Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Каждый год примерно 250.000 женатых американцев подвергаются избиениям со стороны своих жен.

Еще   [X]

 0 

Музейный артефакт (Корецкий Данил)

В запасниках Эрмитажа молодой историк Трофимов находит старинный перстень, про который среди старых сотрудников ходят жутковатые истории. И действительно, в нем много странного: начиная от надписи внутри и кончая физическим составом. Но никто не может предположить, что это действительно перстень Иуды, который в далеком прошлом изменил не одну судьбу: и ученика чернокнижника Кфира, и профессионального убийцы-ассасина Фарида. Теперь, украденный из музея, он меняет жизнь вора по прозвищу «Студент».

Год издания: 2013

Цена: 99.9 руб.



С книгой «Музейный артефакт» также читают:

Предпросмотр книги «Музейный артефакт»

Музейный артефакт

   В запасниках Эрмитажа молодой историк Трофимов находит старинный перстень, про который среди старых сотрудников ходят жутковатые истории. И действительно, в нем много странного: начиная от надписи внутри и кончая физическим составом. Но никто не может предположить, что это действительно перстень Иуды, который в далеком прошлом изменил не одну судьбу: и ученика чернокнижника Кфира, и профессионального убийцы-ассасина Фарида. Теперь, украденный из музея, он меняет жизнь вора по прозвищу «Студент».


Данил Корецкий Музейный артефакт

   © Корецкий Д.А., 2013
   © ООО «Издательство АСТ», 2013

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Пролог
Находка в Эрмитаже

   Ленинград

   В Эрмитаж всегда стоит очередь. И ладно толпились бы здесь знатоки истории и культуры, профессора и доценты, студенты художественных училищ и прочие тонкие ценители мирового искусства… Нет, толчется тут самый разношерстный люд – возбужденные провинциалы из ждущих на площади автобусов, школьные экскурсии по обязательному плану эстетического воспитания, командированные, желающие обязательно отметиться в знаменитом музее, и прочая случайная публика, которая потом бродит по залам с неприкаянным видом, переговаривается, смеется или откровенно скучает.
   Молодой человек лет двадцати трех, в широких китайских штанах, клетчатой шведке и темных очках в пластмассовой оправе проходит мимо растянувшейся на квартал плотной человеческой цепочки с чувством явного превосходства: ему не надо стоять в очереди, он не какой-нибудь дилетант, изнывающий от любопытства или отрабатывающий обязательный номер. Он здесь работает. Иван Трофимов, несмотря на свою молодость, круглое простоватое лицо и ровные соломенные волосы, которые не поддаются расческе – выпускник историко-архивного института и уже три недели младший научный сотрудник Государственного Эрмитажа, включающего более трех миллионов единиц хранения!
   Пройдя через служебный вход, он оказался в прохладном мире мрамора, кованого железа, огромных светлых окон, резных колонн, высоченных расписанных потолков, а главное – ценнейших и редчайших экспонатов: первобытных фигурок и предметов быта, знаменитых картин, тонко выполненных скульптур, черепов давно вымерших животных, коллекций монет канувших в Лету эпох. Здесь витают запахи древней краски и вековых холстов, костей динозавров и других атрибутов седой старины. Впрочем, Иван работает среди железа: доспехи и копья, щиты и мечи, кинжалы и кольчуги… Рыцарский зал – эпоха Средневековья. Здесь пахнет сталью, звоном оружия, пролитой кровью, торжеством победителей и предсмертным ужасом побежденных. Но, кроме Ивана, никто этих запахов не чувствует. Он это знает, а потому никому о своих ощущениях не рассказывает.
   Молодой специалист с рвением принялся за работу и сразу привлек к себе внимание. Уже на третий день он подошел к заведующей отделом и прямо в лоб сказал:
   – Извините, Наталья Ивановна, тут у вас ошибка… На третьем стенде стилеты названы кинжалами. И лежат они вперемешку…
   Кандидат исторических наук Силуянова, которую сотрудники за глаза звали Железная Ната, покрылась красными пятнами и чуть не лишилась дара речи.
   – Какая же здесь ошибка, Ваня? Стилет и есть разновидность кинжала!
   Но вчерашний студент упрямо стоял на своем.
   – Нет, Наталья Ивановна! Стилет и кинжал есть разновидности короткоклинкового холодного оружия. Но кинжал – колюще-режущее, двухлезвийное[1], обоюдоострое, а стилет – колющее, как правило, безлезвийное… Они должны выставляться в разных витринах!
   Многие коллеги стали очевидцами этой дискуссии, а старший научный сотрудник Киндяев, который специализировался на «белом» оружии[2], подтверждающе кивнул головой.
   – Если глубоко анализировать классификацию оружия, то так и есть. Встречаются и двухлезвийные стилеты, но очень узкие, зарезать ими все равно трудно, а заколоть – легко!
   Он тоже был кандидатом и по стажу работы вполне мог претендовать на должность заведующего отделом, отношение к нему со стороны Силуяновой было настороженным. И все происходящее она могла расценить как заговор.
   Поэтому он тут же добавил:
   – Но вряд ли столь глубокие нюансы узкой отрасли оружиеведения представляют интерес для посетителей широкопрофильного Эрмитажа. У нас же не специализированный военный или оружейный музей…
   Это был явный реверанс в сторону начальницы: может быть так, а может и этак, то ей решать – прав новичок, или не прав.
   Но Наталья Ивановна быстро поняла общий настрой, и на ходу перестроилась.
   – Николай Петрович, у нас культурно-историческое учреждение мирового уровня, поэтому мы не можем довольствоваться приблизительными оценками. Наш посетитель должен получать самые точные знания. Очень хорошо, что молодой специалист Трофимов так глубоко разбирается в предмете и выявил наши недостатки. Ему я и поручаю навести порядок с экспонатами. Порядок есть порядок.
   Все переглянулись. Железная Ната блестяще вышла из сложной ситуации. Во-первых, показала свою объективность и справедливость. Во-вторых, изящно столкнула лбами новичка и возможного конкурента, воплощая старинный, хорошо известный историкам, но безотказно действующий и в современности принцип: «Разделяй и властвуй». В-третьих, нагрузила Ивана сложной работой, на которой он мог заработать штрафные баллы. А в-четвертых – вообще неизвестно, чем для молодого выскочки закончится эта эскапада!
   Как бы то ни было, сейчас Иван готовил специализированную экспозицию. Они с Киндяевым сидели в подвале, тот паспортизировал сабли, шпаги, палаши по клеймам и одному ему ведомым признакам, а Трофимов занимался стилетами. В подвале было сыровато, зато прохладно, но не хватало воздуха и общения: кроме их двоих и кота Василия, тут никого не было – как в тюрьме. Но Иван не обращал на это внимания: он с головой погрузился в мир стилетов.
   Узкие, длинные, похожие на портновские иглы, клинки… Треугольные или четырехгранные в сечении, иногда круглые, – они не сшивают шелк, бархат или холстину, они работают с тканью человеческих судеб, прокалывая мягкие, наполненные жизнью сосуды и выпуская бесценную эманацию в непроницаемо-темные воды Стикса[3]. Чтобы добраться до легко уязвимой человеческой оболочки, они могут проскользнуть сквозь кольца кольчуги, о которую сломается широкий кавказский кинжал, найти щель в рыцарской броне, перед которой бессильны острые мечи и быстрые стрелы… Но хрупкие иглы смерти не звенят в бою, они не приспособлены для сражений – эти изящные вещицы созданы для другого: для тайных убийств, столь же коварных, сколь и изощренных.
   Итальянский трехгранный клинок с витой ручкой из слоновой кости, оплетенной золотой проволочкой, скользящей к резному перекрестью, напоминает своей затейливостью знаменитые сицилийские канноли – тонкие трубочки из жареного теста, начиненные кремом, цукатами, кусочками горького шоколада, корицей и… цианистым калием. Его испанский и английский собратья более прямолинейны, они похожи на католический крест с узким, сходящим в игольной остроты точку основанием. Взявшись за клинок, лукавый вассал может на перекрестье поклясться в верности сюзерену, а перехватив за довольно простую рукоять, эту самую клятву перечеркнуть, если, конечно, нет возможности ночью налить в ухо спящему господину сильнодействующий яд. Круглые клинки и узкие, расписанные узорами, круглые рукоятки любят японцы – их легко спрятать в шве кимоно или в высокой прическе обнаженной гейши, которая, раскрывая свои нефритовые врата, трогает нефрит коварной заколки, чтобы в самый неподходящий момент оборвать наслаждение могущественного партнера коротким уколом в сердце…
   Иван внимательно рассматривал каждый стилет, пытаясь ярче проявить исходящую от холодной стали тревожную ауру и увидеть картины из его прошлой жизни. Но, увы, это у молодого человека не получалось.
   – Что ты их так вертишь? – нарушил тишину Киндяев. – Нюхаешь, разглядываешь, будто поцеловать хочешь, только что к сердцу не прижимаешь…
   Молодой человек несколько смутился.
   – Да я, вроде, чувствую их историю. Неотчетливо, правда, в общих чертах… Вот этим закололи то ли царя, то ли просто какого-то вельможу… В дворцовом коридоре, узком таком, прямо сквозь занавеску… А вот этим гейша такого толстого убила… Оба голые, она на нем елозила, а сама из волос вынула и в сердце… Осмотрелась, капельку крови с жирной дряблой груди стерла, а потом кричать стала, видно на помощь звать – вроде он сам помер… А чего – тогда же никаких экспертиз не было?
   – Не было, – подтвердил Киндяев. – Тогда поступали проще: сдирали кожу с этой гейши, она во всем и признавалась… А ты и правда все это чувствуешь?
   Он улыбался, чем окончательно смутил Ивана.
   – Не знаю, откуда это берется… Раньше такого не случалось… Тут тихо, дышать трудно… Может, фантазия и разыгралась, а, Николай Петрович?
   – Не ты первый, Ваня, – сказал Киндяев и перестал улыбаться. – Древние предметы несут энергетику прошедших веков. А когда скапливаются в одном месте, тут такие чудеса начинаются… Ты как-нибудь расспроси Сергеича, ночного сторожа. Он, конечно, человек пьющий, но пьющих много, а таких рассказов ни от кого не услышишь! Правда, по-трезвому он вспоминать это не любит, вначале его подпоить надо. Вот и получается порочный круг!
   Он хотел еще что-то сказать, но оборвался на полуслове и замолчал.
   Наступила обычная здесь казематная тишина, только Васька с остервенением чесал задней лапой за ухом и выкусывался. Киндяев заполнял паспорт на очередной палаш, а Трофимов тщательно протирал фланелью отобранные стилеты.
   – А что, Николай Петрович, правда, что мы здесь вроде как в ссылке? – вдруг спросил Иван.
   – Кто тебе сказал?
   – Петро. И Светлана намекала. Похоже, все так думают.
   Киндяев вздохнул.
   – Да хрен ее знает. Может, и так. Старая дева – разве разберешь, что у нее на уме? Источает свои глупые афоризмы: «Коллектив есть коллектив», «Работа есть работа», все возле начальства трется, хвосты заносит… Да ну ее… Я тебе лучше одну интересную вещицу покажу. Она сюда случайно попала, еще с войны, когда все экспонаты от бомбежек в подвалы прятали… Ты, я вижу, паренек чуткий, тебе понравится… Гм… Если понравится!
   Порывшись в небольшом ящике, Николай Петрович достал маленький круглый предмет, подбросил на потемневшей от оружейной смазки ладони, поставил перед собой на стол, сделал резкое движение большим и указательным пальцами, будто раскручивал стоящую на ребре монету. Предмет закрутился с тонким серебряным звоном, вливающимся в уши, как сладкоголосое, гипнотизирующее пение сирен.
   Ивану показалось, что песок времени, с тихим шелестом пересыпающийся из одной колбы вечности в другую, стал вязким, замедлил свое движение, а потом и вовсе завис оборванной желтой веревочкой. Но вскоре веревочка снова ожила, превратилась в секунды и минуты, и молодой человек будто вынырнул из дремы.
   – Что это? – спросил Иван, встряхивая головой.
   Киндяев прихлопнул все еще крутящийся предмет, прижав его к исцарапанной столешнице, – будто муху поймал. Но тут же выругался и отдернул руку, с остервенением дуя в согнутую ладонь. А предмет, в котором Иван рассмотрел кольцо, вдруг сам собой покатился по совершенно ровному столу в его сторону, словно побежала мышка, виляющая длинным хвостом. Кольцо докатилось до края и упало бы на пол, если бы Трофимов чисто машинально не подставил руку и не подхватил его на лету.
   – Осторожно! – нервно выкрикнул Николай Петрович.
   – Что такое? – удивленно проговорил молодой специалист.
   – А вот что! – Киндяев поднял руку и показал набухающий посередине ладони красный волдырь. – Он горячий, видишь, как ожегся…
   – Не может быть! – изумился вчерашний студент, подбрасывая совершенно холодный перстень, будто пытаясь навскидку определить его вес.
   – Так что, по-твоему, я сам себя сигаретой прижег?! Или, может, спичкой?!
   – Да нет, – ответил совершенно сбитый с толку Иван Трофимов.
   Все происходило у него на глазах, и ни спичек, ни сигарет он не видел. Николай Петрович вообще не курил! За часы, проведенные в подвале, никаких действий, которые могли бы привести к нагреванию перстня, старший научный сотрудник не предпринимал. Тогда откуда ожог?
   – Просто он не горячий… Скорее наоборот!
   Действительно, массивный обод из некогда светлого, но потемневшего от времени металла был даже прохладней окружающего воздуха.
   – Это серебро? – спросил Иван. – Или платина?
   Киндяев озабоченно дул на обожженную ладонь.
   – Ни то, ни другое. Наш ювелир сказал, это вообще не драгметалл…
   Иван принялся внимательно рассматривать перстень. Лохматая морда в разинутой пасти держала крупный черный камень с необычной чешуйчатой огранкой. Морда выглядела очень выразительно. Тончайшая резьба, сотни мельчайших штрихов – казалось, отражена каждая морщинка, каждая складка, – все это делало ее почти живой…
   – Как искусно вырезан лев… – не удержался Иван.
   – А почему ты решил, что это лев? – буркнул Киндяев. – Соль не видел?
   Иван вынул из ящика и протянул ему пузырек.
   – Ну как же: грива, оскал, клыки…
   – И притом человеческие уши?
   – Да-а-а, действительно… Но это, если всмотреться. А грива львиная…
   – И тонкий горбатый нос?
   – Правда! И глаза… Нечеловеческие, но осмысленные… Однако если не лев, то кто? – рассуждал вслух Трофимов. – Некое библейское чудовище?
   Кряхтя, Николай Петрович сосредоточенно насыпал на ладонь соли.
   – Лично мне оно напоминает сатану или еще какое-то исчадие ада…
   Иван отодвинул перстень подальше от глаз.
   – Но все-таки это облик льва. Хотя, возможно, с каким-то намеком…
   Оскаленная морда производила впечатление высокохудожественной работы. Но тогда почему перстень пылится в запаснике, а не украшает центральные экспозиции?
   Потемневший металл почти лишен обычных потертостей и царапин, которые образуются при использовании любого украшения. Имелась только одна зазубрина, которая, как померещилось Ивану, осталась от страшного удара мечом, топором или тому подобным большим и грозным оружием. Внутри кольца идет затейливая вязь древних букв, такая же имеется снаружи. Тонкие буквы тоже прекрасно сохранились, ни одна не стерлась.
   – Изумительная сохранность, Николай Петрович! – воскликнул молодой человек. – Сколько лет этой штуке?
   Киндяев в очередной раз чертыхнулся, рассматривая присоленную ладонь.
   – Под полторы тысячи… Глянь «контрольку»… Да не вздумай надеть его на палец…
   – Почему? – спросил Иван, который именно это и собирался сделать.
   – Можешь не снять, вот почему! – в сердцах ответил коллега, перетянув ладонь платком.
   Пожав плечами, Иван прочитал контрольный ярлык, который был привязан к экспонату суровой ниткой и, когда он катился, мелькал, как мышиный хвост: «Перстень базилевса, IV–VI век нашей эры. Инв. № 6254875 ВТ…»
   – Почему базилевса? Какого базилевса? Что на нем написано? – растерянно вопрошал вслух молодой человек. – Очень интересный объект, но совершенно неизученный! Почему?
   – Здесь тысячи неизученных объектов! – буркнул Киндяев. – До всех руки не доходят. Ты заинтересовался – вот и изучай!
   Иван смотрел на перстень как завороженный, и в глубине души у него вдруг стал зарождаться страх. Он не мог понять в чем дело. И вдруг дошло: глаза! Глаза этой дьявольской морды. Они были живые, и в них горели бордовые зрачки. Причем они смотрели не куда-то в сторону, а именно на Трофимова, заглядывая ему в зрачки, нет, глубже – прямо в душу. Красные глаза прожигали его насквозь, стало тяжело дышать, сердце колотилось под горлом, страх вынырнул из своих потаенных глубин, охватил и сковал все его естество… Иван постарался взять себя в руки. Это наваждение, морок! Это просто кажется, что искусно выполненное чудовище изучающе рассматривает его, будто знакомясь. А на самом деле в крохотные, тщательно прорезанные глаза вставлены неестественно яркие рубины… Но никаких рубинов там не было. Значит, внутри горит дьявольский красный огонь? И этого не могло быть. Почему же тогда он не в силах отвернуться и оторваться от этого гипнотизирующего взгляда? Страх начал отступать. Он почувствовал, что если наденет перстень на палец, то сразу успокоится.
   – Чего ты так сидишь, Ваня? – словно сквозь вату пробился голос Николая Петровича. – Уже время обеда. Пойдем в столовку!
   Иван потряс головой, приходя в себя.
   – Сколько время?
   – Начало второго.
   – Сколько?! Не может быть!
   Иван посмотрел на часы. Точно. Он и не заметил, как пролетели два часа… Нет, не пролетели – просто исчезли! Будто кто-то вырезал их ножницами из киноленты его жизни.
   – Что ты такой странный, как мешком ударенный? Сидишь и пялишься на этот перстень еще увлеченней, чем на свои стилеты!
   – Да нет, ничего… А почему вы сказали, что его на палец надевать нельзя?
   – Была когда-то давно одна история… Найди при случае Марью Спиридоновну, расспроси… Пойдем, я есть хочу!
   Выйдя на улицу из затхлого холодного подвала с его казематной тишиной и мистической аурой, они оказались в другом мире. Перед Зимним дворцом разгружались автобусы с финскими номерами, вокруг интуристов крутились любопытные подростки на грубых тяжелых велосипедах.
   Они неспешно двинулись по Дворцовой набережной. Ярко светило солнце, дул легкий свежий ветерок, по Неве плыл прогулочный теплоходик «Москвич», гудели моторы машин, в основном тоже «Москвичей», и грузовиков. «Побед» было меньше, а «Волг» и вообще – раз, два, и обчелся. На углах тетки в условно-белых халатах продавали с передвижных тележек газированную воду. Громко переговаривались и смеялись беззаботные люди. Тело согрелось, душа оттаяла, непонятный страх рассеялся. Иван повеселел.
   Музейщики прошли несколько кварталов. Столовая располагалась в здании бывшей церквушки, которую в свое время обезглавили, снеся купол, внутри поставили перегородки, а стены покрыли толстым слоем масляной краски. Со временем краска кое-где вздулась и осыпалась, и в эти прорехи стали проступать лики святых, воздетые вверх руки, помятые крылья архангелов… Пережевывая шницель, наполовину состоящий из панировочных сухарей, Иван крутил головой, отыскивая все новые и новые места, откуда, как запрещенное шило из идеологического мешка, проглядывала символика великой веры.
   Киндяев поймал его взгляд. Он с привычным отвращением жевал резиноподобные макароны по-флотски. И по-своему истолковал мысли молодого человека.
   – Что, неуютно? И вчерашним борщом пахнет, и еда невкусная… Зато весь обед на сорок семь копеек. С компотом и хлебом. Потому-то мы сюда и ходим. Компот тут, кстати, вполне приличный.
   – Да я не об этом думаю.
   – А о чем?
   Иван, несмотря на атеистическое воспитание, думал, что негоже срубать с храмов купола и замазывать библейские фрески, многие из которых имеют художественную ценность. Нецивилизованно это. Не по-людски. Но столь опасные мысли следовало тщательно скрывать. И он ответил по-другому:
   – Об этом перстне. Как он мог так сохраниться?
   – Да очень просто! – сказал Николай Петрович. Он покончил с макаронами и теперь ел хлеб, запивая компотом. – Это не украшение для повседневной носки. Скорее всего его использовали крайне редко, для отправления каких-то религиозных ритуалов…
   – Каких? И потом, за полторы тысячи лет любая сталь сотрется… А тут каждый штришок виден, каждая буковка арабской вязи! Он словно вчера сделан!
   – Вот и занимайтесь этим артефактом, пытливый молодой человек! – сказал Николай Петрович, вытер оставшимся кусочком хлеба губы и отправил его в рот. – И флаг вам в руки!
   – А почему его нельзя надевать? И кто такая Марья Спиридоновна?
   – Бывшая сотрудница. С ней в конце сороковых одна история приключилась… Но я в эти дела лезть не собираюсь. Пойду лучше к врачу, что-то рука разболелась, сил нет…
* * *
   Марья Спиридоновна жила на окраине – угол Трамвайного проспекта и улицы Зины Портновой. За сорок лет беспорочной работы в главном музее страны она под конец жизни удостоилась однокомнатной квартиры в длинной пятиэтажке со встроенным внизу продовольственным магазином.
   Это была сухопарая, сильно пожилая женщина с изборожденным морщинами лицом, выцветшими глазами и седыми прядями, схваченными на затылке в тугой «кукиш». Старое синее платье вылиняло, но выглядело чистым и тщательно отутюженным, в квартире тоже царил порядок и стерильная чистота. Хозяйка сухо поздоровалась и жестом пригласила Ивана пройти на кухню. Молодой человек понял, что, если бы не рекомендация Натальи Ивановны, его вряд ли пустили бы на порог. А скорей всего даже дверь бы не открыли.
   Указав гостю на табуретку возле крохотного столика, Марья Спиридоновна села напротив, положив узловатые руки на колени. В глаза бросалась прямая спина, горделиво поднятая голова, сдержанные строгие манеры, не допускающие фамильярности или снисходительности, нередко принятые при обращении к старым людям. Иван понял, что он бы никогда не назвал ее «старухой», «бабушкой», а тем более не посмел бы обратиться на «ты». Она наверняка получила хорошее воспитание еще в те времена. Скорее всего дворянка…
   – Слушаю вас! – требовательно произнесла она.
   – Я насчет перстня. Помните: лев с черным камнем в пасти.
   Хозяйка никак не отреагировала, продолжая пристально рассматривать молодого человека. Тот ощутил неловкость и заерзал на жестком сиденье.
   – Дело в том, что я его изучаю. В нем много странного… Он неправдоподобно хорошо сохранился, и потом, он как живой…
   Марья Спиридоновна молчала, будто спала с открытыми глазами.
   – И мне хочется надеть его на палец. Но Киндяев запретил и сослался на вас… То есть, он сказал, чтобы я спросил, почему нельзя этого делать…
   Иван чувствовал, что говорит очень сумбурно, и попытался исправиться, перейдя к фактам.
   – Николай Петрович взял его в руку и сильно обжегся, я тут потрогал – а он холодный… Отчего же у Киндяева волдырь вылез?.. Я понимаю, что в это все трудно поверить, но факт остается фактом…
   Хозяйка «проснулась».
   – Это хорошо, что он обжегся. Точнее, хорошо, что вы все видели своими глазами, – поправилась она. – И хорошо, что вы очень точно подметили неправдоподобную сохранность. Как будто его сделали только вчера! А ведь ему сотни, если не тысячи лет!
   Трофимов взбодрился.
   – Да, это явная странность! Так что вы о нем знаете?
   Хозяйка поджала губы и уставилась на выкрашенную серой масляной краской стену, как будто пронзала ее взглядом, но разглядывала не соседнюю квартиру, а заглядывала в далекое прошлое.
   – Перстень поступил к нам в тридцать восьмом году из НКВД как изъятая у врага народа культурная ценность. Он уже тогда мне не понравился. Не потому, что мне не нравилась охота на «врагов народа», хотя она мне тоже не нравилась… А потому, что было в нем нечто эдакое… Пугающее… Неестественное… Этот лев или кто он там… Он был как живой!
   Она вздохнула.
   – Помню, меня позвала к себе Ольга Самсоновна – тогдашняя заведующая отделом, поручила осмотреть изделие, произвести первоначальную оценку: год и место изготовления, имеет ли культурную ценность, описать, составить паспорт, решить вопрос – выставлять ли его в экспозиции…
   Марья Спиридоновна сделала паузу.
   – Она сказала, что скорей всего это не историческая реликвия, а поделка времен нэпа, ширпотреб… И…
   – Что? – нетерпеливо спросил Иван.
   – И льву это не понравилось! – выпалила Марья Спиридоновна.
   – Как это?!
   – Не знаю. Я не хочу углубляться в подробности. Но через два дня мужа Ольги Самсоновны арестовали. А вскоре и ее сослали в Казахстан как члена семьи изменника Родины…
   – Вы думаете, из-за перстня? – не выдержал Иван.
   – Не знаю. Мало ли в те годы людей арестовывали. Но мне казалось, что лев как-то повлиял… Хотя говорить об этом я не могла! И не говорила. Но потом как-то мне захотелось надеть его на палец…
   Марья Спиридоновна вновь замолчала.
   – И что?
   – И я надела. А он вцепился в руку, и я не могла его снять!
   Пожилая женщина разволновалась, на лице ее проявились красные пятна.
   – Слесарь пытался распилить, но только порезал мне палец и сломал ножовку, а на нем даже не осталось царапин! Этот кошмар длился два дня, я чуть не сошла с ума! – она повысила голос. – А потом по какому-то наитию я пошла в церковь. И он сразу спал с руки…
   Мария Спиридоновна замолчала и поднялась.
   – Я согласилась на эту встречу, чтобы вас предостеречь. Юноша, убери подальше эту ужасную вещь и никогда ее не трогай! Вот тебе мой совет!
* * *
   Киндяев получил выговор за нарушение правил пожарной безопасности, что выразилось в курении на рабочем месте, результатом чего стала производственная травма. Рука у Николая Петровича действительно распухла, и он, проклиная перстень, Наталью Ивановну, профсоюз и музей в целом, ушел на бюллетень. Трофимов остался один, и надо сказать, что это напоминало ему заточение в каземате Петропавловской крепости.
   Выпросив у Железной Наты казенный «Зорький» и ввинтив под объектив удлинительные кольца, Иван извел целую пленку, фотографируя перстень во всех ракурсах. Потом самолично проявил пленку и отпечатал снимки. Вышли довольно приличные крупные планы, правда, с высокой зернистостью, но все детали можно было хорошо рассмотреть. Самое главное, ему удалось добиться четкой фиксации надписей. Правда, вязь на внутренней поверхности обода получилась деформированной, но он скопировал ее карандашом на листке бумаги, так что можно было прочитать ее довольно точно.
   А утром следующего дня он уже накручивал диск тяжелого черного телефона, стоящего в кабинете заведующей отделом. Железная Ната, держа в морщинистых пальцах фотографии перстня, испытующе смотрела поверх круглых железных очков на молодого, но прыткого сотрудника, который попросился сделать очень важный служебный звонок.
   – Здравствуйте, уважаемый Порфирий Степанович. Это младший научный сотрудник Иван Трофимов из Эрмитажа вас беспокоит. Если помните, я был вашим дипломником… О, спасибо, профессор, мне очень приятно это слышать. Я к вам с большой просьбой. Я изучаю объект хранения, которому уже полторы тысячи лет. А на нем имеется надпись, которую мы никак не можем не только перевести, но даже отнести к какому-то языку… Да, да! Вы были совершенно правы, когда говорили, что историк, искусствовед просто обязан знать несколько мертвых языков. Но вот так получается, что пока не столкнешься… Когда? Конечно, успею. Я отпрошусь с работы и прямо сейчас побегу…
   – Можно ненадолго отлучиться, Наталья Ивановна?
   Он бросил вопрошающий взгляд на строгую начальницу. Та с сомнением пожевала узкими бесцветными губами. Рвение молодого сотрудника, конечно, похвально. Но все-таки рабочее время есть рабочее время. А служебная дисциплина есть служебная дисциплина. Могут ли непонятные надписи на объекте хранения перевесить эти истины?
   – Вы уже ходили к Марье Спиридоновне. И какой результат? Ничего толкового она вам не рассказала. А то, что у нее этот перстень застрял на пальце, так это мы все знаем. Но научного значения этот факт, увы, не имеет!
   – Но Порфирий Степанович – светило науки, он наверняка сообщит что-нибудь полезное, – возразил Трофимов. Подробности визита к старой сотруднице он начальнице не сообщил и сейчас понял, что поступил правильно.
   – Подождите, подождите… Это который Порфирий Степанович? – вдруг насторожилась Силуянова.
   – Профессор Сомов… – Иван не успел договорить.
   – Неужели?! – воскликнула Железная Ната. – И он вас примет? Вот так сразу?
   – Ну… Да… Я был у него дипломником. И вообще, мы почти друзья…
   – Гм… Ну, тогда конечно. Только попросите, если возможно, письменное заключение. Консультация профессора Сомова украсит нашу отчетность по НИР[4]! Все-таки документ есть документ!
   – Спасибо, я уже мчусь! – Молодой человек, приплясывая от нетерпения, уложил фотографии в потрепанную черную папку и вылетел из кабинета.
   Через сорок минут запыхавшийся Трофимов звонил у знакомой двери.
   Домработница Тася впустила его в прихожую, заставила разуться и провела в хозяйский кабинет.
   Если бы не бесконечные ряды полок с книгами вдоль стен, то квартира профессора Сомова Порфирия Степановича ничем не отличалась бы от квартиры какого-нибудь инженера Петрова или фрезеровщика Сидорова. Если бы те, конечно, имели трехкомнатные квартиры в сталинских домах с высоченными потолками и мусоропроводами.
   Иван прошел через гостиную с круглым, накрытым бордовой плюшевой скатертью столом под красным, с кистями абажуром и черным дерматиновым диваном с валиками и высокой спинкой с полкой наверху, на которой семь мраморных слоников «на счастье» попирали ажурные белые салфетки, а в шкафчиках по бокам наверняка хранился валидол, капли от кашля и прочие нехитрые лекарства. Правда, на низкой тумбочке вместо «КВНа» с огромной водяной линзой перед экраном уверенно стоял тяжелый полированный куб новейшего телевизора «Знамя-58М».
   В кабинете одну стену занимали книжные стеллажи, а противоположная – увешана фотографиями, которые были изрядно потрепаны временем. С них смотрели лица людей, многие из которых наверняка уже пребывали в мире ином. На одном портрете взгляд Ивана споткнулся. Это был снимок Маяковского с размашистой надписью.
   – Поздоровайся вначале, научный сотрудник Трофимов! – раздался скрипучий голос. Почти с таким же скрипом повернулось высокое зеленое кресло, стоящее у письменного стола перед окном. В кресле сидел семидесятилетний тщедушный старичок с огромной головой с лысиной, покрытой пигментными пятнами и клочками белых волос. Старичок был в заношенной клетчатой шведке, вытянутом на коленях трико и тапочках без задников на босу ногу. На носу сидели массивные роговые очки, в линзах плавали огромные глаза древнего, неимоверно мудрого осьминога.
   – Ой, здравствуйте, Порфирий Степанович! – исправился Иван. – А вы что, были знакомы с Маяковским?
   – Был. Я со многими был знаком. А ты, я вижу, не изменился. Такой же бесцеремонный и самоуверенный.
   – Надеюсь, когда я звонил, вы меня узнали не по этим признакам… Мне было очень приятно, что вы меня помните. Даже моя начальница удивилась!
   – Ну, как же я могу забыть наглеца, который нарисовал на меня такую мерзкую карикатуру…
   Порфирий Степанович взял со стола лист бумаги.
   – Может, надо показать это твоей начальнице? Пусть знает, что ее ждет!
   На рисунке был изображен гигантский сом с лысой головой профессора. Чудовище попалось на удочку, и группа молодых людей вытаскивала его на берег. Внизу рукой Ивана Трофимова написано: «Сомов клюет на любое фуфло».
   Ивану стало жарко. Значит, Сомов обиделся не на шутку, если не выбросил этот шарж и приготовил к его приходу.
   – Простите, профессор. Иногда совершаешь поступки, за которые потом всю жизнь бывает стыдно.
   Сомов усмехнулся.
   – Ну да! Ты мне еще расскажи, что все это время мучился угрызениями совести! Ладно, с каким «фуфлом» ты ко мне пожаловал?
   Иван молча выложил перед ним фотографии перстня, а также листок с перерисованными знаками древней восточной вязи.
   Какое-то время Сомов молча рассматривал снимки, а потом произнес:
   – Что это за колечко, Иван? И откуда оно появилось?
   – Пока не знаю. Оно много лет хранилось в запаснике, еще с довоенных времен. Его никто не изучал. Вы можете прочесть эти надписи?
   – Попробую… Похоже, это арамейский язык…
   Сомов встал, порылся в книжных стеллажах, потом долго копался в столе. Наконец, положив перед собой несколько ветхих книг и общую тетрадь, распухшую от многочисленных вклеек и закладок, он повернулся к Ивану спиной и, отгородившись от него спинкой кресла, погрузился в расшифровку древних надписей. То и дело заглядывая в книги и тетрадь, профессор стал что-то набрасывать в небольшом блокноте, то и дело зачеркивая и переделывая написанное. При этом он что-то сердито бормотал.
   Медленно тянулось время. Где-то под потолком жужжала жирная муха. Прошло не меньше часа. Наконец, Сомов достал из бювара лист именной бумаги и, заглядывая в исчерканный блокнот, принялся что-то писать каллиграфическим почерком. Муха стала биться в окно, причем с такой силой, что Иван подумал: как она не разобьет себе башку? А может, пробьет стекло и вылетит наружу? Вряд ли, ведь неизвестно ни одного такого случая… А случаи, когда мухи разбивают себе голову? Тоже неизвестны… Впрочем, когда обнаруживают дохлую муху, ее просто выкидывают в мусорное ведро, а не определяют причину гибели…
   От этих научных размышлений его оторвал профессор Сомов. Он снова со скрипом развернулся в своем кресле и удовлетворенно потер руки.
   – Внутри написано: «Иуда из Кариота». Снаружи: «Не жалей, что сделал…» Похоже, что этот перстенек принадлежал некоему Иуде, который сделал что-то нехорошее, и кто-то хотел его успокоить. Помнишь, что сделал Иуда Искариот?
   – Нет, – замотал головой Иван.
   – Вспоминай евангельские сюжеты! Картины «Тайная вечеря», «Поцелуй Иуды», «Распятие Христа»…
   Трофимов напрягся.
   – Подождите… Что получается… Выходит, это перстень того самого Иуды?! Но как такое может быть – ведь библейские мифы нематериальны!
   – Скорей всего, конечно, имитация. – Сомов стал рассматривать фотографии. – Сразу видно, что вещь новая. За две тысячи лет и надписи сотрутся до неразборчивости, и камень выпадет, и морда обтешется так, что не поймешь – лев это или заяц…
   – Кому нужна такая имитация?
   Студент пожал плечами.
   – Мало ли мистификаторов…
   – Для новодела он слишком необычный, – задумчиво проговорил Иван. – Коллега его рукой прижал и обжегся так, что на больничный попал. А я тут же взял – холодный… И другие странности на своей шкуре почувствовал – то страх от него исходит, то время будто останавливается…
   Сомов снял свои огромные очки, и глаза у него стали другими – обычные глаза немолодого усталого человека. Он протер их пальцами, помассировал вдавленные следы на переносице, кашлянул.
   – Исторический материализм никто не отменял, молодой человек, – глядя в сторону, сказал он. – И коммунистическую идеологию тоже. Каждому здравомыслящему человеку ясно, что из религиозного мифа не мог появиться ни перстень, ни что бы то ни было. И каждому ясно, что никакой перстень не может обладать мистическими свойствами.
   – Но я лично…
   – Таковы незыблемые постулаты объективной действительности, – перебил его профессор. И продолжил: – Но существует еще субъективная действительность. Самовнушение вполне может вызвать самый настоящий ожог. Переутомление и стрессы порождают фобии, видения, даже галлюцинации. Вам все ясно, товарищ научный сотрудник?
   Сомов снова надел очки и опять рассматривал молодого человека глазами, размером с чайное блюдце. Трофимов кивнул. По-другому профессор советского вуза говорить не мог. Отступление от идеологии – еще более тяжкое преступление, чем убийство. И спорить с ним не имело смысла.
   Но Порфирий Степанович продолжал рассматривать фотографии перстня. Казалось бы, зачем, если ему все ясно? И почему на сморщенном лице отражаются сомнения?
   – А чтобы ты окончательно выбросил из головы эти глупости, я направлю тебя к профессору Козицыну, в Институт физических исследований. Он определит возраст этой штучки, состав металла и тому подобное. И все станет ясно!
   – Но…
   – Никаких «но», полная точность! По моей просьбе он исследовал якобы бесценную античную монету и дал заключение, что она изготовлена в конце девятнадцатого века, а цена ей максимум десять рублей!
   – Но я не могу принести ему перстень! Это же объект хранения, вынос из Эрмитажа равносилен краже!
   Сомов развел руками.
   – Тут я тебе ничем не помогу. Установка спектрального анализа, на которой работает Козицын, – как эта комната. Так что – либо ты к нему, либо никак… А свою работу я выполнил, заключение подготовил.
   Профессор поставил личный штамп на свою подпись, подул на оттиск и протянул бывшему студенту глянцевый лист, исписанный каллиграфическим почерком.
   – Конечно, запомнил я тебя не из-за глупой карикатуры, – сказал он с легкой улыбкой. – Ты выделялся среди сокурсников умом и талантом, а дипломная у тебя вышла просто отличная. Над кандидатской диссертацией не задумывался?
   Иван пожал плечами.
   – Думал, если честно. Только рано еще. И тему очень сложно выбрать.
   – Тема у тебя в руках. – Порфирий Степанович кивнул на свое заключение. – «Артефакты мировой религии – мифы и реальность», чем плохая тема?
   – Отличная тема, Порфирий Степанович! Отличная! – с искренним энтузиазмом воскликнул молодой человек, укладывая полученную бумагу в папку вместе с фотографиями. – Спасибо!
   – Вот и подумай над ней, – благосклонно кивнул профессор. – А когда мысли оформятся, составляй план и приходи – подумаем, кого пригласить научным руководителем… Я знаю человека, который возьмется за это дело. Если, конечно, ты будешь рисовать более талантливые карикатуры.
   Из профессорской квартиры Трофимов выскочил окрыленным. Вместо крыльев его несла вперед потертая черная папка. Не замечая ничего вокруг, он пролетел кварталов семь и приземлился на обшарпанную зеленую скамейку в небольшом тенистом сквере. Достал фотографии, всмотрелся. Чей же это перстень? Мифического Иуды? Такого, естественно, быть не может! Неизвестного мистификатора? Но создать такую тонкую резьбу мог только гениальный мастер, а надувательство окружающих плохо уживается с талантом… Он закрыл глаза, чтобы лучше думалось, но все равно дельных мыслей в голову не приходило. Горло пересохло, очень хотелось пить, так что он почти физически ощутил запах крем-соды и свежесть лопающихся пузырьков газа.
   – Вот, пожалуйста, пейте, жарко сейчас, – услышал Иван вежливый голос. И, открыв глаза, увидел прямо перед своим носом граненый стакан газировки с грушевым сиропом. Снизу действительно поднимались пузырьки углекислоты и лопались на поверхности, разбрасывая микробрызги. Стакан, доброжелательно улыбаясь, держал какой-то незнакомый человек средних лет, рыжеватый, с простецким лицом рабочего или крестьянина. На нем была клетчатая рубашка с рукавами по локоть, мятые штаны и клеенчатые босоножки за три сорок, надетые на босу ногу.
   – Что? Откуда? – невпопад спросил молодой человек, отодвигаясь.
   – Так вон же автоматы! – показал через плечо незнакомец. – Я стакан выпил, взял второй – в тенечке посмаковать, а вижу – у вас даже губы запеклись. Пейте, пейте…
   – Спасибо, я вам три копейки отдам. – Иван принял стакан, жадно припал к холодному стеклу, залпом выпил. Газировка была вкусной, похоже, сироп не разбавленный. Он обернулся – сзади, за кустами, действительно желтели автоматы с газ-водой. Как он их не заметил?
   – Сейчас-сейчас, – молодой человек сунул стакан обратно рыжеволосому и стал шарить по карманам, но мелочи, как назло, не было.
   – Пустое, не извольте беспокоиться, – отмахнулся незнакомец. – Я вот заглянул в ваши фотографии…
   Иван обнаружил, что снимки перстня он веером держит в левой руке, и поспешно сложил их, как игрок складывает карты, чтобы партнер не подсмотрел.
   – И что? – спросил он.
   Вопрос прозвучал резко.
   – Ничего, сударь, совершенно ничего, – пожал плечами незнакомец. И, оглядевшись, тихо добавил: – Он настоящий.
   – Что?! – вскинулся молодой человек.
   – Никакой мистификации. Он самый настоящий, – рыжеволосый успокаивающе похлопал Ивана по руке. У него был нос картошкой, весь в красных прожилках, маленькие круглые глаза под почти невидимыми полукружьями бровей.
   – Вы хотите сказать, что Иуда был на самом деле?
   – В этом нет никакого сомнения.
   – Но все знают, что ни Бога, ни…
   – Тс-с-с… – рыжеволосый предостерегающе поднял руку. – Вы ошибаетесь. Дело обстоит с точностью до наоборот: все знают, что обе стороны в мироздании присутствуют. И между ними существует… ну, скажем так – некоторое противостояние…
   Трофимову что-то казалось неестественным. Странной была сама ситуация, странное противоречие существовало между простоватой внешностью неожиданного собеседника и его учтивыми манерами, а тем более свободно льющейся речью. И этот нос пьющего человека, и лишенные глубины глаза, и руки с неровными грязными ногтями… Все это настолько явно не соответствовало философской направленности затеянного им разговора, что Иван почувствовал себя не в своей тарелке.
   – Сомневаешься? – насмешливо спросил рыжий. – Вижу, что сомневаешься. Ваша идеология отрицает все божественное и идеальное, поэтому тебя не убеждают ни перстень, ни я, хотя мы ведь вполне материальны! Но ты раб коммунистических идей…
   – Я не раб! – вскинулся молодой человек. – Я научный работник!
   – Не обольщайся! Вы все рабы! Рабы тех наглых и глупых догм, которые вбивали вам в головы с самого рождения. Вы отрицаете все, что не способны объяснить, вы вообразили себя венцом творения, вы злые, хищные, жадные! Вы отрицаете всё и вся! Отрицаете даже Того, кого весь христианский мир считает Спасителем! Но он зря жертвовал собой, вы этого не стоите! Его жертва оказалась напрасной! Его дома превращены вами в склады, харчевни и конюшни! Он все еще наивно полагает, что вас можно воспитать добром и любовью, но на самом деле вы способны воспринимать лишь силу, жестокость и злую волю. Да еще личную выгоду! Но перстень вас испытывает. И тебе тоже предстоит пройти испытание!
   – Что за ерунду вы несете? – растерянно спросил Иван.
   Он ничего не понимал. Работяга в мятых штанах не мог произносить таких сложных фраз и знать мудреных оборотов, которые легко употребляет. Даже артикуляция губ выдавала, что они произносят многие слова впервые… А сейчас вдруг замолчал, потряс головой и смотрел с настороженным удивлением, будто это Иван первым обратился к нему, внезапно схватив за плечо.
   – Почему вы считаете, что люди заслуживают зла, а не добра? – по инерции спросил молодой человек, глядя в оловянные глаза.
   – Че ты мне мозги пудришь?! – резким голосом спросил рыжеволосый, отодвигаясь. Он покрутил в руке пустой стакан, понюхал и забросил назад, в кусты. – Тебе че надо, козел? Чего привязался?!
   – Я привязался?! – пораженно спросил молодой человек. – Вы же сами ко мне подошли…
   – Гипнотизер хренов! Только со мной твои штучки не проканают! Если деньги шопнул, смотри…
   Незнакомец тревожно обшарил карманы, достал рубль с мелочью, пересчитал и перевел дух.
   – Ну, твое счастье! А то бы я тебе всю рожу раскроил!
   Он встал, подтянул под мышки и без того короткие штаны и вихляющей походкой пошел по аллее. Иван сидел неподвижно, оцепенело глядя вслед.
* * *
   – Вот это заключение так заключение! – Наталья Ивановна любовно разгладила глянцевый листок. – И именной бланк, и подпись, и личный штамп! Все реквизиты присутствуют!
   – А что вы думаете о выводах Порфирия Степановича? – робко спросил Иван.
   – Думаю, они полностью соответствуют действительности. Профессор Сомов не мог ошибиться. Он очень опытный специалист.
   – И перстень действительно принадлежит Иуде Искариоту?
   – Ну а что здесь удивительного?
   – Тому самому? Из Нового Завета?
   – Нет, конечно! – всполошенно замахала руками Железная Ната. – Мало ли было однофамильцев в истории!
   И настороженно спросила:
   – А что по этому поводу думает сам Порфирий Степанович? Он не мог оставить сомнительный факт без научного объяснения!
   – Профессор согласен, что к религиозным мифам перстень не имеет отношения. Считает, что это мистификация.
   Силуянова вновь взбодрилась.
   – Вполне может быть! Вполне. Молодец, Иван! Ты проделал большую работу и внес вклад в научные показатели нашего отдела. Хвалю!
   Иван хотел попросить разрешения на вынос перстня для спектрального анализа, но сдержался: хотя Наталью Ивановну и называют Железной Натой, но ее непоколебимая твердость проявляется при выполнении инструкций и приказов руководства, а не при их нарушении. Но начальница уловила его намерение.
   – Ты хотел что-то спросить?
   – Нет… То есть да… Точнее, не спросить, а предложить. Давайте выставим перстень на обозрение. Очень интересная вещь, и тонкая работа…
   Предложение родилось неожиданно: когда он начинал отвечать, то еще не знал, чем закончит. Иван сам удивился. Но Наталья Ивановна одобрительно кивнула.
   – Правильно! Мы провели научное исследование, получили заключение известного эксперта и теперь с чистым сердцем можем перевести изученный объект из запасника в экспозицию. Это станет наглядным результатом нашей работы. Тем более что этот перстень наверняка носили рыцари и ему место в рыцарском зале. Подготовь обоснование и подбери ему место. До конца недели успеешь?
   – Конечно, Наталья Ивановна! – улыбнулся Иван.
* * *
   Отсутствие Киндяева облегчало Трофимову исполнение задуманного. На другой день, когда время приближалось к обеденному перерыву, Иван полез в коробку и, осторожно потрогав, достал перстень. Он был холодным, глаза льва не светились, словом, это был самый обычный предмет, лишенный всякого налета мистики. Впрочем, нет. На самом деле это был объект хранения. И опустив его в карман, молодой человек почувствовал себя преступником. Когда он поднимался по лестнице, сердце колотилось у самого горла, спина взмокрела, ноги дрожали. Проходя мимо вахтера Петруши, он лишь со второго раза смог поздороваться: горло сжимал спазм. Даже выйдя на улицу, он не успокоился, напротив – преступление стало очевидным: любой милиционер, обнаружив в кармане музейный экспонат, мог отвести его в отдел милиции, как пойманного с поличным вора! А если он попадет под трамвай? Тогда клеймо вора поставят на нем посмертно. Даже если он потеряет перстень…
   Иван испуганно сунул руку в карман. Перстень был на месте. Молодому человеку показалось, что он немного нагрелся. Может, лучше надеть его на палец? Так будет надежней! Одна эта мысль принесла облегчение. Но он отдернул руку. Нет уж…
   До Института физики он дошел, как в тумане. Его личность раздваивалась: одна половинка страстно желала надеть перстень, вторая отчаянно этому противилась. И соединились они только тогда, когда он передал экспонат низенькому толстяку в первоначально белом, но давно не стиранном халате. Это и был профессор Козицын, не проявивший к объекту предстоящего исследования ни малейшего интереса, больше того – даже не взглянул на него. Они прошли в большой зал, половина которого занимала какая-то мудреная машина с матовыми серыми панелями и окошками электронных табло, в которых загадочно мигали зеленые нули.
   – Это газовый хроматограф, американский, – сказал Козицын, погладил панель и впервые улыбнулся. Похоже, прибор был единственным объектом его жизненных интересов.
   – Лазерный луч выбивает из объекта пучок молекул, а специальная программа изучает их спектр, – сказал профессор, закрепляя перстень в специальном зажиме между двумя массивными дисками, напоминающими шпиндель токарного станка, только с блестящими линзами на осях. – Полное исследование занимает тридцать секунд…
   Он опустил крышку, которая закрыла и «шпиндели», и «объект», впрочем, сквозь узкое затемненное окошко можно было, наклонившись, наблюдать за происходящим. Но ни у Ивана, ни у профессора такого желания не возникло.
   Толстячок нажал кнопку, раздался резкий треск, за темным стеклом сверкнула молния, аппарат загудел, но тут же смолк. На табло по-прежнему горели зеленым электронные нули, как бездонные глаза без зрачков.
   – Странно! – Козицын нахмурился и нажал кнопку вторично. Снова раздался треск, вновь за темным стеклом сверкнула лазерная молния. Но на этот раз машина вообще не включилась. Зеленые глаза, наполненные пустотой бесконечности, смотрели холодно и презрительно.
   – Материал не поддается лазерному лучу! – изумленно воскликнул профессор. – Никогда такого не было! Что за черт!
   Он нажал кнопку в третий раз. Снова треск, блеск луча, машина загудела, нули на табло сменились мельканием цифр.
   – Ну вот, это другое дело, – профессор расслабился.
   Треск и сверкание повторились. Гудение продолжилось. Через некоторое время из узкой щели выползла испещренная какими-то знаками бумажная лента. Козицын схватил ее, внимательно всмотрелся, довольно кивнул.
   – Вот все и стало ясно. Объект относится к первым векам нашей эры. Кольцо изготовлено из титана. Материал камня не идентифицирован.
   – Что значит «не идентифицирован»? – спросил Иван. Полученная информация еще не улеглась в его голове и торчала угловатой кучей, как только что сваленные самосвалом кирпичи.
   – Значит, материал не включен в каталог известных минералов, – пояснил Козицын. Но это мало прояснило ситуацию.
   – Известных кому?!
   – Всем. Физикам, химикам, кристаллографам, геологам… Решительно всем!
   – То есть…
   – То есть, этот камень неизвестен на Земле, – лучезарно улыбаясь, ответил профессор.
   – Но как такое возможно?!
   – Очень просто. Метеорит… Или какая-то редкая порода из земных недр… Или застывшая магма подводного вулкана…
   – А откуда в первом веке взялся титан?!
   Козицын развел руками.
   – Это вопрос к историкам. Я только фиксирую факты. А факты таковы!
   Он поднял крышку и вернул перстень. Тот был холоден, как лед.
   – Спасибо, профессор! – поблагодарил Трофимов.
   – Пожалуйста! – толстячок встряхнул ему руку. – Что мог… Сомову привет!
   Иван медленно спустился по лестнице, вышел на улицу. Он чувствовал себя не в своей тарелке. Исследование принесло больше вопросов, чем ответов. Что все это значит? Неизвестный камень, титан… В паспорте на экспонат написано, что он сделан из обычного железа и горного хрусталя… Где правда?
   – Убедился, милок? – кто-то сзади подергал его за рубашку.
   Трофимов резко обернулся. Это была согбенная старушка, продающая семечки на углу.
   – Что? – переспросил он.
   – Перстенек-то настоящий, сам все увидел! Понял, чей он? То-то!
   Иван оторопел.
   – Чей? И вообще, откуда вы знаете?
   Но старушка молчала, пересыпая черные зерна из тазика в маленький граненый стакан.
   – Откуда вы знаете про перстень, бабушка?!
   – Ась? – она приложила морщинистую ладонь к уху. – Какой перстень?
   Иван посмотрел в маленькие слезящиеся глаза и понял, что она не притворяется.
   – Будешь семечки брать?
   Не отвечая, молодой человек бросился прочь. Он испытывал откровенный страх – казалось, что кто-то невидимый и страшный гонится за ним по пятам.
   Когда он вернулся в Эрмитаж и положил экспонат на место, страх отступил. А кирпичи фактов утряслись и осели, добавив неразрешимые загадки к истории таинственного артефакта, который, судя по всему, действительно являлся перстнем Иуды Искариота. Хотя этого и не могло быть, если исходить из материалистической диалектики и коммунистической идеологии.
   Впрочем, когда объект выставили в экспозиции, ни о какой таинственности в пояснительной табличке не было и речи. Только обтекаемая надпись: «Рыцарский перстень». И все. А про связанные с ним странности Иван решил никому не рассказывать. Да он, по существу, ничего о нем и не знал.

Часть первая
Лекарь Кфир

Глава 1
Магия перстня

   Гноц – Ершалаим

   Кфир шел быстрым маршевым шагом, которому научился за годы, проведенные в римских гарнизонах[5]. И одежда на нем была из тех лет: легкая туника с короткими рукавами, перепоясанная в талии веревкой, за спиной сагум[6] из толстой шерстяной ткани, на ногах сплетенные из грубых кожаных ремешков солдатские калиги на толстой подошве. Только коричневый цвет одеяния выдавал, что оно принадлежало не гражданину и не воину Великой Римской империи, а ее рабу…
   Но теперь рабство осталось в прошлом: он вернулся на родину, где родился свободным и жил свободным до десяти лет. Правда, в Иудее до сих пор сохраняется римская власть, но вряд ли кому-то придет в голову искать здесь беглого раба из Метрополии… Он идет уверенно и целеустремленно, за плечами – дорожный мешок с продуктами, в руке – крепкий посох. Под ногами утоптанная каменистая земля вперемешку с песком, вокруг привычный пустынный пейзаж. Он вспомнил вымощенные булыжником прямые, как меч, римские дороги, по которым катится сплошной, почти не прерывающийся поток: грохочущие грузовые повозки, стремительные колесницы вечно спешащих курьеров, удобные кареты патрициев, быстрые кони преторианских гвардейцев, нестройные колонны гладиаторов, ровные маршевые шеренги легионеров… Здесь же за три часа он встретил лишь нескольких путников и две телеги из близлежащих селений. Захолустье. Наверное, возле Ершалаима дороги выглядят более оживленно…
   Когда солнце стало клониться к закату, он пожалел, что отправился в путь сегодня. Печальные хлопоты похорон заняли много времени, но лучше бы переночевать в Гноце, а ранним утром отправиться в далекий путь. Верх взяли эмоции, а не разум: ему хотелось уйти подальше от места, где страшной смертью погибли мать и лучший друг… Да и где ночевать – от родного дома осталось только пепелище. Правда, Гевор и Броха предлагали ему свой кров, может, он зря не воспользовался гостеприимством соседей?
   С другой стороны, дожил бы он до завтрашнего утра? А если бы иудиты пришли за ним, да заодно расправились и с приютившими его людьми? Они хорошо организованы и действуют очень быстро: вчера днем Гершам угрожал Яиру, а вечером они уже учинили свою жестокую расправу. Ему просто повезло, что он остался в живых… Но вряд ли о нем забыли… Сегодня Гершам, как ни в чем не бывало, заглянул на оплакивание, и пронзил его ненавидящим взглядом. Он считает, что девять лет назад они с Яиром выдали римским солдатам капище слуг Иуды в Желтых Скалах. Потому что увидел у Яира этот перстень…
   Кфир вздохнул, поправил сползающий перстень и поднес руку к глазам. Черный камень загадочно мерцал в пасти оскалившегося льва. Иудиты действительно поклонялись ему, он сам это видел. А Яир рассказывал, что кольцо волшебное, приносившее его хозяину, римскому легионеру Марку, удачу и неоднократно спасавшее ему жизнь, недаром тот берег его как зеницу ока. Да и они сами смогли убедиться в его магической силе: эта вещица помогла им бежать из римского рабства и благополучно добраться до дома! Правда, морда лохматого чудовища не очень-то походила на дело Божьих рук. Но кто знает намерения Всевышнего, кому дано разгадать всю глубину его замыслов и ниспосланных им испытаний? И все же, именно из-за перстня убили его мать – ни в чем не повинную Авиву, убили Яира, сожгли их дома… Так что он приносит – удачу или беду?
   Кфир в очередной раз поправил страшноватое украшение: размер великоват, можно потерять. Да и не привык он к кольцам. И вообще… Он снял с пальца оскалившегося дикого зверя и спрятал в потайной карман. Так будет лучше…
   Вокруг расстилалась каменистая пустыня, заросшая чертополохом да верблюжьей колючкой, кое-где растопырились листвой финиковые пальмы. Лишь по левую руку, далеко на горизонте вырисовывались зубчатые контуры горной гряды. Ее вершины все еще четко просматривались, подсвеченные лучами солнца, диск которого уже скрылся за ними. А холмы справа уже расплывались в вечерней дымке.
   Так правильно он поступил или нет? Следовало заночевать в Гноце или разумней было скорей унести ноги из опасного места? Но где теперь провести ночь? И как не сбиться с дороги, ведь до Ершалаима четыре-пять дней пути…
   Кфир в очередной раз проклял свое рабское прошлое. Девять лет из прожитых девятнадцати ему не приходилось принимать решений, он только выполнял приказы своего хозяина – старшего центуриона Авла Луция. И, кажется, отучился думать…
   Боковым зрением он заметил справа какое-то движение. Повернулся и в сгущающихся сумерках рассмотрел всадника, выехавшего из-за ближнего холма. Может быть, случайный путник чем-то поможет? Все-таки вдвоем веселей встречать наступающую ночь… Кфир остановился в ожидании, но всадник, приблизившись на несколько стадий[7], вдруг резко свернул и поскакал туда, откуда он шел – в сторону Гноца. Вечернюю тишину пустыни разорвал пронзительный свист – один, второй… Римские военачальники свистками отдавали команды солдатам, но кому может подавать сигналы одинокий путник в пустыне?
   Вдруг сердце Кфира сжалось от ужасной догадки: его острые глаза рассмотрели черный плащ с капюшоном – так одевались слуги Иуды! Неужели его преследуют? Или одежда иудитов ему померещилась, а свист неправильно истолкован? Впрочем, любая ночная встреча не сулила молодому человеку ничего хорошего: на шее под рубашкой висел самодельный холщовый мешочек с золотыми и серебряными монетами, прихваченными в доме Марка… Хорошая добыча и для иудитов, и для разбойников, причем ни те, ни другие не оставят его в живых…
   Тоска и страх холодной и скользкой змеей стали вползать в сердце юноши. Он ускорил шаг, потом побежал. Ночь быстро опускала на землю свое черное покрывало. Вот стало совсем темно, в бездонной пропасти неба зажглись мириады звезд, словно искусный декоратор золотыми гвоздями прибил к небосводу черный бархат.
   Кфир запыхался и перешел на шаг. Черное бархатное покрывало могло оказаться спасительным: под ним нелегко найти человека… Тем более что может его никто и не ищет… Да, да, скорей всего он напугал сам себя без всяких оснований… Но тут же юноша вздрогнул: где-то недалеко раздался душераздирающий вой! Шакал? Одичавшая собака? Может, какая-то ночная птица?
   Подул холодный ветер. По телу пробежали мурашки. Он даже не понял от чего: то ли от ночного холода, то ли от страха. Ночью в пустыне ветер дует редко – юноша помнил это еще с детских лет. Однако сейчас он разыгрался не на шутку: резкие свистящие порывы сбивали дыхание и швыряли в лицо колючий песок и мелкие острые камешки. Он набросил сагум на плечи, плотно запахнул под самое горло. Вроде бы стало теплее…
   Но что это?! Краем глаза Кфир увидел, нет, скорее ощутил, как справа мимо него скользнула чья-то тень. Еще одна… Пронзительный вой повторился, на этот раз совсем близко. Страх сменился животным ужасом, вызвавшим оцепенение во всем теле.
   И тут же обостренный слух различил вдали какие-то ритмичные звуки, в которых было что-то знакомое: каба-дых, каба-дых, каба-дых, каба-дых… Опустившись на четвереньки, он приложил ухо к остывшей земле. Точно – это топот копыт! Но всадники в ночной пустыне еще большая редкость, чем сильный ветер. Куда им скакать, не видя дороги и ориентиров? Какая необходимость гонит их сквозь непроглядную тьму? Разве что желание непременно поймать злейшего врага…
   Реальная, осязаемая опасность вывела его из оцепенения, и он ускорил шаг, то и дело оглядываясь. Через некоторое время сзади в темноте появились какие-то блики, которые потом превратились в огни факелов. Теперь сомнений не оставалось: его преследовали!
   Могущественный декоратор отдернул шторку на черном бархате, и небо, усыпанное россыпями звезд, обогатилось еще и огромной, полной, лишенной даже малейшей выщерблинки желтой луной. Призрачный голубоватый свет осветил окрестности, и Кфир, заметив в стороне какое-то небольшое строение, побежал к нему. Это была заброшенная саманная овчарня. Один угол обвалился, крыша из пальмовых веток просела. Внутри темнота – хоть глаз выколи. Оглянувшись на приближающиеся факелы, Кфир осторожно вошел в дверной проем без двери. Хоть какое-то укрытие, авось преследователи проскачут мимо…
   Глаза постепенно привыкли к темноте. Сквозь обвалившийся угол проглядывало звездное небо и просачивался слабый призрачный свет идеально круглой луны. Под ногами мягко подавалось какое-то тряпье, хрустели ветки… Шаря по горам мусора посохом, чтобы спугнуть змей, он прошел к освещенному пятну и, опять пошерудив палкой, сел на пол, привалившись спиной к стене. Кфиру было холодно и страшно, и он с тоской подумал, что жаждущие крови иудиты скорей всего не проскочат мимо, а спешатся и начнут прочесывать местность, как делали римские солдаты при облавах. Такой метод почти всегда увенчивается успехом. А когда они его найдут, то убьют так же жестоко, как Яира… Сердце колотилось где-то под горлом, желудок сжало спазмом, стало тяжело дышать, тело бил нервный озноб…
* * *
   Ночью кварталы бедноты в Ершалаиме погружены во тьму, которую не разгоняют даже факелы ночного дозора, потому что стражники сюда никогда не заглядывают. Случайно забредший и не знающий дороги путник вполне может сломать себе здесь ногу, а если не посчастливится нарваться на разбойников, то и лишиться жизни. Но никто посторонний не забредает на эти узкие кривые улочки, только тени местных лиходеев жмутся к хлипким заборам, когда пробираются к своим излюбленным потаенным углам. Впрочем, даже они стараются не приближаться к дому Мар-Самуила, расположенному ближе к Нижним Воротам. Ничего удивительного – и при ярком свете солнца это небольшое двухэтажное строение предпочитают обходить стороной. И сейчас это единственный дом, в котором светится окно на втором этаже.
   Хозяин сидит за широким столом, освещенным масляными светильниками и заваленным всяким хламом. Чего тут только нет: кусочки костей, грубые деревянные фигурки людей и животных, кисточка из конского хвоста, ветка с засохшими листьями от ядовитого дерева анчар, магический шарик из венецианского стекла, человеческий череп… Справа таращит глаза-бусинки чучело совы, слева многозначительно склонил голову набитый соломой черный ворон, наверху распростерла крылья тушка летучей мыши, подвешенная к потолку на веревке, небольшой горкой лежат плоские тела высушенных лягушек. И живые лягушки присутствуют: две черных жабы беспокойно раздувают шеи в мелкоячеистой клетке…
   Сморщенная рука достает одну из них, острый скальпель отсекает ей голову, черно-зеленая кровь тщательно, до последней капли, собирается в бронзовую чашку. Уже за одно это Мар-Самуил достоин побивания камнями: согласно Книге Левит, даже кровь агнца может быть использована лишь на жертвеннике Ершалаимского храма, во всех других случаях она является ритуально нечистой и любой контакт с ней категорически запрещен. А уж кровь мерзкой жабы есть неоспоримый признак колдовства!
   Мар-Самуил окунает тщательно заточенное воронье перо в черно-зеленую жидкость и рисует какие-то тайные знаки на листе египетского папируса… Закорючки, кружочки и треугольнички с точками внутри выстраиваются в стройную линию, наряду со словами, выведенными арабской вязью, но это письмо не прочтет ни один мудрец: разобрать его смысл сможет только тот, кому оно адресовано. Костлявые холодные ладони сворачивают папирус в трубочку и кладут на небольшой поднос с кабалистическими знаками по окружности, где уже лежит отрезанная голова черной жабы. Бледные старческие губы неразборчиво шепчут какие-то странные слова, воздух в комнате будто густеет, время растягивается, а напряжение нарастает. Огонек смоченного оливковым маслом фитиля касается края письма, и оно с треском вспыхивает.
   – Обращаюсь к тебе, великий Хазул[8], с просьбой продлить мои земные дни, а для облегчения жизни дать мне ученика и денег, – неожиданно громко говорит Мар-Самуил.
   Папирусная трубочка чернеет, корежится, обугливается. Вверх поднимается черный дымок с отчетливым запахом горящего мяса…
   Чучело совы вдруг взмахивает крыльями, каркает ворон, летучая мышь нарезает несколько кругов, насколько позволяет веревка, отрезанная жабья голова несколько раз квакает. Мар-Самуил понял, что его услышали.
* * *
   Топот копыт приблизился, стали слышны гортанные крики и ржание. Преследователи остановились неподалеку и действительно спешились. Сквозь дыру в стене он увидел, как факелы рассредоточились: иудиты расходились с дороги в разные стороны, осматривая прилегающую местность. Несколько огней направились к овчарне, то и дело ныряя к земле.
   «Следы!» – с ужасом подумал юноша. Ветер постоянно выравнивает песок, засыпая старые следы, значит, они нашли отпечатки именно его ног…
   Если бы сейчас появился волшебный джинн с предложением вернуть Кфира в шкуру раба и перенести в дом Авла Луция, который изощренно издевался и гнусно унижал его, юноша бы надолго задумался, и еще неизвестно – какой бы дал ответ…
   Что же делать? Кому молиться? Зевсу-громовержцу, Яхве, Атону или новому святому – Иисусу? Эти имена он слышал от таких же рабов, которых Рим собирал со всего света. Каждый из них имел своего Бога. А у него не было никакого… Но был магический перстень, который чрезвычайно ценил отравленный Марк! Не зря же! Обычная железяка не могла вызвать столь трепетного отношения…
   Кфир быстро достал чужой талисман и надел на безымянный палец правой руки. На этот раз он сидел как влитой! К тому же от него исходило приятное тепло, мгновенно согревшее все тело. Инстинктивно юноша поднес руку к самым губам, поцеловал перстень, тихо, но страстно произнес:
   – Помоги мне, великий!
   Он не знал, к кому обращается, да сейчас ему это было и не важно.
   – А убийца Гершам пусть сгорит в геенне огненной! – добавил он свою затаенную мечту. – Выполни мою просьбу, и я буду твоим верным слугой!
   По развалинам овчарни пронесся порыв ветра. Камень налился красно-желтым светом, который на миг осветил помещение. И… Все вмиг изменилось! Нет, внешне все осталось, как было: убогое помещение, приближающиеся голоса, хруст песка и камешков под чужими ногами… Но он сам чудесным образом переменился!
   Исчез страх, растворилось в ночи чувство беспомощности и обреченности. Имя Кфир означает «Львенок», лев на перстне его родственник и покровитель, значит, ему ничего не угрожает! И у него есть кинжал, про который он совсем забыл!
   Юноша поспешно развязал дорожный мешок, сунул внутрь руку и сразу нащупал витую рукоять. Теперь он чувствовал силу, как настоящий подросший, набравший вес, отрастивший клыки и когти львенок.
   – Он здесь! – крикнул кто-то снаружи. – Иди сюда!
   Желтое пламя металось уже в проеме двери. Прижимаясь к стене, Кфир бесшумно двинулся навстречу. Громоздкая черная фигура с поднятым факелом шагнула через порог. И в тот же миг острый клинок поразил ее в живот. Раздался дикий крик, совсем близко Кфир увидел лохматые волосы, выпученные глаза, искаженные болью и страхом черты… Он узнал ненавистное лицо – это был Гершам!
   Ярость замутила разум.
   – Получай, сын свиньи!
   Клинок вонзился Гершаму под кадык. Тот захрипел, из оскаленного рта брызнула кровь. Кфир отшатнулся, и только что сильный и грозный Гершам качнулся вперед и как тяжелый мешок шумно повалился на грязный пол овчарни. Факел, рассыпая искры, откатился в угол, тряпье и ветки вспыхнули, голодные желтые языки быстро разбежались во все стороны в поисках все новой и новой пищи. Остро запахло дымом.
   Перешагнув через труп, Кфир выскочил на улицу, и вовремя – в овчарне бушевало пламя. Напарник Гершама в накинутом капюшоне стоял рядом с дверью. Пламя пожара отражалось в каком-то предмете, висящем на груди. Увидев беглеца, иудит поднес руку ко рту – две резких трели разнеслись далеко вокруг. И тут же со стороны дороги эхом отозвались другие свистки. Послышались возбужденные крики. Четыре факела, разрывающие тьму на другой стороне дороги, задрожали и стали приближаться: остальные иудиты бежали на помощь товарищам.
   До них было не больше стадия, следовало быстро уходить. Но напарник Гершама, расставив руки и присев, пошел навстречу, как хозяйка, загоняющая в курятник отбившуюся курицу. Только в отличие от хозяйки в левой руке он держал факел, а в правой – длинный нож, лезвие которого зловеще отсвечивало желтыми бликами.
   Но Кфир почему-то не испугался. Он много раз видел учебные бои римских солдат: они бились на мечах и кинжалах, метали копья, схватывались в рукопашную… И хотя сам он никогда не тренировался, сейчас тело действовало так, как будто за спиной у него были сотни выигранных схваток. Присев, юноша сгреб горсть песка, швырнул в глаза противнику, а когда тот зажмурился, издал громкий пугающий крик, прыгнул влево, уклоняясь от инстинктивного выпада, и вонзил кинжал в левую часть не защищенной ничем, кроме капюшона, шеи врага. Тот захрипел, выронил нож, факел и упал на колени, а потом повалился на бок. Кфир пнул его ногой, переворачивая на спину, и снял с шеи длинную цепочку, на которой висело нечто, напоминающее деформированный крест.
   Пожар с треском прорвался сквозь пальмовую крышу, к небу взлетел столб огня, окруженный мириадами искр, и донесся отвратительный запах горелой человеческой плоти – это Гершам горел в геенне огненной…
   Кфир бросился к дороге и помчался прочь. Сзади доносились злобные крики и топот ног преследователей. Они неотвратимо приближались. Юноша бежал изо всех сил, хотя не знал, надолго ли их хватит. Разгоревшийся сзади пожар мятущимся неверным светом освещал местность, впереди маячила длинная изломанная тень. Это был он сам. Эх, если бы превратиться в бесплотное и неуязвимое существо, которому не страшны суковатые дубины и сточенные от долгого использования ножи иудитов…
   Но тут послышался тяжелый стук копыт. Кфир обернулся. Слева ярко пылала овчарня, а по дороге стремительно приближался кусок мрака, который раскидал факелы преследователей и через секунды материализовался в черного всадника на огромном вороном коне, каких вчерашний раб не видел даже в конных легионах Рима. Наездник тоже был огромен. Черный плащ сливался с чернотой ночи, даже лицо не белело в тени капюшона.
   Конь затормозил так резко, что из-под подков вылетели снопы искр, как будто под ними была не каменистая иудейская земля, а сплошной римский булыжник. Кфир никогда раньше не ездил верхом, но сейчас легко взлетел на высокий круп скакуна и крепко обхватил руками сидящего впереди. Тот был твердый, как железная статуя, и горячий, будто статую раскалили на костре.
   В тот же миг вороной сорвался с места. Крики преследователей и треск пожара сразу остались далеко позади. Конь скакал во весь опор. Иногда Кфиру казалось, что он взлетает в воздух, пролетает пятьдесят – сто ба[9] по воздуху и плавно касается земли, потом взлетает вновь… Огромный костер за спиной мгновенно растаял в ночи, звезды из точек превратились в узкие золотистые полосы, луна желтым мазком размазалась по небосводу…
   Холодный ветер бил в лицо, но Кфиру было тепло от исходящего спереди жара. Оба седока ритмично покачивались – первый в высоком персидском седле, второй – на плоской подушке, набитой чем-то похожим на свежескошенную траву. На удивление, Кфиру не было страшно. Упоенный бешеной скачкой, он потерял счет времени и не мог точно сказать, как долго длился этот бешеный бег: полчаса, час или шесть часов… Только небо впереди стало светлеть, как светлеет потемневшая гера[10], если ее потереть содой.
   Черный конь с сумасшедшего полубега-полуполета перешел сначала на рысь, потом пошел шагом, ритмично цокая по булыжнику железными подковами. Вокруг расстилалась окраина большого города: погруженные во мрак жалкие лачуги бедноты постепенно сменялись более приличными строениями.
   «Что это? – подумал Кфир. – Неужели Ершалаим? Туда же, говорил Гевор, не меньше трех дней пути… А впрочем, какая разница?»
   Они остановились у небольшого двухэтажного дома. В отличие от соседних, погруженных во тьму строений, здесь на втором этаже в одном окне горел свет. И тут же Кфир впервые услышал ржание огромного коня, который проделал столь необычный путь в иудейской ночи. Оно было громким, басовитым и вибрирующим, в такт ему вибрировали и взмыленные бока животного.
   Почти сразу распахнулась дверь, и на крыльцо вышел старик в длинном халате, ночном колпаке и с горящим светильником в руке. Не взглянув на Кфира, он низко поклонился всаднику.
   – Приветствую тебя, Хазул, – скрипучим голосом произнес он. – Спасибо, что так быстро исполнил мою просьбу!
   Тот ничего не ответил и даже не изменил позу. Однако старик быстро закивал головой и стал кланяться, бормоча что-то себе под нос.
   Только после этого он взглянул на молодого человека и сделал широкий жест рукой, приглашая его войти в дом. Кфир принялся неловко сползать с крупа коня, это оказалось выше, чем он думал – как будто со второго этажа спуститься. Сорвавшись, он больно ударился ногами, толчок был настолько силен, что он даже упал на землю, но тут же вскочил. Всадник обернулся, старик пал наземь и принялся опять что-то бормотать.
   – Дай хозяину две золотые монеты и пять серебряных! – раздался трубный глас, который явно не мог принадлежать человеку.
   Кфир хотел поблагодарить незнакомца за спасение, но язык прилип к гортани: под капюшоном была зияющая пустота! Впрочем, это могло ему показаться, так как всадник сразу же отвернулся, тронул поводья, и конь вновь сорвался в бешеный бег, будто находился не на тихих узких улочках предутреннего города, а на пустынной дороге. Сразу же он исчез из виду, и цокот копыт оборвался.
   Старик и юноша остались наедине. Не глядя друг на друга, они стояли и отряхивали одежды. Кфир с удивлением увидел, что его сагум впереди прожжен насквозь, как будто горячее тело всадника источало самый настоящий огонь.
   – Плащ придется выкинуть, – сказал старик. – Если увидят…
   Казалось, сам факт обгорания толстой ткани его ничуть не удивил.
   – Ты грамотный?
   – Да, с пяти лет учился в синагоге… А потом еще в Риме…
   Спохватившись, он запнулся на полуслове: чем меньше людей будут знать о его прошлом – тем лучше. Но старик не обратил на последнюю фразу никакого внимания.
   Ночь уже заметно переходила в утро: тени сменялись светом, бархатное покрывало сползло с пока еще серого небосвода. Где-то неподалеку прокричал петух, потом второй, третий…
   – Заходи в дом, Кфир, – сказал старик. – И дай мне деньги!
   «Откуда он знает, как меня зовут?» – подумал юноша и перешагнул порог дома.

Глава 2
Ученик чернокнижника

   Ершалаим

   Вилла располагалась на крутом склоне холма, хозяина несли на носилках, а рабы тащились следом, изнывая под палящим солнцем. Тяжелая кабанья нога оттягивала руки, и время от времени Кфир клал ее на плечо, но она не умещалась и соскальзывала. Рядом шел Лисимах – грек, как и он, попавший в рабство по нелепому стечению обстоятельств. Он нес только небольшую амфору с вином, и они могли бы поменяться, но хозяин не разрешал ничего делать без его приказа.
   У ворот Авл Луций тяжело выбрался из носилок, стражники раздвинули скрещенные копья, и они прошли в ухоженный сад. По обе стороны усыпанных красным песком аллей стояли на высоких подставках мраморные статуи и богатые греческие вазы. В саду работало много рабов: одни рыхлили землю, другие ровняли кусты, третьи собирали опавшую листву. Все с интересом искоса рассматривали гостей. Авл Луций важно шел впереди – громоздкий, с пухлыми щеками, которые были видны даже со спины.
   «Животное!» – с ненавистью подумал Кфир.
   У мраморных ступеней роскошного дома их встретили хозяева – худая нескладная и некрасивая женщина с распущенными по плечам черными волосами и атлетически сложенный молодой мужчина с пышной копной золотых волос. Хотя прошло девять лет, Кфир сразу узнал командира легионеров, который беззаконно захватил их с Яиром у Желтых скал и обратил в рабство.
   – Здравствуй, Варения! Здравствуй Марк Златокудрый, мой давний и лучший друг! – преувеличенно-радостно воскликнул Авл Луций, заключая хозяина в объятия. Тот не выражал особой радости, напротив – держался довольно сдержанно и с холодком.
   – Я сегодня убил на охоте кабана, вот его нога, – гость показал большим пальцем через плечо. – Пусть твой повар запечет ее, и давай посидим где-нибудь, вспомним молодые годы, когда я был твоим командиром… Я и вино принес, прекрасное вино!
   Казалось, что Авл искренне радуется встрече, такое впечатление появилось даже у Кфира, которому час назад Луций дал пакетик серого порошка и приказал незаметно подсыпать в стакан Златокудрого. Он прекрасно понимал, что это за порошок. И знал, что случается с рабом, убившим свободного римского гражданина.
   Непосвященного в злодейские планы Лисимаха Авл оставил с другими рабами, а Кфира взял с собой. Златокудрый хозяин провел их в глубину сада, где среди деревьев и зарослей кустарника, над самым обрывом стоял, укрытый от нескромных взглядов, небольшой домик. А в домике, к изумлению и великой радости Кфира, находился его старый друг Яир!
   Рабам поручили накрывать на стол. Оставшись наедине, они обнялись и оба прослезились. Посыпались вопросы, но Кфир быстро опомнился.
   – Мой хозяин приказал подсыпать яд в стакан твоего! – прошептал он на ухо другу. – За это казнят и меня, и тебя. Что делать?
   – Давай убьем их обоих и убежим! – сразу же ответил Яир.
   – Давай! – не раздумывая, согласился Кфир.
   Трапеза удалась на славу: Златокудрый и Авл ели ароматное мясо под можжевеловым соусом, пили вино и вспоминали службу в Иудее. Когда бывшие сослуживцы расслабились, Кфир подсыпал в бокал Марку серый порошок. Через несколько минут тот захрипел, свалился на пол и забился в судорогах. Авл Луций с удовольствием смотрел, как агонизирует бывший сослуживец, но насладиться этим зрелищем не успел: Кфир набросил на толстую шею шнурок и принялся душить, а Яир схватил со стола маленький кинжал с украшенной рубинами витой рукоятью и стал наносить хозяину удар за ударом. Через несколько минут все было кончено.
   – Они оба заслужили смерть! – сказал Яир, и Кфир кивнул.
   Яир сунул за пояс кинжал, снял с пальца Марка перстень с львиной мордой и черным камнем.
   – Это волшебное кольцо, – пояснил он младшему товарищу. – Оно нам поможет.
   Забрав из ящиков стола горсть золотых и серебряных монет, они бросились вниз по крутому обрыву… Но сзади раздался резкий гортанный крик, потом второй… Погоня!

   Дернувшись, Кфир проснулся. Сердце колотилось, лоб покрылся холодным потом. Проклятый сон, когда он перестанет его мучить?!
   Водовоз опять заорал под самыми окнами. Первые солнечные лучи только осветили плоские крыши Ершалаима, но по характерным звукам, доносившимся в его комнату, юноша понял, что тем, кому положено было в поте лица своего добывать хлеб насущный, уже встали и приступили к этому процессу. Мар-Самуил наверняка уже в своей аптеке. Или кабинете. Или лаборатории. Или библиотеке.
   За год проживания в этом доме Кфир так и не понял, как называется помещение на втором этаже, где его учитель проводит дни напролет, а иногда прихватывает и ночи. То он смешивает там лекарства, готовит приворотное зелье или отворотный настой, то что-то пишет, иногда режет жаб и изготавливает чучела птиц и мелких животных, иногда читает какие-то старинные книги и свитки. Когда Мар-Самуил хотел сказать, что он направляется в эту захламленную комнату, то никак ее не называл, просто говорил: иду к себе.
   Сейчас он наверняка у себя. И Кфиру следовало быть при Учителе, познаниям и энергии которого ученик не переставал удивляться. Но как не хотелось в раннее утро подниматься с удобной лежанки! Однако, валяясь в постели, ничему не научишься, поэтому он быстро вскочил, на ощупь проверил – на месте ли его зашитое в тощий матрац богатство: кинжал с витой рукоятью, монеты и крест иудитов, похожий на букву «Х».
   Потом надел на шею мешочек с перстнем, набросил накидку из мешковины, тщательно затянул шнурок под горлом, чтобы никто не увидел позорное клеймо раба на левом плече, и, приподняв ветхую тяжелую раму с мутными слюдяными пластинками, выглянул в окно.
   – Так и есть, – пробурчал он себе под нос. – Уже стоят, ждут.
   Люди действительно норовили занять очередь с рассветом. Причем, как случайно обмолвилась Зуса, с появлением Кфира число посетителей возросло: раньше приходили один-два человека, и то не каждый день. Хотя до врачевания Мар-Самуил его не допускал: ученик только выходил, чтобы предварительно выслушать жалобы и передать их Учителю. Но он соболезновал страждущим, а потому говорил некоторым добрые слова, сочувственно дотрагивался до больной спины или слезящегося глаза… И пациентам становилось легче, иногда настолько, что они вообще уходили домой. Но все это Кфир тщательно скрывал от Мар-Самуила…
   Выходя из своей комнаты, Кфир пригнулся, чтобы не удариться головой о притолоку. Маленький коридорчик, в который выходили еще две двери, был так узок, что следовало двигаться боком. В конце находилась узкая крутая лестница, он поднялся по скрипящим ступеням, толкнул узкую дверь и оказался в лаборатории Учителя, сразу же ощутив характерный запах старых манускриптов, плесени и едкий дух магических веществ – жидких, сыпучих, вязких. Они хранились в полном беспорядке (или в строгом порядке, который был известен лишь одному Мар-Самуилу) – в банках, склянках, деревянных коробочках и полотняных мешочках на огромном столе, вперемежку с рукописями, чучелами, какими-то непонятными предметами и медицинскими инструментами. Последние, надо признать, всегда находились в одном и том же месте и были чище всего остального.
   Хозяин этой достаточно большой комнаты стоял спиной к вошедшему и поправлял крыло висящей над столом летучей мыши, которая сейчас была обычным чучелом.
   – Приветствую вас, Учитель, – негромко произнес Кфир.
   – Ну, наконец ты соизволил встать, – язвительно заговорил старик, не оборачиваясь к вошедшему и не отвечая на приветствие. – А я давно на ногах, но мне некого учить. И Кнок, и Мурза давно заснули…
   Он погладил пальцем по голове сначала чучело ворона, а потом совы.
   – А Ерозу мне вообще не удалось разбудить, – морщинистый, с увеличенными суставами палец толкнул летучую мышь, и она просто качнулась из стороны в сторону, вместо того чтобы носиться по кругу, насколько позволяет веревка. – Да они и не просились ко мне в ученики…
   – Так ведь рано, Учитель. Солнце лишь взошло. Я думал, что вы еще пребываете во сне, – оправдывался Кфир, хотя он тоже не просился в ученики к этому желчному старикашке.
   – Ты трижды соврал. Во-первых, уже не рано, а поздно, во-вторых, солнце взошло давным-давно, а в-третьих, тебе, как и всем в Ершалаиме, известно, что Мар-Самуил встает вместе с солнцем…
   – Но не тогда, когда вы всю ночь летаете…
   – И снова ты соврал. Ты знаешь, что я не собирался никуда лететь!
   Ученик решил отмолчаться, и это было правильно, так как старик никогда с ним не соглашался, и его было невозможно переубедить или переспорить.
   – Я тобой не доволен, – продолжил Учитель. – Ты не освоил предсказания, не изучаешь рецепты магических снадобий, нарушаешь правила врачевания, часто поступаешь не так, как я того требую, преступая основополагающие правила…
   Кфир вначале покаянно повесил голову, но при последних словах удивился, его брови поползли вверх.
   Уверенность в себе, которую он испытал, когда сидел за спиной могучего черного всадника, растаяла вместе с той незабываемой ночью. И все же, он уже не был рабом.
   – Я всегда старался быть покорным, просто к превращениям и оживлениям душа не лежит… Но я полностью отдаюсь врачеванию, так в чем мое ослушничество, Учитель?
   – Не я ли говорил тебе, что знания в этой стране передаются от учителя к ученику устно? – Мар-Самуил щелкнул желтоватым ногтем по брюшку Ерозы, и она наконец взмахнула перепончатыми крыльями и, суматошно пища, полетела по кругу. – Не я ли запрещал что-либо записывать?
   – Вы, Учитель, – проговорил ученик. – Но я делаю это исключительно для себя, чтобы можно было перечитать и лучше запомнить.
   – Запоминать надо сразу. А теперь ответь, почему в Иудее нельзя ничего записывать?
   Мар-Самуил взял сломанную римскую стрелу с характерным наконечником и двухцветным оперением и принялся внимательно ее рассматривать. Передняя часть стрелы была испачкана кровью.
   – Потому что в этой стране все, что записывается, приобретает силу закона.
   – Ну, и что дальше?
   – А коли так, то и ошибочные выводы, непроверенные предположения становятся догмами. А догмы вредят развитию врачевания. Лекари Иудеи передают свои знания только устно.
   Старик недовольно хмыкнул, пальцем остановил Ерозу и снова погрузил ее в сон. И только теперь повернулся лицом к ученику.
   – Меня больше волнует другое: написанное становится доказательством вины в колдовстве! Одной записи достаточно для того, чтобы нас приговорили к побиванию камнями!
   Кфир склонил голову.
   – Я все понял, Учитель. И больше не стану записывать.
   Настроение у хозяина улучшалось. Но полностью досада еще не прошла.
   – Говорил ли я тебе, что сон сродни смерти?
   – Говорили, Учитель.
   – Так зачем же ты укорачиваешь свою жизнь?
   – Я постараюсь вставать раньше, – пообещал Кфир.
   Он знал, что сейчас начнется каждодневный экзамен, и не ошибся. Мар-Самуил подошел к медицинским инструментам и аккуратно, пожалуй, даже нежно, положил на них свою высохшую руку, обтянутую морщинистой пергаментной кожей.
   – Что за нож сей, каково его предназначение?
   Кфир еле заметно улыбнулся:
   – Трепан это. А предназначен для вскрытия черепной коробки.
   Вопрос был легкий, ученик понимал, что старик начнет перебирать весь свой инструментарий, хотя прекрасно понимал, что Кфир все это знает. Поэтому он решил сам задать вопрос, который его давно интересовал:
   – Учитель, а вы когда-нибудь вскрывали череп? Что там?
   Мар-Самуил нахмурился:
   – Ты опять меня перебиваешь! – но, помолчав, заговорил: – Да, вскрывал. Вот именно этим ножом, лет десять назад. У торговца Вандербара страшно болела голова, травы, заклинания, молитвы не помогали. Он сам дал согласие на трепанацию. Я вскрыл ему темя в двух местах…
   – И что там было?
   – А что там было! У Вандербара там было то же самое, что и у всех нас. Мозг. Я же говорил тебе о нем.
   – О да, о да! Но какой он, этот мозг?
   – Серый, в извилинах…
   – Учитель, вам удалось вылечить Вандербара?
   Старик вновь отвернулся от своего ученика и произнес:
   – Да.
   – Значит, боль у него прошла?
   После короткой паузы последовал ответ:
   – Не знаю.
   – Почему?
   – Потому что сразу после операции он умер!.. Мне понятна твоя хитрость, ты этими вопросами хочешь отвлечь меня от утреннего экзамена! А это что за нож?
   – Нож для обрезания и кесарева сечения после смерти матери во спасение плода.
   – Это?..
   – Ланцет для кровопускания.
   – А это что такое?
   – Пила для ампутаций.
   Старик не хотел показать, что доволен своим учеником, но Кфир понимал его состояние. Они стояли друг против друга и молчали. И вдруг Мар-Самуил произнес:
   – Покажи мне его!
   – Кого? – искренне удивился ученик.
   – Перстень.
   Сердце Кфира екнуло.
   – Какой перстень? Я не знаю никакого перстня, – произнес он, рассматривая потрескавшиеся доски пола.
   – Ты не умеешь врать, Кфир. Это плохо для лекаря и предсказателя. Если ты знаешь, что человек вот-вот умрет, говори, что он скоро поправится, да так, чтоб несчастный тебе поверил… Когда тебя привез тот, чье имя лучше не произносить всуе, на твоей руке был перстень. А потом ты его не надевал. И мне все стало ясно!
   Юноша молчал.
   – Так где он? Покажи!
   Кфир все еще колебался.
   – Ну же!
   Парень расстегнул рубаху, достал из маленького мешочка перстень и протянул Мар-Самуилу.
   – Нет, нет! – отшатнулся тот и спрятал руки за спину. – Я хочу лишь взглянуть, не больше…
   Мар-Самуил приблизил свои подслеповатые глаза к ладони ученика, на которой покоился оскалившийся лев с черным камнем в пасти. Казалось, что лев и чернокнижник рассматривают друг друга, а может, и безмолвно переговариваются. На лице Учителя играли блики от невидимого огня, глаза закрылись, как будто он впал в транс. Через минуту он вздрогнул и пришел в себя. Затем медленно произнес:
   – Так вот он какой! Довелось не только услышать о нем, но даже узреть… Как он у тебя оказался?
   Этого вопроса Кфир боялся больше всего.
   – Долгая история, – замялся он и надел перстень на палец. Теперь не надо скрывать то, что стало явным.
   – Когда-нибудь потом расскажу… А как вы узнали о перстне? Что вам, учитель, о нем доводилось слышать?
   – Долгая история, – усмехнулся старый чернокнижник. – Как-нибудь потом расскажу…
   Они оба рассмеялись, и Мар-Самуил сказал:
   – Пошли завтракать.
   По крутой скрипучей лестнице они спустились вниз и вошли в небольшую трапезную. Двадцатипятилетняя Дебора и шестнадцатилетняя Зуса как раз расставляли посуду, и ячневая каша, политая сверху каким-то соусом, источала из большого глиняного горшка аппетитный аромат. Зуса бросила быстрый взгляд на Кфира и нарочито громко загремела посудой так, что служанка испуганно уставилась на свою молодую хозяйку. Она тоже была неравнодушна к симпатичному молодому юноше, но действовала более смело и напористо: подмигивала, прижималась всем телом в узком коридоре, а один раз даже схватила за то место, прикосновение к которому воспламеняет любого мужчину.
   Но Кфир оставался равнодушным и к прямолинейным заигрываниям Деборы, и к горячим взглядам Зусы. Вместо ответного порыва, влечения или возбуждения он испытывал стыд и тоскливое ощущение мужской несостоятельности. Пусть горит в аду проклятый примипил[11] Авл Луций, который всю рабскую жизнь Кфира использовал его как женщину! И хотя эта скотина получила по заслугам, мужское существо юноши не восстановилось, как сломанный стебель молодого цветка не срастается после того, как сгинул тот, кто его сломал.
   Девушки считали, что ученик холоден и высокомерен, на самом деле он не испытывал к ним влечения, они не будоражили его существо. Поэтому вынужден был оставаться подчеркнуто холодным и равнодушным. Тем более что уже имел печальный опыт проверки собственной мужской силы.
   Однажды в Риме, во время сатурналий[12], другие рабы затащили его в лупанарий[13]. Работали там тоже рабыни, которые резко отличались от красивых, ухоженных, пахнущих благовониями гетер, услугами которых пользовались патриции и военная знать. Доставшаяся ему женщина была немолода, неряшливо одета, от нее неприятно пахло. Она села на лежанку, поджала согнутые в коленях ноги и положила на них подбородок. Кфир просто не знал, как это надо делать, с чего начать. Она не возбуждала его, и он понял, кто в этом виноват. Его хозяин – похотливая грязная свинья, так часто терзавший его тело. Посидев, женщина легла, и они уснули. Утром она исчезла, а жизнь раба вошла в привычное противоестественное русло. И он уже не знал, кем является по своей сути – мужчиной или женщиной.
   Когда Кфир только появился в доме Мар-Самуила, тот строго-настрого предупредил, чтобы он даже не смотрел в сторону дочери. Но видя полное равнодушие юноши, даже строгий отец почувствовал некоторую обиду: неужели его красавица Зуса нежеланна этому парню, который вполне мог подойти на роль жениха?
   Как-то он даже с сарказмом заметил, что о-ч-ч-ень доволен тем, как ученик соблюдает его запрет. Кфир понял иронию старика, но сделал вид, что она осталась незамеченной.
   Надо сказать, что если бы не эта беда, он был бы счастлив в доме Мар-Самуила. Со сварливостью Учителя он примирился, а тут еще симпатичные девушки, отдельная комната, сытная еда… Науки давались ему легко, да еще вызывали острый интерес. Ну, как можно оживить чучело? А ведь Мар-Самуил одним движением сморщенной руки отправлял в окно и ворона Кнока, и филина Мурзу… Да он и сам рассказывал, что летает по ночам, правда, сейчас редко – говорит, старость мешает…
   Единственно, что огорчало Кфира – у него и Учителя расходились взгляды на способы исцеления. Мар-Самуил больше рассчитывал на заклинания и чародейство, но это не позволяло пришить отрубленную руку или ногу. Как-то он робко высказал свое мнение, но Учитель пришел в ярость.
   – Я специально изучил языки, на которых говорят римляне и египтяне, чтобы познать их искусство врачевания, я искал новые снадобья, формулировки заклинаний! А ты ставишь под сомнение мои знания!
   Старик тяжело дышал, на впалых пергаментных щеках появились красные пятна.
   Кфир испугался такой вспышки гнева и уже жалел, что затронул эту тему.
   – Я не сомневаюсь в вашей осведомленности, Учитель, – попытался оправдаться он. – Просто мне кажется, что можно лучше врачевать, если предварительно заглянуть внутрь…
   Юноша сделал несколько неопределенных движений руками, не решаясь высказаться.
   – Внутрь человека? – помог ему Учитель.
   – Да!
   – Да я заглядывал и заглядываю, когда представляется возможность. Принимаю роды, кесарю и вижу, как и в чем плод развивается, череп вскрываю – мозг вижу, раны врачую, мышцы руками трогаю… Чего ты хочешь?!.
   И тут Кфир, повинуясь какой-то неведомой силе, произнес слова, которые не собирался говорить:
   – Не просто заглядывать и видеть. Надо вскрывать тела и смотреть, как они устроены внутри, какие там органы и как они связаны между собой, как кровь циркулирует по жилам, как перетекают жизненные соки и откуда они берутся…
   Ученик сам остолбенел от сказанного. Вскрытие тела преступно – все лекари это знают. Сейчас с его уст сорвались чужие слова, хотя мысли об этих кощунственных актах не раз посещали голову Кфира. Очевидно, кто-то подсказывал их ему, и он догадывался – кто.
   – Ты понимаешь, что сейчас сказал? – Мар-Самуила нельзя было узнать: седые волосы всклокочены, ноздри огромного крючкообразного носа хищно раздувались, рот был приоткрыт, а толстая нижняя губа отвисла, обнажив редкие гнилые зубы.
   – Да, – твердо ответил ученик, но ему показалось, что и эта твердость, и даже голос не принадлежат ему.
   – Ты мог бы убить человека, чтобы затем копаться в его внутренностях?
   – Нет, нет, – почти вскричал юноша, стремясь опередить чью-то подсказку, но она незамедлительно последовала, и он продолжил каким-то ироничным, не свойственным ему тоном: – Зачем убивать? Можно взять тело только что умершего или недавно погребенного и расчленить его по косточкам. Иначе лечение может быть не более успешным, чем попытка дойти до Самарии с завязанными глазами.
   Старик по-прежнему смотрел на своего ученика, явно пребывая в прострации. Наконец он произнес:
   – Ты способен на это?
   – Да, – чужим голосом произнес Кфир. – Я буду это делать!
   Мар-Самуил отшатнулся.
   – Что с твоим лицом? Что с твоими глазами? Чей голос исходит из твоих уст? Впрочем, не говори, я знаю!
   Глаза его остекленели, какая-то сила повлекла щуплое тело в угол. Учитель склонился в поклоне перед висящей на цепи медной пентаграммой и что-то забормотал себе под нос. По пентаграмме пробежали искры. Она закрутилась в одну сторону, потом в другую.
   Кфир ничему не удивлялся, он молча ждал, глядя на Учителя, который был явно подчинен чужой воле.
   – У меня не хватит на это смелости, повелитель! – вдруг сказал тот, обращаясь неизвестно к кому. – Но и мешать ему я не буду…
   Раздался звук, похожий на отголоски удара в огромный гонг. Старик вышел из транса и, встряхнувшись, окончательно пришел в себя.
   – В конце концов, египтяне делают с трупами, что считают нужным, – сказал он Кфиру. – Но я никогда не занимался тем, чем собираешься заниматься ты. Когда Ирод Великий воцарился в Ершалаиме, я был при нем дворцовым алхимиком, искал философский камень, чтобы превращать свинец в золото…
   Кфир подумал, что Учитель оговорился: с того времени прошло сто двадцать лет, разве может смертный столько прожить? Но переспрашивать не решился, чтобы лишний раз не злить старика.
   – Меня постигла неудача, – дребезжащим голосом продолжил Мар-Самуил. – Но я не затрагивал царство теней, а потому остался в живых… И я не хочу будоражить мир усопших…
   Больше они к этой теме не возвращались.
   Завтрак подходил к концу. Мар-Самуил мысленно уже находился в небольшой комнате, где он вел прием пациентов.
   – Сегодня, возможно, я позволю тебе врачевать зуб горшечнику Боазу. Если он, конечно, найдет деньги. Вчера этот хитрец хотел вылечиться в долг, уверял, что дела идут совсем плохо…
   – Прочитать заклинание можно и бесплатно, – буркнул Кфир. – Это нетрудно, а страдальцу принесет облегчение.
   – Да ты скоро учителя учить станешь! – вскричал старик. – Тебе, я вижу, тесно в стенах этого дома. Так двери его на выход всегда открыты…
   Ученик сидел молча, виновато опустив голову.
   – Есть старая поговорка: «Врач, который ничего не берет, ничего не стоит!» – злобно продолжил Мар-Самуил. – Легко обесценить труд свой, очень трудно удорожить его…
   После завтрака настроение Учителя заметно улучшилось, и он примирительным тоном позвал Кфира в лекарскую.
   – Отец, скажи им, чтоб не галдели, как гуси, – сказала им вслед Зуса. – С утра уже голова от них болит…
   – Ты же знаешь, дочка, что в доме лекаря всегда шумно, – ответил Мар-Самуил. – Даже в священных книгах говорится: если хочешь тишины, не селись рядом с лекарем!
   Он ехидно усмехнулся.
   – Зато когда страждущие расходятся, и у нас становится тихо. Тебя ведь не беспокоят соседи, бродяги, воры и всякие шарлатаны?
   Зуса покачала головой.
   – Конечно, нет, ведь все обходят нас стороной, как зачумленных. Особенно после того случая со стрелой…
   Мар-Самуил крякнул и ничего не ответил.

Глава 3
Тайны дома Мар-Самуила

   – Деньги принес? – строго спросил Мар-Самуил.
   Боаз молча разжал кулак – на мозолистой ладони лежали два медных ассария.
   – Ну вот, а говорил, что нет ничего. Запомни: обман ухудшает здоровье и губит душу, – он помолчал. – Все еще болит?
   Увидев, что пациент закивал головой, продолжил:
   – Открой рот! О-о-о…
   Лекарь сморщился, то ли от запаха, исходившего изо рта, то ли от того, что там увидел, и сделал шаг в сторону.
   – Сейчас мой ученик прочтет магические строки, и боль пройдет. Приступай, Кфир!
   Боаз обессиленно прикрыл глаза. Ученик по памяти начал читать египетское заклинание, изгоняя болотного червя, заползшего в рот и сосавшего больной зуб. При этом он делал плавные пассы руками, а на последних словах, будто пугая зловредного червя, тряхнул пальцами. И увидел, как с перстня сорвалась слабая фиолетовая молния, угодившая прямо в черный полуразрушенный зуб. Боаз вздрогнул и открыл глаза.
   – Ну как? Прошла боль? – спросил Мар-Самуил.
   – Да, господин! – радостно вскричал пациент. – Я полностью исцелился!
   Обращался он не к мэтру, а к его ученику.
   – Иди домой, – недовольно сказал Мар-Самуил. – Мои заклинания всегда действуют безотказно!
   Боаз как на крыльях вылетел на улицу и стал что-то возбужденно рассказывать другим страждущим. При этом часто произносил слова «невероятно», «молодой» и «ученик».
   – Таким, как он, я буду пересаживать зубы! – сказал Кфир. – Можно человеческие, можно от небольшой собаки, а можно искусственные, вырезанные из кости!
   – Так не делают даже римляне и египтяне, – кисло сказал Учитель.
   Снаружи послышался шум: слуги растолкали очередь, освобождая проход для своего господина. Внеочередной посетитель держался уверенно и надменно, на рыхлом лице лежал отпечаток власти, пальцы были унизаны перстнями, тело окутывал полотняный хитон, на ногах – сандалии из тонкой кожи, прошитые золотой нитью. Сразу видно, что это богатый сановник, занимающий немалый пост в Ершалаиме. Он жаловался на боли в районе пупка. Мар-Самуил попросил его обнажиться и стал ощупывать огромный, как бурдюк, живот.
   – Огонь в печени! – уверенно произнес Мар-Самуил. – Желчь выгоним – все пройдет. Придется три раза в день пить отвар из этой травы…
   – Учитель, откуда вы знаете, что у этого достойного гражданина больна печень? – Кфир старался говорить как можно более учтиво.
   – А что же еще может болеть в животе? Боль от почек проступает внизу спины.
   – Там есть еще желудок. Вы говорили, что этот котел, в котором переваривается пища, может так же болеть.
   Старик недобро глянул на упрямого ученика:
   – Мой опыт указывает на печень!..
   – Пусть юноша попробует меня исцелить! – вдруг властно сказал сановник. – О нем много говорят в городе. Причем только хорошее…
   – О нем?! Говорят?! – Мар-Самуил изумленно развел руками и вышел из комнаты. Растерянный Кфир остался с пациентом наедине, ежась под требовательным взглядом.
   – Врачуй! – приказал сановник.
   Кфир не знал, как это сделать, но положился на ту могучую силу, которая опекала его в последнее время. Он протянул руки с растопыренными пальцами и стал делать пассы над больным местом, бормоча себе под нос самые обычные слова:
   – Выгони болезнь и исцели тело… Выгони болезнь и исцели тело…
   И снова с перстня сорвалась то ли искра, то ли молния, пациент вздрогнул и тут же воскликнул:
   – А ведь действительно, все прошло!
   – Я Бенцион Бен Ариф, секретарь первосвященника, если понадоблюсь, ты меня найдешь!
   Мар-Самуил не возвращался, и Кфир принял всех, кто стоял в очереди. Причем всем полегчало, и все ушли довольными. В конце приема вновь появился улыбающийся Боаз, держа в руке живую курицу со связанными лапами.
   – Это тебе, о не по годам мудрый юноша! – сказал он, склоняясь в поклоне и протягивая курицу Кфиру. – Ты свершил истинное чудо! Смотри!
   Он выпрямился, раскрыл рот и оттянул корявым пальцем щеку. Вместо черного полуразрушенного корня из челюсти торчал крепкий белый зуб.
   – Не рассказывай об этом никому! – предупредил Кфир. – А то заклинание перестанет действовать и он опять заболит!
   – Но я уже рассказал, – огорчился Боаз.
   – Скажи, что пошутил. Иначе все станет, как было!
   Выпроводив благодарного Боаза и заперев дверь в дом, он поднялся на второй этаж. Мар-Самуил сидел за столом и что-то писал. На ученика он демонстративно не обращал внимания. Но связанная курица закудахтала, и Учитель недовольно повернулся.
   – Ты опозорился и понял, что ничего без меня не можешь? – выпалил он заранее заготовленные слова.
   Но тут же увидел курицу и протянутую пригоршню монет, поверх которых лежала золотая мина. Столько он не зарабатывал и за год!
   – Что… Что это?
   – Это твой дневной доход, Учитель! – почтительно произнес Кфир. – Конечно, только благодаря твоим стараниям я смог исцелить этих несчастных. Но они остались довольны!
   – Хорошо, что ты это понимаешь, мальчишка! – он ловко сгреб все монеты. – Но тебе, конечно, еще рано вести самостоятельный прием. Хотя я буду разрешать тебе работать под моим руководством…
   – Спасибо, Учитель! – почтительно поклонился Кфир.
   – А курицу отнеси Деборе! – распорядился Мар-Самуил.

   Когда он передавал курицу служанке, их руки встретились. И ее будто ударила бледная фиолетовая молния из перстня с черным камнем. Во всяком случае, хрупкое девичье тело содрогнулось.
   – Сегодня я не запру свою дверь и буду ждать тебя в полночь, – то ли эти слова послышались юноше, то ли их действительно произнесли пухлые, чуть шевельнувшиеся губы.
   Но он все время вспоминал их, когда, раскинувшись на своей лежанке и заложив руки за голову, лежал без сна, рассматривая невидимый во мраке низкий потолок, все трещины и разводы которого были ему известны. Совсем рядом, за открытой дверью, ждала его молодая женщина, и препятствием на пути к ней был только он сам…
   Ну, почему, почему он столь несчастлив, почему не может предаваться самым элементарным радостям жизни?! Из-за глупого детского любопытства попал в рабство, был, как ягненок, подарен старому растлителю и стал его жертвой, испытав всю меру унижения, боли и страдания. Сейчас, когда он обрел свободу и дело, которому готов посвятить всего себя, он по-прежнему несчастен в личной жизни, одинок, унижен и раним, как и раньше.
   Тихий стон сорвался с его губ. Он задыхался. И хотя под холстиной, покрывавшей его тело, он был наг, ему хотелось сорвать с себя что-то такое, что давило ему грудь, мешало дышать. Машинально он схватился за перстень, повернул его на пальце, погладил и в исступлении прошептал одними губами:
   – Помоги мне, великий хозяин! Сними с меня это проклятье раба и верни мужское естество! Я буду верно служить тебе и дальше!
   И в тот же миг крошечная комнатка наполнилась призрачным красноватым светом, ее стены потеряли незыблемость, заколебались и будто раздвинулись – в стороны, вверх и вниз, образуя огромный зал без дна, с полусферическим куполом. А тело его стало словно невесомым, и он уже не мог понять: сон это или явь? Где он находится: по-прежнему лежит ли на своем топчане или парит в этом почти осязаемом зловещем мареве? Которое вдруг стало сгущаться в одном месте, кружиться, разбрасывая искры, уплотняться и, наконец, превратилось в овальный кокон – такой, из которого вылупляются бабочки, только увеличенный в тысячи раз.
   Кокон лопнул, его оболочки скользнули вниз, в бушующие желто-красные сполохи невидимого пламени, а перед Кфиром предстало жуткое существо, размером с человека. Оно было похоже на огромную зеленую саранчу с закрученным хвостом, как у обезьян, которых юноша видел в римских зверинцах. Вытянутая морда «саранчи» венчалась длинными, слегка изогнутыми черными рогами, у нее имелась седая козлиная бородка, тонкие, далеко расходящиеся в стороны и загнутые кверху зеленые усы, напоминающие усики винограда… Тысячекратно увеличенное насекомое таращило на Кфира страшные фасеточные глаза, но у него были звериные лапы с огромными острыми когтями…
   Раздался странный звук – словно удар в огромный египетский гонг эхом донесся из нубийской пустыни прямо в уши Кфира. Чудовищная помесь насекомого и зверя будто зевнула, оскалив огромную пасть и показывая волчьи клыки. Но странное дело, Кфир смотрел на незваного гостя без тени страха и смятения.
   «Кто это? – только и подумал юноша. – Во спасение он явился или на погибель»?
   – Как знать, как знать, – услышал он голос незваного гостя, звучащий, как туго натянутая басовая струна. При этом тонкие кожистые губы не разомкнулись и даже не дрогнули. – А кто я – тебе и подавно не постичь. У меня много имен и столько же обличий!
   – А зачем ты явился?
   – Ты звал на помощь. Я здесь, чтобы спросить: знаешь ли ты ее цену?
   Фасеточные глаза излучали испепеляющий пламень, и в то же время были холодны, как иней на зимней слюде окна. Они пронзали Кфира насквозь, читая его израненную душу, как раскрытую книгу.
   – Какова же цена? – спросил Кфир, и рот его был так же плотно сжат. – У меня есть деньги…
   Страшный гость усмехнулся.
   – Нет ничего дешевле того, что можно купить за деньги!
   – Тогда что? Душа?..
   Усмешка повторилась.
   – Ты уже отдал мне свою душу. Тогда, ночью, год назад, когда тебя хотели убить… Разве не так?
   Облик пришельца менялся: он то становился покрытым шерстью зверем, то возвращался к виду огромного кузнечика с тонкими лапами насекомого, которые тут же превращались в мощные лапы опасного хищника.
   – Так, – понурился Кфир.
   Получалось, что ему нечем было расплатиться за свою просьбу.
   – Но, может, когда я научусь заклинаниям, я смогу отблагодарить тебя?
   Пришелец запрокинул голову и расхохотался – как будто горный обвал прогрохотал рядом и эхом отразился от сферического потолка.
   – Тебе не нужно учить заклинания. Они лишь средство для достижения цели. А у тебя на пальце – сама цель. Пеший путник идет в Кейсарию четыре дня, но зачем такой переход тому, у кого есть конь?
   Кфир рассматривал перстень. Лев смеялся, камень уже не был черным: он пылал красным огнем, как и все вокруг.
   – Только зачем обещать коня тому, у кого целые конюшни? – продолжил незнакомец. – И может ли отблагодарить нищий богача, который щедро подал ему милостыню?
   – Что же я должен сделать, чтобы ты избавил меня от беды? – вопросил вконец запутавшийся Кфир.
   – Беды не исчезают бесследно. Они равномерно распределены в мире и перемешаны с радостями. Если убрать что-то из одного места, оно должно появиться в другом… Кому передать твою беду?
   Тонкие черные губы нечистого еле заметно растянулись в улыбке.
   – Все равно, только избавь меня от этого проклятья…
   – О нет! Я избавлю тебя от твоей беды, а уж снимать проклятья – не мое дело… Совсем не мое!
   Страшные фасеточные глаза вспыхнули адским огнем.
   – Прости мою невольную ошибку! – взмолился Кфир. – Я совсем запутался в твоих премудростях…
   – Ну ладно…
   Огонь погас. Точнее, притух.
   – Итак, ты хочешь перевести свою беду на кого-то другого? Отвечай решительно и бесповоротно: да или нет?
   – Да-а-а-а! – беззвучно заорал Кфир. – Да-а-а-а!..
   И тут же красное свечение стало блекнуть, по страшному образу незваного гостя пробежала рябь, он стал прозрачным, расплылся сначала по краям, потом в центре и вообще растаял. Стены комнаты обрели былую реальность, Кфир по-прежнему лежал на своем деревянном топчане нагим, ночь за окном была так же непроглядна и тиха. «Что это было?» – думал он. Сон? Дурное наваждение? Разум ли мой помутился?
   Но нет – никогда раньше он не мыслил так ясно! Он ощутил в себе и другие перемены: стало легко и свободно, откуда-то появились силы, в том числе и та, которая пугала Кфира во время утренних пробуждений в Гноце торчащим стручком десятилетнего мальчика и которая потом пропала на все последующие годы. Она просила выхода, и он тут же вспомнил, что совсем рядом его ждет Дебора. Кфир пружинисто вскочил, нагим выскочил в коридор и через мгновенье толкнул дверь в комнату служанки. Она, как и было обещано, оказалась незапертой. И он жадно накинулся на горячее, изголодавшееся девичье тело…
* * *
   Крик петуха оторвал Кфира от самого приятного занятия на свете. Небо за окном посерело. Дебора была совершенно обессилена, пухлые губы запеклись и растрескались.
   – Ты как самум в пустыне! – прошептала она. – И вижу, что даже не утомился!
   Действительно, он был свеж, бодр и полон сил. Спать не хотелось. Крадучись, как злодей после убийства, он проскользнул в свою комнату, быстро оделся и вышел в коридор, где столкнулся с Мар-Самуилом, который направлялся к себе. Кустистые брови старика взметнулись вверх, а маленькие глазки округлились:
   – Ты быстро исправляешься! В такое время и надо просыпаться, ведь у молодых крепкий сон. А меня всю ночь мучили кошмары…
   Кряхтя и спотыкаясь, Мар-Самуил карабкался по лестнице, Кфир поднимался следом, глядя на порепанные пятки Учителя, торчащие из дырявых туфель без задников. Старик носил ношеные-переношеные вещи, довольствовался простой едой, не баловал обновками свою дочь. Куда он дел полученные от Кфира немалые деньги, оставалось загадкой. И хотя чернокнижник говорил что-то о высокой цене чудодейственных снадобий, магических знаков и книг, но, по наблюдению юноши, за последний год он и их не покупал. Скорее всего спрятал монеты куда-то или закопал во дворе…
   Учитель остановился, отпирая дверь, его туфли оказались как раз напротив глаз Кфира, и он явственно рассмотрел на пяточной кости странный нарост, который напоминал… птичий коготь. Через несколько секунд они заглянули в кабинет и замерли на пороге: разбросанные по полу рукописи, рассыпанные и разлитые снадобья, разбитые склянки… Вся комната в перьях, как будто птицы остервенело бились о стены, окна, потолок…
   Кнок растрепанной тушкой лежал под столом, Мурза – рядом с табуретом. Ероза, со сложенными крыльями, как серо-черный сверток валялась на подоконнике. Оборванная веревка бессильно болталась под потолком.
   – Что это? – растерянно спросил Кфир. – Кто здесь был?
   – Он! – старик вытянул дрожащую руку, показывая в дальний угол. Там бешено крутилась на своей цепи магическая пентаграмма: вначале в одну сторону, потом в другую. В одну, в другую. В одну, в другую…
   – Только он мог взбудоражить нашу нежить… Только он!
   – Кто?
   – Хозяин… Но я ЕГО не вызывал… Да и не является ОН ко мне… Значит…
   Мар-Самуил повернулся к ученику. Глаза у старика были изумленно вытаращены.
   – Неужели это ты? Ты вызвал ЕГО?
   Кфир затряс головой.
   – Нет. Он сам явился…
   – Что ты у НЕГО просил? Богатства? Власти? Вечной молодости?
   Юноша снова потряс головой.
   – Тогда чего? – непонимающе смотрел старый чернокнижник.
   – Избавить меня от одной беды.
   – От бед есть много заклинаний… Но обладателю этого, – сухой палец указал на руку Кфира, точнее, на перстень с черным камнем. – Обладателю этого не нужны заклинания, он и так может получить все, что хочет. Вопрос только в цене, которую придется заплатить. И для этого не надо вызывать САМОГО…
   – Откуда вы знаете про перстень, Учитель?
   – Из Книги Судеб. В ней прописаны жизни каждого живущего в этом мире. Прошлое, настоящее, будущее…
   – И вы видели ее, Учитель? Где хранится эта книга?
   Мар-Самуил сделал неопределенный жест, который мог означать нечто вроде «везде и нигде».
   – Она появляется там, куда ее вызовет Посвященный. Раньше я нередко листал ее страницы. Но это требует большого напряжения и истощает силы. Последний раз я заглянул туда год назад и узнал, что моим учеником будет Кфир, сын водовоза из Гноца…
   – И там написано про меня все?
   – Конечно. Как и про каждого из живущих. Только я не стал заглядывать в последнюю страницу моей жизни.
   – А моей? – с замиранием сердца спросил Кфир.
   Мар-Самуил загадочно улыбнулся, и глаза его, как показалось Кфиру, загорелись каким-то дьявольским огнем.
   – В твою заглянул. Но не думаю, что тебе следует знать ее содержание. Живи, пока разрешено, и радуйся жизни… Только будь осторожен с перстнем. Очень осторожен. Это слишком сильное оружие…
   Кфир не понял, как нужно проявлять осторожность, но на всякий случай кивнул.
   – А сейчас я наведу здесь порядок. Тебе лучше выйти.
   Юноша шагнул назад через порог. Дверь закрылась перед его носом. За ней слышались какие-то звуки, возня, что-то похожее на свист ветра и шарканье метлы. Потом раздалось карканье ворона и уханье совы. А вскоре дверь открылась, и Учитель пригласил его войти.
   Теперь в кабинете был идеальный порядок. Все снадобья вернулись в свои коробочки и флаконы, рукописные листы ровной стопкой лежали на чистом столе. Перья со стен и потолка исчезли, пентаграмма перестала вращаться, чучела Кнока и Мурзы стояли на своих местах, а Ероза, расставив угловатые крылья, как всегда висела под потолком. Сделать это человеческими руками за те несколько минут, пока песок маленьких часов перетечет из одной колбы в другую, было невозможно. Мар-Самуил, устало прикрыв веки, сидел на своем стуле и как будто дремал. Кфир стоял молча, изумленно осматриваясь по сторонам.
   Честно говоря, до сегодняшнего дня он не очень верил в магическую силу Учителя, а оживление чучел считал ловким фокусом. Не верил и рассказам про ночные полеты, хотя сам видел, как в сумерках филин или ворон вылетали из поднятого окна кабинета, а находившийся там Мар-Самуил пропадал и появлялся только после возвращения птицы. Но сейчас он понял, что ошибался: скорее всего старик не врал!
   И вдруг неожиданно для себя, подчиняясь непонятному чувству, Кфир спросил:
   – Скажите, Учитель, что написано на моей последней странице? Ну, там, в Книге Судеб…
   – И не проси! – не открывая глаз, покачал головой тот. – Можешь спросить у… Ты сам знаешь у кого. Но лучше оставаться в неведении…
   Кфир вздохнул, пожал плечами. Пожалуй, старик прав. Он подошел к окну, выглянул вниз. Там, дожидаясь приема, нетерпеливо галдели пациенты. Сегодня их было еще больше, чем обычно.
   – Пора идти на завтрак, Учитель. Страждущие ждут нас!
   – Ты прав, пора идти. – Мар-Самуил открыл глаза и встал. – Не обижайся на мой отказ.
   – И не думаю! – сказал он чистую правду. Кфир действительно не хотел знать о своем конце.
* * *
   – Я здесь уже два года… Первое время соседи останавливали меня на улице, предостерегали, советовали немедленно покинуть этот дом. А потом стали обходить и меня. Ты заметил, что, не считая часов утреннего приема, вокруг нас всегда пусто? Люди предпочитают пройти по соседней улице, чем приблизиться к жилищу чернокнижника…
   В сером рассветном свете черты Деборы лишь угадывались, к тому же длинные, черные как смоль волосы прикрывали почти половину лица. Но Кфир и так знал каждую его линию, каждую морщинку, каждую выпуклость и впадинку ее тела.
   – Но что плохого сделал им Учитель?
   – Старый Барух говорил, что он четыре раза брал замуж молодых девушек, и все они умерли от старости. А он остается в одном возрасте. Говорят, что ему двести лет…
   Он нежно погладил пальцем сочные алые губы.
   – Люди склонны все путать. Откуда Барух может знать про четырех жен? Разве он тоже прожил четыре жизни?
   – …Сара видела, как днем в его окно залетел ворон с торчащей в крыле стрелой. Потом Мар-Самуил долго болел, и рука у него висела на перевязи, его тогдашняя служанка покупала тмин, который заращивает раны. А на нижнем рынке говорили, что когда римский солдат ранил ворона, тот закричал человеческим голосом!
   – Я действительно видел у него окровавленную стрелу… – растерянно произнес Кфир. – Она сломана, чтобы было легче вынуть из раны… Но, возможно, это совпадения…
   – Нет, он действительно связан с дьяволом, – жарко зашептала Дебора. – Раньше мне некуда было деваться, но теперь, когда мы вместе… Давай уйдем из этого дома!
   – Гм… – предложение поставило Кфира в тупик, он даже не знал, что ответить. – Но как же… Ведь я должен учиться врачеванию…
   – Ты уже искусней своего учителя! В Ершалаиме все говорят о молодом чародее, который превзошел лучших лекарей города! Очередь пациентов будет стоять к тебе, где бы ты ни находился!
   Дебора вскочила, шлепая босыми ногами, подошла к окну, наклонившись, прильнула к мутной слюде. Кфир тоже сел, с удовольствием рассматривая ее обнаженную фигуру, особенно крепкие ровные ноги и упругие ягодицы.
   – Вот их сколько! И все пришли к тебе, а не к нему!
   Она подбежала, опустилась к нему на колени, заглянула в глаза, прижалась грудью, потянулась пухлыми губками к губам юноши.
   – Зачем тебе нужен прислужник черных сил?!
   Кфир тяжело вздохнул и отвернулся.
   Позавчера на прием пришел молодой, красивый, атлетически сложенный парень по имени Адам – сын состоятельного купца Еноха. Он был убит горем и поведал о своем несчастье: совсем недавно женился на красавице Юдифи – единственной дочери владельца обширнейших виноградников Иосифа. Уважаемые и влиятельные семьи были рады тому, что породнились, причем не по расчету, как часто бывает, а по истинной любви детей. Но в разгар медового месяца у Адама внезапно пропала мужская сила… Счастливо начавшаяся семейная жизнь дала трещину: новобрачная стала раздражительной и хмурой, ее родители, узнав причину и потеряв надежду в ближайшем будущем понянчить внуков, забрали Юдифь в отчий дом. Трещина превращалась в пропасть: из близких родственников Енох и Иосиф могли стать злейшими врагами!
   – Помоги моей беде, чародей! – со слезами на глазах взмолился Адам. – Ты исцелил многих, а сейчас моя судьба в твоих руках!
   Вначале Кфир ощутил только сочувствие к ровеснику, страдающему тем же недугом, от которого только недавно избавился он сам. Но, приступив к лечению, сразу ощутил: здесь что-то не так! Делая пассы руками, он не чувствовал связи с энергетическими каналами тела пациента. Язык не поворачивался, чтобы произнести заклинание, перстень не приходил на помощь: он оставался холодным и не испускал целительных фиолетовых молний. Ужасная догадка холодной змеей заползла в душу, но он еще надеялся, что ошибается, только вдруг за спиной Адама появилась призрачная, просвечивающая насквозь чудовищная рожа огромной саранчи. Черные кожистые губы кривились в улыбке, горящий недобрым огнем фасеточный глаз заговорщически подмигивал, изогнутые рога покачивались в такт ее ужимкам.
   – Тебя никто не вылечит, – против своей воли сказал Кфир. – Это не болезнь, это проклятье. И не один смертный не сумеет его снять!
   Обхватив руками голову, Адам в отчаянии выбежал на улицу. А к вечеру город облетела весть, что сын купца Еноха бросился вниз с высокой скалы и разбился о камни!
   – Почему ты никогда не снимаешь накидку? – Дебора выразительно ерзала на коленях, так что юноша ощущал упругость ее ягодиц и жар того, что находилось ниже. А ее руки продолжали гладить и ласкать его тело.
   – Давай уйдем, любимый! Мы очень хорошо заживем, когда уберемся подальше от сил зла…
   – Не все так просто в этом мире! – раздраженно вскричал Кфир, вскакивая и грубо сбрасывая девушку на топчан. – Что ты знаешь о добре и зле?! Зло пронизывает все вокруг, оно в каждом из нас, и никому не дано от него избавиться!
   Дебора заплакала – то ли от того, что ушиблась, то ли от обиды. А он выскочил в коридор и громко хлопнул дверью.

Глава 4
Чудеса под Черной скалой

   Ершалаим

   Дом лучшего лекаря Ершалаима стоял в Верхнем Городе, на самом склоне горы, окруженный прекрасным садом, высокими кипарисами, соснами и раскидистыми тенистыми пальмами. Двухэтажный, сложенный из белого камня, с прозрачным египетским стеклом в окнах, он был виден почти с любой улицы и невольно привлекал всеобщее внимание. Поэтому приезжие из Галилеи или Переи находили его без труда. Даже не владеющим арамейским языком финикийцам, сирийцам, египтянам достаточно было коряво спросить у любого прохожего: ле-ка-арь? И им тут же показывали на глухой забор, из-за которого выступало величественное белокаменное здание. Поток страждущих не иссякал с утра до глубокой ночи, но принимали здесь далеко не всех: только тех, кого приносили рабы в паланкинах, или тех, кто приезжал в каретах, – одним словом, богачей: услуги медицинского светила стоили весьма дорого.
   Люд попроще шел по прежнему адресу: в квартал бедноты невдалеке от Нижних Ворот, где практиковал старый Мар-Самуил. Теперь к нему тоже целый день стояла очередь: благодаря знаменитому ученику, тень славы просторного светлого дворца падала на его тесный домишко с подслеповатыми слюдяными окнами. И сам Кфир иногда смотрел с террасы на свою временную обитель, хорошо представляя происходящее там, внутри: как бывший учитель брюзгливо осматривает больных, как читает одни и те же заклинания, как брызгает водой, в которую на ночь опускалась пентаграмма, как от скуки оживляет чучела летучей мыши, ворона и совы…
   Впрочем, сейчас он не рассматривал саманный домик под склоном, потому что находился в глубине огороженного высоким забором сада, в отдельно стоящей лаборатории, которая по размерам была не меньше, чем все жилище Мар-Самуила. Сюда можно было попасть и сзади, с дикого пустыря под отвесной Черной скалой, где никогда не ходили люди и тем более не ездили повозки. Но тем не менее и с этой стороны в глухом заборе имелась калитка и двустворчатые ворота для неизвестных посторонним надобностей. Никто не знал, что иногда, по ночам, в них заезжает арба Пинхаса – смотрителя Ершалаимского некрополя. Бывало, что после такого тайного визита Кфир производил очередное удивительное исцеление, сам факт которого, а тем более его секрет, сохранялись в глубокой тайне. Однако пациентами у него были заметные люди, а выздоровление безнадежно больного скрыть невозможно, поэтому по городу ходили восторженные слухи и глухие пересуды, что лекарь Кфир не обходится без помощи нечистого.
   Но и светская, и религиозная власть, как римская, так и местная, закрывала глаза на эти сплетни, и на тайные дела, которые творятся ночами под Черной скалой. Больше того, усадьбу Кфира круглосуточно охраняли римские легионеры как важный объект Ершалаимского гарнизона, и ни один посторонний не мог войти сюда без дозволения хозяина. Поэтому банки с сохраняющим раствором, в котором плавали человеческие зубы, глаза, пальцы и другие органы и части тела не скрывались и открыто стояли на длинных полках, протянувшихся вдоль облицованной глазурной плиткой стены.
   Так вот, как раз сейчас в своей лаборатории Кфир был занят одним из таких дел, за которое, если оно обнаружится, законом предусмотрена мучительная казнь. Специальной пилой для ампутаций он, со своим ассистентом Ави, отпиливал руку злодею Гершону, который утром был убит стражником при нападении на лавку ювелира в Нижнем Городе.
   Удар меча пришелся бывшему каторжнику и моряку прямо в сердце, и это было очень удачно, потому что примерно в то же время огромный нильский крокодил, которым удивлял гостей римский наместник Вителий Гарт, вырвался из огороженного бассейна и принялся метаться по территории поместья.
   Садовник в ужасе вскарабкался на пальму, а приземистое зеленое чудовище на низких вывернутых лапах с неожиданной быстротой пробежало по ровно подстриженному газону, аккуратным песочным дорожкам сада и выскочило на ровную брусчатку центральной площади, прямо ко входу во дворец. Стражники, выставив копья, бросились наперерез, но треугольные наконечники отскакивали от обросшей по бокам мхом туши, только царапая бугристую шкуру, еще более толстую, чем надетые на них нагрудники из буйволиной кожи. Мощный зазубренный хвост, пружинисто развернувшись, сбил с ног двоих, а длинные челюсти, щелкнув, как огромный резак на слюдяном карьере, перекусили третьего напополам.
   Прорвавшись сквозь заслон дворцовой стражи, крокодил бросился к беломраморным ступеням, по которым спускался в сад сам Вителий Гарт, уже привыкший к ежедневной утренней прогулке. Наместник оторопел и недвижно замер – словно кролик перед удавом. Сейчас вся сила Римской империи и вся мощь ее легионов не могли помочь доверенному лицу императора Домициана.
   Молодой, но опытный воин, он знал о твердости естественной брони рептилии, а потому ударил гладием[16] прямо в распахнутую красную пасть, которая тут же с лязгом захлопнулась и больше раскрыться уже не смогла, потому что острый клинок изнутри пробил верхнюю челюсть и его окровавленное острие торчало из устрашающей морды как раз посередине – между черными дырами ноздрей и холодными глазами размером с блюдца.
   В это время подоспели триарии[17] из внутренней стражи, со страшными пилами[18] и кельтскими топорами, прорубающими даже железные доспехи франков. Четырехгранные острия на твердых тяжелых древках пригвоздили к земле когтистую лапу и шею чудовища, вонзились между глаз… Раненая рептилия рычала, рвалась и била хвостом, опрокинув нескольких легионеров, но оставшиеся обрушили на нее град ударов, сумев довершить дело, успешно начатое командиром. Лезвия топоров рубили зеленый панцирь, как твердую древесину, только сейчас в стороны летели не щепки, а куски ороговевшей шкуры и брызги темной крови.
   Сам Клодий участвовать в дальнейшей битве не мог, потому что его рука осталась в пасти огромного земноводного вместе с гладием. И если бы не застигнутый на месте преступления Гершон, то скорее всего своей рукой расплатился бы ни в чем не повинный человек из числа легионеров или – что более вероятно – безответных местных жителей.
   Сейчас под воздействием специального снадобья Клодий спал на соседнем каменном столе, не видя, как лекарь Кфир со своим ассистентом отпиливал руку разбойнику, и не чувствуя, как пришивает ее ему. Когда он через сутки придет в себя, рука уже будет на месте, и хотя ее придется почти целый месяц разрабатывать специальными упражнениями, владеть мечом она научится не хуже, чем собственная. Правда, первое время центуриона будет смущать выжженная порохом татуировка на кисти – кораблик под надутыми ветром парусами, но в конце концов он к ней привыкнет и даже сумеет убедительно объяснить окружающим, с какой целью ее нанес.
   Закончив операцию и обведя шов магическим перстнем, Кфир в сопровождении Ави вышел из лаборатории, поручив заботу о Клодии двум своим слугам. Еще двое должны были использовать то полезное, что имелось в теле бывшего разбойника, и уничтожить все остальное. У слуг уже был необходимый опыт, к тому же наложенное заклятье препятствовало им рассказывать кому бы то ни было о тех делах, свидетелями которых они становились, что позволило сохранить им языки, и они очень радовались этому обстоятельству, любили своего господина и были ему преданы.
   А ассистент Ави был не только преданным учеником, но и родственником – двоюродным братом Эсфири, поэтому Кфир ему доверял и откровенно передавал свои знания. Почти откровенно. Например, юноша не понял, зачем он только что обвел рукой операционный шов – о магической роли перстня ему вообще ничего не было известно. Но о вскрытии трупов он, конечно, знал.
   Они неторопливо двинулись по чистой аллее между стройных кипарисов и пушистых елей. Такие неторопливые прогулки после занятий в лаборатории и перед обедом уже вошли в привычку. Именно здесь учитель и ученик откровенно беседовали на любые темы. Именно здесь Кфир учил Ави уму-разуму, разъяснял тонкости проведенных опытов и раскрывал невидимые взгляду хитрости врачевания. Сейчас они шли молча, и лекарь чувствовал, что ученика что-то гнетет.
   – Чем ты взволнован, Ави? – наконец, нарушил он молчание.
   – Я слышал нехорошие слухи о тебе, Учитель, – робко произнес молодой человек.
   Кфир вздохнул. Он знал, что рано или поздно придется открыть ученику глаза на некоторые вещи.
   – Не обращай внимания на сплетни, – сказал он, а Ави внимательно ловил каждое слово. – Люди глупы и неблагодарны, к тому же двуличны. За спиной они меня осуждают, но как только сами заболевают, то бегут ко мне…
   На Кфире был хитон из тончайшего египетского льна и невесомые сандалии. За прошедшие годы он заметно поправился, приобрел сановную вальяжность и менторский тон, как признанный лектор, привыкший к тому, что его всегда внимательно слушают.
   – Вскрывать трупы умерших, конечно, большой грех, – продолжал он.
   Они шли по усыпанным красным песком дорожкам среди цветущих роз, олеандров и магнолий. Сад продувался горным ветерком и потому почти всегда сохранял прохладу. В ветвях деревьев мелодично чирикали птицы.
   – Но все зависит от целей. Черное колдовство и наговоры – это одно, а светлое дело врачевания – совсем другое! Мы режем баранов и хорошо знаем, как они устроены внутри. Но человек-то не баран, а его устройство нам неведомо. Вот я первым и взялся за эту работу…
   – Это большая смелость, Учитель! – кивнул Ави. Это был симпатичный двадцатилетний юноша с круглым чистым лицом, карими глазами и светлыми кудрявыми волосами.
   – Путешественник, который открыл новую землю, описывает ее, чтобы последователи не блукали вслепую, а шли по его следам. Есть же карты, на которых нанесены страны, города, дороги, моря… А я решил создать карту тела человеческого… И я ее почти создал. Но это очень большая работа: ведь надо подробно описать каждую косточку, каждую мышцу, каждый орган, а главное – как они взаимодействуют между собой. Так что заканчивать сей труд нам придется вместе…
   – Я рад этому, – улыбнулся Ави. – А у меня получается врачевание, Учитель?
   Кфир кивнул.
   – Скоро я доверю тебе самостоятельный прием. Правда, пациенты для начала должны быть попроще…
   – Я понимаю это, Учитель!
   – Очень хорошо, Ави! Иди, отдыхай пока…
   Оставшись один, Кфир подошел к увитой плющом беседке, стоящей в густой тени финиковой пальмы, и сел в удобное, располагающее к отдыху кресло, сплетенное из пальмовой коры. Закрыв глаза, он попытался расслабиться, глубоко вдыхая напоенный ароматами сосен и кипарисов воздух. Тут же подбежал домашний управитель Шмуэль, чтобы испросить – где желает обедать хозяин. Кфир приказал накрыть стол на продуваемой ветрами террасе, а сюда велел подать перо, бумагу и приготовить почтового голубя. Через несколько минут голубь, часто махая крыльями, полетел во дворец прокуратора с депешей о благополучном исходе операции.
   Кфир вошел в дом, стены которого украшала мозаика и фрески, в полукруглых углублениях стояли статуи из греческого мрамора, по углам блестели серебряные семисвечники, на небольшом низком столике желтел золотыми боками ковчег Яхве. Спустившись в полуподвальный этаж, он сбросил одежду и окунулся в бассейн, наполненный прохладной водой, хорошо смывающей усталость. Юная Леа принесла свежий хитон и чистые полотенца, дождалась выхода хозяина из воды и с обещающей улыбкой принялась нежно промакивать его полотенцем. Уже давно Кфир зарастил клеймо раба – выжженный на левом плече двузубец, и перестал прятать свое тело. Некоторое время он благосклонно принимал то ли услуги, то ли ласки служанки, а когда она присела вытереть ноги, погладил черные, блестящие, как агат, распущенные волосы, прижал ее горячее лицо к своему охлажденному животу, а потом увлек девушку к жесткой кушетке в углу…
   Освеженный и удовлетворенный, он неспешно вышел на террасу. Благодаря постоянному ветерку, здесь было прохладно, сквозь дрожащее знойное марево открывался прекрасный обзор плотно застроенных кварталов Нижнего города. Тесно прижатые друг к другу плоские глиняные крыши напоминали сшитое из желто-серых лоскутков одеяло бедняка.
   Эсфирь выбежала навстречу, радостно приветствуя супруга. Они прилегли на диваны у обеденного стола, проголодавшийся Кфир сразу зачерпнул кусочком лепешки густой хумус и принялся жадно жевать. Эсфирь лениво отщипывала от грозди крупный коричневый виноград.
   Вот уже шесть лет Кфир был женат на дочери Бенциона Бен Арифа, и хотя она уступала фигурой Деборе, а лицом Зусе и вообще далеко не была красавицей, но зато секретарь синедриона[19] обеспечивал своему зятю прочное положение в обществе и необходимые полезные связи. Именно Бенцион, исцеленный им в свое время от «огня в печени», ввел молодого человека в круг сановников Ершалаима, которые и стали его основными пациентами, обеспечив молодой семье богатство и процветание.
   Кфир вылечил от падучей сына Исайи – главного раввина городской синагоги, вживил зубы, вместо выпавших от старости, члену синедриона Бен-Бенямину, в руках которого было сосредоточено почти все производство оливкового масла, заменил почку жене первосвященника Раббана Бен Заккайи, а потом тайно исцелил от водянки сердца и его самого. В числе благодарных пациентов были префект римского гарнизона Клавдий, начальник тайной стражи Флавий, легат[20] Антоний, а теперь он оказал услугу прокуратору Вителию! И это, не считая жен и детей знаменитых в Иудее людей и просто богачей, вроде бы не играющих роль в политике, но имеющих значительный вес в обществе! Теперь он тоже стал уважаемым и богатым человеком, заметной фигурой в Ершалаиме! А женская красота и стать есть у Леа, да и многих других служанок и рабынь…
   – Как дети? – спросил он, доедая хумус и салат из чечевицы.
   Эсфирь улыбнулась:
   – Сарочка с удовольствием купалась в бассейне, а Шимончик сегодня сказал «мама»…
   Потом Кфир ел жареную рыбу и пшеничный пирог с рисом, запивая красным кипрским вином, которое разбавлял водой напополам. На сладкое были фрукты и медовые соты. Эсфирь ограничилась виноградом, сушеными фигами с медом и выпила немного вина.
   Когда обед подошел к концу, на террасу осторожно вышел Шмуэль. Склонившись, подошел и протянул хозяину руку. На ладони лежал золотой перстень с темно-красным рубином.
   – Голубь вернулся с подарком прокуратора Вителия! – с трепетом в голосе доложил домоуправитель.
   Кфир принял перстень, надел на палец, осмотрел со всех сторон. Рубин преломлял солнечные лучи и играл кроваво-красным огнем. Лев на соседнем пальце недовольно зарычал, Кфир понял причину и перенес подарок на другую руку.
   – Какой красивый! – восхитилась Эсфирь. – И совсем не страшный! Не то что твой… Надо поблагодарить наместника!
   – Да, думаю, у меня будет такая возможность…
   – Внизу ждут пациенты, хозяин. Вы будете принимать? – спросил Шмуэль.
   – Сегодня нет, пусть приходят завтра, – ответил лекарь, не переставая любоваться подарком прокуратора. Его сердце переполнял восторг. Это не просто ценная вещь, это знак… ну, если не дружбы, то расположения – точно!
   Домоправитель ушел.
   Отяжелевший после обеда, Кфир подошел к краю террасы, посмотрел вниз, выделив взглядом среди плотного скопления небогатых домишек небольшое двухэтажное строение, и в очередной раз представил, что происходит за его стенами. Там тоже закончилась трапеза, только стол был гораздо скромнее. И конечно, никто из сильных мира сего не прислал хозяину дорогой знак признательности и благорасположения… Мар-Самуил отправился к себе, сменившая Дебору служанка моет посуду, Зуса занимается с Арончиком… Интересно, на кого он похож? И где сейчас Дебора?
   Настроение испортилось. Он вернулся к столу, стоя выпил стакан неразбавленного вина и направился в свой кабинет. Эсфирь сопровождала его преданным взглядом, ожидая приглашающего знака, но его не последовало. Кфир вошел в большую светлую комнату с дорогой египетской мебелью, большим столом, заваленным свитками и книгами. На полках стояли приборы и инструменты, собранные, казалось, со всего света. Он обустраивал кабинет по образу и подобию комнаты Учителя, которую тот называл у себя. Хотя здесь все было гораздо лучше, качественнее и красивей: и сама комната, и инструменты, и обстановка.
   В углу стоял огромный диван, набитый конским волосом, который так ласково принял в объятия погрузневшее тело лекаря, что сон быстро смежил его веки. И сразу вместо мягкости матраца он ощутил твердость деревянного топчана, расписанные фресками стены сдвинулись, превратившись в неровную, окрашенную известкой глину. Рядом тихо посапывала Зуса. Ему так не хотелось будить девушку, но надо: вдруг именно сегодня Мар-Самуил заглянет в девичью спальню и обнаружит отсутствие дочери! Да и Дебора уже обиженно гремит своими горшками. Отвергнутая любовница ревнует и в любой момент может все рассказать хозяину! Тогда трудно сказать, чем все это обернется для них обоих. Он аккуратно провел кончиками пальцев по лицу девушки, и она тут же открыла глаза.
   – Пора вставать, – чуть слышно прошептал Кфир. – Светает. Дебора уже на кухне… Да и отец наверняка встал…
   – Эта мерзавка рассказала мне все про вас! Скажу отцу, чтобы он ее выгнал!
   – Это все в прошлом…
   – Все равно. Я не могу ее видеть…
   На глазах у девушки блеснули слезы, она закусила губу.
   – Иногда я и тебя не могу видеть! – она вскочила и стала быстро одеваться, не глядя на своего возлюбленного.
   На мгновение у Кфира перехватило дыхание. Сближение с Зусой было долгим и непростым. Все свершилось тогда, когда Мар-Самуил улетал в Галилею, к своему давнему другу чернокнижнику Гилю. Его не было две ночи, именно тогда чувства перешли в плотские отношения. И в сердце Кфира разгорелась любовь. Потом были жаркие ночи под носом у Мар-Самуила, надежда на то, что они поженятся и он станет законным обладателем этого бесценного сокровища. И вот теперь… Неужели все так закончится?
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →