Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В Древнем Вавилоне доктору, который был виновен в гибели пациента отрубали обе руки.

Еще   [X]

 0 

Эмблема с секретом (Корецкий Данил)

При учебных запусках несколько стратегических ракет терпят крушение. Расследованием установлено, что это результат постороннего вмешательства. Контрразведчик Евсеев и разведчик Дмитрий Полянский ведут работу по установлению и ликвидации вредоносного воздействия на ракетно-ядерный щит страны. Евсеев работает в пределах России, Полянский выполняет задание за рубежом. Удастся ли им установить источник вредоносного излучения, а главное – уничтожить его?

Год издания: 2013

Цена: 99.9 руб.



С книгой «Эмблема с секретом» также читают:

Предпросмотр книги «Эмблема с секретом»

Эмблема с секретом

   При учебных запусках несколько стратегических ракет терпят крушение. Расследованием установлено, что это результат постороннего вмешательства. Контрразведчик Евсеев и разведчик Дмитрий Полянский ведут работу по установлению и ликвидации вредоносного воздействия на ракетно-ядерный щит страны. Евсеев работает в пределах России, Полянский выполняет задание за рубежом. Удастся ли им установить источник вредоносного излучения, а главное – уничтожить его?


Данил Корецкий Эмблема с секретом

Пролог

   Баренцево море
   Походный штаб развернули на «Иване Грозном». Все-таки это был самый современный тяжелый ракетный крейсер, несущий на борту три вертолета и имеющий к тому же систему противокачки. И хотя «Антиволна» предназначена для точности выстрелов, когда на борту находятся VIP-пассажиры, она может стать и дополнительной гарантией комфорта. Впрочем, сегодня серая поверхность Баренцева моря была относительно спокойной, а небольшие волны со срываемыми злыми порывами ветра белыми бурунами не могли сколь-либо заметно раскачать двухсотметровый корабль водоизмещением двадцать две тысячи тонн.
   Следом за крейсером шли эсминец «Стремительный» и ракетный фрегат «Непобедимый». Они строго соблюдали дистанцию и порядок движения в строю, в немалой степени этому способствовал президентский штандарт, развевающийся под российским флагом на мачте «Ивана Грозного» и создающий особую атмосферу на этих испытаниях.
   Глава государства находился на ходовом мостике с небольшой свитой приближенных лиц и, держа в руке мощный бинокль, неотрывно смотрел вперед, туда, где в толще воды маневрировала АПЛ[1] «Москва». Президент отказался от предусмотрительно приготовленной морской формы и переоделся в кроссовки, джинсы, легкий свитер и спортивную курточку с капюшоном и надписью «Россия» на спине. Так было удобней перенести трехчасовой переход с базы до места запуска.
   Но спортивно-демократичный вид Первого Лица не снижал уровня ответственности, не разряжал напряженной атмосферы и не расслаблял ни грузного Министра обороны Севрюгина в гражданском костюме с галстуком, ни сверкающего золотыми погонами и шевронами командующего флотом контр-адмирала Колесникова, ни командира крейсера Веренеева в парадном мундире каперанга с болтающимся на левом бедре кортиком, который сотрудники ФСО[2] пытались отобрать и оставили только по прямому указанию Хозяина.
   Чуть в стороне переминаются с ноги на ногу штатские. Коротенький здоровяк с толстыми икрами, которые натягивают узкие брючины так, что их приходится периодически одергивать, – Царьков, директор ВНИИ ВМФ «Точмаш», генеральный подрядчик по проекту «Морская молния». Точмашевцы до этого никогда сами не переделывали обычную МБР[3] на морское базирование, это их первый опыт, а какими бывают «первые блины» всем хорошо известно. Поэтому к работе привлекли НПО «Циклон», его главный конструктор Гуляев – высокий худощавый человек с усталым лицом и седыми висками – стоит рядом с Царьковым. Семь месяцев длилась доработка, два месяца ушло на стендовые испытания, причем все это время Минобороны торопил, прессовал нещадно, чтобы вбиться в какие-то свои графики и отчитаться перед Хозяином. Теперь оба настороженно ждут, разделенные тонкой, не видимой глазу, но ощущаемой душами стеночкой взаимного недоверия: если, не дай Бог, произойдет какой-то сбой, то, ясное дело, начнут валить один на другого…
   На мостике царила полная тишина, иногда дежурные офицеры или вестовые докладывали обстановку на ухо командиру, Веренеев передавал информацию Колесникову, тот пересказывал Севрюгину, а Министр с видом компетентного знатока сообщал новости Президенту. Чувствовал он себя неуверенно и напряженно, как человек, взявший на себя смелость перевода с незнакомого языка. Одно дело – переводить подчиненным – для них он признанный полиглот, а совсем другое – в присутствии начальника… Компенсируя унизительность своего положения, он злился на Президента: почему тот вместо официального строгого костюма напялил легкомысленные джинсы?!
   Свободней всех чувствовал себя рулевой – старшина второй статьи Галушко, которому оставалось до дембеля всего ничего, и изменить этот замечательный факт не мог никто из стоящих за спиной командиров. И никто из них не мог отменить ужин с присланным родителями салом и спижженным из регламентного запаса спиртом.
   – Десять минут до старта, господин Президент! – в очередной раз блеснул знанием обстановки министр. – Лодка вышла на глубину запуска…
   Царьков и Гуляев переглянулись, сдерживая улыбки. В ракетных и космических войсках разделяют термины «запуск» и «пуск». Первый относится к космическим аппаратам, которые «запускают на орбиту» и оставляют там для выполнения целевой задачи. Но боевую ракету «пускают» в цель, после чего она прекращает свое существование. Профессионалы знают эти отличия и никогда не перепутают слова…
   – А какая это глубина? – поинтересовался Глава государства, поднося бинокль к бесстрастному лицу.
   Министр беспомощно обернулся. Он не только выглядел как штатский – он и был штатским.
   – Тридцать метров, – негромко сказал Веренеев.
   – Тридцать метров, – солидно продублировал Севрюгин.
   Очевидно, этот диалог включил проигрыватель в голове рулевого.
   «На что нам дети, на что нам фермы: земные радости не про нас, все, чем на свете живем теперь мы, – немного воздуха и приказ…» – замурлыкал про себя Галушко. У него было прекрасное настроение, и всякие мелочи, вроде каких-то испытаний не могли его испортить.
   – Что ж, подождем десять минут, – кивнул Президент, опуская бинокль. – Хотя сейчас они тянутся как часы…
   Все молчали.
   – Так ведь? – спросил Президент.
   – Так точно! – вырвалось у Веренеева, и он тут же осекся, поняв, что нарушил субординацию. Но начальники не возражали. Наоборот, Севрюгин согласно кивнул головой.
   – Включить громкую связь! – приказал командир.
   Вахтенный офицер щелкнул тумблером.
   – «Москва», как слышите? – ожил динамик под потолком. – Контроль функционирования.
   – «Грозный», слышу вас хорошо. Докладываю параметры, – отозвалась АПЛ. – Тангенс угла запуска шестнадцать, угол возвышения двенадцать, котангенс восемь, тоннель траектории…
   Севрюгин со значением кивал, будто прекрасно разбирался во всех этих тангенсах и котангенсах.
   – Насколько я понимаю, «Молния» морского базирования – это оружие для целой серии новых подводных ракетоносцев, – то ли спросил, то ли утвердительно сказал Президент.
   – Так точно! – кивнул Севрюгин. – Как патроны к пистолету…
   Конструкторы снова переглянулись.
   – С ним хорошо говно есть, – шепнул Гуляев на ухо Царькову и хмыкнул. – Все время вперед забегает…
   Тот едва заметно усмехнулся. Если пуск сорвется, в первую очередь достанется на орехи разработчикам, вот они и отвлекались как могли.
   «Мы вышли в море служить народу, но нету что-то вокруг людей, подводная лодка уходит в воду – ищи ее неизвестно где…» – мурлыкал себе под нос Галушко.
   Волна крепко ударила в борт крейсера, брызги окатили толпящихся на носу референтов, помощников, журналистов и прочую малозначительную братию. Огромный корабль содрогнулся, как бы признавая, что даже самое мощное творение человеческих рук не может противостоять стихии. Но командир «Ивана Грозного» расценил это иначе.
   – Меняем курс и стопорим машины, – пояснил он. – Наблюдать будем с этого рубежа.
   – Отсчет пуска! – звучит следующая команда.
   – Есть отсчет пуска! Десять… Девять… Восемь… Семь… Шесть…
   «Здесь трудно жирным, здесь тощим проще, здесь даже в зиму стоит жара, и нету поля, и нету рощи, и нет ни вечера, ни утра…»
   – Пять… Четыре… Три…
   Президент снова приложил к глазам бинокль. Его примеру последовали старшие офицеры и штатские. Тишина на мостике сгустилась. Слишком многое значил этот запуск для обороноспособности страны. И для каждого из присутствующих. Кроме разве что рулевого Галушко. «Над нами, как над упавшим камнем, круги расходятся по воде, подводная лодка в глубины канет – ищи ее неизвестно где…»
   – Два… Один… Ноль!
   – Поехали, – Гуляев нервно потирает руки.
   На мостике наступает напряженная тишина, даже Галушко перестал мурлыкать.
   Вначале ничего не произошло. Но потом темное, набрякшее тысячами белогребенных холмиков море впереди разгладилось и натянулось, очерчивая стометровый правильный круг абсолютно спокойной воды, – будто стекло туда уронили. Ни морщинки, ни всплеска, ничего. Многие слышали об «эффекте купола» при подводном старте баллистической ракеты, но своими глазами видели его единицы.
   Круг вспучивается линзой, натягивается, приподнимается и в самом деле становится похожим на невысокий купол. Видно, как из центра, из наметившегося «глаза», прут вниз потоки воды. Потом показывается затупленный нос ракеты, стремительно рвется вверх, выдергивая за собой сине-бело-красное стальное тело, окруженное клубами пара и водяного тумана. На какую-то долю секунды МБР, еще не успевшая полностью сбросить водяные покровы, застывает над поверхностью – сердце екает: неужели двигатели первой ступени не запустились, не сработало зажигание в подводном режиме?.. Сейчас рухнет!.. И тут по глазам бьет вспышка. Красно-желтый огненный шар на миг превратил пасмурную северную хмарь в тропический рассвет, отбросил фантастические резкие тени на пол-мостика и тут же исчез под потоками густого кудрявого дыма.
   Через секунду рубка вздрогнула. Мощный нарастающий рев. «Молния», набирая скорость, устремилась вверх – ровно, словно шла по направляющим рельсам. Язык пламени с четкими резными очертаниями вырвался из густого темного шлейфа, как клинок из ножен, он был почти равен ее длине.
   Все присутствующие ощутили прилив легкости и щенячьего восторга.
   – Идет, родимая!!! – закричал Гуляев. – Идет!
   – Идет, идет, идет! – заклинал Царьков, судорожно сжав кулаки.
   В бинокли было хорошо видно, что «Молния» поднимается идеально – не отклоняясь от вертикальной оси и не вращаясь; рисунок обращенных к наблюдателям черно-белых технических отметок на корпусе оставался неизменным.
   – Три секунды – полет нормальный, – занудно доложил динамик. – Пять секунд – полет нормальный…
   Ракета ушла, оставив за собой длинный снежно-белый испаряющийся след, воткнувшийся в серые, затянувшие все небо облака.
   – Это газы… конденсация… – пояснил всем и никому в отдельности Царьков. Он весь сиял и лучился радостью.
   – Семь секунд – полет нормальный, – победно доложил динамик, и на этом все нормальности закончились.
   В облаках что-то сверкнуло, внешние микрофоны донесли звук, напоминающий далекий раскат грома.
   – Объект сбился с курса, сработал механизм самоуничтожения, – безэмоционально сообщил динамик. – Ликвидация объекта прошла штатно…
   На мостике все молчали, не отрывая биноклей от глаз. То ли хотели отследить падение остатков ракеты, то ли оттягивали момент, когда надо будет смотреть друг на друга и что-то говорить.
   Президент первым опустил бинокль.
   – Ну что ж, хорошо хоть что-то у вас прошло штатно! – холодно сказал он.
   И, повернувшись к Севрюгину, произнес:
   – Значит, ваши пистолеты остались без патронов?
   Министр вытер рукой вспотевший лоб.
   – Мы тщательно изучим и все исправим…
   Как можно исправить взрыв ракеты на испытаниях, он бы объяснить не сумел, но эта лукавая формула позволяет начальникам различного уровня уходить от ответственности последние двадцать лет, поэтому ею пользуются не задумываясь: прибегая к немного искаженной компьютерной терминологии – по умолчанию.
   – Да, исправим, в ближайшее время, – повторил Министр.
   Но Президент его не слушал.
   – Подготовить вертолет! – скомандовал он начальнику охраны, уходя с мостика. Накрытый в кают-компании роскошный стол мгновенно осиротел. А здесь ощутимо запахло грозой. И как только герметичная дверь за Первым Лицом захлопнулась, она разразилась.
   – Да вы знаете, что я с вами сделаю?! – ужасным шепотом обратился министр к подчиненным.
   Контр-адмирал Колесников побледнел и повернулся к командиру крейсера:
   – Рапорт на стол, Веренеев! Через полчаса рапорт на стол!
   Капитан первого ранга оторопел.
   – Я-то тут при чем?! Какое отношение я имею к испытаниям?!
   Не привлекая к себе внимания, Царьков и Гуляев тихо покинули мостик.
   – По возрасту пиши! И по выслуге лет! – Теперь Колесников покрылся красными пятнами.
   – Верное решение! – кивнул Севрюгин. – Распустились тут, понимаешь! Самый умный нашелся!
   Из низких серых облаков вдали падали обломки «Молнии». Трещал, сипел и гремел динамик, на этом фоне кто-то виртуозно матерился.
   «Нам солнце за день дают в награде, и спирта – словно ожог во рту… Наживы ради снимают бляди усталость нашу в ночном порту. Одну на всех нам делить невзгоду, одной нам рапорт сдавать беде… Подводная лодка уходит в воду, ищи ее неизвестно где…»[4] – уже вслух, хотя и тихо, напевал Галушко. У матроса было прекрасное настроение, и никакой провал никаких испытаний не мог его испортить. Тем более что ужин неотвратимо приближался.

Глава 1
Отдых у моря

   Ницца
   Лазурный берег – лучшее место в мире. Его еще не видно – ни по правому борту, ни по левому, под нами только морская гладь да белые стрелки яхт. Но я чувствую, что он совсем рядом. Как я чувствую? Может, по запаху, как обычно? Вряд ли. Пахнет комфортом, салоном бизнес-класса, «Макалланом» и навязчивыми терпкими духами – так может пахнуть где угодно. По цвету? Море и небо здесь чистая голубая гуашь, почти без оттенков, как в коллажах позднего Матисса, который температуру синего цвета изучил и передал с прецизионной точностью – до десятого знака после запятой. Тоже нет – на подлете к Крыму или к Анталье цвета точно такие, ну, может, до пятого знака… Или память сердца? Это, пожалуй ближе… Хотя точнее – спящий в душе со школьных лет щенячий восторг, когда на цветном экране садился прямо в море огромный «Боинг» с неотразимо белозубым Бельмондо. И сейчас моя душа радостно поскуливает, скребется и виляет хвостом (интересно, могут ли в образе души присутствовать хвост и когти?). А это верный признак того, что Ницца уже внизу…
   Конечно, если не выделываться и не разыгрывать из себя сложную натуру, то можно ориентироваться и на более очевидные, вполне прозаические признаки. Я лечу рейсом Берлин – Ницца, самолет несколько минут назад начал снижение, и начал довольно резво – мне даже пришлось взять в руки бокал с виски, который опасно накренился во время маневра. Вдобавок приятный женский голос объявил по внутренней связи, что борт заходит на посадку в аэропорт «Кот-д’Азур», просьба не курить, пристегнуться и т. п. Пристегиваться я не стал, потому что и не отстегивался, не курю я не только при взлете, посадке и между ними, но даже в промежутках между полетами… Но виски свое, конечно, допил. Отличный скотч, кстати – наши авиакомпании не подают такой… Хотя что это я несу? «Luftgantha», конечно, не подает, а «Air Berlin» – пожалуйста!
   Заплакал чей-то ребеночек. Ушки болят – перепад давления, и плевать ему на запахи, цвета и все остальное. Молодая мама с русым «конским хвостом» поит его из маленькой бутылочки с соской. Молодец, это помогает.
   Взрослые тоже зашевелились, стряхнули остатки сонного оцепенения, принялись жевать резинку и сосать мятные конфеты.
   – Ой, смотрите, мы садимся прямо в море! – Пальцы с хищными зелеными ногтями вцепились в мою руку. Вызывающий маникюр принадлежит соседке – волоокой упитанной блондинке. На вид она похожа на… Гм, скажем, на нимфу. Кажется, ее зовут Хельга. Когда-то, на моей настоящей родине, так назывался недоступный, а оттого еще более вожделенный шкаф, за которым писались в очередь и пересчитывались по ночам. Это от нее исходит оскорбляющий обоняние и эстетические чувства тяжелый аромат.
   Как и подобает джентльмену, пытаюсь успокоить даму:
   – Не волнуйтесь, фрейлейн, вода теплая. И здесь неглубоко.
   Слегка откидываюсь в кресле, изучающе оглядываю ее фигуру. С такой кормой не утонешь! Пардон, конечно… А вслух галантно произношу:
   – Вам примерно до середины бедра…
   – Вы шутите?
   Она выкатывает синие глаза с поволокой, в которых застыло умиротворенное выражение жующей сено коровы. Объективности ради уточню – жующей хорошее сено… И грудь у нее тоже как у коровы-рекордистки… Тьфу, что меня зациклило на этих коровах?
   Судя по уверенному поведению и манерам профессиональной обольстительницы, она считает себя неотразимой. Что ж, мечтать не вредно. Хотя я думаю о другом. Почему смазливая девушка двадцати двух лет от роду с чрезвычайно развитой фигурой летит одна в Ниццу, где у нее, похоже, нет ни родни, ни знакомых? Впрочем, у меня более узкий интерес: случайно или нет она оказалась рядом со мной?
   Скорее всего, случайно. Когда она вышла в туалет, я заглянул в ее паспорт. И насторожился. Потому что паспорт у соседки оказался русский и никакая она не Хельга, а Галина Золотарева из Зеленограда, прописана на улице Свободы, 42, квартира 11. Правда, шенгенскую визу ей открыли две недели назад, а мой билет был забронирован еще в июне. К тому же все четыре часа полета она мирно дремала в кресле, с аппетитом ела, пила шампанское, жевала жвачку, улыбалась бритоголовому мачо, сидящему через проход, – словом, делала все, что хотела. Но не пыталась вызвать меня на разговор, не строила глазки, не прикасалась полноватым коленом к моей чувствительной, как оголенный нерв, ноге. К тому же Хельга явно не шпрехает ни по-французски, ни даже по-английски. Общались мы, естественно, на немецком, как и подобает соотечественникам. Но и на якобы родном языке она изъяснялась тяжеловато, как средняя выпускница языковой спецшколы. Вести искрометную светскую беседу Хельга-Галина явно не могла.
   Похоже, здесь все чисто. Ни одна разведка мира не стала бы работать так грубо и «подводить» ко мне самонадеянную самку с сытым лицом и гипертрофированными формами. Все кому надо прекрасно знают мои вкусы: стройные, образованные девушки с тонким одухотворенным профилем, красивыми ногами, маленькой грудью, изящными кистями рук и ступнями. Разве что Борсхана могла так проколоться… Но там не было разведки. И вряд ли появилась. К тому же тогда «подстава» была бы чернокожей…
   – Но под нами действительно море!
   – Это так, – любезно соглашаюсь я с очевидным фактом. – Просто аэропорт Ниццы находится на полуострове. На маленьком искусственном полуострове. Землю мы увидим только в момент посадки.
   – Вот оно что… В последний момент? На что-то это похоже…
   – На ресторан.
   – ??? – В выпуклых влажных глазах плещется недоумение.
   – Да. Вы садитесь за стол, а кавалер подвигает вам стул. Представляете?
   Представила. Кивает. Похоже, она не понимает, что это стеб.
   – А мы не промахнемся?
   – Не должны. Я как-то садился в Куршевеле на двухмоторной «сессне»…
   Спохватываюсь, уточняю:
   – Это такой маленький самолет, фрейлейн. Так вот, там полоса всего пятьсот метров и обрывается прямо в пропасть. Это не аэропорт даже, а гранитный «стол», и подлетаешь к нему как бы снизу…
   Словно опытный пилот, инструктирующий стажера, я показываю на пальцах, как нужно правильно заходить на посадку в Куршевеле, и привычно отмечаю, что в глазах Хельги появилось выражение, которое обычно появляется у всех женщин, с которыми я имею пусть даже самую краткую и самую пустую беседу. Это еще не страсть, но уже и не равнодушие. Так всегда, и я ничего не могу с этим поделать. Да я и не собираюсь ничего делать – каждый должен смиренно нести свою карму. Просто скромно констатирую факт.
   – Вы поняли, в чем секрет?
   – Конечно! Вы так понятно объясняете…
   А то! Там был стул, здесь стол. Привычные, хорошо известные образы, чего не понять? Все-таки педагогическое мастерство не пропьешь!
   – Вы часто бываете в Куршевеле? – спрашивает Хельга уже другим тоном. Голос приобрел интимную глубину и волнующие обертоны. – Раз есть свой самолет… У вас там, наверное, и вилла?
   Испытующий взгляд из-под длинных, явно искусственных ресниц.
   – Да, – не стал кочевряжиться я. – Что-то вроде того…
   Хельга задумчиво закусила губу. В глазах уже не просто интерес, там какой-то эротико-экономический мясокомбинат. Берлинские нимфы немногим отличаются от московских. Она полагает, что перед ней первый в ее жизни миллионер, не знающий, как лучше распорядиться своим состоянием. И уже приготовилась накинуть на глупого богача аркан, чтобы помочь ему потратить деньги с умом. О да! Я чувствую, как меня мысленно разделывают на части, запекают на углях и прикидывают, как лучше подать на стол.
   – Наверное, там замечательный отдых? А правда, что русские сорят деньгами и проматывают целые состояния?
   – Чистая правда! – искренне говорю я, потому что это действительно так. В отличие от всей остальной – нечистой, можно сказать, грязной правды, которую можно смело назвать полуправдой, а если положить руку на сердце – то и полной ложью. Что ж, жизнь имеет много оттенков и полутонов, она напитывает ими слова и фразы, объяснения поступков и характеристики отдельных людей. Правда и ложь переплетаются, как нити стального троса, к тому же у каждого своя правда и каждый по-своему понимает ложь. Поди тут разберись…
   В Куршевеле я действительно был. Только не на отдыхе, к сожалению, а по работе. И двухмоторной «сессны» у меня нет – Мартин взял ее напрокат на подставное лицо, хотя посадка действительно была ужасной. Впрочем, ночной взлет оказался еще хуже, просто кошмар, но об этом я вообще не могу рассказывать, даже вспоминать нежелательно… А домик на окраине деревушки Ла Праз, где живет вся курортная обслуга Куршевеля, тот самый, который в отчетах я называл не иначе как «строение 958», виллой назвать трудно…
   – И купают девушек в шампанском по пять тысяч евро бутылка?
   Взгляд Хельги приобретает некоторую осмысленность и загорается острым интересом. Как будто корова (тьфу, будь она неладна, надо же как привязалась!) перестала жевать и стала рассматривать медленно приближающегося быка.
   Про ванны из шампанского – нечистая правда, а точнее – полная чушь. Нимфы, наяды, дриады и прочие труженицы сексуального фронта слетаются в Куршевель, как мухи на мед, но вопреки легендам, которые, впрочем, распространяют они сами, ведут очень аскетичный и напряженный образ жизни, как и вся курортная обслуга. Любой труд вблизи оказывается гораздо тяжелей и бесцветней, чем кажется со стороны. Надежда заполучить в свой бритый банкомат олигархическую кредитную карточку, которая обеспечит безбедное будущее, развеивается почти сразу. Потому что точно такие «банкоматы» имеются у всех, а с золотыми «Визами», «Еврокардами», а тем более платиновыми «Америкэн Экспрессами» здесь, как и везде, напряженка, причем избалованные владельцы суют их только в проверенные, предварительно отобранные щели. Зато «Сирус Маэстро» и «Электроны» водителей и телохранителей с нулевыми или копеечными счетами пихают со всех сторон, так что надо держать ухо востро.
   Разнокалиберные «модельки», «студентки» и «телеведущие» – эвфемизмы, которыми стало модным называть шлюх, как горничные, уборщицы и официантки, тоже живут в Ла Празе, набиваясь по пять-шесть человек в самый дешевый номер. Оставив одну из товарок дежурить на телефоне, они слоняются по дорогим кафешкам и ресторанам, пьют кофе и сок, улыбаются во все тридцать два зуба, строят глазки мужчинам, кладут им на столы визитки типа: «Моника – менеджер по продажам», «Кармен – мерчендайзер» или «Алина – актриса». Хотя имена приукрашены: зовут их Маша, Клава, Лена, про актрису – заведомое вранье, она продает или выставляет то же самое, что ее подружки. Если кто-то клюнет и позвонит, ответит «дежурная», которая направит «актрису» или «балерину» по вызову, на заработок в пятьсот евро. Если повезет, то «срубит» тысячу. Вот и все, никаких ванн из «Боллинджера» или «Вдовы Клико» программой не предусмотрено.
   Но рассказать все это джентльмен не может, особенно после того, как с дамой произошло чудесное превращение только от искренней веры в существующее где-то далеко-далеко счастье.
   – Может быть, и купают, но не часто, – осторожно говорю я. – Для этого надо быть… Ну очень щедрым!
   Но Хельга не понимает намеков.
   – А у вас есть друзья среди русских миллионеров?
   Гм… Мне не хочется ее огорчать, и я привычно прибегаю к полуправде.
   – Был один…
   На самом деле Головлев, хотя и имел не один миллион долларов на счете, не был моим другом. До поры до времени он обо мне вообще не знал. Да и я не считал его даже приятелем – объект и объект…
   – А почему «был»?
   Любознательности этой девушки нет конца.
   – Его завалило лавиной.
   И это полуправда. На самом деле я сделал ему парализующий укол, погрузил в «сессну», и мы вывезли предателя на покинутую родину. Ночью, когда полеты в горах категорически запрещены, Мартин взлетел. Точнее, упал в черноту то ли ночи, то ли пропасти. Бр-р-р! До сих пор мурашки бегут по коже…
   – Какой ужас! – Хельга чуть ли не заламывает руки.
   На самом деле под лавиной ему было бы лучше. Потому что безнаказанно воровать деньги в наше время можно, а вот государственные секреты – пока нет. Но что это мы все время о грустном?
   – А вот, кстати, и аэропорт, – говорю я, кивая на иллюминатор.
   Теперь, как бы извиняясь за прежнее равнодушие, Хельга прижимается ко мне не только коленом, но и горячим боком, и мягкой грудью четвертого размера – короче, всем, чем можно. Якобы, чтобы оправдать интерес к только что появившейся за бортом полоске суши. Но все мои оголенные нервы не реагируют: если она прикидывается экзальтированной любопытной девочкой, то я прикидываюсь, будто бы именно так ее и воспринимаю…
   Тугие колеса шасси с еле ощутимым толчком касаются бетона. Самолет бежит по полосе, пассажиры радостно аплодируют, даже ребенок перестал плакать.
   Жадно смотрю в окно. Солнце бликует в окнах аэровокзала, солидные джентльмены в белых костюмах ждут кого-то у входа, мимо пробегает легконогая стюардесса в синей форме, и они синхронно поворачивают вслед украшенные летними шляпами величавые головы… Ницца… Отдых… Курорт… Отличное настроение… Это я даю себе установку. На самом деле никакого курортного настроения у меня нет. Потому что я не знаю, как все обернется – отдыхом или работой.
   – Вы где остановились? – невинно вопрошает Хельга. Она прозрела и явно не против продолжить знакомство.
   – Я тут проездом, – не моргнув глазом сообщаю я очередную полуправду. – Через час отправлюсь в Марсель.
* * *
   Я посмотрел на часы. Приземлились точно по расписанию. Не выключая двигатели, наш «Боинг-767» зарулил в «карман», освобождая полосу для следующего борта, который в противном случае просто сбросил бы нас в море. Ничего не поделаешь: в Ницце высокий сезон, аэропорт перегружен.
   Во время высадки, отсчитывая каблуками ступеньки трапа, Хельга поинтересовалась, нет ли у меня виллы на Лазурном побережье. Я честно признался, что нет. Это была чистейшая правда, которая нравится девушкам куда меньше, чем стопроцентная ложь. С гримаской разочарования фигуристая искательница приключений растворилась в толпе. Я был уверен, что она найдет то, что ищет.
   Потом, уже на выходе из аэропорта, я в этом убедился, увидев ее катящей тележку с багажом, в компании какого-то смуглого типа со сросшимися бровями, похожего на кавказца. Или албанца. Впрочем, сутенеры, как и преступники, не имеют национальности, если верить политкорректным доброхотам. Но им верить нельзя. Во-первых, потому, что они часто врут. А во-вторых, оттого, что это неправда – попробуй без соответствующей национальности вступить в итальянскую мафию, китайскую триаду или японскую якудзу…
   Было довольно жарко. Катя за собой небольшой, но вместительный чемодан, я прошел мимо очереди на экспресс в Канны и нанял такси – потрепанную красную «Альфа-ромео», за рулем которой сидел невысокий, худощавый, но экспансивный француз, похожий на грача. Судя по бейджику, его звали Шарль.
   – Смотрите, что вытворяют эти русские! – Он осуждающе кивнул в сторону двух небритых брюнетов, как братья-близнецы, похожих на опекуна Хельги. И занимаются они схожим делом: сажают в огромный черный внедорожник двух разбитных девушек.
   – Они подмяли под себя всю проституцию!
   – Гм… Разве это русские? Я представлял их несколько иначе…
   – Русские, русские, – энергично закивал «грач». – Но не из самой Москвы. Беженцы с гор. Недавно у них была большая драка с марокканцами. Из-за героина – не могли поделить территорию… Вначале марокканцев было больше и они победили, но потом эти пришли к их общежитию, побили машины, выломали дверь, хотели поджечь дом… Какое-то варварство, у нас к такому не привыкли… Хорошо, полиция подоспела… Их очень боятся, они дикие и злые!
   «Альфа-ромео» плавно летела по ровной трассе, обсаженной пальмами и платанами. Справа синело море с застывшими лодками – рыбаки ловили «блюдо дня» для многочисленных ресторанов, на узкой полоске гальки загорали отдыхающие, слева выстроились в ряд дома с красивыми старинными фасадами и затейливой лепниной, которой по большей части не помешала бы хорошая реставрация. На первый взгляд здесь ничего не изменилось, хотя в былые годы эти благословенные места не знали битв приезжих маргиналов за рынки сбыта наркотиков. Что ж, французы сами виноваты – принимают кого попало…
   – У вас тут стало весело. А марокканцы тоже беженцы?
   – Тоже, – кивнул водитель. – И тех и других угнетали на родине. Только… – Шарль зачем-то оглянулся. – Только эти парни не похожи на угнетенных. С тех пор как они здесь, я не выхожу без этой штуки, – он вынул из кармана кастет и сунул мне под нос.
   Кастет как кастет, стальной, с шипами. Такие продаются по всей Европе за пять евро. Но вряд ли он поможет в борьбе против «угнетенных» иммигрантов.
   Вскоре «Альфа-ромео» подкатила к массивному солидному зданию с угловой башенкой, выполненной в мавританском стиле: гранд-отелю «Негреско». Изысканная архитектура по-прежнему внушала почтение, но, напоминающее замок разорившегося барона, здание явно знало и лучшие времена, причем с тех времен утекло немало воды.
   Высокий белый холл встретил меня прохладой и улыбкой приветливого молодого человека за стойкой рецепции. Многие считают «Негреско» обветшалым символом напыщенности и претенциозности прошлого века, лжеэстеты, морщась, ругают «выжившую из ума» хозяйку, мадам Ожье, уже пятьдесят лет не желающую делать ремонт и менять протершиеся ковры… Конечно, им трудно возразить, но с ними легко не согласиться.
   Ведь уникальный ковер в Королевском салоне считается самым большим в мире, и, по слухам, его стоимость составляет десять процентов от цены всего отеля. К тому же можно видеть стертые ковры и продавленные кресла, а можно – представлять тех, кто их стер и продавил. Можно морщиться на потускневшие ручки и люстры, а можно восхищаться тонкими завитушками старинной бронзы и огранкой древнего хрусталя. Я люблю настоящую роскошь старины, запах легенд, следы великих личностей. В огромном овальном зале со свисающей с потолка огромной люстрой бывали Коко Шанель, Марлен Дитрих, Камю, Хемингуэй, Франсуаза Саган… Говорят, что именно здесь князь Монако Рене влюбился в ослепительную Грейс Келли, и ангелочки с цветных витражей благословили их поднятыми пухлыми ручками…
   В сопровождении персонального дворецкого по имени Жан, в обитом простеганным бархатом лифте я поднялся на третий этаж, отделанный в стиле Людовика ХV, зашел в просторный трехкомнатный сьют, больше напоминающий музей, чем гостиничный номер: позолота, антикварные статуи и картины, мрамор, фарфор, покрытая патиной бронза, огромная кровать под балдахином. Жан поклялся, что все настоящее – из королевских дворцов! И сам он, в старинном камзоле и парике, будто вынырнул из прошлых веков с единственным вопросом: чего желает месье?
   Я пожелал чаю с круассанами и сегодняшний номер «Нис Матен», а сам отправился принять душ. В ванной вместо бадьи с водой и ковшиков я нашел современную сантехнику, причем совершенно не огорчился этим отступлением от стиля.
   Тем временем Жан накрыл стол на террасе, причем на крахмальной скатерти стояло столько чайников, чашек, сахарниц, приборов, вазочек с фруктами, вареньями, медом, тарелочек с выпечкой, как будто я собирался обедать, причем не один, а с дамой. Отсюда открывался прекрасный вид на Английскую набережную и зеркально отблескивающую бухту Ангелов. Издавая непонятные звуки – не крики, а скорее вздохи, – летали чайки. Я делал сразу три дела: любовался пейзажем, пил терпкий ароматный чай и просматривал газету.
   Одна новость мне не понравилась: власти Ниццы запустили некую программу «Радужный город», призванную привлечь сюда туристов-геев. Ницца – мировой гей-курорт! Кошмар… Остается только надеяться, что местные чиновники провалят это начинание столь же успешно, сколь это сделали их российские коллеги с программами типа «Москва – чистый город» и «Малому бизнесу – зеленую улицу!».
   «Впрочем, с чего это вдруг немецкий писатель вспоминает российских чиновников?!» – одернул я себя. К тому же во Франции другие порядки, здесь благие начинания доводятся до конца, даже если они превращаются в свою полную противоположность. Вот понавыдавали видов на жительство «угнетенным» нацменьшинствам, а теперь носят кастеты, чтобы от них отбиваться! Кстати, как уживутся геи со всего мира и эти «угнетенные»? Пожалуй, об этом местный муниципалитет не задумывался… А зря. Ох как зря!
   Я усмехнулся, хотя по большому счету ничего смешного в складывающейся ситуации не было. Да немецкого писателя она и не касалась.
   Чаепитие подходило к концу, когда я стал свидетелем забавной сценки. На соседней террасе официант накрыл завтрак, но стоило ему уйти, как на стол спикировала чайка и принялась жадно поглощать приготовленное не для нее угощение. Подхватив кусок сыра или ветчины, она вскидывала голову, чтобы ловчее было проглотить, затем быстро хватала следующий и расправлялась с ним таким же образом. Чайка – не воробей и даже не голубь, по размеру она с хорошего гуся, а по прожорливости, может, его и превосходит. За пару минут она нанесла существенный урон чужому завтраку, а затем, очевидно заслышав шаги хозяина съеденной еды, расправила крылья и тяжело полетела в сторону моря, снижаясь по косой линии, как тянущий к аэродрому подбитый самолет. На террасе появился немолодой мужчина в махровом халате и растерянно уставился на разоренный стол, а потом начал что-то объяснять вышедшей следом девушке в спортивном костюме, явно рассчитывавшей на романтический завтрак с видом на море…
   Я не стал досматривать эту драматическую историю и, надев легкий кремовый костюм, вышел на улицу, прошелся по набережной, лавируя в пестрых толпах разноязычных туристов между легкими колоннадами, под тентами которых можно отдохнуть от прямых лучей жгучего южного солнца. Ветерок трепал флаги государств, граждане которых отдыхали на пляжах расположенных напротив отелей, в которых они жили. Российских триколоров почему-то не было, хотя русская речь слышалась на каждом шагу. Зато телефоны-автоматы по-прежнему встречались через каждые двести метров.
   По шоссе катил плотный поток машин. В основном малогабаритные, чтобы удобно было парковаться, – «Рено», «Пежо» или малютки подороже: «Мини Куперы», «Смарты»… Часто встречаются минивэны или микроавтобусы – многие здесь подрабатывают туристическим бизнесом. Ну и конечно, «Мерседесы», «БМВ», «Ламборджини», «Феррари» – они будто транзитом спешат в Монако, где плотность суперкаров на число населения, пожалуй, даже больше, чем в Москве…
   Незаметно я добрался до окруженной высоченными пальмами, стройными кипарисами и аккуратно подстриженными пиниями площади Массена, вымощенной черно-белой плиткой и напоминающей шахматную доску. На семи столбах подняты высоко над землей скульптуры обнаженных мужчин в позах медитации, они равнодушно взирают на толпящихся у «Галери Лафайет» людей, на бесшумно скользящие по вделанным в плитку рельсам космического вида трамваи с затемненными стеклами, на вход в подземный торговый центр и телефонные автоматы у лестницы. Все-таки «Франс телеком» – молодец: несмотря на распространенность вредных во всех отношениях мобильников, он не убирает с улиц проверенные временем таксофоны! И это меня радует.
   Я посидел на скамейке, безмятежно глядя в ясное синее небо, по которому то и дело низко пролетали неестественно крупные, садящиеся или взлетающие лайнеры. Они были похожи на рыб. «Боинги-767» напоминали вальяжных дорад; хищные, со стреловидными, загнутыми кверху концами крыльев «семьсот пятьдесят седьмые» – стремительных сибасов; округлые «семьсот тридцать седьмые» – серебристых жирных сардин. А может, такая ассоциация вызывалась тем, что эти три породы составляли основу средиземноморской кухни… Налюбовавшись небом, с удовольствием погулял среди беспечных туристов, съел мороженое в уличном кафе, зашел в пару магазинов, поглазел в витрины… Приемы контрнаблюдения ничего настораживающего не принесли – все чисто. Да я и не давал повода: просто отдыхаю, и все. Зачем за мной следить?
   Неспешно дошел до Старого города, нашел симпатичное кафе с террасой, нависающей прямо над городским пляжем. Потягивая дешевое, но холодное розовое вино, рассматривал группу девушек, пытающихся играть в волейбол на крохотном пятачке, свободном от распластанных тел. Мяч постоянно улетал в сторону, задевая отдыхающих. Однако ни воплей, ни ругани это не вызывало. Потревоженные пляжники с улыбкой возвращали мяч, игра продолжалась… О, пардон! О, мерси! О, гран миль пардон!..
   Вино быстро закончилось, и я знаком показал официанту, что хочу повторить. Когда он подошел ко мне, на поднос неожиданно грохнулся мяч. Тот самый. Бокал вдребезги, вино выплеснулось на скатерть, чудом не испортив мои великолепные кремовые брюки. Мяч укатился под стол, словно нашкодивший щенок. Официант опасно покраснел, и я подумал было, что сейчас идиллия будет нарушена, и я услышу наконец гром и грохот адекватной ситуации прованской брани.
   Не услышал. Официант сдержанно извинился, убрал осколки и заменил скатерть. И тут же принес новый бокал.
   – Простите, вы не могли бы вернуть наш мяч? – услышал я мелодичный голосок.
   Внизу стояла, мило улыбаясь, брюнетка с собранными в пучок волосами, выгодно контрастирующими с узким белым бикини. Точеные, безупречной формы ноги, покрытые ровным загаром, изящные ступни, розовый педикюр – я еще во время игры обратил на нее внимание. Весьма привлекательна и полностью в моем вкусе. На лице юной волейболистки не было и тени раскаяния или хотя бы смущения. Как и на лицах ее подруг, стоявших позади в позах боттичеллевских граций.
   – Мяч, вы не могли бы его бросить? – напомнила девушка и сделала руками подбрасывающий жест, решив, видно, что иностранец не понимает, чего она хочет. – Если вам не трудно, конечно!
   – Конечно, нетрудно! – ответил я с интеллигентнейшим парижским выговором. – Но, может, вы не откажетесь составить мне компанию и пропустите со мной по стаканчику вина?
   Волейболистки переглянулись, окинули меня оценивающим взглядом. Как я понял, обозначая их по цвету купальников, «белая» и «желто-оранжевая» были очень даже не прочь. «Синяя» в общем-то тоже. Но «зеленая в горошек» – кстати, наименее симпатичная из всех – отрицательно покачала головой и вполголоса произнесла что-то вроде: «Да он старый, вы не видите, что ли?» Любопытное подтверждение моей теории о том, что некрасивые женщины чаще всего оказываются вдобавок еще и глупыми. Я считаю, что для своих сорока двух лет сохранился очень даже неплохо, а единственное, что может меня старить, так это груз опыта и интеллекта который в отличие от возраста, скрыть очень трудно.
   – Спасибо, лучше в другой раз! – озвучила общее решение девушка в белом бикини. На ее худощавом лице впервые появилось чувство сожаления, что меня позабавило. – Мы хотим закончить нашу игру, месье!
   Что ж. Я наклонился и достал мяч из-под стола. Затем извлек гелевую ручку и написал на нем по-французски: «Точный удар, который попал в сердце. Самым очаровательным волейболисткам Ниццы от Зигфрида Майера, 6 августа 2011 года». И поставил размашистую роспись. Немного старомодно, согласен. Изображать из себя рэпера, изрекающего пошлости и почесывающего промежность, как-то не было настроения.
   Я бросил мяч девушкам, получив взамен букет очаровательных улыбок. Только улыбок. С творчеством писателя по фамилии Майер девушки, очевидно, не были знакомы. Но меня почему-то не покидала уверенность, что познакомиться они еще успеют… По крайней мере, обладательница безупречных ног и белого бикини.
   Игра продолжилась. Я еще какое-то время любовался стройными телами и грациозными движениями, пока не услышал далекий звон колоколов. Шесть часов – в церкви Святого Николая начиналась вечерняя служба.
   Я покинул Английскую набережную и направился к отелю, заложив небольшой крюк через улицы Данте и Бюффа. После двух бокалов розового разыгрался нешуточный аппетит, пора подумать об ужине. Но у меня еще были дела. Я неспешно проследовал вдоль огромных витрин «Золотого квартала», время от времени останавливаясь и рассматривая какой-нибудь костюм за три тысячи евро, а заодно и отражающуюся в стеклах толпу. Мной в этом городе пока что никто не интересовался. Очень хорошо.
   На пересечении с Риволи я нашел телефонную будку, укрытую за цветочными лотками. Ровно в шесть тридцать по местному времени я вставил карточку в аппарат и набрал парижский номер. После серии гудков раздался записанный на автоответчик мужской голос: «Хозяев нет дома. Перезвоните позже, пожалуйста».
   Теперь я мог со спокойным сердцем отправиться в отель и от мыслей об ужине перейти к самому процессу. Место предстоящего действа было совершенно очевидным. Жить в «Негреско» и есть где-нибудь на стороне – нонсенс. Напротив, я знаю людей, которые за сотни и даже тысячи километров приезжают в Ниццу только для того, чтобы пообедать в одном из ресторанов при отеле, – неважно, «Шантеклер» это или «Ротонда». Лично я предпочитаю «Шантеклер». Здесь обеденное меню не напоминает строфы эпических поэм, а шеф-повар не изображает из себя верховного шамана. Простая изысканная кухня – что еще нужно?
   Я заказал закусочный торт со шпинатом и анчоусами, сладкую телятину с трюфелями, лягушачьи окорочка с васаби, зеленый салат и сырную доску, к которой мне подали великолепный «Шато Пальмер» 1961 года.
   Старые дубовые панели, красный шелк скатертей, серебряные приборы, мягкий золотистый полумрак, отменная еда и бокал доброго вина в руке, чуть слышная музыка… Я не скрываю своих недостатков, по крайней мере очевидных. Да, я чревоугодник и сноб. Некоторые мои коллеги, а иногда и начальники, говорят, что сибаритство и донжуанство когда-нибудь доведут меня до беды. Наверное, они правы. Как бывают правы люди, никогда в жизни не пробовавшие перигорские трюфели и не любившие прекрасных женщин в королевских альковах… Ведь довести до беды могут и куда менее приятные вещи: например, предательство напарника, халатность связника, непрофессионализм курирующего офицера Центра, да мало что еще! А главное – сам род деятельности, вся наша жизнь очень даже способны «довести до беды». Так что – не работать и не жить? Примерно так я и отвечаю, но держат меня не потому, что я владею непревзойденной логикой Сократа и красноречием Цицерона, а потому, что я умею давать результат. А следовательно, надо терпеть и мое чревоугодие, и снобизм, и даже это… как его… донжуанство! Тем более что признаваемые недостатки говорят, во-первых, об искренности, а во-вторых, о самокритичности. И эти качества отражаются в характеристиках. Таким образом, недостатки плавно перетекают в достоинства.
   Я допил свой эспрессо и, пока не исчезло ароматное послевкусие, пригубил золотой «Джонни Уокер». Ужин удался. Правда, на пятьдесят процентов. Потому что настоящее застолье требует красивой и утонченной спутницы, за которую можно произносить витиеватые галантные тосты, которую можно удивлять необычными винами или блюдами, с которой можно вести светскую беседу, в глазах которой можно отражаться, как в зеркале, видя себя солидным мужчиной – умным, респектабельным, щедрым… Но где такую взять? Для разборчивого человека выбор Прекрасной Дамы – сложная задача… Абы кто на эту сложную роль не подходит.
   Я машинально оглядел зал, чтобы от противного убедиться в правоте своих умозаключений. Но одиноких девушек, задумчиво глядящих в стакан томатного сока и прицельно стреляющих глазками по сторонам, здесь вообще не было. Это специфика всех ресторанов, отмеченных мишленовскими звездами: здесь обедают люди солидные. И они приходят вкусно есть и заключать миллионные контракты, а не искать случайных знакомств. Поэтому дам полусвета сюда обычно не пускают. Да они и сами не ходят – нет смысла…
   Я вздохнул. И тут же подумал, что какой-нибудь моралист мог бы истолковать мой вздох как разочарование результатом осмотра. Глупости! Я избегаю случайных связей! Без крайней необходимости, разумеется. Точнее, без крайней профессиональной необходимости.
   Например, Хельга не годилась на роль Прекрасной Дамы за моим столом. Другое дело – волейболистка… Да! Белое бикини не вызывало у меня решительно никаких сомнений: безусловная случайность встречи, прекрасные физические данные… Но, как говорится, не срослось. Бывает.
   Зато я могу заказать в качестве утешения бутылочку старого сотерна в свой помпезный номер.
* * *
   Поднялся я очень рано, около шести. Причем не по своей воле: разбудили пронзительные звуки полицейских сирен. Уа-уа-уа! Во французских детективных фильмах они воспринимаются по-одному, а в реальной жизни совсем по-другому. Во-первых, почему-то здесь все полицейские машины включают сирены. Либо у них совершается по несколько преступлений в час, чего бесстрастная статистика, к счастью не подтверждает, либо ездить без звукового сопровождения считается у местных ажанов дурным тоном. А может, они просто пытаются спугнуть преступников, чтобы не вступать с ними в единоборство? Но французские полицейские вроде не славятся трусостью и нежеланием работать. Впрочем, сирены врубают и «скорая помощь», и спасатели, и аварийщики – короче, все, у кого они есть. Как бы то ни было, но противное «уа-уа» буквально создает на Лазурном берегу раздражающий звуковой фон. И еще мотоциклисты, которые ревут своими мощными движками в любое время дня и ночи. Когда-то я читал детектив, в котором была глава «Мотоциклисты в Ницце». Автор считал, что они демонстративно противопоставляют себя законопослушию и порядку Лазурного берега. Пожалуй, он прав. Во всяком случае, у меня тоже создается такое впечатление.
   Поскольку спать мне больше не хотелось, я вскочил, умылся, надел спортивный костюм, спортивной трусцой выбежал из отеля, спортивно пересек пустую в этот час дорогу, спортивно спрыгнул с высокой набережной на галечный берег и, спортивно преодолев вялое сопротивление сторожа, прорвался на пляж отеля за час до его открытия. Здесь еще никого не было, вода – теплая, как… Избитый образ. Никогда не пил парное молоко, тем более не полоскал в нем ноги, но другое сравнение просто не приходит на ум. Очень теплая вода, скажем так.
   Поднимающееся над кварталами Старого города солнце даже не освещало, а нежно подсвечивало черепичные крыши вековых, обветшавших домишек. Русские скоробогачики, нимало не смущаясь, строят дома в Ницце, Антибе и Сан-Тропе из камней замков аристократов, гильотинированных во время Великой французской революции. Злые языки утверждают, что в цементный раствор они добавляют прах бывших хозяев – чтобы облагородить и придать историческую старину новодельным особнякам. Не знаю, как насчет праха, но то, что они используют черепицу старых домишек с толстым слоем векового мха, – это факт. А самое смешное – они уверены, что купили благородство и древность рода и место в истории…
   В нескольких сотнях метров от берега белел корпус парусной яхты, и еле слышно доносились божественные звуки генделевской до-минорной сонаты для гобоя. Невероятно. Я даже посмотрел на свой водонепроницаемый «Брейтлинг», чтобы удостовериться, что сейчас и в самом деле август две тысячи одиннадцатого года, и я не в раю. Удостоверившись, я вошел в воду и поплыл, стараясь производить как можно меньше шума и брызг.
   На какое-то время я, видимо, просто растворился в море, став его маленькой частицей, наполненной счастьем, как живая клетка наполнена… не помню, цитоплазмой, что ли. Вдох, гребок, выдох, гребок… Очнулся, лишь когда рука ударилась обо что-то твердое. Оказалось, это борт яхты. Я преодолел около километра водного пространства, даже не заметив этого.
   – Доброе утро, месье.
   Сверху на меня смотрел загорелый молодой человек в капитанской фуражке. Я отчетливо видел девственно-белую подошву туфли на его ноге, которая опиралась на нижний трос леерного ограждения. На подошве было написано: «Tommy Hilfiger». У меня есть такие же, я в них играю в теннис по пятницам.
   – Доброе утро, – ответил я. – Отличная погода, не правда ли?
   – Ветер ушел, – сказал молодой человек. – В остальном я с вами согласен.
   – Ветра нет, потому что нет никакого смысла покидать это замечательное место, – рассудил я. – Побег из рая уже предпринимался нашими праотцами, ничего путного не вышло.
   Молодой человек курил сигару, на конце которой вырос солидный хоботок из пепла. Я пытался угадать, попадет он на мою голову или упадет в воду. Молодой человек, видно, подумал о том же и, подавшись в сторону, стряхнул пепел куда-то на палубу. Это явно был жест дружелюбия и расположенности.
   – Видимо, вы правы, – сказал он. – Здесь стоит мощный дизель, я как раз собирался его завести, но решил дождаться, когда закончится диск. Не хотелось портить все это…
   – Очень правильно. Гендель и привел меня сюда.
   – Приятно встретить знатока, – улыбнулся капитан. – Сейчас в моде другая музыка. Ее называют «музон».
   – Какие ценители, такая и музыка, – скорбно кивнул я.
   – Не хотите подняться на борт? – предложил капитан. – Есть кофе, круассаны. Есть неплохие сигары. Да и звук лучше слушать на палубе: у меня отличная всепогодная акустика.
   На представителя передового отряда мировых геев он похож не был, во всяком случае на взгляд неспециалиста. И на контрразведчика тоже – это уже мнение профессионала. Можно было принять приглашение, особенно если учесть, что я немного замерз и вряд ли бы смог так же легко вернуться на берег.
   По прижатому к борту трапу, я поднялся на палубу и наткнулся на внимательный взгляд, изучающий мою грудь. Точнее, украшающую ее татуировку.
   – Однако! – Капитан не сдержал удивления. – Кто это?
   – Макумба, – честно ответил я. – Злой дух, которому поклоняется малый, но свободолюбивый народ в одном африканском государстве.
   – И вы тоже ему поклоняетесь? Иначе зачем нанесли эту рожу на свое тело?
   – Меня не очень-то спрашивали. Тем более что кроме свободолюбия этот народ исповедует и каннибализм…
   Капитан понимающе кивнул.
   – Да, эти качества часто идут рука об руку. Вот, наденьте, так вам будет удобней…
   – Спасибо, вы очень любезны!
   Я с удовольствием закутался в отутюженный махровый халат и осмотрелся.
   Яхта была большой: пятьдесят пять футов. Стремительные обводы корпуса, высокая мачта со свернутыми и автоматически разворачивающимися парусами, тысячесильный двигатель, усиленная герметизация… Великолепное судно годилось не только для выхода в открытый океан, но и для приема самых высоких гостей. Палуба из тисовых брусьев, каюты красного дерева, хрустальные люстры, акустика KEF. Отличный эспрессо. Ну и сигары, естественно, «Кохиба панателла», настоящие кубинские. Экипаж состоял из двух мускулистых и довольно мрачных матросов, которые не были похожи на любителей классической музыки. Было странно, что утонченный капитан нанял таких громил.
   – Яхта не моя, – сказал молодой человек, видно, угадав мои мысли. – Я арендую ее у местного клуба вместе с рулевым и мотористом. Только в июне получил капитанский сертификат. Это, по сути, мой первый самостоятельный выход.
   Он жестом пригласил к столику на палубе, матрос тут же принес медную пепельницу на длинной ножке.
   – Алекс Галлахер, – представился капитан. У него был квадратный подбородок и серо-голубые глаза. – Кроме этой яхты я управляю также подразделением компании «Бритиш Тайрз» по производству промышленной резины и пластика. Каждый раз меня одолевает дикая зевота, когда я пытаюсь объяснить своим знакомым, чем я занимаюсь на своей работе.
   Он хорошо улыбался, искренне. Сейчас Алекс показался мне несколько старше, чем при первом взгляде. Лет тридцать пять, может, сорок.
   – Я Зигфрид Майер, писатель, – в свою очередь представился я. – Мне проще, моя работа не таит ничего замысловатого – я пишу книги. Писать книги могут все: родственники, служанки, любовницы, охранники, даже убийцы. Но если напишет убийца – его обязательно прочтут. А когда я знакомлюсь с каким-нибудь новым человеком, то чаще всего оказывается, что моих книг он не читал.
   – О чем же вы пишете? – деликатно поинтересовался Алекс.
   – В основном фантастику.
   – Есть ли жизнь на Марсе, например?
   Он снова улыбнулся.
   – Жизни на Марсе нет. Даже на нашей благоустроенной Земле ее не так уж и много. Каждый день люди погибают в авариях, военных конфликтах, от рук маньяков, умирают от инфаркта и даже от обычного гриппа. Сто восемьдесят тысяч человек в сутки. Что же говорить о Марсе и всей остальной Вселенной?
   Генделя сменил Альбинони, концерт для гобоя и струнных. Мы с Алексом чинно закурили. Когда перед тобой стоит коробка «Кохибы», я перестаю думать о вреде табака и временно покидаю вагон для некурящих.
   – Зато на Марсе нет автомобилей и автобанов, – заметил Алекс. – Это увеличивает шансы на выживание.
   – Верно.
   Я сложил губы буквой «О» и выпустил несколько колец.
   – А также закусочных «Старбакс». И «Макдоналдса».
   Алекс посмотрел на меня с уважением. Наверное, это было связано не с банальным осуждением фастфуда, а с умением пускать ровные кольца дыма.
   – Там нет футбольных болельщиков, – предположил Алекс.
   – Футбола нет вообще, – подтвердил я. – Ни соккера, ни американского.
   – Там нет шлюх.
   – Это не очень хорошо. Но не смертельно.
   – Зато там не проводятся фестивали металлической музыки.
   – И балканской народной музыки тоже.
   – Нет телевидения.
   – И рекламодателей.
   – Ни одного политического деятеля.
   – И как следствие ни одного журналиста…
   – Там можно жить, – заключил Алекс. – Следовательно, жизнь на Марсе все-таки есть?
   – Только потому, что об этом не знают люди, – сказал я. – Стоит какому-нибудь ученому найти хоть ничтожное доказательство внеземной жизни, как она тут же исчезнет, испарится, как дым.
   – Парадокс, – сказал Алекс.
   – Я пишу в основном о парадоксах, – сказал я.
   – Наверное, вы неплохо играете в шахматы? – неожиданно предположил он.
   – Откуда вы это заключили? – удивился я. – Потому что я фантаст?
   – Потому что вы любите музыку эпохи барокко.
   Я рассмеялся.
   – Верно. Век великих математиков и шахматистов… Я и в самом деле люблю шахматы, Алекс, – признался я. – Не могу, правда, похвастаться громкими победами…
   – Тогда, может, партию?
   Он принес из каюты шахматную доску. В отличие от прочих предметов обстановки на яхте она оказалась самой обычной и, как модно сейчас выражаться, довольно «поюзанной», с облупившимся лаком на фигурах, царапинами и прочими свидетельствами активного использования.
   Мы сыграли две партии – одну я выиграл белыми, вторая закончилась вничью. К десяти утра солнце начало нешуточно припекать, и мы перешли в каюту, где работал кондиционер. Вскоре снаружи послышались возбужденные голоса и странные крякающие звуки.
   – Черт бы их побрал! – с досадой сказал Алекс, поднимаясь из-за стола.
   – Кто там? – спросил я.
   – Еще не знаю, – сказал он. – Но это явно не оркестр под управлением фон Караяна.
   Мы вышли на палубу. Рядом с яхтой покачивался на волнах катер береговой охраны. Два типа в форменной одежде скандалили с матросами.
   – Вы бросили якорь в неположенном месте! Мешаете заходящим в марину[5] судам! Либо выходите на открытую воду, либо идите на стоянку! Срочно снимайтесь!
   – Так ведь штиль! – крикнул в ответ Алекс.
   Полицейские переглянулись и заржали.
   – Какой штиль! Чем вы там занимались? Вы все проспали! Дует восточный, пять метров в секунду! Так что давайте, сваливайте! Или штраф пятьсот евро!
   Похоже, волшебное утро закончилось. Алекс предложил мне остаться на яхте. Он собирался вернуться на стоянку в Старом городе и мог бы подбросить до берега. Я отказался. Не хотелось идти через всю Ниццу в одних мокрых плавках. Мы договорились вместе пообедать в «Ротонде», отметить его первый самостоятельный выход в море. После чего я, гордо проигнорировав трап, «ласточкой» прыгнул в легкую волну.
   Обратный путь я проделал на одном дыхании и нисколько не устал. Зато нагулял волчий аппетит. Я провел некоторое время в отеле, приводя себя в порядок, но завтракать решил в городе – так сказать, ближе к народу. Выбрал крохотное уютное кафе на улице Маршала Жоффре, где съел порцию эльзасских блинов с вишней и выпил большую чашку капучино. Пешком прогулялся до площади Массена, по дороге сделал еще один звонок на заветный парижский номер и опять услышал, что хозяев нет дома.
   Ветер тем временем поутих, люди толпами повалили на Английскую набережную. Я двигался в общем расслабленном ритме, словно танцуя сальсу. Меня посещали необычные мысли. Мне никуда не нужно было спешить. Я мог поехать в казино в Монте-Карло или посидеть перед матиссовским «Натюрмортом с гранатом» в музее на холме Симез. Мог отправиться в клуб, какой-нибудь «Гранд Эскуриаль», или прогуляться по улочкам, описанным у Ромена Гари в его «Обещании на рассвете». Мог вообще никуда не идти. Просто присесть на скамейку в одной из романтических аллей в садах Альбера I и радоваться жизни. Что я и сделал, рассматривая группу немолодых французов, играющих неподалеку в шары. По сути, я отдыхал. Иван так и сказал:
   – Если твой вариант задействован не будет, засчитаем тебе эти две недели как отпуск!
   – А в счет оплаты отеля удержите годовую зарплату? – не преминул спросить я.
   Но он только отмахнулся.
   – Брось свои штучки, не доводи все до абсурда!
   Как будто отпуск под дамокловым мечом выброски на «холод», не есть сам по себе абсурд! Все равно что сказать: спи, Дмитрий, расслабляйся, но помни: в любой момент мы можем приказать тебе прыгнуть с десяти тысяч метров и вступить в бой с «черными леопардами». А пока отдыхай и ни о чем не думай! Или уложить в постель с очаровательной девушкой и приставить к затылку пистолет: оттянись в свое удовольствие и не волнуйся – может, я и не выстрелю…
   Я бы еще долго моделировал картины злодейского отношения руководства к моей хрупкой и чувствительной натуре, но, к счастью, отвлекся. Мимо, еле передвигая ноги, прошел высокий, высохший, и согнутый, как удочка, француз очень пожилого возраста. За ним на трехметровом поводке брела, обнюхивая окрестные кустики, аккуратно подстриженная и расчесанная болонка, которая выглядела более ухоженной, чем ее хозяин. Из этого можно было сделать вывод, что никакой он не хозяин, а хозяйский слуга, нанятый специально для выгуливания домашней любимицы. Рядом с болонкой терлась грязная и лохматая дворняжка: забегала то с одной, то с другой стороны, обнюхивала, заискивающе поскуливала. Похоже, она завидовала товарке. Хотя была совершенно свободной, а та находилась на поводке, пускай и длинном… Да и сама болонка, судя по высокомерному безразличию, считала, что хорошая еда, слуги, парикмахеры и визажисты вполне оправдывают поводок, тем более почти не ограничивающий свободу… Ну все как у людей!
   Наблюдая за объектами моих философских рассуждений, я даже голову повернул вслед так, что чуть не вывихнул шею.
   – Вы не подскажете, мы попадем так к Замковой горе? – раздался сзади женский голос.
   Это был очень плохой французский, сперва я даже подумал, что ко мне обратились на старинном прованском диалекте, на котором общались герои средневековых рыцарских романов.
   Обернулся – медленно и степенно, насколько позволяли доспехи. И сразу перескочил из Средневековья в другую эпоху. Передо мной стояли две молодые девушки приятной наружности, причем одна из них явно была актрисой из этого, как его… «Города грехов». Забыл имя. Симпатичная такая – Кэти Холмс, что ли?
   – Вам нужно спуститься к набережной Соединенных Штатов и повернуть в Старый город, – сказал я. – Вы заблудились?
   – Блин, ну ты корова. Я ж говорила тебе, что не туда идем, – полушепотом сказала по-русски «Кэти Холмс» и дернула подругу за короткий рукав платья.
   – Если вы не против, я мог бы проводить вас, – предложил я. – Мне по дороге – я как раз собирался на яхтенную стоянку.
   – У вас есть яхта?
   Глаза девушек заинтересованно округлились.
   – Конечно! Не плавать же нам с вами по этому чудесному морю на ржавом прогулочном катере, верно?
   Я обворожительно улыбнулся.
   Ох, понты, понты… Но действуют, заразы! Бьюсь об заклад, и сейчас подействуют…
   Они посмотрели друг на друга, потом на меня. Это было еще не вожделение, нет. Но времени впереди у нас предостаточно…
   – Мы согласны! – за обеих отвечает блондинка.
   – Ну и отлично! Кстати, вы где остановились?
   – В «Оазисе», – отвечает брюнетка. – Слышали?
   – О да, конечно! – галантно закатывает глаза немец. Может, он и вправду что-то слышал про какой-то оазис. Но я не встречал этого названия в списках пяти– и четырехзвездочных отелей. Да и в списках 3*L не встречал, хотя просматривал их, мягко говоря, не очень внимательно.
   – Ну еще бы, там даже останавливались Чехов и Ленин, – довольно сообщает блондинка.
   – Надеюсь, не вместе? – ужасается Зигфрид Майер.
   Девушки растерянно переглядываются.
   – Там не написано…
   – Ладно, милые дамы, разберемся, – успокаиваю их я.

Глава 2
Мощь ракетного щита

   Ужурский полк РВСН
   Сверху бескрайний лес выглядел холодным, дремучим и совершенно диким. Все впечатления, кроме последнего, соответствовали действительности. Потому что на самом деле в густых хвойных зарослях находилась тщательно замаскированная часть Ракетных войск стратегического назначения.
   Личный вертолет Министра обороны, комфортабельный, отделанный красным деревом, со спальным местом и туалетом, распугивая ревом двигателя многочисленных кабанов и медведей, на которых иногда охотился озверевший от подземных дежурств офицерский состав, приземлился на большой поляне, которую накануне специально расширили, срубив и выкорчевав несколько десятков огромных елей. Надсадный рев смолк, только винт некоторое время крутился со слабеющим свистом, пока не замер в полной неподвижности, печально опустив концы лопастей. И тут же вокруг материализовались военные: два генерала, с десяток полковников и даже несколько майоров, которые выполняли роль сержантов, находящихся на подхвате при встрече высоких гостей, прибывших на ответственное мероприятие. По трапу медленно спустился сам Министр, потом его заместитель, начальник ГРУ, командующий РВСН и сопровождающая мелочь.
   Участие Президента в этот раз не планировалось. Фух! – и то хорошо, ответственности меньше. Контрольный пуск многоцелевой межконтинентальной ракеты тяжелого класса 15А18М принимал Министр обороны Севрюгин. Но он понимал: если опять сорвется, то придется ответить и за «Молнию», и за «Воеводу» – так неофициально называли 15А18М. И присутствует Президент или нет, дела не изменит: все равно он сразу узнает все подробности провала, да еще с красочными деталями… Начальник разведки сообщит по должности, да и другие в стороне не останутся – стуканут не по службе, а по душе… Вон тут сколько толстомясых доносчиков с генеральскими погонами! Севрюгин и сам не отличался стройностью фигуры и изможденностью лица, но генералов не любил. Может, оттого, что сам оставался гражданским человеком, а потому был лишен красивого мундира и шитых золотом звезд. А может, потому, что и генералы его не любили.
   Поляну окружали мрачные огромные ели, между которыми кое-где еще лежал жесткий, ноздреватый снег. Небрежно поздоровавшись за руку с главными начальниками: командующим округом генерал-лейтенантом Осиповым и командиром дивизии РВСН генерал-майором Подбельским, Севрюгин едва заметно кивнул командиру части, взмахом руки прервал его доклад и, не обращая внимания на остальных, направился к перекрытой маскировочной сетью просеке, где ожидал заново выкрашенный и вычищенный армейский «УАЗ» с двумя потрепанными «пазиками».
   – Попристойней ничего не было для министра? – бросил он, недовольно сморщившись. – Или вам высокие гости каждую неделю надоедают? Замучали уже?!
   Севрюгин специально проверил и хорошо знал, что ни один министр обороны здесь не бывал и его заместители – тоже. Да и начальники более мелкого уровня нечасто наведывались в эту глухомань. Тем оправданнее ему казалось собственное возмущение.
   – Неужели не нашлось приличного автобуса? Не говорю – «Мерседес», хотя бы «Икарус» вшивенький приготовил!
   Вопрос был безадресным, и, хотя отвечать в таком случае следовало старшему начальнику принимающей стороны, ни Осипов, ни Подбельский отвечать не стали, наоборот – вопрошающе строго уставились на командира части.
   – Так сюда ничего не привезешь, товарищ Министр, – виновато ответил подполковник Тарасенко. – Тем более такую громаду. Лес ведь кругом…
   – А как же вы ракеты доставляете? – раздраженно спросил Севрюгин.
   Военные говорят: «Изделия». Ракетчики используют сленговый термин «Карандаши». «Ракеты» – чисто гражданский термин, в войсках им не пользуются. Но ведь Министр тоже был гражданским. За это его и не любили генералы. Хотя далеко не только за это.
   – Так это когда было… Двадцать лет прошло, дороги сгладились, просеки заросли…
   – А «Ка-226», летающий кран, зачем?! – вмешался Подбельский. – Инициативы у тебя нет, Тарасенко, вот что!
   – Да где ж его взять, такой кран, товарищ генерал-майор, – уныло проговорил Тарасенко.
   – Сообщили бы мне, я бы вопрос закрыл, – барственно прогудел Осипов и улыбнулся министру.
   Компетенция командующего округом не распространялась на полки РВСН, никакого толку от обращения к нему не было бы. Да и здесь ему было нечего делать, разве что лишний раз «засветиться» перед Севрюгиным. Все это хорошо знали и понимали, кроме гражданского Министра, который одобрительно кивнул:
   – Вот именно! Все от инициативы зависит!
   И брезгливо полез в «УАЗ». Остальные начальники расселись по автобусам, а мелюзга пошла пешком.
   До «точки» ехать метров пятьсот. Но кажется – пять километров. «УАЗ» подпрыгивал на стыках бетонных плит, взбивая внутренности пассажиров, как коктейль в шейкере. Севрюгина подбрасывало и мотало на продавленном сиденье. Он был мрачнее тучи. Какого черта делать Министру обороны в этом медвежьем углу? Правда, пуск предстоит важный… Дело в том, что «Воеводы» стоят на боевом дежурстве уже двадцать лет, ровно столько, насколько рассчитан их ресурс. И сейчас подлежат плановой замене. Но планы есть, а новых ракет нет. Значит, что? Покаяться, посыпать голову пеплом и подать в отставку? Хрен вам, слава Богу, не в Америке живем, а в стране победившего счастья! Значит, надо продлить ресурс! Провести контрольный запуск: если один «Воевода» полетит, значит, и другие полетят! Тогда составят акты продления на все ракеты, и порядок – пусть стоят еще лет пять или десять… А там видно будет, тем более что через десять лет расхлебывать ситуацию станут уже другие… Но сейчас надо Министру показать личную заинтересованность в успехе, продемонстрировать, что всей душой болеет за дело, даже не убоялся лететь к черту на рога, не щадя немалого живота своего… Конечно, при других обстоятельствах так бы и остался он в Арбатском округе, в своем кабинете: получил отчет из этого долбаного леса, доложил Верховному Главнокомандующему – и поехал на дачу… Если бы не обосрались с «Молнией»! А вдруг и сейчас обосрутся? Тогда Президент вспомнит про невыполненный гособоронзаказ, про хвалебные отчеты, которые хороши всем, кроме одного: ими Америку не достанешь; даже постращает – дескать, в былые времена за такое разгильдяйство расстреливали! Ну сейчас-то обходятся без крайностей и ошибки легко прощают, но должность потерять все равно можно… Никак, ну никак нельзя обосраться!
   Подъехали к наружному КП, спустились в бункер из бетона и стали, Министра усадили перед большим монитором, на котором, кроме леса, ничего и не видно, старших начальников посадили рядом, средние выстроились за их спинами. Тарасенко занял место за пультом связи. Безмолвный майор поставил Севрюгину тонкий стакан с крепким чаем в мельхиоровом подстаканнике и с такой же ложечкой. Здесь это выглядело, как в Москве раритетная чашечка из прозрачного фарфора династии Минь. Но Министр такой изысканности не оценил, хотя чай пригубил с удовольствием.
   – Где ваша ракета? Где экипаж? Ну, который ее запускать будет? – спросил Севрюгин.
   – Пусковой расчет на глубине двадцати метров, изделие в ШПУ[6], шахта замаскирована, – обстоятельно доложил подполковник Тарасенко, чувствуя, что еще до пуска набрал отрицательные очки, и пытаясь реабилитироваться. Ясное дело, что неведомый летающий кран он добыть не мог – не тот уровень компетенции. Одно дело – к приезду начальства приказать солдатикам пожухлую траву зеленой краской покрасить, медвежатинки раздобыть или спирт на ягодах настоять, а совсем другое – о каких-то летающих кранах договариваться да автобус покупать… С кем договариваться? С медведями? На какие деньги покупать? Сохатый не принесет… Здесь на триста километров в округе он и есть самый главный начальник, крутится как может, еле сводит концы с концами. Это не министерство на Арбате, куда тянут и живым, и мертвым… Жена с дочерью давно уехала в Саратов к маме, сам он дичает с каждым годом от одиночества и тоски, с трудом удерживаясь от увлечения универсальным русским транквилизатором… Но высоких гостей такие нюансы не интересуют.
   – Командира расчета предупредить о государственной важности запуска!
   – Есть, товарищ Министр! Передадим по трансляции.
   – И предупредите о персональной ответственности! И я вас всех предупреждаю! Обосретесь – без погон останетесь!
   В бункере наступила напряженная тишина. Все знали об оргвыводах после неудачи с «Молнией», когда должность потерял даже командир крейсера наблюдения.
   – Вы лично проверили готовность запуска? – обратился Севрюгин к сидящему по правую руку от него генерал-лейтенанту Лысакову, командующему Ракетными войсками стратегического назначения.
   – Так точно, товарищ Министр, все цепочки «прозвонили», все блоки протестировали, – осторожно ответил Лысаков. – Учебно-боевые пуски тяжелых ракет этого класса проводятся периодически, дело как бы обычное… Из ста пятидесяти девяти пусков только четыре неудачных.
   – Нам и одного хватит, чтобы голову оторвали!
   – Уже много лет пускали без происшествий…
   – Сколько это – «много»? Пятьдесят лет? Тридцать? Пять?!
   Лысаков обернулся, бросил вопросительный взгляд на командира части.
   – Последняя нештатная ситуация была в 1991 году! – отрапортовал Тарасенко.
   Министр недовольно поморщился. После язвительного замечания, отпущенного Президентом во время испытаний «Молнии», он стал весьма болезненно реагировать на слова «штатный» и «нештатный». В окружении Севрюгина об этом все знали и старались употреблять другие выражения – «удачный» и «неудачный», например. Тарасенко об этом, на свою беду, не знал.
   – Какая еще ситуация?! – взорвался Министр. – Докладывайте, как положено!
   – Неисправность электросхемы в пусковом блоке! – четко отчеканил побледневший Тарасенко. Он уже предчувствовал, кто станет козлом отпущения в случае чего…
   – И что?
   – Изделие вышло из ШПУ, упало обратно в шахту и взорвалось! Жертв среди личного состава нет!
   – Девятнадцать лет назад, товарищ Министр, – уточнил зачем-то командующий войсками.
   – Молодец, считать умеешь! По крайней мере до двадцати.
   Министр уже выпустил пар и нагнал страху на подчиненных. То есть сделал все, что мог. И потому успокоился.
   – Кто старший подземной смены? – уже мягче спросил он.
   – Капитан Сероштан, товарищ Министр! – отрапортовал командир части.
   – Передай ему, что за успешный запуск сразу получит майора! Немедленно получит! И ты получишь полковника! Прямо сегодня!
   Окрыленный Тарасенко передал. И про особую важность пуска, и про майорское звание.
   – Служу России! – раздался из динамика молодой голос. – Регламентная проверка аппаратуры произведена. Системы к пуску готовы. Разрешите начать стартовый отсчет?
   – Отсчет разрешаю, – сказал Севрюгин, хотя отдавать команду должен был, при все своей малозначительности подполковник Тарасенко: именно он командир части, именно он отвечает за все, и присутствие больших чинов ничего не меняет!
   Внезапно Министр добавил:
   – Желаю вам попасть в кал!
   Стало тихо – и в бункере, и в эфире. Офицеры с каменными лицами смотрели перед собой, стараясь не переглядываться. Лысаков закусил губу и намертво сжал челюсти. Сидящий рядом командир дивизии РВСН генерал Подбельский резко покраснел и закашлялся в кулак. Очевидно, он опасался, что эти действия будут расценены как некий дерзкий демарш, выпад против самого Министра или проявление несогласия с ним, потому что одновременно он сдавленно повторял:
   – Простите, виноват… Бронхит проклятый…
   Чтобы было видно: это не выпад, не дерзость и не демарш, а обычный кашель, который с каждым может приключиться.
   Но напряжение все равно сгущалось.
   Единственным позитивным результатом неудачного пуска в Баренцевом море стал обогащенный некоторыми сленговыми словечками лексикон Министра обороны. «Попасть в кол» на языке ракетчиков – значит точно поразить цель. Почему пристойный кол претерпел такую ужасную трансформацию, наверное, не смог бы объяснить и сам Министр. Мол, оговорился, – и все! Хотя любой психоаналитик связал бы эту оговорку с термином, которым Севрюгин обозначал провал контрольного пуска. Впрочем, сам виновник оговорки быстро поправился.
   – То есть, конечно, в кол! Желаю попасть в кол! Кол, поняли!
   Но и исправленное пожелание Министра прозвучало как-то двусмысленно. Может быть, из-за угрожающего тона. Все присутствующие вдруг вспомнили, что «кол» – это самая низшая оценка в школе. Припомнились и зловещие фразы: «Посадить на кол», «Вбить в брюхо осиновый кол»…
   В общем, ничего хорошего в этом пожелании не просматривалось, поэтому все молчали. Только невидимый капитан Сероштан не мог отмалчиваться, ибо ему, в отличие от всех остальных, надо было поднимать «карандаш». Или, на сленге ракетчиков, «стрелять».
   – Спасибо, товарищ Министр. Есть! – раздался из динамика напряженный молодой голос.
   Разлапистая сосна на мониторе дрогнула и медленно отъехала в сторону, вместе с толстой крышкой, открывающей черный зев шахты глубиной с пятнадцатиэтажный дом.
   – Десять… Девять…
   Отсчет начался. В бункере стало жарко, несмотря на включенный кондиционер. Наверное, от излучаемой генералами и офицерами тревожной энергии. Генерал Подбельский мучительно вздрагивал, издавая глухие бухающие звуки, словно бил в огромный барабан. Но уже не извинялся – не до того! Сейчас ни от кого ничего не зависело – ни от Министра, ни от Лысакова, ни от Тарасенко, ни от сидящего за пультом в тесной подземной каморке капитана Сероштана. Все зависело от десятков тысяч деталей, реле, конденсаторов, резисторов и транзисторов, от километров проводов, от миллиона контактов, которые пропаивались в нереально далеком 1989 году. Короче, все находилось в руках Господа Бога. Все остальные были в происходящем грандиозном действе только статистами.
   – Два… Один…
   Пуск!
   Что-то дрогнуло глубоко внизу, заревело, ожило, будто где-то там, под землей, проснулось и недовольно заворочалось огромное чудовище… Стены бункера задрожали, ложечка в стакане противно задребезжала, офицеров окатило тревогой – следствие воздействия инфразвуковых волн, вызванных колебаниями почвы. Наружу медленно выглянула огромная затупленная голова подземного зверя. Вроде как огляделась и пошла дальше, легко и быстро, словно в кошмарном сне, потянулась вверх длинным и толстым зеленым туловищем (34 метра длиной и 3 в диаметре) – исцарапанным, в черных потеках копоти от порохового аккумулятора давления, который и выталкивал ее из шахты. Было в этом движении что-то неумолимое, страшное, противное человеческой природе. Недаром по классификации НАТО 15А18М называли «Сатаной». Она способна преодолеть одиннадцать тысяч километров, пройти сквозь встречные взрывы, сквозь сеть ракет-перехватчиков, сквозь жесткое гамма-излучение и обрушить на врага десять боеголовок мощностью по 0,75 мегатонн каждая. Ракеты этого класса считаются «убийцами континентов». Она могла полностью уничтожить Америку, стереть с лица земли Африку или Австралию, если бы местные аборигены и кенгуру стали вдруг угрожать безопасности России. Сама смерть рвалась наружу, к этому невозможно привыкнуть, потому и занимало дух даже у бывалых ракетчиков, для которых происходящий пуск уже десятый, пятнадцатый или даже двадцатый…
   Наконец «Воевода» полностью вылез из шахты, следом вырвалось желтое пороховое пламя, как напутственный поцелуй ада, и тут же включились двигатели первой ступени – вот это уже был гром так гром! В дыму и красно-голубом пламени отлетели в стороны куски уплотнения и ставший ненужным поддон защиты двигателя. Воздух раскалился и раскололся, пропуская могучее тело «Сатаны». Бункер снова качнуло. Сквозь воздушные фильтры пробился тревожный запах гари.
   А ракета уже рвала небо, стремительно набирая скорость. Злое голубоватое пламя вытянулось в струнку, не оставляя за собой дыма, оно казалось продолжением стального корпуса. Камеры сопровождали ее своими холодными бесстрастными окулярами: 15А18М, набирая скорость, неслась вверх, уменьшаясь в размерах, только сгусток огня за кормой как будто становился ярче… И вдруг вспыхнул, расцвел в голубом небе морозно-белый инверсионный след – теперь только по нему можно было отследить движение, а потом пропал и след – «Воевода» вышел за пределы тропосферы.
   Севрюгин отвел глаза от монитора, посмотрел на Лысакова.
   – Ну, что скажешь, генерал?
   – Нормальный старт, товарищ Министр, – сглотнул тот. – Теперь подождем информации с Камчатки.
   Обыденная уверенность главкома передалась Министру. Он понял, что все идет хорошо и иначе быть не может, потому что… Да потому, что он здесь и лично руководит контрольным запуском! А потому и подчиненные не расслабляются, крутятся-вертятся, как шестеренки особо точного механизма, приводя дело к нужному результату.
   Севрюгин помассировал рукой налившийся свинцовой тяжестью затылок. Давление поднялось, что ли?
   – Сколько ей лететь до полигона? Пятнадцать минут? Или больше?
   – Так точно, двадцать, товарищ Министр! – почтительно ответил Лысаков.
   А генерал-лейтенант Осипов с сияющим лицом предложил:
   – Самое время коньячку выпить, товарищ Министр! А то вы в кои веки выбрались на свежий воздух…
   – Так у нас все готово! – улыбнулся генерал-майор Подбельский. – Как руководство прикажет, так и приступим!
   – Да погодите вы со своим коньячком! – отмахнулся Севрюгин. – Вначале надо Президенту доложить!
   И, повернувшись к напряженно сидящему за пультом связи Тарасенко, нетерпеливо спросил:
   – Ну, что там?
   Подполковник снял наушники, включил громкую связь, доложил:
   – Отделилась первая ступень, полет проходит в штатном режиме!
   – Только не надо мне этих ваших «штатных»! – скривился Севрюгин, останавливая его жестом руки. – Мы в Соединенных Штатах, что ли? Говори по-человечески!
   Командир части перевел дух и гаркнул:
   – Полет нормальный, товарищ Министр!
   – Вот так-то лучше! – одобрил Севрюгин. – Молодец! Через двадцать минут будешь полковником!
   Тарасенко судорожно сглотнул.
   – Служу России, товарищ…
   – Шестьдесят секунд, полет нормальный! – перебил его динамик.
   – О! – Севрюгин поднял указательный палец. – Правильно говорит!
   Бункер одобрительно загудел. Атмосфера стала праздничной. Сообщение о благополучном завершении полета и поражении учебной цели казалось уже простой формальностью.
   Укоротившийся на одну ступень «Воевода», огибая земной шар, летел по тщательно расчитанной траектории на высоте восемьдесят километров. Пространство вокруг было ледяным, разреженным и угольно-черным, яркие звезды казались золотыми головками гвоздей, прибивших к хрустальному небосводу маскировочный бархат. Но сейчас здесь некому было сделать столь поэтическое сравнение: автоматика, даже самая совершенная, к сожалению, бесконечно далека от поэзии. И, к еще большему сожалению, не гарантирует стопроцентного результата. Вдруг ровный полет прервался: огромный конус провалился на сотню метров, рыскнул из стороны в сторону, выстрелил струей огня и поднялся почти на километр. Ракета потеряла управление. Но внизу, на земле, точнее под землей, в стальном бункере, об этом узнали только через минуту.
   – Восемьдесят шесть секунд. Нештатная ситуация. Сработала система самоуничтожения. Объект ликвидирован.
   – Что?!
   Оживленный гул оборвался – как отрезало.
   Севрюгин вскочил, набычившись, заложил руки за спину, оглушенно уставился в пустой монитор. Под кожей на скулах перекатывались желваки.
   – Какая такая ситуация?! Говорили же – все идет хорошо! С ума посходили? Немедленно все исправить! Я вас сгною!!! Под суд пойдете!!!
   Командир части Тарасенко, только что мысленно примерявший на себя полковничьи погоны и папаху, вдруг вскочил и выбежал из бункера, по дороге едва не сшибив чей-то стул. Офицеры потянулись за ним – на воздух, ибо в бункере больше делать было нечего. Тарасенко бежал прочь, в сторону жилого поселка части, до которого было добрых три километра. Бежал тяжело, припадая на ушибленную ногу. Только было совершенно непонятно, зачем и куда он спешит – то ли надеется еще на какое-то чудо, на ошибку в результатах слежения, то ли просто пытается убежать от начальственного гнева…
   – Лысаков, немедленно приказ на увольнение этого… этого неумехи! – Севрюгин ткнул пальцем в спину бегущего Тарасенко, будто выстрелил вслед.
   А подполковник, закипая злыми слезами несправедливой обиды, задыхаясь, повторял на бегу:
   – Накаркал, гад, накаркал! «Изделие» исправным было, а он пожелал попасть в говно! Вот и попали!
   Кстати, так думали почти все присутствующие. Но вслух подобную крамолу никто, естественно, не произнес.

Глава 3
Приятные знакомства

   Ницца
   Дам звали Кристина и Юлия. Блондинка и брюнетка. Две молодые учительницы из Москвы. Одна репетиторствует на дому, вторая преподает французский в какой-то гимназии в Химках, оттуда, видимо, и акцент. Мужья вроде бы успешно занимаются бизнесом в душной Москве, а дорогих супружниц отправили проветриться на Лазурку… Похоже, это «облагораживающая» легенда: живут они в захудалом пансионате, в автомобилях по индивидуальным экскурсиям не разъезжают, приглашение на яхту заглатывают, как голодная щука блесну, а на роль гида охотно выбирают никчемного немца… Отставить! Что это я так о себе? Короче, на жен олигархов они не очень похожи. Впрочем, какая разница? Спортивные, налитые, как торпеды, симпатичные, раскрепощенные девицы… Особое уважение вызывает тот факт, что они знакомы с творчеством писателя Зигфрида Майера – читали все его, мои то есть, книги! Включая что-то там про откровенный секс в невесомости. По-моему, они перепутали меня с Генри Миллером.
   Ну да ладно.
   Я выполнил свое обещание и проводил их к Замковой горе, где высокий гид с поднятой на указке зеленой ленточкой, рассказывал русской группе, как герцог Бервик со своей дюжиной дюжин мортир, сровнял в 1706 году замок Ниццы с землей. А что, сто сорок четыре пушки – это мощная сила! Но девчонок исторические факты не интересовали, поэтому мы прошли мимо, на замковое кладбище. Чистые аллеи, ухоженные могилки, аккуратные, без излишеств памятники…
   – Как в хорошем парке! – воскликнула Кристина. – И на кладбище не похоже…
   Блондинка была более непосредственной, чем брюнетка. Высокая, плотная, обтянутая розовой блузкой грудь вызывающе торчит вперед, короткие красные бриджи открывают мускулистые икры, красные босоножки, красный лак на ногтях… Прямо этюд в алых тонах! Вот она подбежала к очередному памятнику, прочитала табличку.
   – Герцен! Удивительно! Тут же богачи жили… А он за бедных боролся, журнал этот издавал… «Колокол!» Как же он на Лазурке-то оказался? Непонятно!
   – Так он же здесь не жил, а умер! – попыталась оправдать Герцена Юля. На ней обтягивающая оранжевая маечка, и белая юбочка, едва прикрывающая ягодицы. Она весит килограмм на десять меньше подруги и ее нижние конечности не имеют явно выраженной мускулатуры, что лично мне милее и приятнее.
   – Но перед смертью он здесь жил! – настаивает Кристина, и ей нельзя отказать в логике. – Бедный революционер среди графов и князей! Как так?
   – Да, странно, – соглашается Юля.
   Эх, милые девочки! И «буревестник революции» товарищ Горький живописал беспросветную жизнь угнетенного самодержавием рабочего класса, проживая на острове Капри, одном из самых дорогих курортов мира. Сам вождь мирового пролетариата товарищ Ленин, бедствуя и мыкаясь по заграничным ссылкам, ухитрялся играть в знаменитом казино в Монте-Карло, до которого отсюда всего около часа хорошей езды… Ему там даже памятник поставили, правда своеобразный: «Промывание мозгов» называется – несколько ленинских голов соединены змеевиком, вроде как от самогонного аппарата… Так что в отечественной истории много интересного и непонятного! Но что об этом может знать Зигфрид Майер? Он и по-русски-то ни бельмеса не понимает!
   Поэтому я иду и молча слушаю щебет своих спутниц.
   – Ну как он тебе? – спрашивает Кристина, конспиративно стараясь не смотреть в мою сторону.
   – Ничего, – вяло отвечает Юля. – Но какой-то мрачный…
   Откуда такой пессимизм, красотка? Больше жизни! Я самый веселый человек на земле. Особенно если влюблен… Но, раз создалось такое превратное впечатление, надо исправляться!
   – Мы не в России, случайно? – оскаливаю я все тридцать два зуба и тычу пальцем в вывеску: «Сталинградский бульвар».
   Девушки непонимающе пялятся на стену углового дома, потом до них доходит.
   – Значит, уважают нас! – восторгается Кристина. – А вон, смотри, русское бистро! Давай признаемся нашему ухажеру, что мы голодны. Мне уже надоело жрать багеты по четыре евро, хочу пельменей под водочку. Ты как, Юль?
   Юля тоже хочет исконной русской еды – пельменей и водки. Удивительно: они два дня как из Москвы, когда успели так соскучиться по русской кухне?
   Выслушав предложение перекусить, изложенное на химкинском диалекте французского, я качаю головой.
   – Ни в коем случае! Я приглашают вас в ресторан совсем другого класса! «Ротонда», слышали? Лучший ресторан побережья!
   Учительницы многозначительно закатывают глаза: мол, да, конечно! И мы дружной компанией движемся к стоянке такси.
   – А сколько вам лет, Зигфрид? – бестактно брякает Кристина.
   – Тридцать шесть, – не моргнув глазом честно отвечаю я. Точнее, не честно, а искренне. Честность здесь ни при чем, потому что пятый десяток я разменял три года назад. И добавляю:
   – Скоро будет!
   Тут же перехожу в контратаку:
   – А вам сколько?
   – А мне… Двадцать пять!
   «Ну да, конечно… Носогубные морщины оформляются к тридцати, а глубоко прорезаются к тридцати пяти. И «гусиные лапки» в углах глаз… Так что мы, пожалуй, ровесники, милочка! Причем я скинул себе восемь лет, а ты – все десять, если не больше…» – так думаю я, возмущаясь современной молодежью.
   А вслух говорю:
   – Такие молодые девушки нуждаются в поддержке и советах зрелого мужчины!
   Кристина наклоняется к подруге и, понизив голос, говорит по-русски:
   – На фиг мне его советы? Вот бабки – другое дело!
   Они цинично смеются.
   – Вас? Вас? – с глупой улыбкой спрашивает недотепа-немец. Но тут останавливается такси, и разговор сворачивается.
   Через десять минут подъехали к «Негреско». Вымуштрованный швейцар узнал меня и помог дамам выйти из машины.
   – Вас ожидает один англичанин, месье, – сказал он.
   Это был, конечно, Алекс. В легком белом костюме и светло-голубой тенниске, он занял столик рядом с музыкальным автоматом, похожим на старинный шкаф, который стоял здесь, видно, еще со времен Фрэнсиса Скотта Фицджеральда и «эры джаза». Автомат, к счастью, не работал. По другую сторону от нашего столика возвышалась позолоченная колонна. В этом рассаднике пафоса и китча – пестрые карусельные лошадки, розовые диванчики, напоминающие секундантов официанты – средний счет содержит три – четыре нуля. Впечатления девушек выразил возвышенный штиль Кристины:
   – Блин, Юлька, как нас сюда пустили?
   На что та незатейливо ответила:
   – Значит, мэны у нас крутые!
   Наверное, услышав английские слово, британец обаятельно улыбнулся и поднялся навстречу, галантно поцеловал девушкам ручки.
   Я представил высокие обедающие стороны друг другу:
   – Алекс из Лондона, специалист по промышленной резине. Кристина и Юлия, учительницы французского из Москвы…
   – Я не просто учительница! – гордо передернула плечами Кристина. – Я еще переводчик!
   – Объясняю: она переводит деньги мужа, – скромно улыбнулась Юлия. – На шмотки, украшения, косметику…
   – Неправда! Я, наоборот, помогаю ему в бизнесе! Он иногда направляет ко мне своих партнеров из-за рубежа, ну и документацию всякую…
   – Очень интересно. А кто ваш муж? – вежливо поинтересовался Алекс.
   – В какой-то оборонной фирме, я толком и не знаю.
   Юлия закатила глаза.
   – Короче, он тоже переводит деньги. Только государственные.
   Все рассмеялись, в том числе и Кристина. Я сразу заметил, что между нею и Алексом что-то промелькнуло, как искра пробежала. По крайней мере со стороны англичанина. Не знаю, возможно, в русских девушках и есть что-то от столь любимого им барокко. С его вычурностью, излишествами и аффектацией. Возможно, Кристина чем-то напоминала ему собор Святого Петра – высокая грудь, струящиеся золотистые локоны… И – да! – этот чудовищный старофранцузский язык! Во всяком случае, на лице Алекса появилось голодное и даже несколько хищное выражение. Я списал бы его на обычный аппетит, но Алекс под столом наступил на мою ногу и показал глазами на Кристину. Я понял. Что ж, бери ее, друг, уступаю без борьбы, дуэлей и прочих глупостей.
   Однако мы пришли сюда обедать. Лично я проголодался. А когда я голоден, я в первую очередь думаю о еде… Кстати, в африканской Борсхане, где я также имел счастье бывать, такие разные ценности, как «девушка» и «бифштекс», могут быть объединены в одну понятие – например, «бифштекс из девушки». Но я не поклонник борсханской кухни. И борсханских обычаев тоже. К тому же иногда я решительно против всякого рода интегрирования, особенно если речь идет об объединении удовольствий – их я предпочитаю раздельно. Все-таки два удовольствия лучше одного. А три – еще лучше…
   Мы читаем меню в кожаных переплетах. Очень подробные описания блюд, например: «Каре ягненка, выращенного на прованских травах, замаринованного в альпийских специях и бургундском вине, поджаренного на дубовых углях с добавлением…» Короче, не хватает только имен и родословных – самого барашка, хозяина, который его вырастил, и повара, который его приготовил… Девушки сглатывают слюну. Я, признаться, тоже.
   – Все-таки молодцы лягушатники, не зря столько голов в революцию посрубали, не зря столько крови пустили, – ерничает Алекс. У англичан и французов взаимная нелюбовь, восходящая, наверное, еще к Столетней войне. Поэтому вывод его предсказуем:
   – Зато насчет красиво и вкусно пожрать – первые в мире!
   Он сидит, уткнувшись в винную карту, и потряхивает ногой, обутой в элегантнейшую мокасину от Тестони. Пижон! Производит впечатление на наших дам. Самое удивительное, что в моей московской гардеробной стоит пара таких же точно мокасин, такого же светло-серого цвета, одни из моих любимых. Кажется, даже размер совпадает. Хорошо, что я не обул их в эту поездку.
   При слове «революция» девушки даже оторвали глаза от меню.
   – Это ужасно! – восклицает Кристина. И непонятно, что она имеет в виду: цены или государственные перевороты.
   Юля более прямолинейна.
   – Кровь не повод для шуток! – Она смотрит обиженно и с укоризной, словно Алекс только что предложил ей зарезать… нет, не барашка, а какого-нибудь французского министра. Или хотя бы обслуживающего нас официанта.
   – Революция – очень плохо! Мы это испытали на себе!
   Молодцы девчонки! Вот что значит вбитые в головы азы политграмоты и антагонизм к иностранцам! А может, у Юлии были предки-дворяне, пострадавшие в годы «красного колеса»? Есть в ней некий флер врожденного благородства…
   – Вы делали революцию, чтобы вашим аристократам и миллионерам стало плохо, – кривит губы Алекс. – И вам это удалось. А французы делали революцию для себя. Чтобы всем стало хорошо. В этом вся разница!
   По-моему, он просто прикалывается.
   Точно! Алекс отложил винную карту и обаятельно улыбнулся. Улыбаться он умел, я уже говорил.
   – Как-то слишком сложно, – призналась Кристина, пряча глаза. По-моему, она просто не успевала переводить. Или не знала каких-то слов.
   – Но нам тоже хорошо! – не сдавалась Юлия. – Мне вот хорошо!
   – Конечно. В этом благословенном месте всем хорошо, – дипломатично заметил Алекс.
   Юлия упрямо наморщила тонкий носик.
   – Мне и на родине хорошо! – патриотично сказала она и зачем-то оглянулась. – А вам разве не нравится Москва? Ну скажите, разве там плохо?
   Она обратилась почему-то ко мне.
   Зигфрид Майер развел руками:
   – Никогда не был в Москве. Слышал, что это прекрасный город. Э-э… Икра, водка, медведи… Очень доброжелательные люди…
   Вот честное слово, давно так не врал.
   – Медведи у нас только в зоопарке, – настороженно уточнила Юлия. – Но мы всем довольны. И не нужно нам никаких революций!
   – И рестораны у нас не хуже этого! – неожиданно вставила Кристина.
   Браво, соотечественницы! Я вами горжусь!
   – Смотри не завирайся, – по-русски процедила Юлия. – В какие такие рестораны ты ходишь?
   – А чего? Водил меня один в «Порто»… Они все равно ничего у нас не знают, – с очаровательной улыбкой огрызнулась Кристина. – Будем мы сегодня жрать или нет? Я бы уже и багет проглотила!
   Эх, милая, так говорить нельзя! Если девушке все равно что есть – фастфуд или изысканные деликатесы, то ее будут кормить только гамбургерами и картошкой фри! Конечно, не такие джентльмены, как мы. Да и то, по большому счету, мы делаем красивый праздник для себя. А то, что и вам перепадают частицы радости, это… гм, побочный эффект…
   Алекс подал знак официанту, стоявшему неподалеку с видом робкого влюбленного. Мы сделали заказ: мусс из фуа-гра с сотерном, свежевыловленный сибас-гриль, утиная грудка прожарки «медиум вел», бутылочка бургундского с виноградников Комт Лафон и к ней сухой козий сыр «кротен», который нам настоятельно рекомендовал сомелье. Сыр принесли наколотый наподобие щебенки и такой же примерно твердости.
   – Булыжник – орудие пролетариата, – изрекла Юлия.
   Хотя она мыслила стереотипами, но мне определенно нравилась. И дело не только в такой абстракции, как шарм и флюиды. Сквозь веселенькую маечку проглядывали твердые соски, а под узкой крохотной юбкой скрывались ягодицы поистине классического, эллинского совершенства, что наглядно подтверждали щедро открытые остальные части тела.
   Ну а что касается сыра, то чем суше «кротен», тем, как известно, он лучше. Официант с гордостью продемонстрировал нам облепленный плесенью молоток, которым разбивал сырную головку, – так в мусульманской провинции родители невесты демонстрируют след крови на брачной простыне.
   Обед прошел превосходно. Ближе к десерту созрело решение отправиться на яхте в соседний городок Болье-сюр-Мер, знаменитый своими виллами и живописными лагунами. Если, конечно, девушки не будут против… Кристина с Юлией не были против, они только подкатили глаза и сказали: «Вау!»
   Я попросил официанта вызвать такси, но Алекс воспротивился: «Тут недалеко стоянка, там дешевле!» Вот что такое настоящая британская скупость! А я удивился, что новый друг легко отдал триста евро за бутылку «Мерсо шарм» 2001 года… Но натура свое все равно берет, пусть и в мелочах: на разнице в три-пять евро он и прокололся! Что ж, на стоянке так на стоянке, какая разница? Тем более что я сам тоже стараюсь не садиться в ждущий именно меня таксомотор… А вдруг его специально подставили?
   Я прошептал пару фраз на ухо официанту, и через пару минут он с улыбкой вынес объемистый бумажный пакет. Девушки заинтригованно переглянулись, и даже Алекс приподнял свою аккуратно подстриженную бровь.
   Стоянки здесь на каждом шагу, мы прошли двести метров в сторону, противоположную цели нашего маршрута, сели в новенькую «Рено лагуну» и через десять минут прибыли в марину.
* * *
   1 августа 2011 г.
   Н-ский ракетный полк стратегического назначения
   К вечеру стало прохладно, из лесного массива ощутимо тянуло холодом. Поэтому плащ-накидка лишней не будет. Да и нести караульную службу в белые ночи не так утомительно, и кормят неплохо, и беспощадной дедовщины нет. А до Холмска всего полтора часа на автобусе, это тебе не в сибирской глухомани куковать! К тому же профессию редкую получил, на гражданке без работы не останется. Можно сказать, со службой повезло. Разве что прапорщик Елисеев придирается, когда выпьет. Вначале ничего – улыбается, поет: «Тополя, тополя… И, как в юности вдруг, вы уроните пух на ресницы и плечи подруг…»
   А потом начинается: «Не так стоишь, не так докладываешь, головной убор не так надет!» Но это ненадолго, через пару минут как будто тумблер назад перещелкнули – снова улыбка, и снова все вокруг друзья: «Тополя, тополя…»
   Про тополя он не просто так поет, тут у вполне мирной песни особый смысл. Потому что прапорщик, как и все остальные, служит в полку «Тополей» – передвижных ракетных комплексов стратегического назначения. Вон выдвигаются на боевое дежурство три огромных восьмиосных «МАЗа», каждый несет здоровенную елду – двадцать два метра в длину и два в диаметре, – это контейнер, а внутри трехступенчатая ракета весом сорок пять тонн, которую если врагу под шкуру загнать, то мало не покажется… «МАЗы» медленно и плавно двигались по проселку – почти двухметровые колеса сглаживали неровности и рытвины. А Васька Федотов научился эту громаду водить, а к концу службы так навострится, что его на любом карьере с руками оторвут! Водил на «МАЗы», «БелАЗы» и «КрАЗы» не хватает, а платят на карьерах огроменные бабки!
   Рядовой Федотов удовлетворенно поправил на груди автомат и посмотрел, как чудовищные машины разъезжаются и въезжают в лес, каждая по своей просеке. Сейчас они затеряются на тысяче квадратных километров района боевого патрулирования – попробуй их уничтожить: хрен попадешь! Тем более что там передвигается еще полтора десятка таких же монстров да десяток стоит в «Кронах» в полной боевой готовности! В случае чего такой ответ дадим америкосам – от их хваленых небоскребов только камни останутся!
   Три «Тополя» скрылись в лесу. Федотов продолжил обход территории. Он хорошо знал свои задачи. Основная – обнаружить разведывательно-диверсионную группу противника, оказать ей противодействие и поднять тревогу. РДГ – самая реальная опасность для «Тополей». Потому по периметру части работают противодиверсионные группы нашего спецназа, на подходах стоят скрытые видеокамеры и тревожные датчики. Но если враг все же просочился, то задача часового – стать на его пути последним рубежом… Только хрен они сюда пройдут! Хотя в кино всякие чудеса показывают… Например, «Миссия невыполнима», а ее все же выполняют! Конечно, кино есть кино, только раз на экране такое бывает, то и в жизни вполне может произойти. Потому у Федотова патрон в патроннике и предохранитель сдвинут на «автоматический огонь»…
   Впереди стоят неказистые сооружения с двухскатной крышей – это и есть «Кроны». Они похожи на обычные гаражи для каких-то там «Жигулей», только побольше. Но ворота все равно узкие, так что загнать туда задом «Тополь» дело непростое, сколько он тренировался, а все равно каждый раз спина потеет… Но все загоняют: и Витек, и Петька, и Федя-Убей-Медведя… Стоит там комплекс на домкратах – вывешенный, отъюстированный, готовый к пуску… Если надо – включится механизм, крыша разойдется, ТПК[7] поднимется, отстрелят крышку, ракета вылетит из гнезда и помчится по заданному маршруту. А с виду захудалый гаражный кооператив на окраине города… Надо обойти его с тыльной стороны, посмотреть – все ли в порядке…
   Федотов приблизился к крайней «Кроне», как вдруг наверху раздался резкий скрежещущий звук. Он отскочил, вскидывая автомат: такого звука здесь и сейчас быть не могло! При штатной ситуации, разумеется. Но то, что он увидел, настолько выходило за пределы штатной ситуации, что он окаменел: крыша «Кроны» медленно расходилась! Значит, включен пусковой механизм, за одним действием произойдет другое, потом третье, не пройдет и пяти минут, как произойдет пуск! Несанкционированный пуск, потому что никакого предупреждения по громкой и радиосвязи не было и даже тревожный ревун не включен!
   Федотов схватился за рацию, нажал кнопку вызова:
   – Гора, я «восьмой», на «Кроне»-6 раздвигается крыша! Причина неизвестна! Повторяю, на «Кроне»-6 раздвигается крыша! Не знаю почему! Повторяю…
   Дежурный по части что-то спрашивал, но он не понимал и продолжал кричать одно и то же:
   – На «Кроне»-6 раздвигается крыша! Крыша раздвигается сама по себе!
   Дежурный сообщил о происшествии командиру полка, тот по экстренной связи доложил в штаб дивизии…
   Часовой Федотов смотрел, как крыша раздвинулась окончательно, и в ангаре что-то зашевелилось. Он даже боялся подумать о том, что это может быть. Но происходящее не давало оснований для иллюзий: медленно и неотвратимо в небо поднималась толстая, с тупо закругленным концом громада пускового контейнера.
   – Скорей! Скорей! – кричал он в замолкшую рацию, забыв, что пробуждение «Тополя» номер шесть отражается на приборах командного пункта. О часовом все забыли. А известие о чрезвычайном происшествии поднималось все выше и выше по ступеням управленческих структур. Линии связи Ракетных войск стратегического назначения раскалились. Секунды складывались в минуты, наконец информация достигла штаба РВСН.
   – Отключить энергопитание! Основное и резервное! – наконец раздалась команда с самого верха управленческой пирамиды. Причем ее спустили напрямую в полк, продемонстрировав, что военная бюрократия умеет быть разворотливой и быстрой, впрочем, как и любая другая, когда огонь разожжен прямо под ее задницей.
   «Елда» выпрямилась, уставившись прямо в зенит. Раздался грохот пиропатронов, и крышка контейнера отлетела в сторону, тяжело ударившись об землю.
   Нервы Федотова не выдержали, он развернулся и бросился прочь, подальше от страшного места, которое вот-вот должно было стать точкой начала Третьей мировой войны. Бежал он, не чуя ног и не глядя по сторонам, и, конечно, по закону подлости споткнулся и упал, разбив нос и губы. Перевернувшись на спину, он приподнялся на локтях и с замиранием сердца взглянул на пусковую трубу, из которой с секунды на секунду должна была вырваться окутанная клубами пламени ракета. Но ничего подобного не происходило. Минута, вторая, третья… Срез ТПК оставался чистым, четко выступая на фоне серого неба. И он интуитивно понял: обошлось, больше ничего не произойдет. Так и получилось.
   Через двадцать минут сел первый вертолет с особистами и военными следователями, а потом понаехало столько начальства, сколько никогда не видел замаскированный в лесном массиве полк. И всем рядовой Федотов докладывал о мельчайших подробностях происшествия, потому что он был единственным человеком, который визуально наблюдал картину ЧП. И, в конце концов, он первым поднял тревогу. Федотов стал героем, полковники и генералы жали ему руку и обещали отпуск. На разбитое лицо рядового внимания не обращали – кого интересуют такие мелочи?
* * *
   7 августа 2011 г. Вечер
   Залив Ангелов. Борт прогулочной яхты
   С открытой воды сверкающая огнями Ницца была видна как на ладони. Дул свежий двухбалльный ветер, и мы шли под парусами. Один из угрюмых матросов стоял за штурвалом и вполне справлялся со своими обязанностями: электроприводы автоматически управлялись с такелажной оснасткой. Его напарник обслуживал красиво сервированный, под крахмальной белой скатертью стол. Увидев захваченную мной «Вдову Клико» и корзинку с клубникой, Кристина и Юлия восторженно зааплодировали:
   – Спасибо, мальчики! Красиво жить не запретишь!
   – Давайте выпьем за продолжение знакомства! – Алекс сам откупорил шампанское, при этом будто случайно щедро облил девчонок пеной. Те радостно завизжали. И в узкие длинные бокалы он налил от души – так что пена через край побежала на выдраенную палубу. Так «гуляют» мои соотечественники, а не сдержанные бритты…
   – За продолжение!
   Девушки сноровисто выпили, и Кристина по-русски спросила:
   – Юлька, а чего мы в мокром-то сидим?
   – Дуры потому что!
   В мгновение ока девушки сбросили и так не слишком тяжелые наряды, оставшись в символических стрингах: крохотный треугольник впереди и два шнурочка – вокруг талии и между ягодиц…
   – Музыку включай, музыку! – закричала Кристина.
   – Секундочку, мадемуазель, – кивнул Алекс и нажал кнопку.
   Я ни секунды не сомневался, что «русский прием» на его яхте будет озвучен чем-нибудь из Мусоргского. Не ошибся. Над заливом Ангелов полился неторопливый напев интермедии, будто сам Модест Петрович, тяжело ступая, ходил по нашей тисовой палубе, всматриваясь в… О да. Смотреть было на что. Во времена Мусоргского, если не ошибаюсь, женский купальный костюм состоял из глухого платья ниже колен, панталон и специальных туфель. Да, и еще чулок! Так что для великого русского композитора наши дамы были не просто голыми, а голыми совершенно бесстыдно и вызывающе. Интересно, какую бы музыку он написал, разглядывая наших нимф? Боюсь, что совершенно разнузданную и бесстыдную.
   – Какая-то странная у вас группа! – Кристина выпила второй бокал. – Они что, так и будут по клавишами барабанить? И как нам танцевать?
   – Извините, – галантно улыбнулся Алекс. – Кажется, я просто перепутал диски. Сейчас подыщем что-нибудь другое.
   Скучную классику сменил веселый хип-хоп.
   – О! То, что надо! – одобрила Кристина и вцепилась в англичанина, как самка богомола в самца. – Приглашаю на белый танец!
   Они сплелись в объятии и принялись медленно раскачиваться, не очень-то стараясь попасть в такт. Руки Алекса жадно ощупывали крепкие бедра и выпуклый зад партнерши. Она в свою очередь запустила ладонь ему под рубашку. Какое бесстыдство! Танец и музыка были для них просто предлогом для тесного телесного контакта! Я пригласил Юлию, чтобы собственным примером устыдить эту распущенную парочку… Но подавать пример целомудрия, когда держишь в руках обнаженное и податливое женское тело, очень трудно, даже для такого аскета, как я. Тем более что Юлия обхватила мою шею руками и подставила губы. Что мне оставалось делать? Прыгнуть за борт и бежать, опозорив всех немецких мужчин? Да и российских тоже, если моя легенда когда-нибудь будет раскрыта? Ни в коем случае, на такое я пойти не мог! Но, честное слово, я просто хотел обозначить вполне невинный дружеский поцелуй и не моя вина, что Юлин язычок, сохранивший вкус шампанского и клубники, вдруг каким-то образом оказался у меня во рту и принялся тереться о мой собственный… Можно ли винить пропустившего удар боксера за то, что он оказался в нокдауне и плохо контролировал происходящее? Вы как хотите, но я бы его не осудил!
   Словом, яхта бодро шла на восток, огибая Ниццу и Вильфранш… В черном небе то и дело появлялись яркие огни, двигающиеся в разных направлениях. Но это были не НЛО, а взлетавшие или заходящие на посадку самолеты. А мы… Мы танцевали на палубе, как бы ни называли этот танец завистники и ханжи с других судов, если они рассматривали нас в бинокли. Натанцевавшись и тяжело дыша, то ли от усталости, то ли от возбуждения, мы с Алексом повалились в шезлонги, потягивая ледяной «Дайкири», а девчонок заставили дефилировать перед нами, как моделей на кастинге.
   Вопреки «нокдауну» (а может, благодаря ему) я убедился, что не ошибся насчет Юлиной фигуры. Психея по сравнению с ней проигрывала настолько же очевидно, насколько известная светская львица проигрывала не менее известной скандальной балерине. Кристина тоже смотрелась неплохо, но как-то тяжеловато… Ее икры напоминали ножки рояля, широкие запястья и щиколотки – тоже на любителя. К счастью, именно таким любителем Алекс и оказался: он не сводил с нее глаз, голодный блеск которых заставил меня снова вспомнить дикие обычаи Борсханы…
   – Спасибо, Зиг! – Алекс расчувствовался и протянул мне руку. У него была крепкая тяжелая ладонь. – Ты здорово украсил мой отпуск! Кстати, ты не похож на немца. Они скупые, педантичные и никогда не приносят с собой шампанское!
   Я засмеялся.
   – То же самое я думал о тебе. Ты не похож на чопорного англичанина…
   Алекс тоже рассмеялся.
   – Точно! Мы ведем себя, как подгулявшие русские!
   Я поперхнулся коктейлем.
   «Почему именно русские? Что это – случайность или зондаж?!»
   Но англичанин уже сменил тему.
   – О! У нас даже часы одинаковые! – воскликнул он, глядя на мое запястье.
   Верно. Я в очередной раз поразился совпадению: мы носили одинаковую модель «Breitling» – «Navitimer 1461». Один из самых точных и неубиваемых механизмов в мире, даже знаменитым «Patek Philippe» до него далеко. В случае необходимости их можно надеть на кулак и использовать в качестве кастета. Хотя с учетом стоимости это должна быть крайняя, жизненно важная необходимость.
   – Ничего удивительного! – пожал плечами я. – О таких часах, как и о «Феррари», мечтает каждый мужчина. Только не каждый может себе их позволить…
   Прогулка удалась на славу. Мы неплохо нагрузились ромовыми коктейлями, которые мастерски готовил угрюмый матрос, не обращающий на раздетых девушек ни малейшего внимания, как, впрочем, и они на него.
   Время летело незаметно. Пощелкивала автоматика, выбирая наиболее выгодный угол парусов, ветер наполнял плотную парусину, яхта ходко шла в черной ночи, по черной воде, вдоль черного берега, под черным небом. Правда, и прибрежная полоса, и небо были испещрены точками огней: то ли это отражались в воде звезды, то ли, наоборот, огни курортных поселков отражались в небе. Не важно. Все равно все было хорошо.
* * *
   7 августа 2011 г. День
   Стратосфера, борт стратегического ракетоносца
   Вверху небо синее-синее, как бы переспевшее, выше и вовсе начинается вечная ночь. Внизу – бездна, замаскированная облаками. По белой вате стремительно несется хищная тень с острым носом и скошенными к фюзеляжу крыльями. Вроде только стартовали с базы под Саратовом, а уже Екатеринбург…
   – «Каскад», я «866», вхожу в вашу зону, эшелон пятнадцать тысяч.
   – Вижу вас, «866». На эшелоне девять пятьсот под вами гражданский «Ил», встречным курсом.
   – Понял, «Каскад». Не плевать, окурки за борт не бросать. А то сшибем ненароком…
   Прянишников, командир экипажа, улыбнулся под кислородной маской. Шутка. С таким превосходством юморит капитан восемнадцатипалубного круизного лайнера над болтающимся далеко внизу рыбацким сейнером. На самом деле стратегический бомбардировщик «Ту-160», или «Белый лебедь», как называют его пилоты, лишь немногим превосходит габариты пассажирских самолетов. Да и то не всех. Другое дело, что он способен превратить всю раскинувшуюся внизу Свердловскую область в безлюдную пустыню. И на это им понадобится всего несколько секунд. Меньше минуты. Ну, и полный боезапас, естественно, все сорок тонн… Отсюда и грубоватый армейский юмор, и покровительственный тон. Это точно: ощущаешь себя могучим великаном, Годзиллой каким-нибудь. Одно движение, одно шевеление пальца – и где-то там, внизу, обрушатся дома, засыпая кирпичами вплавленные в асфальт машины, свечками вспыхнут деревья, раскалится до нестерпимого жара воздух, пересохнут реки… Как говорят в полку: «Мир большой, а «Белый лебедь» – еще больше!»
   – Что там у вас с погодой, «Каскад»?
   – Облачность пять тысяч, ветер двенадцать метров в секунду, с порывами, видимость три тысячи, – сухо ответил диспетчер и отключил связь: пустые разговоры в авиации не приветствуются, это «засорение эфира».
   Солнце заливало кабину, предметы отбрасывали неестественно четкие, будто вырезанные из картона тени. Внизу, на высоте девяти с половиной километров, проплыл крошечный силуэт «Ил-86».
   «Как детская игрушка, – подумал Прянишников. – Там, внизу, все игрушечное…»
   Это его сороковой, юбилейный вылет на «Белом лебеде». Но впечатления не успели притупиться. На пятнадцатикилометровой высоте, за штурвалом самого мощного стратегического бомбардировщика в мире, жизнь воспринимается совсем по-другому. Все запредельно, все будоражит кровь. Включил форсаж, разогнался до максимальных двух тысяч двухсот километров в час, и земной шар съежился, уменьшился в размерах, до Америки, выходит, рукой подать, а на борту двенадцать крылатых ракет, корректируемые и свободно падающие бомбы… Машина судного дня. Стальной ангел смерти. Ему бы «Черным драконом» называться, а не «Белым лебедем»…
   «…Налетели гуси-лебеди, подхватили мальчика, унесли на крыльях».
   В детстве Прянишников любил эту сказку. Самая странная и страшная сказка в его жизни. Лебеди – белые длинношеие птицы, никакие там не хищники, воплощение доброй силы – здесь почему-то находятся в услужении у Бабы-яги. Крадут мальчонку, пытаются убить его сестру… Понятно, если бы вороны, коршуны. А тут – лебеди! Это как если бы его старшая сестра Варя, которая обычно и читала ему эту сказку на ночь, вдруг оказалась членом разбойной шайки. Или какого-нибудь могущественного тайного сообщества… Да-а, сила! И от этого у него, тогда еще маленького несмышленыша, волосы на голове топорщились от ужаса. Но он снова и снова просил Варьку прочесть ему про гусей-лебедей.
   – Прошли Тюмень, – доложил штурман. Володе Семенову двадцать девять, ему, небось, про гусей-лебедей не читали… Да и вообще, нынешняя молодежь прагматична, они над названиями не задумываются. Ждут должностей, очередных званий, выслуги. Может, и правильно…
   Грозный «Лебедь» стремительно пожирает расстояние.
   – Прошли Омск. Подходим к зоне разрешенного пуска. Расчетное время двенадцать двадцать.
   – Ясно, – сказал Прянишников. – Ахметов, предпусковой контроль.
   – Есть контроль, – ответил второй пилот.
   Несколько минут Ахметов, как положено, контролил пусковые системы – десятый раз за сегодняшний день. Дисплей ПС[8] на все запросы бодро отзывался зеленым огоньком.
   – «Каскад», я «866», начинаю снижение, занимаю эшелон девять тысяч, – проинформировал Прянишников наземный командный пункт.
   – Эшелон свободен, «866». Расчистили вам небо на восемьсот миль. Ни одного борта.
   – Спасибо, «Каскад».
   Выйдя на «пусковую» высоту, командир снял ненужную теперь кислородную маску и вытер взмокревший подбородок. Облачный слой приблизился. Скользящая по нему тень «Лебедя» стала крупнее и четче. Ни один хищник в мире не сравнится с ним по мощи и разрушительной силе: ни американский «Лансер», ни «Б-2» с его хвалеными «стелс»-технологиями, не говоря уже о британских и французских бомбардировщиках.
   «Гуси-лебеди налетают, крыльями бьют, того гляди братца из рук вырвут…»
   Медленно текли минуты. Внизу безлюдное Среднесибирское плоскогорье. Сплошной лес, болота, мелкие холодные речки… Где-то там упал Тунгусский метеорит, до сих пор гадают – что это было? А чего гадать – ясен пень: бомбу сбросили вроде атомной… Только кто сбросил? Откуда они прилетели? С Марса?
   Слева осталась Тура. Началась ЗРП – зона разрешенного пуска, где летчики отстреливались по учебным мишеням, а потом разворачивались и уходили домой. Мишени чаще всего устанавливались на таежном полигоне «Нива-6» в глухой местности, где не только птицы перестали гнезда вить, но даже муравьи, по слухам, давно не строят своих муравейников. Но сейчас они отстреляются по Камчатскому полигону.
   – А правда, товарищ подполковник, что моряки и ракетчики за одну неделю два ответственных пуска сорвали? – подал голос Ахметов. – Вроде руководству секретный приказ зачитывали…
   – Ну, – буркнул Прянишников, – было дело.
   Приказ действительно зачитывали. Мутный какой-то приказ. Усилить, улучшить, обеспечить… Как будто до этого не усиливали и не улучшали…
   – Так это из-за них мы, что ли, на Куру целить будем? Вроде улучшать их показатели? То-то нас столько начальников провожало… И смотрели странно…
   Командир издал неопределенный звук. Похоже, что действительно так. Какой-то срочный запуск, не плановый. И командование действительно на взводе…
   – Мне отпуск закрыли. Вчера уже на чемоданах сидел, звонят из штаба: учебно-боевые стрельбы, спиртного ни грамма, готовься к вылету, – пожаловался Ахметов. – А мы бы с женой сейчас на море купались, шашлычок кушали…
   – Я тоже слышал: один пуск у них на Баренцевом был, второй то ли в Татищево, то ли в Ужуре, – встрял Семенов. – Там государственную комиссию чуть не накрыло, когда ракета с курса сошла…
   – Ерунда это. Никого нигде не накрывало, ракета самоликвидировалась в мезосфере, – сказал Прянишников. – Только откуда вы все это знаете, если приказ до среднего офицерского состава не доводили?
   Ахметов усмехнулся.
   – А откуда мы сейчас все знаем? Людям же языки не отрезают… Вот и общаемся, обсуждаем – что да как…
   – Центр на связи! – перебил его радист.
   – Ну наконец-то, – пробормотал Прянишников и включил тумблер связи. – Центр, я «866», слушаю вас.
   – Передаю координаты цели, «866», – проговорил скрипучий голос в наушниках и начал диктовать, Прянишников повторял, штурман записывал в своем журнале.
   По инструкциям до последнего момента экипаж не должен знать, какое оружие несет под крыльями и в бомбовых отсеках – боевое или учебное, – и какую цель им предстоит поразить. То ли это будет наспех сколоченное фанерное сооружение (тот самый пресловутый «кол»), то ли настоящая танковая армия, ракетная часть, авианосец или даже целый город с вполне реальными жителями. Но на самом деле никакого секрета нет, информация просачивается, как вода из родника, – хоть все щели позатыкай.
   И техники по вооружению подмигивают ободряюще: дескать, никакой боеголовки, обычная болванка, и маршрут знакомый, и боекомплект для боевых действий неподходящий… Экипаж с самого начала знал: запуск учебный, потому в револьверных кассетах пускового устройства вместо двенадцати крылатых ракет серии «Бриз» всего одна, а стрелять будут по полигону Кура, до которого от границы зоны разрешенного пуска как раз три с половиной тысячи километров – боевой радиус «Бриза».
   Сейчас, когда объявили координаты, это тайное знание подтвердилось. Все последующие действия экипажа происходили по отработанной схеме, в спонтанном режиме, как утренняя чистка зубов.
   – Ракету на режим источников бортового питания! – скомандовал Прянишников.
   – Есть режим! – отозвался второй пилот.
   – Координаты цели! Уточняющие параметры!
   – Есть ввод!
   – Экипаж к выполнению задания готов! – доложил командир в центр.
   После секундной паузы в ответ донеслось:
   – «866»… Пуск!
   – Есть пуск! – гаркнул Прянишников.
   И нажал красную кнопку на штурвале.
   По корпусу «Лебедя» прошла еле заметная дрожь. Вибрация – толчок. Катапультное пусковое устройство выбросило в пространство десятиметровое тело ракеты, напоминающей остро заточенный карандаш.
   «Бриз» бесшумно падал вниз-вперед, неспешно раскрывая куцые крылья и стабилизаторы. Но пассивная стадия длилась только пару секунд: бортовые компьютеры привязались к местности, сориентировались, проложили маршрут и включили двигатель. Вспыхнул огонь у сопла, за грязно-зеленым, в камуфляжных пятнах «карандашом» протянулся темный шлейф. «Бриз» рванулся вперед, мгновенно набрал скорость и круто нырнул к земле. Бо́льшую часть своего пути он проделает на высоте сорока метров, недоступной для большинства радиолокационных систем.
   Безупречная отточенность смертоносных технологий завораживала и восхищала. Прянишников откинулся на спинку сиденья и перевел дух. Все прошло четко и красиво, как на параде!
   – Центр, пуск прошел нормаль…
   Он оборвал доклад на полуслове. Ракета вдруг, словно уткнулась в невидимую преграду, резко шарахнулась в сторону, шлейф перекрутился, расплываясь в невидимом голубом воздухе. «Бриз» кувыркнулся, свечой пошел вверх, заложил длинную петлю… Еще несколько резких клевков и разворотов… Такое впечатление, что потеряна стабилизация. Опять вверх. Вниз… А потом ракета словно получила новое задание. Уверенно и целеустремленно рванула она навстречу «Белому лебедю».
   – Центр, она сошла с курса! – хрипло сказал командир, беря штурвал на себя и нажимая правую педаль. – Идет на нас! Ухожу вверх с разворотом!
   – Я вижу, – с некоторой долей растерянности отозвался Центр. – Уходите!
   – Встречным идет, товарищ подполковник! – заорал Ахметов. – Прямо на нас! Она нас захватила!
   – Чем захватила?! У нее нет наведения на воздушные цели! – рявкнул Семенов, как будто это Ахметов напортачил и поставил бомбардировщик под удар.
   – Да знаю я!
   Все в кабине знали, что ракеты «воздух-земля» на воздушные цели не реагируют, но стремительно увеличивающаяся в размерах точка опровергала это знание.
   – Катапультируемся, командир?!
   Прянишников не отвечал. Сжав зубы, он тянул на себя штурвал, как будто гидравлика рулей высоты отказала и он своими мускулами вытягивал вверх трехсоттонную махину.
   Ракета надвинулась и нырнула под брюхо «Лебедя», пилоты даже рассмотрели короткие крылья, стабилизаторы и неровные маскировочные пятна… Что они успели при этом почувствовать, неизвестно. Бомбардировщик сильно тряхнуло. Прыгнула вверх и закачалась линия индикации на экране авиагоризонта.
   – Б…дь!!!
   Кажется, кричали все четверо. Хором, одновременно, как после долгих репетиций. Ракета прошла совсем близко под бомбардировщиком, словно хотела вернуться на свое место в пусковом устройстве. Но, к счастью, передумала. И вот она уже далеко позади, удаляющаяся точка на радаре.
   Прянишников, продолжал подниматься вверх. Может быть, потому, что руки приросли к штурвалу, а мышцы закаменели. Когда «горизонт» выровнялся, он вздохнул и проговорил:
   – Центр, высота двенадцать тысяч, ракета прошла под нами в западном направлении! Необходима команда на самоуничтожение!
   – Система АПР[9] не сработала, повторяем попытку, – мрачно отозвался Центр. – Она опять развернулась…
   – Идет на нас?! – У Прянишникова были железные нервы, но сейчас он терял самообладание. Вопреки всем правилам взбесившаяся ракета охотилась на его самолет!
   – Нет. Снижается на рабочую высоту. Похоже, идет на Якутск. Почти миллион жителей. Система АПР не работает…
   В наушниках что-то крякнуло.
   – Да-а-а…
   Прянишников слышал, как кто-то выругался. «Налетели гуси-лебеди, налетели, беду на крыльях принесли…»
   – Наши действия? – спросил командир.
   – Возвращайтесь на базу, – после паузы отозвался Центр.
   – Есть возвращаться на базу!
   Огромный бомбардировщик лег на левое крыло. Солнце ушло вправо; густые тени, отбрасываемые пилотами и приборами, поползли по кабине. «Белый лебедь» описал большой полукруг и лег на обратный курс. В какой-то момент командиру показалось, что далеко внизу он видит черный шлейф взбесившейся ракеты. И она не показалась ему игрушечной.

Глава 4
Красиво жить не запретишь

   Лазурный берег
   В Болье прибыли около полуночи, с трудом нашли свободное место в марине, пришвартовались. Алекс замешкался в каюте, собирая вещи, а мы с девушками вышли на берег. Здесь было тихо и пустынно. Плохо освещенная асфальтовая дорога, слева городской пляж: изрытый песок, белый в свете луны, полосатые тенты с рядами топчанов… Метрах в трехстах приземистое одноэтажное здание: туалеты, душевые, раздевалки…
   – Поскучайте пару минут, девушки, я сейчас вернусь, – легким пружинистым шагом стайера я побежал туда. Наверное, подружки подумали, что мне приспичило помочиться, но туалет оказался уже закрыт. Впрочем, он был мне и не нужен. Просто рядом всегда находятся телефоны-автоматы. Вставляю карточку в прорезь, набираю номер.
   «Хозяев нет дома…»
   Звучит как музыка. Я могу дальше наслаждаться жизнью. Вива ла вида!
   Я обошел здание и в тени за кустами все-таки сделал то, в чем меня заподозрили Кристина с Юлией. Некрасиво, конечно, не по-европейски. Но раз туалет закрыт, то эта мера вынужденная. Впрочем, оправдание находится всегда. И для бестактности, и для хамства, и для преступления…
   Возвращаюсь неспешно, расслабленной походкой. Чувствую, что немного пьян. Такой игривый сумбур в голове. Представляю Юлию в самых непристойных позах. И тут же слышу ее крик.
   – Отстаньте, мы никуда не поедем!
   В полумраке рядом с девушками горят подфарники, хаотично двигаются какие-то темные тени – словно орангутанги пляшут какой-то первобытный танец. Черт! Да они пытаются затащить вырывающихся девчонок в машину!
   Бросаюсь вперед, с трудом сдерживая русский мат. Но обозначить себя надо – может, отстанут…
   – Месье, оставьте в покое наших женщин!
   Звучит очень слабо и неубедительно, я сам это понимаю, поэтому бегу уже не как стайер, а как спринтер, чтобы от слов поскорей перейти к делу. Дистанция сокращается. На всякий случай я миролюбиво выставляю вперед руки и дружески улыбаюсь. Возмутителей спокойствия четверо, они бросают девушек и выстраиваются в ряд у меня на пути. Их лица в тени, но голоса слышны хорошо.
   – Валы его, Магомэд!
   Вот те на! Да это «угнетенные русские беженцы»! Их приняли в тихую, чистую и спокойную Европу, а они хотят «валить», то есть убивать, первого встречного европейца, говорящего на чистом французском! Какая черная неблагодарность!
   Бегло осматриваю всех четверых. С трудом различаю лица: у троих усы, четвертый просто неряшливо оброс щетиной. Глаза у всех зло блестят, тот, который в центре, держит руку за спиной. Наверное, это и есть Магомед, а сзади он прячет нож, собираясь воткнуть его в мой подтянутый живот… Да что я вам сделал, гады?! Меня охватывает благородный гнев. В такие минуты хорошо бы иметь что-либо еще кроме негодования и ощущения собственной правоты. Например, пистолет или гранату. Или, на худой конец, кастет, желательно с шипами… Но материального подкрепления чувствам у меня, к сожалению, нет. А четверка «беженцев» обступает меня полукругом, от них исходит ощущаемый запах крепкого пота и животной угрозы. Крепкие коренастые фигуры, короткие ноги, за счет этого низкий центр тяжести – недаром выходцы с Кавказа добиваются больших успехов в борьбе. Ну, бороться мы с ними не будем… Я вдруг вспоминаю разваливающееся, скрепленное железными скобами здание на ростовском стадионе «Трудовые резервы». Там Анатолий Тимофеевич Черняев учил меня боксу…
   «Здорово, земляки!» – как вежливый человек, мысленно здороваюсь я и, не переставая улыбаться, вскользь бью по подбородку того, кто держит руку за спиной. Движение выглядит обманчиво-легким, но для нокаута не нужен полутонный удар тяжеловеса: достаточно всего тридцатикилограммового щелчка. Но резкого и точного – как раз посередине, тогда наступает мгновенное сотрясение мозга. Я все выполнил правильно: орангутанг упал, причем не назад – от силы удара, а вперед, что является признаком классического нокаута. Об асфальт звякнул нож, и я мгновенно отбросил его ногой подальше. Значит, я не ошибся – это и есть тот самый Магомед, который должен был меня «валыть».
   – Месье, это недоразумение, давайте разойдемся по-хорошему, – растерянно улыбаясь, говорит глупый Зигфрид, явно не понимая, на каких крутых парней он налетел.
   В ответ слышатся вопли ярости:
   – Я твой мама…
   – Голову отрэжу!
   – Я тэбя бэз соли съем…
   Они набрасываются с трех сторон, отчаянно молотя кулаками прохладный, насыщенный кислородом и морскими ионами воздух, будто взбивают привычный коктейль насилия, увечий и смерти…
   Я отпрыгиваю назад, приседаю, уворачиваюсь, ухожу с линии атаки, сталкивая их друг с другом… Это вынужденная гуманность. Можно было использовать арсенал, которому меня учили в «сотой школе»[10]: ударить одного в коленную чашечку и сломать ногу, второму перебить гортань, а третьему выбить глаз, но тогда не обойдется без полицейского расследования… Хотя гуманность, как известно, ни к чему хорошему не приводит – долго против трех разъяренных орангутангов я не выстою…
   Улучив момент, столь же деликатно сбиваю с ног второго. Но третий прыгнул мне на спину, а четвертый упал в ноги, дернул под колени, повалил, навалился, нашаривая горло. Дело принимало скверный оборот. Девушки визжали, хваленая французская полиция не появлялась, хотя сейчас ее противные сигналы «уа-уа-уа!» показались бы мне райской музыкой.
   И тут налетел смерч! Торнадо по имени Алекс. Душившего меня он ударил ногой под ребра так, что у того что-то екнуло внутри, а когда он, скособочившись, вскочил, британец поймал его за руку, описал полукруг и орангутанг, как тряпичная кукла, исполнив сальто-мортале, улетел в аккуратно подстриженные кусты. Четвертый оставил меня, вскочил и тут же попал на прием – ноги мелькнули в воздухе, и жилистое тело хряско шлепнулось на асфальт. Все!
   Я поднялся и машинально стал отряхивать одежду. Руки и ноги дрожали.
   – Бокс? – спрашивает Алекс, кивая на приходящих в себя нокаутированных «беженцев».
   Я киваю и в свою очередь спрашиваю:
   – Айкидо?
   Теперь кивает он.
   – Зачем их калечить? И зачем нам неприятности с полицией?
   – Точно!
   Мы хлопаем друг друга по плечам и смеемся. Алекс нравится мне все больше. Похоже, что я ему тоже. И оба мы все больше нравимся нашим дамам. Оправившись от испуга, они бросаются к нам на шеи и покрывают совершенно искренними поцелуями. Приятно чувствовать себя рыцарями!
   Дальше все идет по плану. Поздний ужин в «Куполь», роскошные апартаменты в «Шато Люмье». Небольшой отель в уютной вилле XIX века. Теплая августовская ночь. Аромат моря и цветущей лаванды. Лунный свет, падающий из высоких сводчатых окон. Смятые в борьбе простыни, серебристо-белое нагое тело.
   – Кто ты? – спросила Юлия шепотом.
   – Сейчас об этом трудно судить, – ответил я в подходящей к такому случаю уклончиво-романтичной манере. – Утром посмотрим.
   – Но ты не такой, как все… И таких татуировок я никогда не видела…
   – Это со мной бывает.
   – А у меня такое в первый раз…
   – Кхм-м… Что ты имеешь в виду? Неужели ты была девушкой?! А я этого не заметил и не оценил?! Прости, ради бога!
   Она тихо рассмеялась.
   – Я имею в виду – так. Так, как у нас было…
   – Значит, это любовь, – говорю я. – Спи, дорогая, и не беспокойся. Это будет еще много-много раз.
   Я не вру. Недоброжелатели упрекают меня в скоротечности связей, и совершенно безосновательно! Если женщина мне нравится, я могу долго быть постоянным. Очень долго. И три, и пять дней… Да что там, даже неделю! Я очень люблю фразу, которую как-то сказала мне работница загса: «Они познакомились ранней весной и любили друг друга до глубокой… осени».
   Юлия верит мне и потому спокойно засыпает. Я нахожу в мини-баре бутылку старого «Талискера», выхожу на заплетенный плющом балкон, облокачиваюсь на перила и застываю неподвижно – голый, со стаканом шотландского виски в руке. Неспешно прихлебываю ароматную обжигающую жидкость, смотрю на бледную полную луну, напоминающую круг голландского сыра, на пустынную улицу, обсаженную дурманяще пахнущим кустарником… Хорошо, красиво, спокойно…
   Я много езжу по миру, очень много. Чаще всего этот мир оказывается намного теплее и уютнее серой московской зимы. Италия, Австрия, США, Аргентина… Борсхана – там вообще жара, и там меня чуть не сожрали, в прямом смысле этого слова. Но во всех этих теплых и жарких странах мне холодно. Зима – она у меня в сердце[11]. Круглый год. Где бы я ни был. Мороз. Лед. На пляже в Малибу – мороз. Пески Сахары – ледяная крошка. В сауне с длинноногими красавицами, как… как в ледяной проруби с полярными акулами! Двусмысленные взгляды. Многозначительные шепоты. Внимательные уши. Опасные движения. Цепкие хищные пальцы. Всюду, всюду. Никуда не деться, не убежать. Это издержки профессии, об этом меня предупреждали еще в «сотой школе». Да я и не жалуюсь…
   Но сегодня, сейчас, я почувствовал наконец: отпустило! Растаяло! Значит, я и правда в отпуске? Как здорово!
   Неожиданно хлопает дверь телефонной будки в конце квартала. Темный силуэт уверенно движется в мою сторону. Осторожный звук шагов не разбудит никого в эту волшебную ночь… Наверное, это тоже счастливый влюбленный… Силуэт поворачивает к нашей вилле и попадает в круг света от фонаря. Я отступаю в тень.
   Алекс!
   В голове моей на какой-то миг опять все смешалось. Но на этот раз алкоголь тут ни при чем.
   Зачем ему понадобилось звонить среди ночи? И почему он не воспользовался телефоном в номере? Может, не хотел разговаривать с женой при Кристине? Вполне возможно… Кстати, почему у него нет сотового телефона? Правда, его нет и у меня… Потому что мобильник – это пригретый на груди предатель: он выдаст твое местоположение, поможет отследить все передвижения и контакты, прослушать разговоры… Но это евангелие шпионов, нормальные люди о таких вещах не задумываются… А мне надо вести себя как нормальный человек и выкинуть из головы всю эту чепуху!
   Я вернулся в постель. Юлия что-то промурлыкала и обняла меня за плечи. Я отодвинулся. Что за фамильярность… Мы еще не настолько близко знакомы…
   Заснул я очень быстро. Как, впрочем, и всегда.
* * *
   7 августа 2011 г. День
   Среднесибирское плоскогорье
   Самолет, летящий со скоростью девятьсот километров в час на большой высоте, кажется точкой, которая неторопливо передвигается из одного края неба в другой. Объект, летящий с той же скоростью на высоте сорок метров (уровень крыши типовой двенадцатиэтажки), даже разглядеть с земли трудно. Это просто размытая черта в воздухе. Ураган. Дикий вой. Лопающиеся барабанные перепонки. Ломающиеся ветки деревьев, осыпающиеся листья и хвоя. Разлетающийся в стороны шифер с крыш сельских домов. Тучи мусора и песка, которые закручиваются в воздухе наподобие торнадо…
   До Якутска было чуть больше тысячи километров. Час с лишним лета. Задействовать возможности частей ПВО удалось лишь частично: слишком мало времени и необжитая местность. В воздух поднялось звено «Су-27», находившееся на боевом дежурстве в районе Братска. Ракетного вооружения на них не было. Истребители преследовали ракету, обстреливая из 30-миллиметровых пушек, пока не кончился боезапас. У «карандаша» было повреждено оперение, высота полета упала до десяти – пятнадцати метров, а курс стал еще более непредсказуемым.
   Но, и подстреленный, «Бриз» упрямо продолжал свой путь. Он распугал стадо оленей и опрокинул чумы в стойбище эвенков, вселив ужас в сердца местных жителей и добавив еще одну легенду в местный мифологический фольклор. Пересек Лену в районе Витима, перевернув несколько рыбацких лодок и вызвав споры – прошел ли здесь торнадо или низко пролетел НЛО.
   Система корректировки траектории позволяла ракете повторять все изгибы рельефа и, обогнув любые преграды, достигнуть цели. А целью обезумевшего «карандаша», судя по всему, являлся город Якутск…
   Вопрос об эвакуации даже не стоял. В Центре нажимали заветную кнопку АПР и обреченно ждали: не сработает ли все же система? До города оставалось сто километров, шестьдесят, десять… Никаких команд для населения не отдавалось, да и городское руководство не было осведомлено о нависшей опасности. В мэрии шло очередное совещание, горожане занимались своими делами, на алмазном карьере кипела работа. Экскаваторщик Володя опустил ковш и, не заглушая двигатель, выпрыгнул из кабины, сжимая прокуренными зубами мундштук папиросы. Спички кончились, и теперь надо идти прикуривать… Чертыхаясь, он направился к стоящим в отдалении самосвалам, где веселые шофера дымили, рассказывали анекдоты и хохотали.
   «Бриз», следуя рисунку рельефа, резко нырнул в карьер, пронесся вдоль нешироких карнизов, едва не касаясь брюхом поверхности, поднимая в воздух черные облака пыли и издавая невыносимый низкий гул, от которого сотрясались окрестные сосны. Но в какой-то момент что-то, видно, окончательно перегорело в блоке управления или вышла из строя система стабилизации, и ракета не успела вовремя набрать высоту. На противоположном конце карьера она резко задрала нос и чиркнула по поверхности хвостовой частью. А мгновение спустя врезалась в стоящий на третьем карнизе экскаватор с работающим двигателем… Топливные баки взорвались, машину окутало пламя.
   – Ни фига себе! – сказал Володя. Папироса вывалилась изо рта, ноги обмякли, и он опустился на землю, глядя на свой горящий экскаватор.
   – Покурили, блин!
* * *
   8 августа 2011 г.
   Лазурный берег
   Поздний завтрак на террасе под сенью старой оливы. Круассаны, тосты, тончайшие ломтики колбасы, сыр, капучино, джем, мед, фрукты плюс вид на синее море, испещренное белыми парусами. Вид замечательный, зовущий к активной жизни, а вот стол скудноватый. Я люблю утром что-то более основательное, например яичницу с помидорами или ветчиной. Но надо есть то, что есть… Тонкое наблюдение, не правда ли? К тому же только что родился отличный каламбур! Надо бы записывать свои наблюдения, впечатления, умозаключения, чтобы потом, на пенсии, написать книгу. Даже много книг! Только если я стану вести дневники то, скорее всего, до пенсии не доживу. А если и доживу, то в тюрьме…
   У Кристины несколько помятый и бледный вид – уж не знаю, что такое Алекс вытворял с ней этой ночью. Юлия, наоборот, – свежа и румяна, как только что сорванное яблоко. Именно она подкинула идею не возвращаться в Ниццу, а продолжить путешествие.
   – Монако совсем рядом! И до Италии рукой подать! – воскликнула она, ткнув пальчиком в салфетку с фирменным вензелем «Шато Люмье» и схематической картой Лазурного берега. Действительно, Сан-Ремо находился от нас на расстоянии, едва превышающем толщину Юлиного мизинца.
   – Друзья, по-моему, отличная идея! – воскликнул галантнейший Алекс. – Сегодня ужинаем в Монако, завтра – в Сан-Ремо! Я поручу забронировать места в отелях и ресторанах! Ты ведь не будешь против, Зиг?
   Я не был против. Отнюдь. Причем в основе моего непротивления лежал не знаменитый собор, не опера и даже не всемирно известное казино, а не исследованные до конца тайны Юлиного тела, сеансы ночного купания и прочие плотские утехи.
   – Я – за! – бодро сказал Зигфрид.
   Мы вышли в море под торжественные звуки «Бранденбургского концерта». Алекс в лихо заломленной капитанской кепочке стоял на носу – одна рука на штурвале, вторая небрежно приобнимает Кристину. С лица Кристины не сходило выражение, которое в кино обычно появляется после удара тяжелым предметом по голове. Хотя, возможно, это было выражение счастья, я не знаю.
   Мы не спешили. Несколько раз бросали якорь, купались нагишом, занимались в воде всякими глупостями, ловили королевскую макрель, а может, и что-то другое, трудно сказать, потому что ничего не поймали. Зато коктейлей было выпито множество, и мы твердо знали, что это «кубинская линия»… Улучив момент, Алекс пожаловался, что жена что-то заподозрила и ему пришлось среди ночи звонить ей из автомата, чтобы Кристина не услышала. Я был доволен своими аналитическими способностями, хотя и удивился такой деликатности по отношению к Кристине. К тому же мои аналитические способности подсказывали еще одну, хотя и неприятную, но жизненную истину: сказать можно все что угодно.
   Потом, разомлев от солнца и коктейлей, отправились в крохотные, но комфортабельные каюты, чтобы восполнить ночной недосып. Но и там занимались глупостями, поэтому выспаться так и не удалось. Запах распаренного, пропитанного морем и обожженного солнцем Юлиного тела будоражил меня все дальнейшее путешествие.
   В семь вечера обогнули очередной мыс. Перед нами в легкой вечерней дымке открылись склоны гор, облепленные пестрыми строениями. Спускаясь к морю, город плавным крещендо набирал силу и звучание, и теплый воздух дрожал от этого великолепия. Серая глыба Океанографического музея, конусообразные шпили цирка шапито, купола самого знаменитого казино в мире, тюрьма, в которой отбывают наказание то ли два, то ли четыре человека… Мы вошли в марину. По сравнению со стоящими здесь судами – трех– и четырехпалубными – с вертолетными площадками и притороченными к бортам глиссерами наша яхта казалась обычной шлюпкой, которые выдают напрокат на Клязьме.
   – Добро пожаловать в порт Эркюль княжества Монако! – торжественно провозгласил Алекс. – По такому случаю мы просто обязаны выпить шампанского! И – в казино! А потом, я знаю один оч-чень приличный ресторан…
   Неожиданная заминка: у нас нет вечерних туалетов. «Упс», как говорят московские училки. Покидая Ниццу, мы не планировали посещение казино, и наш гардероб с этой точки зрения выглядит непростительно «кежуал»: хлопковые брюки, шорты, футболки, топики. То, что они от самых престижных производителей, дела, естественно, не меняет. Правда, в ореховых платяных шкафах яхты оказались два смокинга – черный и белый. Нашлись и классические туфли, и сорочки, и бабочки, и даже запонки со стразами. Одежда подошла как мне, так и Алексу, так что вопрос наполовину был закрыт. Но на другую половину оставался открытым: как быть дамам?
   – Не беда. Возьмем платья напрокат, – предложил Алекс. – Напротив казино есть хороший салон!
   – Я не собираюсь надевать чужую одежду! – неожиданно занервничала Кристина. – Неизвестно, кто его носил до меня. Может, какая-нибудь негритянка. Или китаянка. Может, у них вши…
   – Китаянки миниатюрны, как куколки, – деликатно заметил я. – Вам ничего не грозит.
   Кристина посмотрела на меня, как французская королева смотрит на идиота-конюха, только что предложившего ей примерить седло и конскую сбрую.
   – Разве у вас в Москве еще остались расовые предрассудки? – искренне удивился Алекс.
   – При чем здесь предрассудки? – Кристина надула губы. – Просто я не надеваю чужие платья, и все. И в секонд-хенды, кстати, не хожу. Мой муж достаточно зарабатывает… Если купить тут одежду, это другое дело…
   – Да, тут должны быть сотни брендовых бутиков, – поддержала ее Юлия. И, перейдя на русский, добавила:
   – В Монте-Карло знаешь, какие цены? Если Вадим дал тебе свою карточку и разрешил потратить тысяч двадцать евро, тогда, может, уложишься…
   – Зачем мне тратить такие бабки? – зло спросила Кристина. – Я вообще не собиралась в казино!
   – Так какого рожна ты сюда приперлась?
   – А ты? – оскалилась Кристина. – Собралась в казино – так скатертью дорога! Шорты свои не забудь погладить!
   – Это не шорты, а юбка, пусть и короткая! А у тебя, я вижу, классический дресс-код! Знаешь, кто так одевается? Шлюхи в «Космосе»! В таких же красных бриджах негров снимают!
   – Откуда столь глубокие познания? – Кристина выгнула бровь.
   – С кем поведешься!
   Кошмар. Похоже, я ошибался насчет дворянских корней Юлии. Про Кристину я вообще молчу. Мне было неловко за соотечественниц, хотя формально я здесь как бы ни при чем.
   – Что они говорят? – недоумевал Алекс, переводя взгляд с одной дамы на другую. – Что-то не так? Они ссорятся?
   – Понятия не имею, – сказал я. – Кто их поймет, этих русских?
   Если у наших барышень и имелся какой-то тайный расчет на то, что мы с Алексом вдруг возьмем да и раскошелимся на их вечерние обновы, то они круто обломались. Алекс – типичный европеец, у них не принято осыпать дам золотом после первой же ночи. Я со своей стороны такую сдержанность полностью одобряю. Это не скупость, а разумность.
   Салон проката одежды оказался действительно рядом с казино. Юлия выбрала длинное открытое платье от Ральфа Руччи. Странное дело: упакованная в кусок камбоджийского шелка стоимостью около восьми тысяч евро, она показалась мне еще более голой, чем прошлой ночью в «Шато Люмье». Кристина проигрывала ей по всем статьям. Я в белом смокинге чувствовал себя официантом. Но у секьюрити казино, встречавших нас на входе в великолепный атриум, не возникло никаких вопросов. Одни только пожелания: «Бон суар! Ке ву сури ля шанс!» – «Добрый вечер! И пусть вам улыбнется удача!» Вранье, конечно, но приятно…
   Любое казино всегда остается в выигрыше. Поэтому я только «отметился» за столом рулетки – проиграл для проформы сто евро и остановился. А Юлия рассчитывала выиграть. Она поставила на «зеро» и вдруг сорвала банк! Я думал, от радости она выскочит из своего платья. Как загорелись ее глаза! Какие звездные глубины, какие бездны там открылись! Нет ничего сексуальней молодой красивой женщины, только что выигравшей полторы тысячи евро! Особенно если на ней платье от Руччи, а ты точно знаешь, что находится под ним… Только вот проигрывать прекрасный пол не умеет, а совершенно очевидно, что проигрышем все и кончится. Становиться свидетелем крушения надежд и очередной жизненной драмы я не хотел, поэтому наклонился к маленькому розовому ушку:
   – Удачи, дорогая, я схожу за мартини!
   По-моему, она меня не услышала.
   Я обошел Европейский зал и зал Ренессанса, забрел в Розовую гостиную. Красное дерево, оникс, юрский мрамор. Полнозвучная, полнокровная роскошь. Без всяких подделок, без компромиссов. Я чувствовал себя великолепно. Мне было немного жаль всех этих людей, попавших сюда из своих бетонных коробок, из обшитых сайдингом домов на северном побережье, из трехуровневых коттеджей на Новорижском шоссе, – они выглядели как грызуны, извлеченные из холодных подземных нор на яркий свет. Да, им было от чего сойти с ума. Но я чувствовал себя спокойным и счастливым.
   Наконец я добрался до бара. И вот сюрприз: первая, кого я увидел, была Хельга-Галина! Сперва я ее не узнал. Она была одета, как принцесса Монако, явившаяся на тайное свидание, – строгий костюм, шляпка с вуалью. Лицо ее тоже казалось строгим и утонченным, даже неприступным. Она была одна-одинешенька.
   – Разрешите? – спросил я, нацелившись приземлиться рядом.
   – Нет. Это место занято, – холодно ответила она.
   Я на некоторое время застыл в полусогнутой позе. Честно говоря, не ожидал.
   – Вы не узнаете меня, Хельга?
   Она повернула лицо и посмотрела мне в глаза. Я, наверное, имел вид преглупый. С одной стороны, я видел, что это именно Хельга, с другой – Хельга явно видела меня впервые. Готов биться об заклад. Я немного разбираюсь в человеческих душах и человеческой физиогномике – это тоже, если угодно, критерий профпригодности… Так вот, ни капли фальши, ни капли игры. Она видела меня первый раз в своей жизни.
   – Знаете, что-то не припомню, – холодно ответила она.
   – Рейс Берлин – Ницца. Шестого августа. У нас были соседние места в бизнес-классе, – напомнил я.
   Покачала головой.
   – Это совершенно исключено. Я прилетела только вчера.
   В ее голосе появились аристократические нотки… Может, действительно ошибся?
   – Что ж, извините…
   – Будете что-то заказывать, месье? – любезно поинтересовался выросший за стойкой бармен.
   – «Джонни Уокер», блю лейбл, двойной!
   Из вежливости я хотел предложить угощение даме, но Хельга, или как там ее на самом деле, уже уходила под руку с высоким джентльменом в черном смокинге с бородкой а-ля кардинал Ришелье из фильма про трех мушкетеров. Вид у него был благородный и солидный. Даже, я бы сказал, сановитый. Что ж, при таком раскладе ей совершенно нет резона узнавать случайного попутчика…
   Я сел на освободившееся место и стал ждать свое виски.
* * *
   8 августа 2011 г. Утро
   Москва, Кремль
   Президент был одет официально, по протоколу. Никаких джинсов, никакого демократизма, никакой раскованности. Темный строгий костюм. Очень строгий. Самая подходящая форма для того, чтобы устроить выволочку проштрафившемуся Министру обороны, который, не отрывая глаз, монотонно зачитывал убористо напечатанный доклад.
   Настроение Хозяина передалось другим «силовикам», собранным сегодня у главы государства. Директор Службы внешней разведки, Директор ФСБ, Начальник ГРУ, Командующий РВСН, Главный военный прокурор сидели вроде бы рядом с докладчиком, но держались как-то обособленно, словно строгий ареопаг, готовый принципиально осудить того, кто выпал из обоймы… Тут же были и ракетчики – Директор ракетного КБ, Главный конструктор, ведущий инженер.
   – Сгорел один экскаватор, пострадавших нет… Благодаря своевременным действиям командования военного округа и экстренно созданного штаба последствия ЧП локализованы…
   Министр обороны дочитал до конца и осторожно посмотрел на Президента.
   Руководитель государства разглядывал его в упор. И лицо, и глаза у него тоже были строгими.
   – То есть вы достигли очередного успеха? – сухо спросил Президент. – Третье испытание стратегического ракетного оружия завершилось провалом. Миллионный город подвергся смертельной угрозе. А вы докладываете об успехах экстренного штаба и командования округа! Чудо спасло город, а не ваш штаб! Да еще эта самопроизвольная подготовка к запуску «Тополя»! Что у вас там творится?!
   Севрюгин вспыхнул, но голову не поднял, рассматривая узоры на тяжелом толстом ковре.
   – Хочу доложить, что за последний месяц три пуска прошли вполне успешно… – негромко произнес он.
   – Меня интересуют не те, которые прошли успешно! – отрезал Президент. – Все должны быть успешными! Меня интересуют сорванные испытания, особенно те, которые ставили под угрозу жизнь миллионов наших сограждан! Какие меры вы приняли?
   – Все пуски временно запрещены, – выдавил Министр.
   – То есть Россия практически обезоружена. Поздравляю вас, – съязвил Президент. – Ни ракетного щита, ни меча возмездия. С 1957 года, когда был произведен первый удачный пуск советской межконтинентальной ракеты, это первый прецедент. Я не ошибаюсь?
   – Все отказы расследует специальная комиссия Министерства обороны, – промямлил Севрюгин, понурив голову. – Мы со дня на день ждем результатов…
   – А они будут?
   Севрюгин молчал.
   – Я создам новую межведомственную комиссию. ФСБ, СВР, военная прокуратура, конструкторы и инженеры! – сказал Президент. И повернулся к руководителям силовых структур.
   – Попрошу подготовить предложения по составу Государственной комиссии. И подключить к этому делу лучших специалистов! Освободить от других дел, отозвать из отпусков, бросить всех на разгадку проваленных пусков!
   – Мы постараемся, товарищ Президент! – приободрился Севрюгин.
   Но Президент махнул рукой.
   – Вы уже сделали все, что могли! И если вы не исправите положения, то придется укрепить руководство Минобороны!
   – Я все исправлю, товарищ Президент! – дрогнувшим голосом ответил Севрюгин. Он по-прежнему разглядывал ковер и начищенные носы своих ботинок.
   – Надеюсь. Иначе мне придется исправлять свою кадровую ошибку, – холодно произнес Президент. – Можете быть свободным!
   Последняя фраза прозвучала угрожающе.
* * *
   8 августа 2011 г. Вечер
   Монако. Монте-Карло
   К Юлии я вернулся, когда колеса рулетки и фортуны уже прокрутились положенное число раз и наступил закономерный финал. Красные глаза, размазанная тушь, дрожащие губы.
   – Как же так? – нервно мяла она кружевной платочек, который прилагался к прокатному платью. – Все шло так хорошо, я выигрывала, и вдруг… За всю жизнь первый раз начало везти… Это несправедливо!
   Алекс с трудом оторвал от игровых автоматов Кристину, и мы встретились в вестибюле. Кристина тоже жаловалась на несправедливость, и у подруг появилась общая тема для глупых разговоров, которые меня сильно раздражали. Если бы не безупречные эллинские формы Юлиного тела, я бы послал подружек по известному адресу и с удовольствием поужинал вдвоем с Алексом. Но я ничего не сказал. Если бы вы видели Юлины стройные икры с изящными лодыжками, линию бедер, головокружительно ныряющую в тонкую осиную талию, выпуклые ягодицы… О, да! Вы бы меня, конечно, поняли!
   Алекс привел нас в «Альжер» – респектабельный ресторан, расположенный в старинном здании тосканского стиля. Мы сели на веранде второго этажа, внизу, по кругу тщеславия, медленно двигались вокруг казино дорогие автомобили: «Порше», «Феррари», «Ламборджини», «Бугатти», «Мазератти»… Впрочем, этим нас, немцев, не удивишь – выйдите ночью на Тверскую, там еще и не такие парады увидите!
   На аперитив выпили по «Кровавой Мэри», потом заказали устриц с шампанским. Девушки постепенно пришли в себя и даже выпили на брудершафт за вечную дружбу. Поцелуй получился неожиданно долгим и подозрительно страстным. Мы с Алексом переглянулись. Официант ждал основного заказа.
   – Обязательно возьмите запеченные бобровые лапки, – посоветовал нам Алекс. – Местное кулинарное извращение, больше нигде не попробуешь! И к ним бутылочку старого «Сан-Жанне». И артишоки «кардоне» обязательно.
   Я последовал совету нового друга. Как бы это помягче сказать… Блюдо несколько экстравагантно. Как собачьи лапы в китайском ресторане. Артишоки мне понравились куда больше.
   – Третий тост – за любовь! – провозгласила Кристина и выразительно посмотрела на Алекса.
   Забавно. Я и не заметил, что это уже третий. К тому же здесь вообще принято пить без тостов.
   Алекс развел руками, не выпуская бокала.
   – В мире, где я живу, не существует таких понятий, как любовь… Я имею в виду свою фирму, конечно, – пояснил он с улыбкой. – «Бритиш Тайрз Инкорпорейтед». Есть рациональный технологический процесс – отработанный, стандартизированный, подчиненный единственной цели: производству промышленной резины и пластика. Но есть три недели, чтобы забыть обо всем этом. Мы теряем рациональность и целеустремленность, обгораем на солнце, сорим деньгами, изменяем женам и мужьям, даем множество пустых обещаний…
   Алекс сделал паузу и с любопытством заглянул в свой бокал, как будто одно из этих обещаний должно было находиться именно там, внутри.
   – Если это и есть любовь…
   Кристина громко вздохнула. Мне вдруг показалось, что сейчас она зальется пьяными слезами.
   – Ты хочешь сказать, что пройдет месяц, ты уедешь в свой Лондон и даже не вспомнишь меня?
   Алекс хотел что-то ответить, но промолчал и только пожал плечами. Ответ настоящего джентльмена.
   – А вот я буду помнить! – с пафосом произнесла Кристина и даже всхлипнула. – Всегда! Мы, русские женщины, никогда ничего не забываем!..
   – Вот за вас мы и выпьем! – быстро подхватил я, описывая бокалом в воздухе замысловатый вензель. – За русских женщин!
   Алекс благодарно посмотрел на меня. Мы выпили. Дамы осушили свои бокалы до дна.
   – Ты абсолютно прав, Алекс! – с неожиданным подъемом сказала Юлия. – Надо брать от жизни все! К черту запреты и мораль! Будем веселиться на всю катушку! Все вчетвером!
   Кристина исподлобья взглянула на нее и вдруг рассмеялась.
   – Юлька, ну ты и б…дь! – сказала она по-русски, причем скорей одобрительно, чем с осуждением.
   И опять поцеловала ее в губы. Юлия даже не думала отворачиваться. Она поставила пустой бокал на стол и обвила рукой шею подруги. М-да… Похоже, нас ожидала бурная ночь.
   В этот момент у кого-то из посетителей зазвонил телефон. И я сразу вспомнил, что нарушил рациональный технологический процесс. Точнее, чуть не нарушил: время, отведенное для контрольного звонка, истекало через десять минут.
   Извинившись, спустился на первый этаж, между барной стойкой и туалетом нашел телефонную кабинку и через минуту набирал парижский номер. В тесной кабинке было душно, сквозь плотно прикрытую дверь доносилась музыка. Я видел две пары, танцующие в центре зала.
   Простая формальность. Через несколько секунд я буду свободен. Мы спустимся в стриптиз-бар, потом отправимся в отель… Перед глазами стояли Юлия и Кристина, слившиеся в страстном поцелуе. Эта картина возбуждала. Подсознание разворачивало ее в совершенно непристойное действо…
   – Франсуаза вылетела, – раздался вдруг голос автоответчика в трубке. – Встречайте завтра, в одиннадцать…
   Гудки отбоя. «Франсуаза вылетела…» Некоторое время я продолжал держать трубку возле уха, как будто ожидая привычного и желанного: «Хозяев нет дома…» Потом повесил ее на рычаг и вышел. Пары танцевали очень красиво. У одной из девушек на плече была татуировка: плачущий глаз.
   Я вернулся к столику и попросил официанта наполнить бокалы.
   – Что-то случилось? – спросил Алекс, бросив внимательный взгляд.
   – Я возвращаюсь в Ниццу.
   Дамы переглянулись между собой.
   – Это почему-у? – разочарованно протянула Юлия.
   – Изменились кое-какие обстоятельства, – сказал я.
   – Неприятности? – спросила Кристина.
   – Нет.
   – Тогда что же?
   Хм-м. Европейцы обычно не задают столько вопросов.
   – Со мной хочет встретиться представитель крупного издательства, – сказал я. – Это очень важная встреча. Я не могу ее упустить.
   – Ясно, – Кристина посмотрела на меня не то чтобы с укором… Скорее с искренним разочарованием. – А то, понимаешь, любовь, чувства и все такое!..
   – И пустые обещания, – напомнил я.
   – Но мы-то продолжим путешествие? – спросила она и посмотрела на Юлию, а потом на Алекса. – Мы поплывем в Сан-Ремо?
   Алекс задумался.
   – Почему нет? Хотя без Зигфрида будет скучно.
   – Мы не дадим тебе скучать! – многообещающе улыбнулась Кристина. – Правда, Юля?
   – Конечно! – Подруга кивнула.
   Изменница! Вместо того чтобы отправиться в монастырь или хотя бы надеть траур…
   – На такси до Ниццы сорок минут, – сказал Алекс. – Во сколько тебе надо быть там?
   – В первой половине дня, – сказал я и взглянул на Юлию. Она облизывала влажные от вина губы.
   – Впрочем, переночевать я могу и здесь.
   – Хорошо, – Алекс широко улыбнулся, превратившись в прежнего весельчака и рубаху-парня, подмигнул и добавил с поистине русской интонацией: – Тогда гуляем!
   Определенно в нас было что-то общее.

Глава 5
Космический супершпион

   Неосведомленному человеку кажется, что космические дали действительно находятся далеко-далеко, а они совсем рядом, рукой подать… Ракета-носитель типа «Союз» достигает высоты двухсот километров всего за десять минут. Это уже полноценный космос, орбита с краткосрочной стабильностью. А по расстоянию десять минут – это как от Пушкинской площади до Охотного Ряда. Или от отеля «Негреско» до площади Массена… Конечно, если не в час пик.
   Но на околоземной орбите нет такого понятия, как часы пик и средняя загруженность улиц. Здесь постоянно несется поток из сотен тысяч объектов разного веса, назначения, размера. От банановой кожуры, выброшенной со станции «Мир», фрагментов окаменевшей органики (а попросту, извините, дерьма) до отработанных ступеней ракет и топливных баков размером с железнодорожный вагон, а так же космических аппаратов, как «мертвых», так и действующих.
   Скоростной режим никто не регулирует, постовых ГАИ нет и в помине, но скорость у всех участников движения примерно одинаковая – первая космическая. Это около тридцати тысяч километров в час, в сто раз быстрее любого болида из «Формулы-1». Причем орбиты с разным углом наклонения пересекаются, а столкновения чреваты самыми печальными последствиями. Например, в 2006 году крохотная частица диаметром меньше миллиметра пробила радиатор и обшивку грузового отсека одного из американских шаттлов. Год спустя шаттл «Атлантис» едва не стал жертвой другой шальной частицы, которая оставила опасную трещину на иллюминаторе. Это могло быть что угодно: кусочек облупившейся от корабля краски, капля технологической жидкости, даже обрезок ногтя какого-нибудь астронавта, выброшенный в открытый космос вместе с другими отходами… Мусор, одним словом.
   А околоземное пространство, по сути, и есть огромная мусорка. Если сведения о жизни людей неолита археологи черпают из содержимого выгребных ям того времени, то археологи будущего будут черпать сведения о нашей жизни из содержимого околоземных орбит. Это не только всякого рода осколки, частицы и фрагменты, но и вот этот похожий на циклопическую гайку спутник «Дунфан» – пионер китайской космонавтики, болтающийся тут еще с начала 70-х… Или спутник связи «Eutelsat», по неизвестным причинам вышедший из строя весной прошлого года и оставивший без порции вечерней «развлекухи» население Молдовы и части Румынии… Или российский разведчик «Космос-2251», чья программа была свернута в 1995-м, а с тех пор ни у кого руки не дошли, чтобы захоронить его на более высокой орбите или, наоборот, обрушить в атмосферу.
   Есть и другие спутники, вполне успешно действующие. Но их доля на этой космической свалке ничтожно мала – всего семь процентов. Когда-нибудь и они превратятся в ненужный мусор – кто-то раньше, кто-то позже… Спутники связи, навигационные, метеорологические, военные и прочие… Военных все-таки больше, поскольку многие «мирные» аппараты выполняют тайные функции, связанные с задачами обороны. Кстати, военные не употребляют бытовое словцо «спутник» – у них строгая и четкая терминология: КА – космический аппарат. Так и крутятся многочисленные КА по своим орбитам, смотрят, фиксируют, запоминают, передают в центр…

   08 ч. 12 мин. 22 сек. по UTC[12]. Высота орбиты 788 км. Режим сканирования и фиксации включен. Баренцево море, российский сектор, юго-западная часть. Зона охвата 80 км. Фиксируемые события: испытание баллистической межконтинентальной ракеты «Молния» (код НАТО SS-NX-30). Фиксируемые объекты: тяжелый ракетный крейсер «Иван Грозный» и АПЛ «Москва». На главном мостике крейсера – группа военных и штатских руководителей из высших эшелонов российской власти. Идентифицированы Президент и Министр обороны. Лодка и крейсер следуют параллельным курсом на северо-восток. Глубина погружения подлодки 50 метров, скорость 10 узлов…

   Немигающий взгляд из космоса устремлен на аккуратную стрижку Президента России. Впрочем, нельзя с точностью утверждать, что он сфокусирован именно на прическе, а не углубился дальше – в кору полушарий головного мозга или в эпиталамус… Поскольку это не человеческий взгляд. Он способен видеть даже то, что скрыто ото всех…

   08 ч. 25 мин. 39 сек. по UTC. Зафиксирован пуск ракеты с борта АПЛ «Москва». Размер и тип «купола» выхода ракеты на поверхность соответствует характеристикам БР «Молния». Тип боевой головки – учебная. Стартовая скорость 0,3 км/сек…

   Взгляд продолжал фиксировать движение ракеты, одновременно наблюдая за перемещениями подлодки и крейсера, а также находящихся на борту людей. Опять-таки неизвестно, отмечал ли он радостное (или тревожное) возбуждение на их лицах… Или смотрел гораздо глубже и читал мысли.
   «…Давай, давай, лети, голуба, не падай! Б…дь, месяц пить не буду, если все пройдет ништяк… Два месяца!.. Хотя нет, сегодня мы с Царьковым напьемся… А потом – три месяца всухую, вот клянусь…»
   «…джинсы – исконная американская одежа… А Америка – наш Главный противник! Разве может наш Главнокомандующий носить ихние штаны?!.»
   «…Здесь трудно жирным, здесь тощим проще, здесь даже в зиму стоит жара, и нету поля, и нету рощи, и нет ни вечера, ни утра…»

   08 ч. 25 мин. 46 сек. по UTC. Сбой в работе испытуемого изделия, самоликвидация в пределах зоны охвата. Спектрограмма взрыва: учебный статус боеголовки подтвержден. Радиус разброса обломков 6 км. Выход за пределы зоны наблюдения. Системы наблюдения и фиксации переходят в пассивный режим.

   По секретной орбите движется новый суперсекретный американский спутник-шпион «Misty-2». Все, что связано с ним, является высшей государственной тайной. Даже сам факт его существования глубоко засекречен. О нем не слышали ни сенаторы, ни конгресмены, даже члены комитета по обороне, которые обязаны знать обо всем, что делается в военном ведомстве. Его не видит ни один телескоп, не фиксирует ни одна радиолокационная система обнаружения. Сам же он видит все. Это спутник радарной разведки нового поколения: от него практически ничего нельзя скрыть. Если космический аппарат оптического наблюдения использует для получения изображений солнечный свет и его возможности значительно ограничивают темнота, облачность, ненастная погода, то для «летающего радара» не являются помехой ни ночь, ни облака, ни дымовая завеса, ни разрисованный брезент, ни камуфляжные сети, ни двадцатиметровый слой грунта. Гигантская решетчатая антенна легко пронзает радарными лучами скальный массив, стальное экранирование и даже армированный противоатомный бетон.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →