цитате особенно хорош пассаж о передовых слоях Польши, для которых Русское государство являлось притягательным центром. Вероятно, автор хочет сказать, что вольнолюбивая польская шляхта мечтала стать холопами самодержца, в каком-то смысле уподобившись презираемым ими смердам. Ведь в централизованном русском государстве все, включая князей и бояр, являлись по сути, а формально даже и писались, холопами государя, и о шляхетских вольностях в этом государстве речь не могла идти.
   Вообще, для В. А. Голобуцкого характерна идеализация образа Богдана Хмельницкого, об опасности которой предупреждали В. Е. Шутый и А. Ф. Чмыга в своей статье в журнале «Вопросы истории» № 7 за 1956 г., цитата из которой приведена выше. В. А. Голобуцкий снимает с Богдана Хмельницкого ответственность за неудачную социальную политику на контролируемой его силами территории Малороссии, приведшей к социальной розни и последующей «Руине», и перекладывает ее на московские власти: «Русское правительство, правительство бояр и помещиков, не могло, разумеется, освободить украинское крестьянство от крепостничества. Тем не менее, в крестьянском вопросе на Украине оно в первые десятилетия после освободительной войны проявляло известную гибкость. Казацкий реестр был увеличен до 60 тысяч человек»[55]. Как мы видим, автор не различает казаков и крестьян в социальном отношении, зачисляя их в одно крестьянское сословие.
   Другой советский автор – А. И. Баранович – в своей книге «Украина накануне освободительной войны середины XVII века», изданной в 1959 г., касается вопросов экономического и социального положения малороссийских воеводств Речи Посполитой.
   1. Особое внимание автор уделяет малороссийскому мещанству, его экономическому, юридическому и социальному положению. Автор особо выделяет различия в социально-правовом положении мещан государственных и частновладельческих городов, пестроту национального и религиозного состава мещанства: «Одни города имели более широкое самоуправление, даже избирали войта, другие – более узкое, третьи – совсем небольшое. Даже в одном городе права мещан были разные: одни мещане подчинялись юрисдикции магистрата, другие – замкового присуда, третьи – юрисдикции одного феодала, четвертые – другого и т. д.»[56].
   2. Также большое внимание в книге уделено всевластию магнатов в Малороссийских воеводствах. С привлечением обширного архивного материала автор показывает мощь частных армий восточноукраинских магнатов, разорительность их приватных войн для населения (как сельского, так и городского).
   3. В книге подробно рассматривается организация фольварочного хозяйства на территории Украины. Например, в книге описаны результаты волочной реформы в украинских воеводствах в конце XVI – начале XVII вв. После проведения этой реформы феодалы смогли существенно увеличить барскую запашку и увеличить оброк с зависимого населения. Подробно описываются и привилегии феодалов в Речи Посполитой, например, право беспошлинного провоза товаров по территории государства и т. д.
   4. Подробно автор останавливается на истории принятия Брестской унии, ее влияния на социальное положение православного населения. Особо подчеркивает роль братств, создаваемых в первую очередь мещанством, в духовной и национально-культурной жизни православного украинского населения. А. И. Баранович разворачивает картину межконфессиональных противоречий и конфликтов на Украине в начале XVII в. с привлечением большого количества материалов из «Архива Юго-Западной Руси».
   5. Главная же идея автора состоит в том, что воссоединение левобережной Украины с Россией состоялось под нажимом социальных низов украинского общества и, в первую очередь, мещанства. Как пишет автор: «В вопросе о воссоединении Украины с Россией решающее слово принадлежало самому народу, его большинству»[57]. И далее: «Украинское мещанство отлично понимало, что воссоединение Украины с Россией усилит и укрепит торговые связи городов Украины с Россией. Воссоединение сулило мещанству Украины, особенно мещанству восточной части ее, господствующее положение в городах, обогащение»[58]. Такая позиция мещанства объясняется автором следующим образом: «Украинские мещане выступали против сужения товарного производства, товарного обращения. Они боролись, по существу, за создание условий, необходимых для вызревания капиталистического производства»[59].
   6. А. И. Баранович вообще не равнодушен к сословию мещан. А по поводу движущих сил Освободительной войны он пишет следующее: «Крестьяне Украины и стали главной и решающей силой Освободительной войны украинского народа середины XVII века. (“Правда” 12 января 1954 г.) Второй враждебной феодальной Речи Посполитой силой на Украине были казаки. Их меньше, чем крестьян; но они умели владеть оружием и в гораздо большей степени, чем крестьяне обладали военной организованностью»[60]. «Третьей большой силой <…> являлись украинские мещане»[61]. «Города подвластной феодальной Речи Посполитой Украины в первой половине XVII века располагали несколькими десятками тысяч пехоты, обученной и вооруженной огнестрельным оружием, несколькими тысячами всадников, своими орудиями»[62].
   Таким образом, идеи автора сводятся к тому, что самим прогрессивным и пророссийски настроенным сословием Малороссии было мещанство. Крестьянство внесло главный вклад в относительно успешное ведение Освободительной войны. Роль же казачества автор явно принижает, видимо, считая его идейно ненадежной социальной группой, не радевшей, в отличие от мещан, за победу прогрессивного капиталистического способа производства, как того требует от прогрессивного сословия формационный подход советской исторической школы. Правда, тут встает вопрос: разве в Московском государстве в середине XVII в. шло интенсивное развитие капиталистических отношений, что украинское мещанство, ратующее за него, так стремилось попасть «под высокую руку» Московского самодержца?
   Книга И. Б. Грекова «Очерки по истории международных отношений Восточной Европы XIV–XVI веков» хотя и рассматривает тонкости восточноевропейской политики, касающиеся интересующего нас региона, однако посвящена более раннему периоду истории. Однако последняя глава – «Завершение Ливонской войны и новая расстановка сил в Восточной Европе» – представляет для нас существенный интерес, так как раскрывает перед нами всю сложность и запутанность международных отношений, в которые была втянута Речь Посполитая к началу XVII в., показывает, какие государства и силы боролись за контроль и влияние на территории современной Украины. Сам автор по этому поводу замечает: «Явные стремления Речи Посполитой и Московской Руси радикально пересмотреть свои государственные рубежи наталкивались не только на вооруженное сопротивление самих боровшихся друг с другом Польско-Литовского и Русского государств, но также и на активное противодействие других держав, боявшихся чрезмерного усиления как Польши, так и России и старавшихся то явно, то скрыто поддерживать равновесие между ведущими странами Восточной Европы. <…> А это означало, что возникавшие как результат определенной расстановки сил в тогдашней Европе новые политические рубежи между Русским государством и Речью Посполитой не были той извечной “китайской стеной” между “европейской цивилизацией” и “азиатским варварством”, о которой любят говорить реакционные идеологи буржуазного мира, не были той стабильной границей, которая “рассекала” население, ведущее свое происхождение из единого корня древнерусской народности, на якобы извечно существовавшие, постоянно замкнутые в себе народы, не имевшие между собой ничего общего»[63].
   В концовке приведенной выше выдержки из текста автор воспроизводит традиционный для великорусской имперской, а затем и советской историографии, постулат о том, что общность корня великорусского и малороссийского народов доминирует в культуре этих двух народов над различным и отдельным их культурным и социальным развитием в рамках двух принципиально различающихся по своему государственному устройству стран – Московской Руси и Польско-Литовского конфедеративного государства. Следовательно, их объединение под эгидой Москвы – неизбежный итог их обоюдного стремления к воссоединению в рамках единого государства всех Восточных славян.
   В 1969 г. вышла фундаментальная книга – «История Украинской ССР» в двух томах. В этом коллективном труде института истории АН УССР (главный редактор К. К. Дубина) подробно освещены вопросы генезиса казачества, расписана история казачьих восстаний, история создания Братств на Украине и т. д. Особенно хочется обратить внимание, что в этой книге авторы слегка коснулись вопроса генезиса украинского литературного языка («который почти не содержал церковнославянизмов и был близок к языку таких деловых документов Древней Руси, как “Русская Правда”, грамоты»[64]) и вопроса становления самобытной украинской национальной культуры.
   Авторы данного труда, как и В. А. Голобуцкий, считают: «Передовая часть украинской шляхты и казацкой старшины твердо убедилась, что укрепить свои политические права можно только в результате свержения власти шляхетской Польши и воссоединения Украины с Россией. Русское государство с его централизованной властью более соответствовало стремлениям украинской шляхты, чем анархическая Речь Посполитая, где королевская власть была бессильной ограничить власть “королят”, т. е. крупных магнатов»[65].
   Как и А. И. Баранович, авторы «Истории Украинской ССР» считают, что «главной и решающей силой в народной войне являлось угнетенное крестьянство»[66]. На второе место они ставят казачество: «Большую роль в освободительной войне сыграло казачество, в основном мелкие землевладельцы»[67]. На третьем месте среди движущих сил Освободительной войны – мещанство: «Движущей силой освободительной войны являлось также городское население: средние и мелкие торговцы, ремесленники, мастера, подмастерья, ученики и работные люди. В восстании принимала участие и часть городской верхушки»[68]. Очень похоже, что этот отрывок практически совпадает с соответствующим отрывком из книги Барановича, о которой речь шла выше.
   В книге уделено место и вопросу о характере политического режима, существовавшего на территории, контролируемой войсками Хмельницкого: «Богдан Хмельницкий пользовался широкими правами и полномочиями; он руководил вооруженными силами, имел право пересматривать решения генерального суда. При нем существовал совещательный орган – старшинская рада. <…> Однако по мере укрепления своей власти Хмельницкий все реже собирал войсковые и даже старшинские рады, решал насущные вопросы единолично или по согласованию со своими ближайшими советниками. Частым явлением стало назначение им на старшинские должности полковников, сотников, что нарушало демократические традиции выборности старшины. Хмельницкий решительно расправлялся с теми, кто стремился к ограничению его власти»[69].
   Также авторы указывают на то, что Хмельницкий разослал огромное число универсалов, закрепляющих феодальные порядки на контролируемой им территории.
   Резюмируя внутриполитические взгляды Б. Хмельницкого и тип того протогосударственного образования, который сформировался в его правление на Украине, авторы пишут: «Богдан Хмельницкий был сторонником сильной централизованной власти; он неоднократно открыто и публично заявлял об этом представителям польского и русского правительств. Однако этому препятствовали прочные демократические традиции запорожского казачества, с одной стороны, и сопротивление старшинской верхушки, воспитанной на “шляхетских вольностях”, – с другой. Все это обусловило то обстоятельство, что молодое украинское государство, сформировавшееся в годы освободительной войны, имело основные черты феодальной республики»[70]. Здесь обращает на себя внимание тот факт, что авторы утверждают, будто в 1648–1653 гг. на Украине уже сформировалось национальное государство!
   Далее авторы останавливаются на том, какие надежды на улучшение своего положения в связи с соединением Украины и Российского государства питали различные сословия народа Украины, по крайней мере, ее наиболее пророссийско настроенной левобережной части. При этом авторы, как и В. О. Ключевский, отмечают наличие существенных противоречий в устремлениях этих сословий и групп населения: «К концу первой половины XVII в. Украина представляла собой узел сложнейших экономических, политических и социальных противоречий»[71].
   Кратко упоминают авторы и о так называемых «Мартовских статьях» Богдана Хмельницкого, то есть о тех привилегиях в области самоуправления, которые удалось выторговать ему для Малороссии у российского самодержавия и многие из которых были российской властью аннулированы в течение ближайших лет. Особенно те из них, которые касались внешних сношений гетманской Украины в составе Московского государства.
   В 1989 г. вышла в свет книга В. А. Замлинского «Богдан Хмельницкий» в серии ЖЗЛ. В этой книге подробнее дано описание раннего периода жизни Хмельницкого. В частности, автор, основываясь на поздних украинских летописях, дает две версии происхождения Михаила Хмельницкого (отца Б. Хмельницкого) и рассказывает, что образование Богдан получил во Львовском иезуитском коллегиуме («В 1613 году коллегия насчитывала 530 учеников, и количество их с каждым годом увеличивалось»[72]), что он участвовал в 1618 г. в походе будущего короля Владислава Четвертого на Москву, подробнее других авторов освещает его участие в подготовке отряда запорожских казаков для участия во Франко-испанской войне и т. д. Используя письменные источники той эпохи, показывает особую доверительность личных отношений Владислава Четвертого и Богдана Хмельницкого. В книге подробно описываются перипетии Освободительной войны и хода дипломатических переговоров Б. Хмельницкого с Крымом, Молдавией и, конечно, с Московским государством, приведших к присоединению к нему Левобережной Украины. Особо хочется отметить то, что автор, хотя и с купюрами, дает содержание «Мартовских статей» Б. Хмельницкого, оговаривающих условия вхождения Украины в состав России. В целом идея автора состоит в том, что Б. Хмельницкий осознал вековечное чаяние украинского народа освободиться от гнета Польши и воссоединиться с Россией, то есть с Московским государством, и стать подданными царя. Все переговоры с иностранными государями и даже имевшие место сношения с польским правительством (а сношения гетманов с Речью Посполитой и Турцией запрещались договором между гетманом и Российским самодержцем), которые вел Б. Хмельницкий после присяги на верность российскому государству, автор объясняет некоторым непониманием им целей российской политики, возникшим вследствие недостаточного информирования со стороны Московского правительства, а также неопытностью его собственных посланников и кознями полонофила Выговского.
   Эмигрантская украинская националистическая историография. Украинские эмигранты образовали весьма большую диаспору в США и Канаде еще в начале XX в., которая значительно пополнилась после Второй мировой войны. Среди украинцев-эмигрантов были историки, хотя многих из них можно отнести и к писателям-публицистам. Попытаемся в весьма сжатом виде представить характерные черты их воззрений на историю Украины первой половины XVII в., на характер взаимоотношений между украинцами и поляками, между Б. Хмельницким и российским правительством и т. д.
   И. Лысяк-Рудницкий не оставил после себя фундаментальных работ, но написал весьма большое количество статей по истории Украины, о национальной идентичности украинцев, их взаимоотношениях с соседними народами, о советизации Украины (перечень тем можно продолжать). Эти статьи представляют несомненный интерес для всякого, кто интересуется научным творчеством и публицистикой украинского зарубежья. Какие же мысли высказывал этот ученый относительно украинской истории первой половины XVII в.?
   «Мое первое утверждение сводится к тому, что польско-украинские взаимоотношения в большой степени определили исторические судьбы двух народов. Мое второе утверждение состоит в том, что, несмотря на многочисленные примеры взаимообогащения двух народов и их взаимовыгодного сотрудничества, поляки и украинцы в прошлом не основали свои политические отношения на удовлетворительном, а тем более – на прочном фундаменте. Эта неудача и затяжные польско-украинские конфликты в итоге имели катастрофические последствия для обоих народов. Польско-украинский конфликт был действительно главной причиной потери национальной самостоятельности и Украиной, и Польшей в двух различных эпохах – в XVII и в XX веках. <…> Я утверждаю также – это уже в-третьих, – что стороной, несущей главную ответственность за прошлые неудачи в польско-украинских отношениях, являются поляки. <…> Более сильная сторона несет и большую ответственность»[73]. По поводу религиозного и культурного конфликта между Польшей и Украиной автор пишет: «В ходе своей истории Украина была чрезвычайно восприимчивой к западным культурным влияниям. И все же истиной является то, что религия всегда разделяла поляков и украинцев неизгладимой линией размежевания»[74].
   По поводу государственного устройства Речи Посполитой и невписанности в эту структуру Украины И. Лысяк-Рудницкий замечает: «По географическим, социологическим и культурным причинам Украина не вписывалась должным образом в структуру Речи Посполитой Двух Народов. Унитарная природа Короны, то есть польской половины Речи Посполитой, вызывала непрестанные трения и злоупотребления, обострявшиеся победой Контрреформации в Польше и ростом религиозного фанатизма в первой половине XVII столетия. Имелось лишь одно потенциальное решение этой проблемы: перестройка Речи Посполитой в тройственный организм через создание третьей автономной единицы, то есть Руси-Украины. <…> Ответственность за этот смертный грех – пренебрежение этим шансом – следует возложить в равной мере на польские и на украинские правящие слои»[75].
   О выступлении Б. Хмельницкого, войне и целях ее вождя автор пишет: «Великая казацкая революция 1648 года с гетманом Богданом Хмельницким во главе явилась поворотным пунктом в истории польско-украинских отношений. <…> Революция показала, что украинский народ не принял люблинского решения польско-украинских взаимоотношений. Хмельницкий и его сподвижники поначалу не думали о выходе из Речи Посполитой, их первоначальные цели концентрировались на удовлетворении жалоб казаков и православных и на приобретении для Украины какой-либо ограниченной автономии»[76].
   По поводу Переяславского соглашения 1654 г. И. Лысяк-Рудницкий пишет: «Мотив Переяславского соглашения – вовсе не в том, что украинский народ якобы стремился объединиться с русскими братьями, а в понимании казацкой элитой текущих политических интересов своей страны. <…> С помощью России Хмельницкий надеялся покончить с безвыходным положением в войне с Польшей и установить контроль Войска Запорожского над западноукраинскими и южнобелорусскими землями, которые все еще удерживала Речь Посполитая. Ценой этого было признание сюзеренитета или протектората русского царя»[77].
   Итак, И. Лысяк-Рудницкий высказывает следующие идеи:
   1. Вину за трагическое развитие польско-украинских отношений он, в основном, возлагает на польскую сторону, исходя из соображений формальной логики, безотносительно реальной исторической ситуации, историко-культурного и социального подтекста.
   2. Главными причинами этого конфликта он считает религиозную рознь и экономико-социальный конфликт между низшими сословиями Украины с шляхетством и магнатами.
   3. Автор выдвигает фантастическую гипотезу о существовании в XVII в. реальной возможности получения Украиной полноценной автономии в рамках Речи Посполитой (при том, что своей национальной полноценной государственности на Украине, в отличие от Литвы, не было).
   4. Категорически возражает против российско-советской концепции о воссоединении двух братских народов, считает Переяславское соглашение договором о протекторате.
   Другой автор из числа украинских эмигрантов-историков, идеи которого мы рассмотрим – ученик И. Лысяка-Рудницкого Орест Субтельный, автор монографии «Украина. История».
   Этот автор лучшим временем в истории Украины считает тот период после Монгольского нашествия, когда большая часть земель и населения будущей Украины входила в Великое княжество Литовское (то есть до 1569 г.). В это время почти не ощущался религиозный гнет, феодальные повинности населения были относительно легки. Автор указывает на то, что «нельзя не сказать и об еще одной важной роли, которую сыграли в Украине сословная система вообще и Литовский статут, в частности. С их введением в сознании украинцев постепенно утверждалась ценность установленных и гарантированных законом прав. Таким образом, украинцы оказывались не чуждыми правовой и политической мысли Запада. Напротив, другое ответвление Киевской Руси – Московия – из-за многовекового подчинения монголо-татарам оказалась изначально отрезанной от развития юридических норм на Западе»[78]. (Автор считает, что Литовский статут впитал в себя не только правовые нормы Киевской Руси, но и многие элементы германского и польского права, особенно в более поздних редакциях 1566 и 1588 гг.).
   Причины войны 1648–1654 гг. автор видит в экономическом гнете, попытках закрепостить крестьян-колонистов, свободно обрабатывавших восточноукраинские пустоши и в религиозном гнете со стороны польского католицизма. «Но в отличие от всех других крестьян Речи Посполитой, в том числе и Западной Украины, хлеборобы Надднепрянщины не знали крепостного ярма – и не хотели его знать. Их мало интересовало, кем считали их магнаты, – сами-то они осознавали себя свободными людьми. <…> Многочисленные горожане заявляли, что по определению являются и свободными, и самоуправляемыми. <…> Большинство жителей пограничья свято верили в то, что их право на свободу и древнее, и законнее всех польских законов. И это сознание в свою очередь укрепляло их решимость дать отпор “ляхам”, как они называли поляков. А то, что католики-ляхи еще и преследовали православную веру, только подливало масла в огонь. Мало того, что жители украинского пограничья всегда были готовы к неповиновению и бунту, они к тому же в массе своей прекрасно владели оружием»[79].
   О проблеме украинской национальной элиты автор пишет: «В конце XVI – начале XVII вв. культурно-религиозные противоречия вышли на поверхность общественной жизни. <…> Украинское дворянство было поставлено перед трудным выбором. С одной стороны – родная, но истощенная почва духовной традиции, украинская культура, практически лишенная возможности нормального развития. С другой стороны – внешне привлекательная, бьющая через край культурная жизнь католической Польши. Надо ли удивляться, что огромное большинство украинских дворян сделало свой выбор в пользу католицизма и полонизации, не заставившей себя долго ждать. И эта потеря естественной элиты имела эпохальное значение для всей последующей истории Украины»[80].
   По поводу Переяславского соглашения: автор не высказывается категорично в пользу какой-либо версии о юридическом статусе Украины в составе России. Но он явно против термина «воссоединение» или «объединение». По косвенным признакам можно предположить, что О. Субтельному ближе трактовка этого договора В. Липинского, который считал его временным военным союзом между Россией и Украиной, а Б. Хмельницкого – основоположником национальной украинской государственности.
   Итак, О. Субтельный указывает на следующие важные аспекты:
   1. Он считает, что у украинского народа в целом в начале XVII в. была высокая правовая культура, близкая западноевропейской, что, однако, не мешало восточноукраинским земледельцам игнорировать польские законы.
   2. Совершенно справедливо указывает на отсутствие у малороссийского народа в XVII в. дееспособной национальной элиты (в то время этой элитой могло быть только дворянство).
   3. Причины восстания, охватившего Украину в 1648 г., он видит в экономическом и религиозном гнете со стороны польского дворянства (или полонизованного) и государственной католической церкви.
   4. Категорически возражает против трактовки Переяславского договора как добровольного воссоединения украинского народа с русским.
   Сделаем теперь общий вывод. Для украинской националистической историографии в целом характерны следующие взгляды: 1) украинский народ гораздо более «европейский», чем русский; 2) причины восстания 1648 г. лежат, в основном, в экономической и религиозной областях; 3) Переяславский договор категорически не может трактоваться как «добровольное воссоединение» Украины с Россией, как воссоединение двух братских народов, только об этом и мечтавших; 4) польско-украинский конфликт – трагедия двух народов, вероятно, наиболее близких друг другу в общекультурном плане, несмотря даже на различие в вероисповедании.
   Вообще, для любой эмигрантской литературы (русской, украинской) характерен некий уклон в публицистику. Видимо, сказывается отрыв от национальной почвы и явно выраженная попытка возможно популярнее донести до читателя собственные политические взгляды и идеи.
   Современная российская историография «Украинского вопроса». Постсоветский период в историографии Украины начала – середины XVII в. в РФ в значительной степени связан с деятельностью Института славяноведения РАН, который, начиная с 2003 г., приступил к выпуску ежегодника «Белоруссия и Украина: история и культура», а также с работой Центра украинистики и белорусистики МГУ, который стал проводить коллоквиумы по украинско-белорусской тематике, отчеты о которых и публикует вышеупомянутый сборник. Отличительной особенностью нынешнего периода развития отечественной украинистики является практическое отсутствие идеологического давления на деятелей науки со стороны государства, что благотворно сказалось на открытости дискуссий и широте охвата проблем истории Украины как в период ее нахождения в составе Речи Посполитой, так и в составе России.
   Вопросам Брестской Унии и конфессиональных отношений на Украине XVI–XVII вв. посвящены статьи М. В. Дмитриева, например, статья «Православная культура Московской и Литовской Руси в XVI веке: степень общности и различий», помещенная в упомянутом выше сборнике за 2003 г.
   В том же томе сборника помещена статья Б. Н. Флори «Спорные проблемы русско-украинских отношений в первой половине и середине XVII века», в которой автор обращает внимание на такой аспект самосознания великорусского народа, как необходимость восстановления древнерусского государства в его древних границах: «И это воспринималось как важнейшая национальная задача, а не имперская, – как освобождение других древнерусских земель от иноверной и инородной власти»[81]. «…Эти политические действия московских правителей шли под лозунгом не объединения близких между собой в этническом отношении земель, а возвращения московским правителям, как потомкам Рюрика, их наследственного права на земли, которые не находятся под их властью»[82].
   Далее автор останавливается на существовании «Проекта большой русской нации», объединявшем все группы восточнославянского населения, входившие когда-либо в состав Древнерусского государства, и проводит аналогию с проектом создания «большой французской нации», осуществлявшийся французскими королями на протяжении XII–XIII вв. (объединение существенно различных в культурном и экономическом планах регионов Севера и Юга Франции). Переходя в этом контексте к вопросу присоединения Украины к России, автор отмечает, что в части историографии политика Москвы по отношению к Украине «определяется как имперская, а политика Капетингов как таковая не определяется. Это, в сущности, происходит потому, что конечный результат оказался в обоих случаях разным. В результате объединения Севера и Юга Франции сложилась (пользуясь аналогичным термином) “большая французская нация”, а на территории Восточной Европы “большая русская нация” не сложилась»[83].
   Далее автор касается темы историографии русско-украинских отношений и в этой связи отмечает, что «в историографии наблюдаются две крайности в освящении этой темы. С одной стороны, в традиционной русской дореволюционной, а потом советской историографии период первой половины XVII века – это время, когда русско-украинские связи развиваются, укрепляются, одновременно обостряются отношения с Речью Посполитой, и в это время подготавливаются предпосылки для Переяславской рады и т. д. Другое направление – это скорее отрицание какого-либо серьезного значения этих связей, что находит свое выражение в утверждении, что, вообще, Хмельницкий стал думать о каких-то соглашениях с Россией, только когда разочаровался в союзе с Крымом»[84]. Далее следует утверждение, что, действительно, на рубеже XVI–XVII вв. эти отношения стали существенно углубляться по двум направлениям:
   1. После Брестской Унии «произошли перемены в отношениях между верхушкой украинского православного духовенства и Россией», но объясняется это только тем, что украинское православное духовенство в результате этой унии оказалось в крайне затруднительном положении.
   2. Усиление ориентации на Россию в среде казачества (хотя там присутствовали сторонники поиска разных союзников). Происходило это в связи с тем, что казачество, а особенно его верхушка, постепенно утрачивали иллюзии, что они смогут добиться более почетного для себя положения в составе Речи Посполитой.
   Как мы видим, автор не придает большого значения развитию торгово-экономических отношений между Россией и украинскими землями Речи Посполитой в первой половине XVII в., как это делали представители советской историографии, к примеру А. И. Баранович.
   Завершает свою статью Б. Н. Флоря рассуждением о том, почему верхушка украинского общества тех лет остановила свой выбор именно на вхождении в состав Московского государства, хотя условия этого вхождения давали ей довольно куцые автономные права, но ввиду отсутствия на территории Украины владений русских помещиков казачество на этой территории «могло оставаться господствующей социальной группой в течение достаточно длительного периода»[85].
   В сборнике «Белоруссия и Украина: история и культура» за 2004 г. помещена большая статья Б. Н. Флори «Переяславская рада 1654 года и ее место в истории Украины». В ней автор указывает, что в историографии сложились «…две полярные оценки характера связей между Россией и Гетманством после Переяславской рады. Согласно одной, произошла инкорпорация Гетманства в состав Русского государства, согласно другой – был заключен обычный военно-политический союз»[86]. Б. Н. Флоря ставит под сомнение вторую точку зрения, справедливо замечая, что «заключение союза предполагает оформление союзных связей в виде двухстороннего договора с определением общих целей сторон и взаимных обязательств. Никакой подобный документ после рады в Переяславле в ходе русско-украинских контактов не был составлен»[87]. Далее автор пишет, что «тезис об инкорпорации является правильным с формальной точки зрения. <…> Однако не вызывает сомнений (и с этим согласна подавляющая часть исследователей), что Гетманство и после Переяславской рады продолжало существовать как особое политическое целое, и признание его формальной инкорпорации вовсе не дает решения вопроса о характере его отношений с Русским государством»[88]. Затем автор задает вопрос: можно ли рассматривать отношения между Московским государством и Гетманщиной как форму вассалитета? И отмечает: «О том, что отношения России и Гетманства основывались на акте присяги Богдана Хмельницкого царю, оформлявшим связь между ними, как сюзереном и вассалом, и содержавшим его обязательства в адрес сюзерена, нет никаких оснований говорить. Вопрос о составлении такого документа даже не обсуждался, а контакты между Русским государством и гетманством регулировались документами совсем иного типа»[89]. Рассматривая типы и формы документов, регулировавшие эти отношения, автор приходит к выводу: «Главный документ, определявший характер отношений между Россией и Гетманством – так называемые “Статьи Богдана Хмельницкого”, представлял собой запись украинских предложений с ответами царя на них (“которое его царского величества изволенье”). Таким образом, документ носил характер не договора или соглашения, а акта пожалования царя своим новым подданным. Такой же вид имела и серия жалованных грамот царя, появление которых стало итогом русско-украинских переговоров»[90]. Таким образом, по мнению Б. Н. Флори, прямым следствием событий 1653–1654 гг. явилось прямое вхождение Украины в состав Московского государства.
   В. А. Артамонов в статье «Очаги военной силы украинского народа в конце XVI – начале XVIII вв.» обращает внимание читателей на следующий аспект формирования политической организации казачества, основой которого послужили порядки, сложившиеся в Запорожской Сечи: «В экстремальных условиях трудно создать высокоорганизованную государственную структуру. <…> Гипертрофия казацкой воли граничила с “охлократией”, и “образцовой модели государственного организма” здесь сложиться не могло»[91].
   Автор ставит под сомнение известное мнение в историографии о том, что казацкая старшина вплоть до начала Освободительной войны пыталась добиться шляхетских привилегий в рамках государственности Речи Посполитой, порядки в которой в целом ее устраивали, не устраивало только собственное приниженное положение, и приводит следующую, на мой взгляд, однобокую и совершенно недостаточную аргументацию: «Тезис о том, что украинская верхушка считала Речь Посполитую меньшим злом, чем Россию, слабо обоснован. Военные действия Запорожского войска чаще всего развертывались на коронных украинских землях, в южной Белоруссии в Молдавии и Причерноморье, то есть на землях Речи Посполитой и Османской империи. Набеги на русскую Слобожанщину и область Войска Донского следует зачислить в разряд исключений»[92]. Во-первых, казаки исправно участвовали во всех походах войск Речи Посполитой в пределы Русского государства вплоть до 1619 г. и при этом вели себя на оккупированной территории подчас хуже татар. Отсутствие казацких набегов из Запорожья на территорию российского государства можно объяснить наличием достаточного количества военных сил, которое это государство имело на своих южных и юго-западных рубежах (наличие «Засечной черты» и т. д.). Во-вторых, после восстаний 1620–1630-х гг. казаки были настолько «умиротворены» польскими властями, что вообще крупных набегов совершать не могли.
   Статья А. И. Папкова «Гетман Яков Острянин в Речи Посполитой и в России», опубликованная в сборнике «Белоруссия и Украина: история и культура» за 2004 г., дает подробное описание деятельности этого представителя казачества и предводителя одного их казацких восстаний (1638 г.). В статье затронута тема отношения запорожских казаков к российскому государству в 20–40-е гг. XVII в., их участия в боевых действиях войск Речи Посполитой против России, самостоятельно ими организованных набегов на российские владения. Материал дается через призму личности Якова Острянина. Особенно интересным представляется тот момент, что автор попытался показать разницу в социальной психологии населения русских порубежных с Речью Посполитой городов и запорожских черкас, являющихся, так сказать, продуктом политической и социальной культуры Польско-Литовского государства. Именно этим различием автор объясняет тот факт, что уже в 1641 г. казаки, перешедшие в Московию из Речи Посполитой с Яковом Острянином, после разгрома их наступления 1638 г. взбунтовались против российских властей и ушли обратно на территорию польского государства. «По представлениям русских властей, они хорошо устроили переселенцев, но те были недовольны своим положением. Правда, они были наделены землей и жалованьем, но за это добивались постоянного несения службы»[93]. Запорожцам в реалиях централизованного русского государства не хватало той самой пресловутой польской «вольности», или, если угодно, анархии, к которой они так привыкли, что и вызвало их бунт и бегство «на историческую родину», тем более, что польские власти объявили им амнистию.
   В брошюре А. А. Булычева «История одной политической кампании XVII века» подробно рассматриваются причины специфического факта отечественной истории, а именно – кампании по изъятию и даже уничтожению сначала только некоторых из книг, отпечатанных в братских типографиях на территории Малороссии, входившей тогда в состав Речи Посполитой (сочинений Кирилла Ставровецкого), а затем и всех вообще книг, отпечатанных в типографиях на территории этого государства на церковнославянском языке. Причем кампания эта коснулась только западных регионов Московского государства и происходила на протяжении 1626–1630 гг. Причем закончилась она так же неожиданно, как и началась.
   А. А. Булычев, будучи ведущим специалистом Российского государственного архива древних актов, проводит расследование этой странной истории на основании изучения весьма большого количества источников: актового материала, воеводских отписок и пр. Исследование это интересно для нас в том отношении, что показывает всю сложность отношений между двумя государствами: Речью Посполитой и Россией, выявляет, что в это противостояние были втянуты, помимо собственно политических структур этих государств, еще и церковные иерархи различных христианских конфессий, даже книгоиздатели и книготорговцы. В результате своего исследования автор приходит к следующим выводам: «Думается, непосредственной причиной такой агрессивной “антилитовской” кампании, изначальной целью которой было энергичное воздействие на духовную жизнь русского общества, явились неоднократные попытки учредить на землях Украины и Белоруссии, автономный униатско-православный патриархат, по образцу государственного устройства Речи Посполитой. <…> Формально инициатива создания в Литве особого, совместного, патриаршества для униатов и православных принадлежала сенаторам Речи Посполитой»[94].
   Реакция московских властей была чрезвычайно резкой. «Естественно, что их не могла не раздражать перспектива превращения одной из периферийных епархий Константинопольского патриархата в самостоятельную Церковь с кафедрой почти равночестной по статусу московской. <…> Помимо неизбежного умаления достоинства патриаршей кафедры «царствующего града» Москвы, изменение статуса Киевской митрополии привело бы к полному провалу планов русского правительства присоединить в будущем к своей обширной державе территории левобережной Украины и Белоруссии (за исключением западных областей последней). Между тем уже в начале 1630 годов фактический руководитель отечественной дипломатии, патриарх Филарет, рассматривал аннексию этих регионов Речи Посполитой в качестве едва ли не основной геополитической сверхзадачи подготавливаемой военной компании против Польско-Литовского государства»[95].
   Еще одним существенным раздражителем для Москвы была персона патриарха Игнатия Грека. «С осторожностью можно предположить, что более всего Филарет Никитич опасался возведения на этот престол (патриарха Речи Посполитой – Б. Д.) его недавнего предшественника на московской кафедре – патриарха Игнатия Грека, бежавшего в Смуту в Литву. В Речи Посполитой Игнатий, как ныне хорошо известно, жил на покое в униатском Троицком монастыре в Вильно»[96]. Таким образом, бывший патриарх в глазах московских властей был грозным политическим призраком, которого польские Вазы, когда отправлялись восстанавливать права на русский трон королевича Владислава, всегда везли в своем обозе.
   Читая эту брошюру, лишний раз убеждаешься, в какие сложные международные и межконфессиональные отношения было втянуто население Малороссии в первой половине XVII в.
   Несомненный интерес для историков представляет книга «Украинцы», выпущенная в серии «Народы и культуры» издательством «Наука» в 2000 г. Книга эта составлена в «Институте этнологии и антропологии РАН» и является фундаментальным трудом не только по украинской этнографии, но содержит и обширные исторические очерки. Особый интерес для историков представляют следующие главы: «Историко-этнографическое районирование», «Украинский язык и говоры», «Обычное право и правовые представления», «Общественный быт» (разделы «Крестьянская община», «Традиции коллективной трудовой взаимопомощи»), «Цехи на Украине».
   Таким образом, современная российская историография пытается в новых ракурсах рассматривать проблемы становления и развития зачатков национальной государственности на Украине, систему взаимоотношений верхушки украинского общества с государственной властью Речи Посполитой и Московским государством, систему представлений Московского правительства и общества на то, каким должно быть вновь собранное Русское государство, вопросы церковной политики России в отношении Украины и другие вопросы.
   Польская историография «Украинского вопроса». Польская историография по теме Украины XVI–XVII вв. мной может быть рассмотрена крайне скупо ввиду почти полного отсутствия переводов работ польских историков. Остановимся на статье В. Серчика «Речь Посполитая и казачество в первой четверти XVII века» из сборника «Россия, Польша и Причерноморье в XV–XVIII веках».
   Особое внимание автор уделяет генезису казачества как самостоятельной сословной группе феодального общества, отмечая пестроту того контингента (особенно по национальному признаку), из которого она формировалась, останавливаясь на двух аспектах, проявившихся в самом начале при формировании казачества: 1) создание политической структуры общества; 2) очень быстрое имущественное расслоение этого общества. В развитие этих тезисов В. Серчик пишет: «Так сложилась своеобразная форма военной организации, постепенно превращавшейся в обычный феодальный организм, в котором отдельные ступени политической иерархии, отдельные институты власти оказывались в руках лиц, отличавшихся не столько своими способностями, сколько имущественным положением. И если в процессе развития наметившихся тенденций какая-то часть казацкой старшины все чаще предъявляла готовность сотрудничать с феодальной Польшей, то «низы» казачества обычно оказывались в оппозиции к Речи Посполитой»[97]. Далее автор замечает, что «процесс формирования Запорожского казачества оказался тесно связанным как с обострением внутриполитической борьбы в Речи Посполитой (часто на национальной, а потом все больше на религиозной почве), так и с усилением активности феодальной Польши на международной арене»[98].
   В. Серчик постулирует две теоретические возможности установления взаимоотношений между казачеством и властями Речи Посполитой: 1) соглашение на союзнических принципах между обоими равнозначными партнерами; 2) подавление всяческих попыток казачества освободиться, установление польской администрации на землях, населенных казаками, принятие их под юрисдикцию феодальной Польши. Власти Речи Посполитой в реальности пытались реализовать лишь вторую возможность, в первую очередь, из-за позиции шляхты.
   Три польских автора – М. Тымовский, Я. Кеневич и Е. Хольцер – в своей работе «История Польши» описывают XVII в. для Речи Посполитой так: «XVII столетие, несомненно, стало эпохой наиболее полного воплощения жизненного идеала шляхты. <…> Именно тогда были заложены основы национального самосознания, сформировались принципиальные особенности польской идентичности, впервые нашло свое выражение польское своеобразие. Польша этой эпохи рождалась из оригинальной формы республиканского правления, при котором возобладало чувство превосходства народа-шляхты над государством, ее сарматский характер не позволял Польше подчиниться ни Востоку, ни Западу. <…> Только одно постоянно тревожило граждан – страх перед absolutum dominium – абсолютной властью короля»[99].
   По поводу внутренней политики правящих кругов Речи Посполитой по отношению к Украине авторы замечают: «На территории Украины продолжалась экспансия, в результате которой на этих землях возникали обширные магнатские латифундии. Одновременно все более притеснялось проживающее там православное население. К тому же программа Брестской церковной унии (отчасти в результате ее непоследовательной реализации) спровоцировала мощное противодействие со стороны православного духовенства. К конфликтам на религиозной почве добавились и проблемы с казаками. <…> Магнаты упорно противились включению казаков в шляхетское сословие. К концу XVI века дело дошло до открытых выступлений. Сложно определить, в какой степени уже тогда эти выступления были мотивированы национальными устремлениями казачества; но совершенно очевидно, что их целью была защита православия»[100].
   По поводу положения крестьянства на Украине авторы пишут, что их положение там было хуже, нежели в любом другом регионе Речи Посполитой, так как эти плодородные земли давали больший урожай, а, следовательно, крепостных эксплуатировали интенсивнее, чем в коронных землях. Кроме того, крестьяне отличались от господ еще этнической и религиозной принадлежностью, что создавало принципиально иную ситуацию на Украине по сравнению с собственно польскими землями.
   То, что в результате войны Левобережная часть Украины с Киевом перешла к России, авторы считают закономерным результатом. Так как этот результат устранял, по мнению авторов, «социальные и религиозные основания для конфликта» на Украине.
   На последней цитате необходимо остановиться особо. Во-первых, социальные основания для конфликтов между различными группами населения на Украине как были, так и остались. Более того, избавившись от магнатов, различные социальные группы начали бескомпромиссную борьбу за их земли и имущество. Социальный мир на Украине отнюдь не наступил. Во-вторых, Высшая иерархия православной церкви была не в восторге от Переяславских соглашений, хотя для простого населения религиозный гнет и прекратился.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →