Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Сурикаты - млекопитающие с самым острым зрением

Еще   [X]

 0 

Спасти посольство (Корецкий Данил)

В Кабуле пал просоветский правительственный режим, в город вошли отряды моджахедов, воцарились хаос и анархия, жизни сотрудников российского посольства оказались под угрозой. Задействуется план спасательной операции «Стальной коридор», который, в связи с изменившейся политической ситуацией, пришлось существенно упростить, значительно сократив силы и средства, первоначально должные быть задействованными в операции. На спасение жизней дипломатов и технического персонала направлены усилия разведчика Шарова, десантников, летчиков военно-транспортной авиации, которые своим мужеством, изобретательностью, самоотверженностью латают многочисленные прорехи в сильно урезанном плане эвакуации.

Год издания: 2014

Цена: 119 руб.



С книгой «Спасти посольство» также читают:

Предпросмотр книги «Спасти посольство»

Спасти посольство

   В Кабуле пал просоветский правительственный режим, в город вошли отряды моджахедов, воцарились хаос и анархия, жизни сотрудников российского посольства оказались под угрозой. Задействуется план спасательной операции «Стальной коридор», который, в связи с изменившейся политической ситуацией, пришлось существенно упростить, значительно сократив силы и средства, первоначально должные быть задействованными в операции. На спасение жизней дипломатов и технического персонала направлены усилия разведчика Шарова, десантников, летчиков военно-транспортной авиации, которые своим мужеством, изобретательностью, самоотверженностью латают многочисленные прорехи в сильно урезанном плане эвакуации.


Данил Корецкий Спасти посольство

   © Корецкий Д.А., 2014
   © ООО «Издательство АСТ», 2014

От автора

   В основу романа положена мало известная широкой общественности секретная операция, проведенная в 1992 году ротой ВДВ и тремя экипажами военно-транспортной авиации, по вывозу российского посольства из захваченного моджахедами Кабула. В этой уникальной операции проявили мужество и героизм российские военные летчики, десантники, пограничники взвода охраны, руководители, дипломатический и технический персонал посольства, а также те, оставшиеся неизвестными люди, которые обеспечили успех эвакуации.
   Судя по интернет-форумам десантников и пограничников, самими участниками те события оцениваются неоднозначно: представители родов войск до сих пор выясняют, чей вклад был более весомым и кто добился окончательного успеха в операции. На взгляд автора – все они герои, и положительный результат является плодом общих усилий, хотя, конечно, невозможно переоценить подвиг летчиков, без мастерства которых эвакуация оказалась бы попросту невозможной.
   Вместе с тем читателям следует учитывать, что «Спасти посольство» не документальный очерк, а художественное произведение, в котором возможны погрешности в деталях, а многие события и действующие лица вымышлены и не имеют никакой связи с реальными фактами и людьми.

Глава 1
Давняя встреча (Вместо пролога)

1980 год. Исламская Республика Иран

   Границу «Ан-38Д» пересек на предельной высоте – девять тысяч метров. Конечно, советские радары обнаружили цель еще над территорией Туркмении, но в подразделениях ПВО не прозвучал сигнал тревоги, ракеты «земля-воздух» так и остались дремать под брезентом, а дежурное звено стремительных «МиГов» не поднялось на перехват. Только сержант-оператор доложил стоящему за спиной ответственному дежурному, что ожидаемая отметка на экране появилась и ушла туда, куда ей и положено было уйти. Подполковник кивнул и пошел к ВЧ-связи доложить в Москву, что приказ выполнен: цель пропущена, в журнале записей не делалось, факт пересечения границы остался никому не известным…
   На иранской стороне еще год назад нарушителя встретили бы не так безразлично, но после исламской революции США отозвали своих военспецов, перестали поставлять запчасти к технике и оружию, опытные офицеры бывшей шахской армии были репрессированы, а те, кто занял их места у мониторов, слабо разбирались в электронике систем ПВО и вряд ли могли обнаружить в ночном небе покрытый антирадарной краской небольшой самолет, идущий на такой высоте. Так что, если бы шах Мохаммед Реза Пехлеви сохранил власть, «Ан-38Д», скорей всего, был бы сбит. Но при шахе никто не стал бы проводить операцию «Изъятие» таким образом – СССР с Ираном договорились бы по дипломатическим каналам и гражданские специалисты забрали бы контейнер при полном содействии иранского правительства.
   Однако история не знает сослагательных наклонений. Режим шаха свергнут, сам Пехлеви бежал в Америку, новая власть потребовала его выдачи, а получив отказ, пошла на беспрецедентные в мировой практике меры – захватила посольство США и удерживала дипломатов в качестве заложников. Поэтому приходилось действовать так, как требовала обстановка…
   Слабо освещенный салон десантного борта не был заполнен даже наполовину, а потому казался пустым: только в хвосте сидели пять парашютистов в камуфляже «Пустыня», с автоматами АКМС[1], заправленными под нагрудный ранец. Коротко мигнула желтая лампочка на дрожащем металлическом борту, отделяющем группу СПН[2] от пятидесятиградусного мороза и почти смертоносного разрежения тропосферы.
   – Прошли границу, – перекрывая шум моторов, объявил лейтенант Шаров.
   Бойцы и так это поняли, но кивнули командиру из вежливости. Лететь над иранской территорией предстояло семьдесят пять минут. Спецназовцы сидели молча, потому что, во-первых, при работающих двигателях не очень-то поболтаешь – это тебе не пассажирский салон гражданского лайнера, во-вторых, говорить было не о чем: все знали задачу и настраивались на ее выполнение, а в-третьих, настроение совсем не располагало к трепу. Потому что найти в бескрайней пустыне чужого государства металлический контейнер размером с арбуз задача не из легких, даже если он оснащен радиомаяком, который вроде бы пока работает. А завладеть им и вернуться назад… Думать об этом вообще не хотелось. Потому что просто выжить в пустыне Деште-Кевир весьма и весьма нелегко… И чего их забрасывают к черту в пекло? Что такого особо ценного может быть в этом «арбузе»?
   Самым осведомленным в группе, как и положено, был ее командир. Он знал, что космическая разведка основана на отработанной схеме доставки на землю полученной информации. Разведывательный спутник крутится вокруг земного шара, мощная оптика фотографирует секретные объекты предполагаемого противника, отснятая пленка автоматически перематывается в спускаемую капсулу и обрезается, капсула, отстрелившись от спутника и запустив тормозной двигатель, входит в атмосферу и совершает посадку на парашюте в заданном районе[3].
   Случались и неудачи: то не полностью отработали двигатели ракеты-носителя и «объект» не достигал расчетной орбиты или вовсе падал на первых минутах полета. То выходила из строя разведывательная аппаратура и «ослепший» спутник по команде с земли самоликвидировался, то происходила еще какая-нибудь хрень… Казахские чабаны в соседних с Байконуром районах давно уже не удивлялись разным секретным «железкам», которыми щедро была нашпигована степь, – благо просторы там неоглядные и безлюдные, – и даже рачительно пускали их в дело, приспосабливая для своих нехитрых нужд. И каждый раз специально созданные группы поиска искали и обязательно находили главную часть рухнувшего спутника – контейнер (в обиходе – «арбуз») с секретной информацией, ради которой, собственно, и велась постоянная гонка двух основных космических держав – СССР и США.
   Но такого, чтобы «арбуз» опустился на территорию сопредельного государства, еще не было! Да еще с суперсекретной и имеющей огромное военно-политическое значение информацией! Настолько секретной и настолько важной, что ситуация была доложена министром обороны СССР маршалом Беловым лично Генеральному секретарю ЦК КПСС и Председателю Совета обороны СССР товарищу Леониду Ильичу Брежневу. Причем доложена кратко и всеобъемлюще:
   – Обосрались мы, Леонид Ильич… Разведывательный спутник накрылся…
   – Тот самый?! – ужаснулся Генсек.
   Маршал покаянно кивнул.
   – А пленка ваша знаменитая где? – повысил голос руководитель партии и государства.
   – Контейнер с пленкой в Иране.
   – Так что же ты здесь стоишь?! – закричал обычно миролюбивый Леонид Ильич и сердито добавил: – Как хочешь, но ищи и вытаскивай!
   – Уже бегу, Леонид Ильич! Не беспокойтесь, я все мигом исправлю!
   Исправлять ситуацию, естественно, маршал стал руками Шарова и его группы. Грянувшая из министерского поднебесья команда заставила завертеться обычно неповоротливый и инерционный механизм военной машины. Группу собрали за один день, выдали все самое новое и лучшее – от рации и оружия до одежды и сухого пайка. Полковник Карабердыев, непосредственно инструктировавший группу, в случае выполнения задания пообещал всем минимум по медали, а командиру – орден!
   Стало закладывать уши – значит, они приближались к району поиска и пилоты опускали машину на прыжковую высоту. С учетом безлюдности района десантирования ее определили в семьсот метров, с раскрытием парашютов на двухстах. При таких параметрах шум двигателей некому услышать, а группа должна приземлиться достаточно кучно.
   Тревожно замигала желтая лампочка, потом зажглась зеленая. В открытый люк ворвался грохот моторов и повеяло холодным воздухом.
   – Пошел!
   Один за другим, с минимальным интервалом, четверо бойцов прыгнули в грохочущую бездну. Шаров выбросил мешок с грузом и прыгнул следом.
   Маршал Белов, несомненно, спал, полковник Карабердыев дожидался сигнала о сбросе десанта, чтобы тоже отправиться отдыхать, а группа Шарова падала в темной южной ночи в иранскую пустыню Деште-Кевир, чтобы исправлять то самое положение, которое так образно описал маршал руководителю государства.
* * *
   – Леонард Вилсон… – Толстый и неповоротливый перс с огромным носом подозрительно вертел в руках британский паспорт, приближал к выпуклым глазам фотографию, внимательнейшим образом осматривал страницы и даже нюхал бумагу. На миг Джеку стало не по себе – паспорт изготовлен позавчера и запах типографской краски вряд ли полностью выветрился… Но крючковатый, расширяющийся к ноздрям нос, очевидно, не обладал необходимой чувствительностью, потому что пограничник перешел к следующему вопросу:
   – Цель прибытия?
   До этого Джека минут сорок продержали таможенники: несколько раз перетряхивали полупустую сумку, заставляли вывернуть карманы, водили вдоль тела металлодетектором, потом повторяли процедуру сначала… Поскольку найти ничего запрещенного к ввозу в Исламскую Республику не удалось, они, шумно и недовольно жестикулируя, передали его этому толстяку, важно демонстрирующему свою принадлежность к государственной власти нового Ирана. Форма сидела на пограничнике мешковато, а плечи были засыпаны перхотью, но держался он как шейх, от решения которого зависело: жить этому глупому и никому не нужному иностранцу или умереть. Возможно, так и было в действительности. Стражи исламской революции делали что хотели, и теперь об этом узнал весь мир.
   – Что вам нужно в нашей стране?
   Джек молча извлек письмо компании «Бритиш Петролеум», которое удостоверяло, что инженер-геолог Леонард Вилсон в соответствии с межправительственным соглашением уполномочен провести в Исламской республике Иран подготовительные работы по поиску признаков новых нефтяных месторождений.
   – Кто подписал это соглашение? – резким тоном спросил пограничник, поднося письмо к его лицу. – Если проклятый Аллахом бывший шах, то оно не имеет никакой силы!
   Он неплохо говорил по-английски, а значит, принадлежал к генерации старых специалистов, хотя сейчас старался максимально демонстрировать лояльность новой власти.
   – Думаю, его подписал тот, кому следует, – спокойно ответил Джек. – Я не политик, я инженер и буду искать у вас нефть. А все политические вопросы вы можете выяснить в своем министерстве иностранных дел.
   Пограничник мгновенно успокоился. Никаких оснований чинить препятствия полезному британцу у него не имелось, а задавать вопросы чиновникам высокого уровня насчет действительности межправительственных соглашений вряд ли входило в его компетенцию.
   – Добро пожаловать в Исламскую Республику Иран, – сказал он и привычно шлепнул в паспорт отметку о пересечении границы. – Желаю найти у нас еще много нефти, чтобы народ жил еще богаче. И напоминаю о соблюдении законов ислама!
   Турникет щелкнул, освобождаясь от защелки.
   – Спасибо, – кивнул Джек и прошел в зал прибытия.
   Здесь царила обычная для аэропортов суета: встречающие, прибывающие, пилоты и стюардессы в форме различных авиакомпаний, таксисты, носильщики, чемоданы, гортанная речь, громкие выкрики… Много стражей исламской революции, пристально рассматривающих каждого, кто хоть чем-то выделялся из общей массы. Светлые волосы Джека предусмотрительно покрасили в жгуче-черный цвет, и одежду выбрали самую распространенную: легкая рубашка, джинсы, кроссовки… Но все равно высокий европеец издали бросался в глаза, он кожей ощущал откровенную враждебность и нарочито демонстрируемую угрозу, которыми, казалось, были пропитаны здесь даже стены…
   На экранах подвешенных к потолку телевизоров бесновалась толпа у захваченного американского посольства.
   – Верные ученики аятоллы Хомейни, захватившие гнездо шпионажа и заговоров против Ирана, убедились, что обитавшие там служители шайтана приносили огромный вред Исламской Республике, – отрывисто и зло говорил диктор на фарси. Камера крупно показывала выбитые окна, сорванные двери, измученных пленников, которые, опустив глаза, в чем-то каялись…
   «Дикари! – подумал Джек. – Варвары! Ни одно государство в мире не захватывало дипломатических представительств! На это отваживались только отмороженные террористы!»
   Картинка на экранах сменилась, но тема осталась прежней: человек с бородой и в чалме проклинал США – «великого Сатану» и грозил казнью захваченным «шпионам».
   Два стража подошли ближе, злобно осматривая Джека с головы до ног. Один постарше, с густой рыжей бородой, второй помоложе, с лицом, побитым оспой. Они были в пятнистом камуфляже и с красными повязками на лбу, на которых арабской вязью вилась строка из Корана или какой-то революционный лозунг. Камуфляж был американским и кольты на боках – тоже. Во времена шаха Штаты дружили с Ираном. Патрульные обошли Джека со всех сторон, на лицах читалось желание заломить ему руки и оттащить в свой застенок. Их сдерживало только одно: приезжего гяура тщательно проверили, он еще не нарушил исламских законов, поэтому и разгуливает здесь столь вызывающе и безнаказанно… Но ничего, скоро он даст повод, и тогда…
   Стражи ошибались – приезжий уже совершил множество нарушений. Звали его Джек Коллинз, он был американцем, а не англичанином и являлся штатным сотрудником ЦРУ, проникшим в Иран по поддельным документам. Этого было достаточно, чтобы разрубить его на куски! Но они не подозревали этого.
   – Вы только что прилетели? – спросил старший на плохом английском. – С какой целью?
   Цель Джека демонстрировалась на всех телевизионных экранах. Но раскрывать ее было преждевременно. Даже его босс, Атткинсон, непосредственно отдавший команду на выезд в Иран, пытался использовать Коллинза «втемную», для пущей конспирации. И если бы дело касалось только проб песка, то, возможно, ему бы это удалось. Но установку световых маячков объяснить нейтральными причинами очень трудно, чтобы не сказать – невозможно. А соединившись вместе, пробы грунта и сигнальные маячки складываются во вполне определенную и логически объясняемую картину, не допускающую двояких толкований.
   – Я ищу нефть для вашей замечательной страны, – дружески улыбаясь, сказал Коллинз на фарси. – А кроме того, хочу ознакомиться со знаменитыми местами, хорошо известными в мировой культуре…
   Взгляды стражей несколько смягчились. Вежливо поклонившись, Джек вышел на улицу, окунувшись в жаркий и ненавидящий его воздух Тегерана.
   Конечно, если бы пограничники, таможенники и стражи исламской революции знали о тайной миссии Коллинза, его никогда бы не пропустили через барьеры контроля, а скорей всего, застрелили бы прямо в зале прилета. Потому что за его широкими плечами стояла мощная ударная группировка США, готовая нанести удар по Тегерану, как только он сделает свое дело. Но об этом знали только несколько человек на всем земном шаре.
   На кишащей людьми площади прошедший строгий фильтр проверок очередной турист не привлекал особого внимания. Улыбчивые черноусые таксисты окружили его, предлагая довезти, куда надо, за минимальную плату, прохожие равнодушно шли мимо.
   Джек выбрал старый красный «крайслер» с подвязанным проволокой крылом.
   – Дворец Ниаваран, – назвал он таксисту одну из местных достопримечательностей, как магнитом притягивающую туристов со всего мира.
   Но Джека не интересовал дворец. Посольская резидентура была выведена из строя, поэтому опираться приходилось на нелегальную сеть. Сейчас ему предстояла встреча с агентом, которого американец никогда не видел и от которого теперь зависела его жизнь и судьба всей операции. Об агенте он знал только имя – Абулфази и прозвище – Шайтан. Да еще то, что он многократно проверен и ему можно доверять. Хотя доверие – вещь относительная, особенно когда страна взбаламучена, привычные устои подорваны, а общество перемешано ложкой репрессий и бурлит, как забытый на костре котел с шурпой. Правда, Шайтан – выходец из Афганистана, пуштун. Значит, он не является частью местного общества, а пуштуны известны не только храбростью, решительностью и жестокостью, но и преданностью друзьям…
   Выйдя из машины в месте, которое не могло вызвать подозрений у таксиста, он обошел дворец и, вполне естественно, направился к расположенному неподалеку базару. Абулфази он нашел в чайхане, в расте[4] кузнецов. Огромный, с непропорционально маленькой головой, тот сидел на веранде за крайним столиком справа и неспешно пил чай. Грязноватая белая чалма, заношенный халат… Джек прошел мимо, мгновенно просканировав угрюмое лицо, которое полностью совпало с показанной ему фотографией: низкий лоб, развитые надбровные дуги, широкий перебитый нос, спрятанные в бороде тонкие губы. Конечно, не красавец… Да еще и такое прозвище… Он спросил у Атткинсона, чем оно обусловлено? Но тот только усмехнулся: «Сам увидишь!»
   Джек вернулся, присел, скрестив ноги, напротив на потертый коврик, назвал пароль. Агент назвал отзыв, налил в чистую пиалу чаю и молча протянул посланцу Центра. Джек отхлебнул горькую горячую жидкость и чуть не скривился: такой крепкой заварки пробовать ему еще не доводилось. Но ритуалы надо выполнять.
   – Не нравится? – спросил Абулфази.
   – Нет, – честно ответил Джек. – И сидеть на полу не нравится. Но к этому можно привыкнуть…
   Агент поднял на него глаза и принялся изучающе рассматривать. И Джек понял, откуда взялось его прозвище. Холодный пронизывающий взгляд внушал ужас, в нем не было ничего человеческого. Казалось, что сквозь прищуренные веки в глубоких глазницах открывается ад. Он отвел глаза.
   – И я тебе не нравлюсь, – констатировал Шайтан.
   – Ты не женщина, чтобы мне нравиться, – парировал Джек.
   Ему действительно не понравился помощник, и в другое время в другом месте он бы постарался его заменить. Но сейчас это было невозможно.
   После исламской революции разветвленная и многочисленная нелегальная сеть ЦРУ в Тегеране впала в анабиоз. Если раньше иранцы легко откликались на вербовочные подходы, охотно поставляли сведения, которые могли добыть, и оказывали любое необходимое содействие, то теперь они стали осторожными и несговорчивыми. Одни просто пережидали, чем обернутся сотрясающие страну изменения, у других страх перед стражами исламской революции перевесил материальный интерес, третьи почувствовали себя патриотами обновленной страны, освободившейся от заокеанского влияния. Абулфази от сотрудничества не отказался и теперь являлся единственным шансом для Джека Коллинза.
   – Ничего страшного, я никому не нравлюсь, – сказал Абулфази и махнул рукой. – Уже привык. Тем более, и мне мало кто нравится!
   Джек молчал.
   – В гостиницу лучше не соваться, – продолжил агент. – Везде шпионы, они докладывают обо всех, особенно об иностранцах. Лучше прямо сейчас выехать в пустыню. Как раз спадет жара, и ночь у нас будет впереди.
   – Тебе виднее, – Джек Коллинз пожал плечами.
* * *
   Центральный Иран – это сплошные бэдлэнды – «дурные земли». Полупустынные нагорья как-то незаметно переходят в совсем гиблые места – пустыни Деште-Кевир и Деште-Лут. Первые безжизненные кевиры – солончаки – появляются уже в полусотне километров от Тегерана, и несведущему человеку трудно бывает понять: он уже в преисподней или только на подступах к ней. Тысячекилометровое безжизненное и бессмысленное пространство. Если волею случая человек оказывается здесь, то очень скоро начинает ощущать себя незначительной песчинкой, точнее крупинкой, потому что классические барханы встречаются здесь редко: пропеченная солнцем истрескавшаяся белесая глиняная корка или раскаленная черная галька с выпирающими из земли скалами – таков здешний основной инфернальный ландшафт. Считается, что из всех разновидностей пустынь самые жуткие – солончаковые. Но район поиска располагался в песчаной части, где водились змеи, ящерицы и сколопендры, так что можно было считать, что тренированной на подножный корм поисковой группе здорово повезло.
   Шаров приземлился почти рядом с грузовым парашютом, сигнальная лампочка которого ритмично мигала, как маяк в бескрайнем песчаном море. Он выключил лампочку и сам превратился в маяк, делая круговые движения фонарем так, чтобы светящийся овал был заметен со всех четырех сторон света. Вначале казалось, что эти сигналы видят только большие южные звезды, но вот послышались торопливые шаги и из ночи вынырнул азербайджанец Достали, чье имя означало «Друг Али». Потом появился таджик Абдуллох – «Раб Аллаха» и туркмен Ягмыр – «Дождь». Все они хорошо говорили на распространенных здесь наречиях, знали местные обычаи и традиции, умели выживать в пустыне. А смысловое содержание их имен превратилось для каждого в позывной. У самого Шарова позывной был «Шар», а у пятого члена группы Самойлова – «Зятек».
   Пятый был разжалованным капитаном, который превратился в лейтенанта. Что он такого мог натворить в «командировке в одну из африканских стран»? Когда полгода назад «штрафник» только появился в подразделении, о нем сразу же поползли невероятные слухи: будто бы он несколько недель, поставив на уши командиров, пропадал в африканских джунглях, загуляв с дочкой местного царька. И будто бы царек объявил его своим любимым зятем и наследником. Вранье, конечно, но кличка Зятек к Самойлову прилипла накрепко. А вот и он подошел к месту сбора…
   – Все целы? Вывихов нет? – спросил Шаров.
   – Порядок, командир, – ответил за всех Дождь.
   – Разобрать грузовой мешок, закопать парашюты! – приказал Шаров.
   Сам он отошел в сторону, разложил на остывающем песке карту и, ориентируясь по звездам, определил свое местоположение. Потом, включив портативный пеленгатор, стал медленно поворачиваться вокруг своей оси, ловя остронаправленной антенной сигналы «арбуза».
   Поиск довольно быстро увенчался успехом. Стрелка на круглом циферблате прибора шевельнулась, потом отклонилась вправо. Есть! Он провел на карте карандашную линию. Но по одной линии определить местонахождение контейнера нельзя. Впрочем, дальнейшее – дело техники, и если все пойдет так же удачно… Впрочем, никогда нельзя загадывать наперед!
   Шаров осмотрелся. Бойцы закопали парашюты, только Самойлов перед этим вырезал из купола большой кусок шелка, обвязал его несколькими стропами и прикрепил упакованный сверток к рюкзаку.
   – Пригодится, – пояснил он в ответ на недоуменный взгляд командира.
   Шаров только пожал плечами. Хочет тащить лишний груз – пусть тащит!
   – Построиться! – скомандовал он. – За мной, бегом, марш!
   Песок то пружинил под ногами, то подавался, осыпаясь. Но группа была хорошо тренирована на марш-броски по пустыне. За час бойцы преодолели около пяти километров, Шаров объявил привал и снова взял пеленг с новой точки. Вторая линия пересеклась с первой, и командир поставил в месте пересечения жирную красную точку в пятидесяти километрах на северо-запад. Теперь оставалось пройти эти километры и найти «арбуз». Задача не такая простая, ибо на местности красная точка занимает диаметр несколько сотен метров, а контейнер вполне может быть заметен песком и не поддаваться визуальному обнаружению.
   Но это уже никого не пугало – главное, они вышли на след!
   Группа изменила направление движения и совершила еще один бросок к своей главной цели. В принципе группа разведки специального назначения способна проходить сорок – пятьдесят километров за сутки. Но не по пустыне и не после десантирования. Люди вымотались, и Шаров отдал команду «Привал!»
   «Друг Али» был назначен караульным на первые два часа, остальные бойцы упали там, где стояли, подложив под голову рюкзаки и устроив автоматы под рукой. Только Самойлов опять всех удивил. Он разложил кольцом парашютные стропы и лег внутри, ловко завернувшись в парашютный шелк так, что стал похожим на египетскую мумию.
   – И что это дает? – с видимым безразличием поинтересовался Шаров.
   – Змея через веревку не перелазит, – пояснил «штрафник». – А тарантулы и скорпионы на скользкое не лезут. К тому же тепло сохраняется… Это я в Африке научился.
   – Да, у нас пастухи тоже так делают, – подтвердил Дождь. – Только парашютов у них нет, они волосяной аркан кладут. А вокруг овечий помет рассыпают…
   Шаров хотел пошутить: мол, надо пастухам выдавать списанные парашюты или, мол, надо нам с собой овечий помет носить, но не успел: усталость взяла свое, и он провалился в чуткий, тревожный сон.
* * *
   Абулфази приготовил мощный мотоцикл, адаптированный к пустыне: широкие, с глубоким протектором колеса, вместительная коляска с багажником, даже легкий тент над пассажиром. По обе стороны от заднего колеса были надежно закреплены две канистры с бензином.
   – А топлива хватит? – спросил Коллинз. – В оба конца, да по песку повышенный расход…
   – Я все продумал, Леон, – ответил афганец. – Ни о чем не беспокойся!
   – Хорошо, – ответил Джек. Тем более, что ничего другого, как полностью довериться агенту, ему и не оставалось.
   На выезде из города дорогу им преградил джип, расписанный арабской вязью, – патруль стражей исламской революции.
   Двое патрульных проверяли документы, в то время как третий держал Коллинза и Абулфази под прицелом автомата. Снова внимательное изучение британского паспорта, письма «Бритиш Петролеум», выслушивание объяснений инженера-нефтяника. Не ограничившись этим, стражи произвели тщательный обыск, даже опускали автоматный шомпол в бензобак и канистры.
   Коллинз приготовился к немедленному разоблачению и напрягся было, прикидывая, как можно уложить не в меру любопытных патрульных, но черный зрачок направленного в упор ствола отогнал эти мысли. Однако обыск закончился ничем, стражи уехали, и они продолжили свой путь.
   – А где рация и все остальное? – спросил удобно устроившийся в коляске Коллинз, когда вокруг потянулись периферийные солончаки пустыни Деште-Кевир.
   – Я все продумал, Леон, – повторил агент. – Ни о чем не беспокойся.
   И хотя американец убедился, что тот не бросает слов на ветер, когда сгустились сумерки, не удержался и снова задал вопрос:
   – А мы найдем нужное место? Может, лучше переночевать и утром двинуться дальше?
   – Я все продумал, Леон, – в третий раз сказал припавший к рулю Абулфази. – Ни о чем не беспокойся.
   Мотоцикл несся с приличной скоростью, подскакивая на неровностях твердой соляной корки. Свет фары выхватывал из темноты начинающиеся впереди барханы.
   Когда из-под колес веером стал вылетать песок, скорость пришлось сбавить. Несмотря на специальную резину, ведущее колесо иногда проворачивалось и мотоцикл заносило. Водитель молча протянул Джеку защитные очки, оберегающие глаза от песка. Похоже, он и правда все продумывал наперед. Привыкший к безалаберности восточных людей, Коллинз был приятно удивлен.
   Уже около полуночи луч фары осветил какие-то развалины. Абулфази уверенно направил мотоцикл к большому проему в стене из обожженного глиняного кирпича, и Коллинз понял, что он был здесь совсем недавно. И точно – в большом помещении с куполообразной крышей, аккуратно накрытые брезентом, стояли у стены две канистры, ящик с продуктами, портативный газовый баллон с небольшой конфоркой, мощный аккумуляторный фонарь, спальный мешок и двадцатилитровый бак с водой. Значит, агент догадался заранее завести сюда все необходимое, тем более что без иностранца он не привлекал внимания стражей и меньше рисковал.
   – Ты молодец, Абулфази! – сказал Коллинз.
   Но агент пропустил похвалу мимо ушей.
   – Будь осторожен, Лео, – предупредил он. – Здесь могут быть змеи. Хотя я и разбросал листья мяты – они ее не любят.
   Включив фонарь, он внимательно осмотрел помещение, пошерудил палкой в углах и довольно подтвердил:
   – Да, ни одной нет!
   Потом ушел куда-то и через некоторое время вернулся, нагруженный специфическими вещами, которые начисто перечеркивали легенду безобидного инженера-нефтяника. Он поставил на покрытый песком пол рацию дальнего радиуса действия, металлический чемоданчик с шифрованным замком для Коллинза, а два автомата – модификации русского Калашникова повесил на специально вбитый в стену гвоздь. Похоже, что Абулфази действительно все предусматривал. Он нравился Коллинзу все больше и больше.
   – Когда ты здесь был? – спросил Джек.
   – Несколько раз. Последний – три луны назад. Отдыхай, я приготовлю еду!
* * *
   Заканчивались вторые сутки. Они пробовали идти днем, но было слишком жарко, к тому же имелся риск, что их обнаружат в бинокль или с вертолета. Откуда в пустыне люди с биноклями и вертолеты – это уже другой вопрос, но даже теоретическую возможность в дальнем поиске следует учитывать. Тем более, что пустыня была вовсе не такой безжизненной, как принято о ней думать. Несколько раз им попадались змеи, как-то из жесткого кустарника выскочил какой-то зверек, напоминающий зайца… А однажды идущий впереди в боевом охранении Друг Али дал команду залечь.
   – Командир! Командир… Там… Там эти… – заикаясь, говорил он в рацию «Уоки-Токи». – Ну, басмачи! Как в «Белом солнце пустыни»…
   Шаров принялся изучать горизонт в бинокль и действительно увидел караван из пяти верблюдов, на которых сидели люди в халатах, чалмах и с винтовками за спиной… Собрав все свои познания о районе действия группы, он вспомнил про кочевые племена белуджей, до сих пор живущих в шерстяных шатрах у немногочисленных оазисов.
   Поэтому теперь днем спали, а шли ночью, медленно, но верно сокращая дистанцию до красной точки на карте.
* * *
   Здесь постоянно дует ветер, гоняя песок то в одну, то в другую сторону. Если задуматься, то пустыни – это самые большие песочные часы в мире. Только отсчитывают они не секунды, не минуты и не часы, а века… Деште-Кевир и не заметила, сколько вековых страниц перевернули ее песчинки, но огромный богатый дворец успел превратиться в руины. Кое-что еще сохранило узнаваемые очертания, но суть их все равно неузнаваемо изменилась.
   Вот уцелевшая длинная стена из обожженной глины, но она ни от чего не отгораживает – в пустые провалы окон и с одной, и с другой стороны заглядывает пустыня, словно смотрит сама на себя в огромное зеркало…
   Вот хорошо сохранившийся большой зал с частично обрушившимся куполом. Сквозь высокие сводчатые проемы окон много лет назад пески рассматривали богато обставленные покои, драгоценные ковры, красивых танцовщиц, ублажающих могущественного шейха… Сейчас они видят засыпанное песком пространство, в котором гориллообразный слуга убирает после завтрака посуду, а его хозяин готовит какое-то снаряжение, уложенное в металлический чемоданчик.
   Пески не могут определить, для чего служат эти предметы. Только осведомленный человек знает: это прибор для отбора проб грунта, вот контейнеры для хранения отобранных образцов, а вот включающиеся по радиосигналу световые маячки… Но и специалист не скажет, зачем Джеку Коллинзу эти хитрые устройства, по виду гораздо более безобидные, чем лежащий у него на коленях автомат.
   Чтобы ответить на эти вопросы, надо знать, что Коллинз выполняет операцию под кодовым названием «Горшок риса», которая является подготовительной к основной операции «Орлиный коготь».
   Для «Когтя» подготовлена целая воздушная армада – восемь десантных вертолетов RH-53D «Си Стэллион» и двенадцать самолетов, в том числе два огромных военно-транспортных С-130 «Геркулес», четыре спецназовских МС-130Е, три «летающие батареи» АС-130 «Спектр», имеющие мощное пушечно-пулеметное вооружение, три специальных воздушных командных пункта ЕС-130Е «Коммандо Соло», 118 бойцов элитного спецназа «Дельта» и 100 рейнджеров. Эта мини-армия сосредоточена на аэродроме турецкой базы «Эр Форсес» и болтается в Аравийском море на борту авианосца «Нимиц», ожидая команду президента США. И она последует незамедлительно, как только Джек Коллинз выполнит свою работу.
   Подходящую площадку для посадки нашли с помощью космической фотосъемки, но сумеют ли приземлиться на нее «Геркулесы», не продавив верхний слой песчаного грунта своей почти стотонной массой? Помочь ответить на этот вопрос и предстояло Джеку. Ему же надо было установить в районе высадки незаметные световые маячки, которые включатся по команде, когда самолеты уже будут нестись над пустыней…
   – Пора, Абулфази! – скомандовал Джек, закрывая чемоданчик, с содержимым которого он был знаком и ранее, а сейчас разобрался окончательно, подготовив все к работе.
   – Я готов, Лео! – отозвался агент.
   Через минуту пустынный мотоцикл выехал в сторону нужного квадрата, который в секретном плане операции носил название «Дезерт-1».
* * *
   До красной точки на карте оставалось шесть километров, и с очередного высокого бархана Шаров в бинокль рассмотрел, как она выглядит в натуре. Оказалось, что это старые развалины. Именно оттуда и шел сигнал радиомаяка.
   Светало, и следовало залегать на дневку, но он принял другое решение. Четыре бойца уже готовились к отдыху, когда прозвучала неожиданная команда:
   – Вперед, осталось немного! Найдем «арбуз» и там передохнем!
   Оглядев унылые лица подчиненных, командир подсластил пилюлю:
   – Стены, крыша, тень!
   – Фонтаны, угощения, девочки! – в тон ему сказал Самойлов.
   Бойцы переглянулись. У всех появилась одна и та же мысль: «Мало ему африканских девочек!» Но вслух никто ничего не сказал.
   То скользя, то увязая в песке, группа стала спускаться с бархана.
* * *
   Сама секретная миссия оказалась гораздо проще, чем подготовка к ней. Ручным коловоротом Абулфази высверлил в указываемых Коллинзом местах цилиндрические столбики плотного песка, заполненные керноприемники аккуратно вложили в специальные отделения металлического чемоданчика. Сыпучий песок тоже насыпали в контейнеры и уложили туда же. Затем Коллинз установил световые маячки: двадцать небольших цилиндриков, напоминающих обычные фонари, он через каждые десять метров закопал в песок так, что наружу выглядывала только головка с ксеноновой лампочкой и зеркальным отражателем. Когда самолеты зайдут на посадку, они включатся по радиосигналу и обозначат начало дорожки, на которую можно безопасно приземлиться. Конечно, маячки понадобятся только в том случае, если пробы песка подтвердят достаточную прочность посадочной поверхности.
   – Ну, вот и все! – сказал Коллинз, с облегчением вытирая пот со лба. Солнце уже заметно поднялось, и стало жарко. Но главное, что задание успешно выполнено. Хотя впереди оставалась еще одна неприятная процедура.
   – Что ты такой мрачный, Абулфази? – с притворной веселостью спросил Коллинз.
   – Все в порядке, Лео, не обращай внимания, – мрачно ответил афганец.
   Коллинз вздохнул. Неприятная процедура была связана с ним. Агент использовался «вслепую», он ничего не знал ни про «Горшок риса», ни про «Орлиный коготь». Но уровень секретности операции был настолько высок, что оставлять свидетеля активности американского представителя в определенном районе пустыни было нельзя. И Шайтана определили в расходный материал. После выполнения задания за Коллинзом должен был прилететь легкий самолет с базы ВВС США в Турции, а Абулфази на своем мотоцикле возвращался в Тегеран. Так представлял план действий сам агент. На самом деле, его передвижения заканчивались в развалинах старого дворца, и точку в земном существовании Шайтана должен был поставить Коллинз. Но предстоящее было ему неприятно.
   Не из-за человеколюбия и сентиментальности – эти качества были Джеку не свойственны, как и любому профессионалу. Просто Абулфази, несмотря на отталкивающую внешность и ужасающий взгляд, вызывал у него симпатию. Немногословный, предусмотрительный, он не бросал слов на ветер и обеспечил успех подготовительной операции. К тому же он был очень расположен к своему куратору, создавал ему удобства, заботился о безопасности и комфорте. Но личные чувства не учитываются в операциях подобного рода.
   Через час они вернулись в развалины. Под полуразрушенным куполом сохранялись тень и прохлада. Только сквозь большую дыру сюда заглядывало солнце, и в жарком пятне грелась разомлевшая гюрза толщиной с руку. Джек схватился за автомат, но Абулфази остановил его и постучал по земле прикладом. Гибкое пружинистое тело мгновенно скрылось в одной из многочисленных щелей фундамента.
   – Убивать надо тогда, когда это обязательно, – сказал агент. – Это мы пришли в ее дом, а не она в наш. Тем более, мы собираемся уйти…
   Он бросил на Джека странный взгляд – то ли вопросительный, то ли испытующий. Потом занялся мотоциклом: долил бак, заменил опустошенные канистры на полные…
   Коллинз, как мог, оттягивал время, но прекрасно понимал: ему предстоит сделать то, что он должен сделать, как бы ни был ему симпатичен этот афганец. Но как? Просто подойти и выстрелить в спину? Нет, это уже совсем подло… Может, позвать его во внутренний дворик и застрелить на входе? Спереди, но пока они еще не встретились взглядами… хотя это тоже не образец благородства…
   Вздохнув, Джек вышел во двор. Очевидно, раньше здесь было много строений и теперь их полуразрушенные стены образовывали подобие лабиринта. А в дальнем углу легкий ветерок шевелил белую ткань, будто кто-то заблудился и размахивал белым флагом, взывая о помощи. Коллинз осторожно направился туда, глядя под ноги, чтобы не наступить на змею. И замер: это был не флаг, а парашют! Откуда он мог здесь взяться?!
   Джек подошел вплотную, стволом автомата стал разбирать складки скользкой материи. Парашют был больше обычных, похоже – грузовой. А вот и груз: круглый контейнер размером с арбуз… Весь черный, как будто обгорелый… Да это… Неужели? Точно! Это посылка из космоса! Он видел такие контейнеры, когда учился на курсах Фирмы[5]. В них спускается секретная информация со спутников-шпионов!
   Ничего не трогая, он быстро вернулся к Шайтану. Тот уже заправил мотоцикл и рассматривал окрестности в бинокль.
   – Абулфази, когда ты был здесь последний раз, видел во дворе парашют с грузом? – спросил он, не в силах скрыть волнение.
   – Нет, Лео, я не видел его, – угрюмо сказал афганец, не отрываясь от бинокля. – Потому что его там не было.
   – Точно не было?
   – Точно.
   – Значит, он появился совсем недавно… – задумчиво произнес Коллинз.
   – А груз представляет ценность? – спросил Шайтан.
   – Думаю, да…
   – Тогда понятно, почему сюда спешат вооруженные люди…
   – Люди?! Сколько их? Далеко?
   – Пятеро. Метров семьсот…
   – Ну-ка, дай бинокль!
   Коллинз прильнул к окулярам. Действительно, пять человек в пустынном камуфляже, с оружием и полной походной выкладкой…
   – Собирайся, Абулфази! План меняется! Я не остаюсь здесь. Вывези меня в другое место!
   Агент повеселел.
   – Хорошо, Лео, у меня все готово.
   – Тогда отрежь черный шар и укрепи его на багажнике! – приказал Коллинз, разворачивая рацию.
   «Рис сварен. Обнаружен спутниковый контейнер. Нахожусь у квадрата “Дезерт-1”. Высылайте самолет по радиопеленгу».
   Отправив телеграмму, он поставил рацию в режим радиомаяка и вышел к мотоциклу. Черный шар был закреплен на багажнике, Абулфази завел двигатель и прыгнул в седло.
* * *
   – Да, точно, «арбуз» внутри! – сказал Шаров, глядя на стрелку пеленгатора. Сигнал заметно усилился.
   – Командир, мотоцикл! – крикнул Раб Аллаха.
   – Какой мотоцикл?! – спросил Шаров, поднося к глазам бинокль, и тут же сам все увидел.
   Мотоцикл с коляской и тентом от солнца быстро выехал из тени развалин. За рулем, пригнувшись, сидел человек в халате и чалме, в коляске находился второй – в европейской одежде. Похоже на бегство… И как раз в районе нахождения «арбуза»! Шарова кольнуло нехорошее предчувствие. Он навел антенну пеленгатора на развалины – сигнал исчез! Навел на мотоцикл – снова появился!
   – Они забрали «арбуз»! – крикнул он. И тут же скомандовал: – Дождь, останови их! Попробуй вначале по колесам…
   – Есть! – ответил Ягмыр. Он был в группе снайпером.
   Быстро опустившись на колено, извлек из чехла укороченный вариант СВД, привел в готовность, распластался на песке, далеко откинув левую ногу. Все стояли и смотрели на него. Всем хотелось кричать: «Быстрей! Давай! Бей!» и тому подобные, идущие от нервов глупости. Но, естественно, никто ничего не кричал.
   Бах! Бах! Бах! – выстрелы растворялись в огромном пространстве пустыни, и, казалось, эти хлопки не смогут причинить вреда мотоциклу, находящемуся на расстоянии добрых шестисот метров. Но впечатление было обманчивым: из переднего колеса вдруг со звоном вылетели спицы, шина лопнула, он «клюнул» носом, Абулфази кувыркнулся через руль, а Коллинз вылетел из коляски.
   Афганец вскочил первым, отряхнулся, как пес от воды, схватил автомат и выпустил очередь в бегущих к ним людей. Те залегли.
   – Лео, ты жив? – спросил Шайтан, не отрываясь от прицела.
   – Жив. – Коллинз с трудом сел, ошеломленно потряс головой.
   Перед глазами кренилась пустыня то в одну, то в другую сторону, как море с палубы штормующего корабля.
   – Кто это? – спросил Шайтан.
   – Советский спецназ.
   – Почему ты так думаешь?
   – Больше некому.
   – Откуда они здесь взялись?
   – Оттуда же, откуда и мы…
   Нападающие продолжили наступление. На этот раз короткими перебежками, расходясь в стороны и охватывая мотоцикл полукольцом. Шайтан выпустил длинную очередь. В ответ тоже раздались выстрелы, пули свистели совсем рядом. Он спрятался за мотоцикл.
   – Не стрелять! – крикнул Шаров. – Можно повредить «арбуз»! Дождь, займи позицию и бей только на поражение. Мы сокращаем дистанцию ползком, потом работаем из пистолетов…
   У бойцов группы были двадцатизарядные АПСы[6], которые вполне позволяли решить задачу в данных конкретных условиях.
   – Вперед! – скомандовал Шаров и пополз первым.
   Полукольцо вокруг пустынного мотоцикла постепенно сжималось. Шайтан отстреливался, но камуфляж сливался с фоном, к тому же попасть в правильно ползущего человека трудно, и он имел возможность в этом убедиться: пули только поднимали песчаные фонтанчики вокруг размытых желто-серых фигур.
   Расстояние сокращалось. Двести метров, сто… Шайтан приподнялся, пытаясь тщательней прицелиться, но рядом свистнула пуля снайпера, и он опять скрючился за мотоциклом. Очередь, вторая, третья… Магазин закончился. Он сел на песок и полез за новым магазином.
   Поймав перерыв на перезарядку, Шаров вскочил и побежал. На бегу достал из пластмассовой кобуры-приклада АПС, передернул затвор. До цели оставалось сорок – пятьдесят метров. Он увидел торчащий вверх ствол автомата и понял, что противник сидит спиной к нему. Значит, его голова находится здесь…
   Остановившись, он прицелился и выстрелил. Расчет оказался правильным. Пуля попала в бензобак, пробила стенку, прошла сквозь бензин, пробила другую стенку, затем, расплющившись и потеряв скорость, угодила Шайтану в затылок. Того будто палкой ударили: он выронил автомат и завалился на бок. Кость осталась цела, но площадь поврежденной кожи была так велика, что окончательно пришедшему в себя Коллинзу показалось, что затылок у агента снесен начисто. В ярости он схватил автомат и вскочил на ноги, оказавшись с подбежавшим Шаровым лицом к лицу. Они одновременно вскинули оружие и одновременно выстрелили. И оба попали.
   Почти сразу подбежали Зятек и Друг Али, потом подтянулись Дождь и Раб Аллаха. Не обращая внимания на залитого кровью и бензином Шайтана и лежащего без чувств Коллинза, они быстро перевязали Шарова, схватили «арбуз» и побежали, унося с собой раненого командира. Ночью их забрал самолет.

1987 год. Афганистан, Кабул, советское посольство

   – Очень приятно!
   – Очень приятно!
   Они крепко пожали друг другу руки. Кругом царило веселье, играла музыка – шел торжественный прием, посвященный 70-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции. Вокруг все улыбались, смеялись, танцевали, пили шампанское – одним словом, веселились или, по крайней мере, делали вид, что веселятся. И лишь новые знакомые выглядели не очень веселыми. И не только потому, что каждый знал – у американцев должность третьего секретаря является официальным прикрытием для резидента ЦРУ, а у советских должность военного атташе служит «крышей» резиденту военной разведки. Просто они вспомнили лица друг друга, которые видели семь лет назад через прицелы в иранской пустыне Деште-Кевир. И сейчас каждому хотелось вцепиться в глотку врагу, едва не отправившему его на тот свет. Но, как истинные дипломаты, они держались вежливо и сдержанно. Вот разве что не обменивались широкими белозубыми улыбками.

Глава 2
Тяжело в учении…

Август 1990 года, Азербайджанская ССР. 106-я дивизия ВДВ

   На августовском солнцепёке южные полевые травы и цветы пахнут совсем не так, как у нас на севере, и даже на степные запахи Северного Кавказа это совсем не похоже. Жаркое солнце, как спирт в настойке, вытягивает из них все соки, а потом, ещё хорошенько обжарив и перемешав, выплёскивает в воздух. В ароматы глубокого юга хочется окунуться с головой и пить там лёгкое прохладное вино, закрыв глаза и сосредоточившись на обонянии и слухе. Цикады, сверчки, кузнечики, шмели… да кто их знает, что за твари божьи создают эту гремящую какофонию, состоящую из брачных песен, шуршащих заманиваний жертв, оповещений соплеменников о месте нахождения пищи и мало ли о чём ещё. Шум жизни, смерти, любви… И только чужеродные запахи бензиновых выхлопов, резины и раскаленного металла неуместно вплетаются в ароматный коктейль, как ложка дегтя в ту самую бочку меда.
   Потому что только сотня метров бетона отделяет эту идиллию, сочинённую природой, от другой жизни, полностью придуманной и осуществлённой людьми.
   Будто тучные, нагулявшие бока на самых сочных травах летающие коровы, грузно присели на многоколёсных коротких ногах громадные жирные Илы военно-транспортной авиации. Словно прожорливые техногенные монстры, они торопливо втягивали в свои объемистые чрева всё, что к ним приближалось. Насосавшись керосина из приземистых, неуклюжих, как жуки, заправщиков, они принялись за технику и личный состав.
   В черных чревах исчезают плоские БМД[7], напоминающие громадные пачки сигарет на гусеницах, с уложенной сверху предусмотрительным курильщиком башенкой-«зажигалкой». Зловеще торчат 30-миллиметровые пушки и 7,62-миллиметровые ПКТ[8]. И хотя Минздрав никого не предупреждал, что они смертельно опасны для здоровья, все заинтересованные лица об этом хорошо знают.
   Тупорылые степенные «ЗИЛы», ровно и безразлично урча двигателями, медленно заползают в разверзнутые створки ангароподобных фюзеляжей.
   Мелкие, на фоне БМД и «ЗИЛов», «УАЗы», с удивлёнными круглыми глазами фар часто перегазовывают на аппарели, будто недовольны предстоящим заточением в брюхатой железяке с крыльями – ведь рождённый ездить летать не должен!
   Как трудолюбивые муравьи, сноровисто вбегают в фюзеляжи колонны десантников в полном боевом снаряжении. Слаженно и быстро погрузиться на борт и налегке-то непросто, а когда на тебе навешено всяких, несомненно, необходимых вещей килограммов сорок… Да ещё жара…
   На границе живой земли и мертвого бетонного покрытия, там, где шум поля ещё слышен, но уже смешивается со звуками погрузки, натянут тент камуфляжной раскраски. Не только для маскировки – маскироваться здесь особо не от кого, скорее, для защиты начальства от палящих солнечных лучей. Ощущение мощи и неукротимости вверенной им военной силы выпрямляет спины и расправляет плечи старших офицеров, стоящих под сенью лёгкого тента. На каменных лицах сидящих там же на раскладных стульях генералов ничего не отражается: они умеют владеть собой, да и повелось уж так у нас, что не идёт как-то человеку военной профессии, а уж тем более такого уровня, восторженное лицо. И на секундомеры все поглядывают серьёзно и озабоченно. Погрузка идет по графику и заканчивается секунда в секунду.
   Одновременно с окончанием погрузки самолёты запускают двигатели, плавно увеличивают обороты. Теперь уже шорохи, стрёкот, цокот степных обитателей накрываются таким плотным звуковым одеялом четырёхмоторной мощи каждой «птички», что не только расслышать, но даже и подумать о том, что есть на свете какие-нибудь тонкие и естественные звуки, кроме этого грохота, невозможно.
   И вот, будто повинуясь воле невидимого хореографа, железные махины начинают свой выход: тяжело покачиваясь, медленно и грациозно они выруливают на взлётную полосу.
   – Пока всё чётко! – сказал, ни на кого не глядя, будто самому себе, генерал-лейтенант. – В норматив укладываются!
   Присутствующие под тентом, словно проверяя слова генерала, сдвинув брови, внимательно всматриваются в секундомеры и, переглядываясь, одобрительно кивают головами.
   Самолёты взлетают один за другим. Из-за фантастических размеров создаётся впечатление, что транспортный борт разбегается недостаточно быстро, а потому двигатели не смогут поднять такую махину, и она, соскочив с бетонки, покатится по чистому полю до самого аэродромного ограждения, а то, проломив забор, помчится и дальше… Но, пробежав полтора километра по взлётной полосе, Ил приподнимает нос, будто прикидывая, не пора ли…
   «Пора!» Пилот берёт штурвал на себя, увеличивая угол атаки, четыре турбореактивных двигателя, подвешенных на пилонах под крыльями, уже не дают опуститься носу, и тяжёлый транспортник плавно отделяется от земли и начинает набор высоты. Нереальность этой картины может напомнить книгочею с развитым воображением историю барона Мюнхгаузена, вытаскивающего себя за волосы из болота вместе с лошадью. Но откуда здесь книгочеи? На взлетном поле присутствуют военные – сугубо прагматичные люди, и такое сравнение никому из них в голову не приходит.
   «Илы» ложатся на курс. Сверху их прикрывают верткие истребители. Они, словно хищники, носятся взад-вперед на минимальной для себя скорости и в любой момент готовы сорваться в сторону появившегося противника, чтобы заклевать его своими острыми носами и не допустить до мощных, но малоподвижных транспортников.
   Солнце, при полном отсутствии облаков, поджаривает землю, которая от этого местами словно вспучивается мелкими и какими-то шелудивыми горами, никак не скрашивающими пустынный пейзаж. Под ярким потоком света в прозрачном воздухе каждая трещинка, камешек, ямка приобретают невероятную контрастность, словно под увеличительным стеклом. Транспортники выходят на полигон, в зону десантирования.
   Если смотреть с земли, то начало боевой работы можно определить по маленькому белому парашютику, выскакивающему из распахнутого брюха головной машины. Он вытягивает за собой купол побольше, вслед которому, будто догоняя его, чтобы проглотить, быстро выползает исполинская медуза. Через пару секунд она распадается на десяток больших белоснежных куполов, под сенью которых укрылось ещё одно соцветие маленьких полусфер. Замыкает эту купольную пирамиду, с земли напоминающую белую дизайнерскую ёлку, БМД, которая вместе с надувной подушкой и парашютами долю секунды летит параллельно земле вслед за самолётом, но потом семь тонн перетягивают, боевая машина падает, обгоняя парашюты, превращается в надежную подставку «ёлки» и быстро тянет всю конструкцию вниз.
   Задача пилотов – сбросить машину точно в район атаки. И они прекрасно с этим справляются, тем более что на учениях нет зенитного огня.
   Вся картина десантирования подобна рождественской открытке: на ослепительном фоне голубого неба громадные белые снежинки транспортных парашютов «УАЗов», исполинские «ёлки» многокупольных систем десантирования «ЗИЛов» и БМД, индивидуальные парашюты личного состава. Транспортные парашюты сразу после приземления отстреливаются, десантные – сбрасываются. Десантники занимают места в кузовах «ЗИЛов», вся техника с ходу начинает движение, каждая единица отработанно занимает своё место в колонне. Множество пылевых «арыков», созданных каждой машиной, сливаются в серый бурлящий «канал», огромное клубящееся облако, рассмотреть в котором чётко можно только головную БМД. Она – как голова железного змея, туловище которого скрыто плотной пылевой завесой, предохраняющей от посторонних глаз и прицельных выстрелов. Но на учениях не стреляют по-настоящему.
   В зависшем над полигоном большом вертолёте переместившиеся туда из-под тента генералы и старшие офицеры наблюдали за происходящим в иллюминаторы. «Приличных» мест, конечно, всем не хватило, – вертолёт завис к месту десантирования правым, «генеральским» бортом, и остальным офицерам пришлось наблюдать из-за «высоких» спин за формированием транспортной колонны. Генерал-лейтенант коротко взглянул на секундомер, и все заметили, несмотря на его громадные солнцезащитные очки с шорами, как он прищурился, улыбаясь. Потом одобрительно покивал и победно поднял вверх большой палец.
* * *
   Головная БМД, мощно и шумно выдохнув пневматикой горячий воздух, словно вздохнув от усталости, тяжело остановилась у вбитого в растрескавшуюся землю столба с фанерной табличкой, на которой зелёной краской ровно выведено: «Перекрёсток 1». Напротив БМД занимает позицию «УАЗ» с готовым к бою пулемётом. Боевая машина десанта ещё не закончила остановочную раскачку на рессорах, а десантники уже начали рассыпаться в цепь и занимать оборону.
   Капитан Иванцов, осмотревшись по сторонам и убедившись, что всё идёт по плану, негромко, но чётко докладывает в прорезиненный конус микрофона рации:
   – Первый на месте.
   Проделав аналогичный маневр, следующее подразделение располагается у столба с табличкой: «Пустырь с развалинами». Офицер, сличив своё местонахождение с картой, докладывает по рации:
   – Второй на месте.
   По мере продвижения колонны доклады следуют один за другим.
   – Третий на месте!
   – Четвёртый на месте!
   – Пятый на месте!
   На борту вертолёта военные чиновники, получая доклады, внимательно смотрят на секундомеры сквозь затемнённые стёкла фирменных солнцезащитных очков. Одобрение волной передаётся от генерал-лейтенанта, с улыбкой коротко кивнувшего, будто говоря про себя: «Вот так вот!», к другим офицерам. Причём, чем ниже звание, тем яростнее трёхточечное качание головой вверх-вниз, словно в хоровом пении: соседям справа, соседям слева и прямо перед собой – генералу. Только командир полка Щербинин, стоящий рядом с генерал-лейтенантом, не радуется: учения такого масштаба, да еще с десантированием техники всегда чреваты непредсказуемыми последствиями. Хоть бы люди не погибли, хотя в принципе такое допускается и даже существует норматив «допустимых потерь»! А от того, как завершится это театрализованное действо, зависят оценка боеготовности полка и его личная карьера. Вышестоящие командиры смотрят из ВИП-ложи на сцену, но это не очередная интерпретация «Чайки» – здесь режиссёрская креативность не приветствуется. Всё должно соответствовать уставу, инструкциям и нормативам.
   Рядом с табличкой «Объект» стоял, совершенно не вписываясь в масштабное военное действо, обычный гражданский автобус. Бока его были задуты белой краской наскоро, о чём свидетельствовали свежие пятна на колёсах, – работал пульверизатором явно не снайпер. А вот крыша своей потрескавшейся выгоревшей поверхностью больше соответствовала пейзажу, что хорошо просматривалось с вертолёта и не очень-то понравилось начальству. Лица над погонами неодобрительно поморщились. Недаром к приезду высокого командования в частях красят траву и пожелтевшие листочки на деревьях.
   Несколько оставшихся БМД и «ЗИЛов» достигают таблички «Объект». Они с ходу замкнули большой круг, в центре которого сиротливо стоял автобус с открытыми дверями и работающим двигателем, теперь совсем уж неуместно смотрящийся здесь среди военной техники и вооружённых людей.
   Десантники занимают круговую оборону у автобуса. Рядовые Зейналов и Иванов заглядывают через открытые двери – салон пуст, только за рулём, судорожно сжав его кулаками с побелевшими от напряжения костяшками пальцев, сидит неряшливый, небритый азиатский человечек в свежей белой рубашке с короткими рукавами и старых трениках. На босых чёрных ногах – китайские голубые сланцы с серебряным оттиском Adibas. Белая рубашка на водителе смотрелась так же несуразно, как и задутые белой краской бока автобуса при потрескавшейся крыше, так что вместе эта пара выглядела вполне гармонично. Человечек с ужасом в глазах-щелочках уставился на десантников, потом перевёл глаза на командира в башенке БМД за их спинами. Бойцы молниеносными взглядами просканировали пустой автобус, в котором даже сидений для пассажиров не было, и тяжело уставились на водителя.
   – Ну и к чему такие учения? Что все это значит? – спрашивает Зейналов у Иванова, не взглянув в его сторону.
   – Не знаю, – отвечает тот и кивает на капитана у рации: – Командирам виднее.
   – Чего солярку палишь, дорогой, движок прогреваешь? – совершенно серьёзно поинтересовался Зейналов.
   – У него наверняка печка работает – сегодня ведь холодно, – пошутил Иванов.
   Водитель молчал, не отрывая глаз от офицера.
   Капитан Мазин, вперив тяжёлый взгляд в автобус, доложил по рации:
   – Объект взят под охрану. Начинаем движение!
   Зейналов и Иванов недоуменно переглянулись: хорош объект!
   Мазин даёт отмашку. Водитель автобуса быстро закрыл двери и включил скорость. Автобус двинулся вперёд.
   Сверху, в иллюминаторы вертолёта, командование рассматривало такую картину: в пустынной степи выстроен хорошо укреплённый и надёжно защищённый коридор из военной техники и готовых к бою десантников. По нему неспешно, будто нащупывая дорогу, едет, переваливаясь на неровностях пустынной трассы, белый автобус с потрескавшейся краской неопределённого цвета на крыше. По мере продвижения БМД и машины снимались с места и двигались следом, железный коридор складывался, превращаясь в железную колонну, сопровождавшую совершенно непонятно как оказавшееся здесь гражданское транспортное средство.
   Генерал-лейтенант, отвернувшись от иллюминатора, спрятал секундомер, удовлетворённо кивнул и, хлопая по плечу командира полка полковника Щербинина, с энтузиазмом сказал:
   – Молодец, сработал четко. Норматив соблюден. Подготовь предложения на поощрение! Но главное не это. Главное: если понадобится – раздадим настоящие карты и стопроцентно решим задачу!
   Щербинин перевел дух, улыбнулся в ответ и кивнул:
   – Так точно!
   К нему потянулись руки генеральской свиты. На улыбающихся лицах поздравляющих светились улыбки, но вот чего не было видно за тёмными стёклами очков, так это глаз, остававшихся холодными. Для них это обычная командировка, в которой все прошло штатно. Но так ведь и должно быть!
   А Щербинин, принимая грубоватые формальные поздравления, думал:
   «На учениях всегда лучше получается. Красивше…»

1992 год. Афганская хроника

   1992 год – время резкого изменения вектора развития Афганистана. «Ограниченный контингент» советских вооруженных сил в 1989 году выведен из страны, однако на протяжении трех лет СССР поставлял в Кабул оружие, боеприпасы, технику, горючее и продовольствие. После прекращения с начала 1992 года военных поставок прокоммунистический режим, существовавший с тысяча девятьсот семьдесят девятого года и возглавляемый президентом Наджибуллой, агонизировал. В Кабул вошли военные формирования различных исламских военно-политических группировок, известных в Афганистане, мусульманских странах и в странах Запада как моджахеды. В СССР их именовали душманами, что в переводе с персидского означает «враг», и бандитами. В России же, после начала проведения в Афганистане политики национального примирения, изменился и подход к ним – прежних бандитов стали нейтрально-дипломатически величать «боевыми отрядами вооружённой афганской оппозиции».
   Считавшиеся самой надёжной опорой президента Наджибуллы отряды, состоявшие из подразделений пятьдесят третьей дивизий национальной гвардии Афганистана, находившиеся под командованием Героя Республики Афганистан генерал-лейтенанта Абдур-Рашида Дустума, объединились с вооружёнными формированиями «льва Панджшнра» Ахмад-Шах Масуда. Даже самому неискушённому в афганских делах человеку стало ясно, что падение режима Наджибуллы лишь вопрос времени.
   Между тем в Кабуле продолжало работать российское посольство, и жизни более двухсот его сотрудников оказались под угрозой.

Афганистан, Кабул. Российское посольство

   – Вчера на сторону противника перешел генерал Дустум, командир пятьдесят пятой бригады, последней, которая стабилизировала обстановку в стране, – негромко объявил Погосов. Вид у него был усталый и подавленный.
   – Президент Наджибулла укрылся в миссии ООН и фактически устранился от управления ситуацией. Хотя, если уж быть откровенным до конца, не могу не сказать, что фактически это самоустранение произошло гораздо раньше…
   Конечно, можно подумать, что виноват во всем Наджибулла! Дипломаты обменялись многозначительными взглядами. Все знали, что без поддержки Советского Союза режим был обречен. А после развала СССР поступления в Кабул оружия, боеприпасов, топлива прекратились… Так что в том, что случилось, не было ничего неожиданного. Хотя, какое продолжение получит сложившаяся ситуация, не мог знать никто.
   – Сейчас начинается грызня между силами оппозиции, – продолжил Погосов. – Они будут бороться за Кабул. Вы ведь знаете – кто владеет Кабулом, тот владеет Афганистаном…
   Посол оборвал фразу. Он молчал достаточно долго, то ли собираясь с мыслями, то ли справляясь с подрагивающим голосом, то ли давая понять присутствующим всю значимость и трагизм полученной информации. По кабинету прошел легкий шумок. Руководители наскоро обменивались мнениями.
   Погосов кашлянул и заговорил вновь. Он взял себя в руки, и голос его окреп:
   – Таким образом, обстановка осложняется, начинается война, анархия и все, что с этим связано…
   – Так может быть, надо отправить женщин на родину? – привстав, спросил старший советник Индигов – мужчина неопределенного возраста и заурядной наружности. Зато его супруга Вера была, пожалуй, самой красивой женщиной колонии, и направленность этого вопроса не вызывала ни у кого сомнений. В том числе и у посла.
   – Мне понятно ваше беспокойство, Марк Валерьевич, – мягко сказал Погосов. – Но, как вы знаете, регулярное сообщение с Москвой прекращено, спецрейсы тоже давно не проводятся, поэтому такой возможности, к сожалению, пока не имеется…
   Индигов тяжело плюхнулся на место.
   По кабинету вновь прошел шумок. Думали все об одном: «Не только женщин отправить – всем пора уносить ноги!» Но вслух такие мысли конечно же никто не высказывал. Скорей всего, выпуская пар, дипломаты иронизировали над заботливым мужем Марком Валерьевичем.
   – Прошу в мягкой форме довести эту информацию до личного состава, – завершил совещание Погосов. – Не поддавайтесь унынию, поддерживайте у людей бодрое настроение… – И, понимая, как глупо звучит в сложившейся ситуации данный совет, добавил: – Насколько это возможно…

Тульская дивизия ВДВ, выходной день

   – Ну-ка, повернись… Теперь ты…
   Десять – пятнадцать солдат нетерпеливо переминались с ноги на ногу, выглядывали из-за спин товарищей, тихо и весело комментируя действия дежурного, отчего в гулком помещении висел плотный шум.
   – Товарищ Мурашкин, нас уже проверяли в роте, – добродушно сказал рядовой Петров, высокий, широкоплечий, с детским обгорелым лицом. – Выпускайте на волю!
   – Не Мурашкин, а товарищ прапорщик! – раздраженно поправляет тот, грозно стрельнув бесцветными рыбьими глазами. – И потом, ты что, в тюрьме сидишь, если «на волю» рвешься? К тому же проверка лишней не бывает! Вот я и контролирую, как вас проверили! Потому что граждане будут смотреть на вас и судить обо всей армии!
   – Извините, товарищ прапорщик, – сглаживает ситуацию Петров.
   – Вот то-то! И имейте в виду: на обратном пути каждого понюхаю!
   – Эдак и запьянеть недолго, – смеется вместе со всеми рядовой Скоков, коренастый белобрысый крепыш, друг и земляк Петрова. – Причем бесплатно…
   Прапорщик нахмурился. Вскинув бровь, рявкнул:
   – Хамишь?! Это у нас какая рота?!
   В этот момент в КПП вошли выходящие из части старший лейтенант Матвеев и капитан Акимов.
   – Это мои ребята, – сказал Матвеев. – А в чем дело?
   Хоть и узнав офицеров по голосам, Мурашкин не сразу повернулся к ним, а ответил, продолжая давить взглядом Скокова:
   – Да вот, нарушают дисциплину, хамят…
   – Почему сразу хамят? – примирительно сказал старший лейтенант. – Шутят парни, настроение хорошее… Пусть идут! Увольнение, как обед и сон, – вещи святые.
   Бойцы, гремя по кафельному полу шнурованными тяжёлыми ботинками, вышли из КПП. Прапорщик Мурашкин недовольно посмотрел им вслед – он любил доводить до конца начатое дело, но офицеры – не солдаты, тут не поспоришь и не прикажешь.
   Со смехом, шутками десантники шли по городу в сторону Центрального парка. Петров и Скоков отстали от остальных.
   – Хочу матери позвонить, – сказал Петров, придержав друга за рукав. – Зайдем на переговорный?
   – Конечно. И я с Ленкой поболтаю, – Скоков по-мальчишески улыбнулся. – Соскучился за два года…
   – Вначале давай в шашлычную, а то надоели эти каши во как! – Петров провёл ногтем большого пальца по горлу.
   – Если денег хватит, – будто бы в сторону со вздохом сказал Скоков.
   – Не хватит – тогда в чебуречную, – махнул рукой Петров.
   Перед входом в парк стоял киоск с мороженым. Солдаты бросились к нему. Круглолицая моложавая продавщица, откровенно ухмыляясь друзьям, облокотилась на прилавок.
   – Чем угостить моих защитничков?
   Впечатляющее декольте, ярко-красные сочные губы сложились в бантик, как при сюсюканье с младенцами.
   – Мне пломбир! – сказал Петров, сглотнув, будто в горле пересохло.
   – А мне эскимо! – улыбнулся Скоков.
   Через минуту, развалившись на скамейке, ребята принялись с удовольствием уплетать мороженое.
   – Классно на гражданке! – сказал Петров, рассматривая проходящих девушек. – Сколько здесь всего интересного… – И обратился к проходящей мимо брюнетке с длинными волосами: – Девушка, вашей маме зять не нужен?
   – Очень остроумно! – отбрила его девушка. – Посвежее, конечно, трудно было что-то придумать?
   Не смущаясь, он тут же обращается к следующей – невысокой, рыженькой, с веснушками на аккуратном носике:
   – Девушка, пойдемте в кино?
   – Не могу, у меня свидание!
   – Ну что за день такой невезучий! – сокрушённо махнул рукой Петров.
   – Да отстань ты от девчонок, – сказал Скоков. – Давай действительно в кино сходим!
   – Пошли! – без энтузиазма согласился Петров. – После переговорного. Эх, жалко, у меня нет такой, как твоя Ленка…
   Они доели мороженое и не спеша пошли через парк. Под высокими деревьями с густой, шумящей на порывистом ветерке тёмной листвой дышалось легко. Молодые мамы с колясками, бабушки и дедушки с внуками, поодиночке и группками, – все с добрыми улыбками поглядывали на симпатичных молодых солдат.
   Из боковой аллеи до солдат донеслись какие-то не вписывающиеся в привычное звуковое сопровождение парковой пасторальной жизни звуки – гортанные мужские и испуганные девичьи голоса. Друзья остановились, переглянулись и свернули с основной прогулочной аллеи. Группа кавказцев – человек семь – десять тянули куда-то двух русоволосых симпатичных девчонок. Они не предлагали, не спрашивали, будто просто лениво перечисляли радости, которые неминуемо постигнут непонятливых строптивиц.
   – Пайдем с нами, каньяк пить будем, красиво гулять будем! – С наглой усмешкой широкоплечий сын гор в яркой рубашке ловил руку отбивающейся девушки.
   – Отстаньте! Никуда мы с вами не пойдем!
   Вторая девушка крепко вцепилась в другую руку подруги.
   – Пайдешь! Куда ты денешься! – не унимался тот.
   Петров криво улыбнулся:
   – Пойдем, поговорим по душам…
   Скоков кивнул. Они подошли ближе.
   – Тебя где учили так знакомиться, чмо? – прищурившись, спросил Петров. – А ну отпусти девчонок! Ты же не у себя дома. А в гостях так себя не ведут!
   Тот удивлённо повернулся на голос, осклабился, обнажив крупные зубы.
   – Ми тут дома. Это ты в гостях! Проходи мимо… Чмо…
   – Слюшай, солдат, – лениво процедил сквозь зубы другой «кавалер» с короткой стрижкой. – Ми студэнты. А тэбе раз не хватило ума откупиться, иди дальше служить! – Он отсылающим жестом волосатой руки показал Петрову направление движения, в котором ему следовало двигаться.
   – Девчонок отпустили! – вмешался, набычившись, Скоков. – Быстро!
   – Зачэм лезэте не в свое дэло? – сказал третий кавказец с неожиданной на юном лице редкой еще бородой. И зашел сбоку.
   Стая привычно начала обступать десантников полукругом.
   – Послушай, если бы мы с другом приехали к вам в республику и начали ваших девушек за руки таскать, вы бы не лезли? – спросил Петров, уже чувствуя, что разговором дело не кончится, и оглядываясь.
   Скоков прищурился и кивнул.
   – Наши девушки не биляди, – изрёк коротко стриженный джигит, многозначительно подняв к небу указательный палец. – Поэтому их никто не таскает! И вы у нас как овцы тихие…
   Любят представители южных народов поговорить, тем более когда их много и есть одобряющие каждое слово слушатели из числа земляков. Но сейчас закончить свою красивую и назидательную речь стриженый джигит не успел. Петров коротко ударил оратора в челюсть, зубы лязгнули, по подбородку побежала тонкая струйка крови, он отлетел в сторону, схватился за лицо, с изумлением уставился на окровавленную ладонь.
   – Ти на кого ударил?! Я тебя без соли есть буду! Валы их, братья!
   Они бросились всем скопом, Скоков успел сбить первого, а потом завертелась злая бессмысленная карусель, в которой трудно разобраться. Борцовским приемом Петрова бросили на землю и забили бы ногами, если бы не подскочивший Скоков, который отмахивался, как разъяренный медведь, пока товарищ не поднялся на ноги. Если бы у десантников были автоматы с примкнутыми штыками, схватка закончилась бы по-другому, а скорей всего – вообще бы не началась. Но автоматов не было, были только девятнадцатилетние мальчишки – вдвоем против восьми своих сверстников, более злых, отмороженных и жестоких.
   Коротко стриженный схватил палку и принялся гвоздить ею, как двуручным мечом, бородатый поднял камень, а «оратор» с разбитыми губами извлек из кармана нож. Удары сыпались со всех сторон, рука у Петрова обвисла, взмахи ножа приходились все ближе, дело принимало нехороший оборот…
   – Десантура, ко мне! Десантура! – отчаянно закричал Скоков.
   По соседней аллее шли три парня из первой роты, они сквозь кусты бросились на крик. Положение резко изменилось: кавказцы разлетелись в стороны, как кегли, и тут же бросились наутек.
   – Отходим, быстро! – закричал Скоков.
   Десантники побежали к выходу из парка. У ворот перешли на шаг.
   – А зачем мы убегали? – тяжело дыша, спросил Петров. – Что мы плохого сделали?
   – Избили гостей города, вот что! – сказал Виталик по прозвищу Слон, облизывая разбитые костяшки кулака. – Я, кажется, одному челюсть сломал. А остальное придумают: руки-ноги поломали, искалечили… Ладно, орлы, расходимся, мы не виделись, никому рога не отшибали. Бывайте!
   Парни быстро и крепко пожали друг другу руки и разошлись. Трое свернули в одну из боковых аллей, а Скоков с Петровым направились к выходу из парка.
   – Так мы же за девушек вступились… – не унимался Петров, массируя ушибленную руку.
   – Где они, эти девушки? Может, пошли купить цветы своим защитникам? – саркастически ухмыльнувшись, спросил Скоков.
   – Да-а-а… А они палками… Чуть руку не сломали…
   – Их больше, им и поверят, – вздохнул Скоков. – Налетит их родня, друзья-знакомые, адвокаты набегут… А за нас кто заступится? Замполит? Или особист?
   – Сомневаюсь. Тьфу! – Петров в сердцах рубанул ладонью воздух.
   – Вот то-то!
   Скоков сплюнул.
   – С таким подходом через десять лет нам от них прохода не будет!
   – Ладно, философ, надо возвращаться в часть, – вздохнул Скоков.
   – Почему?! А кино, шашлычная, переговоры?
   – Ты на себя посмотри! Вся физиономия в синяках и ссадинах, форма грязная, погон оторван… Да и у меня вид не лучше. До первого патруля…
   Петров махнул рукой:
   – Ладно, возвращаемся. Главное, через КПП проскочить. Почистимся, устроим спарринг и спишем на него разбитые морды.
   Они вышли за ворота. У киоска с мороженым их окликнула продавщица:
   – Эй, солдатики, а ну, ко мне, бегом! – Движением руки она показала, чтобы ребята зашли с другой стороны, и открыла им дверь.
   – Вы что, очумели, что ли, бойцы, – в прокуренном голосе не слышалось даже намёка на прежнее сюсюканье. – Куда вы прете в таком виде? На патруль нарветесь, и «губа» обеспечена. Давайте, умывайтесь, чиститесь!
   Она отдёрнула матерчатую шторку рядом с дверью, там стоял умывальник.
   – Вот вода, полотенце, зеркало, приведите себя в порядок. Как назло, иголки и ниток нет. А тебе… – она окинула взглядом крепкую фигуру Петрова и широко улыбнулась, блеснув золотой фиксой, – я и постираю, и накормлю. Приходи, я здесь каждый день, да и живу рядом.
   – Теперь, видимо, не скоро меня выпустят, – пробормотал Петров, внимательно разглядывая в зеркале побитую физиономию.
   Через двадцать минут они привели себя в порядок, оторванный погон Петров прихватил скрепкой.
   – Все клёво! – усмехнулся Скоков.
   Продавщица вздохнула и серьёзно сказала:
   – Клёво ему… Плёво! По центру не шляйтесь! Вон там узкая улочка, идите по стеночке, – она указала в сторону глухого переулка. – Через два квартала свернете налево, в часть свою и упрётесь…
   Проскочить незаметно не удалось. На КПП их встретил прапорщик Мурашкин. Он удивленно развёл руками:
   – А что случилось? Что так быстро? – И тут же заметил ссадины на лицах, поврежденную форму. Оживился, потёр руки, ухмыльнулся: – Опаньки! Вижу, похулиганить вы успели. Что ж, сейчас доложу дежурному по части, и отправитесь вы, весельчаки, прямиком на гауптвахту!
   – За что на гауптвахту? – спросил Скоков. – Мы в парке наших девчонок от целой банды кавказцев отбивали…
   – Уличные драки уставом не предусмотрены! – Кривой палец прапорщика назидательно взмыл над фуражкой.
   Петров и Скоков опустили головы. Возразить тут действительно нечего! Мурашкин начал по внутренней связи разыскивать дежурного офицера. В это время его позвали к городскому телефону. Он взял трубку, через мгновение высокомерная казенная маска на лице разгладилась, уступая место нормальному человеческому выражению.
   – Здравствуй, Катюша… Да ты что?! Где?! Прямо в парке?! – Он весь напрягся, потом резко повернулся к друзьям. – А-а! Да, наши ребята кому хочешь хвоста накрутят… Вот лучше идите с Галкой домой, там кофе и попьете, нечего приключений искать на одно место!
   И, положив трубку, вдруг совсем по-другому посмотрел на десантников.
   – Так это вы мою сестренку выручили? Целую толпу раскидали? Ну, молодцы, ребята!
   Он крепко пожал Петрову и Скокову руки.
   – Давайте, мужики, тихо в казарму и приведите себя в порядок, – он сделал паузу, с сомнением покачал головой: – Видок у вас, конечно, тот ещё…
   Мурашкин почесал в затылке.
   – А ну-ка, – прапорщик поманил ребят за собой пальцем и, открыв дверь подсобного помещения, показал на кучу старых парашютов. – Берите пару штук в охапку для прикрытия физиономий, если кто спросит, скажете, что я поручил. И особо по территории не отсвечивайте. А завтра… Не знаю, как вы объясните свои синяки да ссадины…
   – А мы думаем спарринг провести, товарищ прапорщик, – сказал Скоков. – Отработка приемов рукопашного боя. А в спарринге синяк получить – раз плюнуть…
   Мурашкин расплылся в улыбке:
   – А что, хитро придумано! Даже Пирожков не подкопается!
* * *
   В душной толчее пивного бара неподалёку от десантного полка пиво можно было приобрести тремя способами: автоматная и ручная розница и оптовый розлив. В окошко автомата, коих было три штуки, вставлялась ёмкость, чаще всего обыкновенная пол-литровая банка, в прорезь закидывался толстенький желтый жетон, и вялая струя жёлтой жидкости медленно бурила пенную шапку, образующуюся сразу же после падения на дно первых капель жидкости. Вместе с пеной банка была заполнена полностью, но живого пива там плескалось чуть больше половины.
   Пиво на розлив отпускал худой носатый человек кавказского вида с тонкой полоской щегольских усиков над пухлыми губами. Рядом с пивным краном стояла написанная от руки табличка в деревянной рамке: «Пиво до полного отстоя не брать». Только жёлтой субстанции под шапкой пены в гранёных толстостенных кружках клиентам доставалось опять-таки чуть больше половины – напиравшая сзади очередь не позволяла ждать «полного отстоя» и постоянно подгоняла счастливцев, уже получивших свою, пусть и урезанную, порцию. Да на Руси люди не мелочные – налили, и ладно! Хозяин такому расточительству вовсе не противился. Правда, время от времени он для проформы осуждающе покачивал головой с гладко зачёсанными назад блестящими волосами и говорил в пространство:
   – И куда все так торопятся?
   Оптовую продажу в посуду клиентов, но не менее трёх литров в одни руки, осуществлял совсем молодой человек лет пятнадцати, по-сыновнему похожий на бармена, высокий и крупный, с большим, как и у отца, носом, напоминающим спинной плавник акулы, плывущей вертикально вверх.
   Очередь стояла по всем трём направлениям, но у оптового соска она двигалась чуть быстрее.
   Правда, у очередников было чем развлечься: здоровенный рыжий мужик, поставив у стенки пивную кружку, заполненную на четверть объёма двадцатикопеечными монетами, предлагал желающим сыграть «на интерес». Правила очень просты: забросил свою монету в кружку – забирай все, что в ней есть! Не попал – твоя монетка пропала… До кружки всего-то три метра, мелочи в ней рублей на десять, делать все равно нечего – пока-то очередь подойдет… Алкоголь и азарт идут рука об руку, поэтому у рыжего предпринимателя тоже выстроилась очередь. Бросок! Еще бросок! Еще!
   Никто! Ни один человек не попал! Рыжий детина время от времени собирал из угла пролетевшие мимо кружки монеты, следя за тем, чтобы на полу их не стало больше, чем в ёмкости.
   На открытой веранде капитан Акимов и трое его сослуживцев пили пиво. Кислый пивной запах вместе с вонючим дымом дешёвых сигарет не добирались сюда из помещения, потому что свежий ветерок вмиг разгонял их по всей округе. Зато аппетитный аромат вяленой рыбы ветру не поддавался и приятно будоражил обоняние офицеров. Рыбу привычными быстрыми движениями разделывал на газете капитан Акимов. Жир, обильно вытекающий из серебристых тушек, быстро пропитывал бумагу. На запах оборачивались с соседних столиков, а две кошки, учуяв аромат ещё на входе, сидели с поднятыми к Акимову головами с двух сторон от его стула, пока не получили рыбные головы. Обычная пивная закуска – сушки, облепленные крупными кристалликами соли, в тарелочках из толстой фольги с ребристыми краями – стояла на всех столах, и на столике военных тоже, а вот рыбы, кроме них, ни у кого и не было. На кривоватом столике с подложенной под ножку газетой перед офицерами стояли две полные трёхлитровые банки с тонкой шапочкой пены – офицеров-десантников молодой сын бармена уважал. Из третьей банки капитан Ищенко разливал пиво по кружкам.
   Офицеры слушали Акимова.
   – Я ведь закончил лётное училище, сейчас был бы майором, командовал эскадрильей… Но – случай…
   Капитан делал паузы, когда перерезал рыбьи хребты.
   – Заступил дежурным по части, а приятель-лётчик предложил полетать полчаса на транспортнике: три круга всего, ну – почему не полетать? – Он хмыкнул и с досадой мотнул головой. – А через десять минут поднялся сильный боковой ветер, аэродром закрылся, и транспортник посадили на запасном!
   Акимов вытер жир с ножа и рук смятой газетой, аккуратно двумя пальцами вытянул из раскрытой пачки сигарету, прикурив, глубоко затянулся и продолжил:
   – Лётчику что, он выполнил приказ, а вот куда исчез дежурный офицер с нагрудной бляхой и табельным оружием? И как он оказался в восьмистах километрах от места несения службы? Вот и уволили разгильдяя! Я несколько лет писал во все инстанции, наконец восстановился, но уже без права лётной работы, так и попал в ВДВ… И вот в тридцать лет все капитан, и продвижение по службе не светит.
   – Хорошая рыба, – заметил капитан Ищенко.
   – Ростовский рыбец, – пояснил Акимов. – Я же родом оттуда. И служил там в авиаполку.
   – Мы думали, тебя на роту поставят, а не Матвеева, – говорит старлей Сизов. – Ты зам ротного, капитан, и стаж у тебя поболе…
   – Точно! – кивает Ищенко. – Все так думали. Хорошая рыба, никогда такой не ел… И как вы с ним уживаетесь?
   Акимов пожимает плечами.
   – Как зам с командиром. Как ещё?
   Ищенко усмехается:
   – Как кошка с собакой, верно? Чего уж там темнить…
   – Точно, – кивает теперь Сизов. – Все так говорят.
   – Всем верить нельзя, – Акимов отправил в рот терпкую темно-красную икру, жадно запил пивом. – А начальству видней.

Афганистан, Кабул. Российское посольство

   – Вера, я сюда ни за какие деньги уже не вернусь, – заявила Маринель. – Я и на второго ребенка решилась именно потому, чтобы был повод покинуть этот Христом и Аллахом проклятый город. А эта вещь очень ценная, с венецианским зеркалом, выбросить просто жалко. Дарю тебе, чтобы ты меня не забывала. Каждый день будешь подходить к нему, а значит, и вспоминать меня.
   Вере пришлось выдержать настоящий скандал, который устроил бдительный Марк Валерьевич:
   – За что тебе дарят такие дорогие подарки? Французы – капиталисты, наши идеологические противники! Как ты могла принять столь сомнительный дар?
   Потом полдня с трюмо возился специалист из резидентуры, «прощупывая» его, простукивая и исследуя разными приборами: нет ли там радиопередатчика, микрофончика, фотоаппарата, радиоактивного элемента или еще какой гадости. Ничего зловредного не обнаружили, муж сдался, и трюмо заняло место в ее спальне. По некоторым признакам Вера поняла, что вопрос решался на самом высшем уровне, у посла. Но она была рада, что проявила характер и подарок отстояла. И вот сейчас вновь подошла к нему, заглянула в овальное зеркало и в самом деле вспомнила свою приятельницу.
   Сошлись они в силу ряда объективных и субъективных совпадений. Вера в школе учила французский и сохранила в памяти несколько десятков слов и выражений. А у Маринель бабка была дочерью русской эмигрантки: в семье гордились русскими корнями и также пытались упражняться в этом «корявом и несносном» языке предков. Обе были одного, бальзаковского возраста, у обеих – мужья оказались гораздо старше, обе честно несли свой семейный крест, понимая, что тем самым служат отечеству. Вера искренне огорчилась отъезду Маринель.
   Сейчас она стояла совершенно голой, руки покоились на замысловатой резьбе рамы темного дерева, правую ногу она водрузила на низенький столик у основания зеркала. Если бы в подозрительный подарок действительно был вмонтирован фотоаппарат, передающий снимки на шпионский спутник, то специалисты DST[9] бросили бы работу и сгрудились у экрана, рассматривая великолепное тело жены старшего советника советского посольства в Кабуле. Тридцать три года оказались не властными над природной красотой. Четкий овал лица, прямой, чуть длинноватый и заостренный нос, большие зеленые глаза, гладкие черные волосы, ниспадающие на высокую шею и хрупкие белые плечи, изящные руки с узкими запястьями и тонкими пальцами, маленькие груди с розовыми сосками, чуть проглядывающие сквозь атласную кожу ребра, осиная талия, упругие бедра, стройные ноги с округлыми коленями, аккуратные ступни, ровные пальчики с неизменным педикюром… Увы, французские контрразведчики были лишены такой возможности. А Вера не любовалась своим телом – она придирчиво оценивала его. Муж не баловал ее комплиментами.
   – Глаза у тебя какие-то бесстыжие, – сказал он недавно. – Вызывающие глаза. Да и смотришь ты как-то…
   – Как? – не выдержала тогда Вера.
   – Не знаю! Но только так смотреть советская женщина, жена дипломата, не может!
   Вера знала, что вид у нее действительно нагловатый. Но и дражайший супруг, и вся его дипломатическая династия ей изрядно надоели! И угораздило же ее – «псковскую дворняжку», как некогда в сердцах выдала свекровь свежеиспеченной невестке, попасть в это спесивое столичное семейство, где дедушка был дипломатом, папа дипломатом и вот теперь сын «отстаивал интересы страны Советов» за ее рубежами.
   А ведь как ей везло сначала! Девчонка с периферии, дочь провинциальных учителей приехала в столицу. И сразу же поступила в архитектурный, хотя собиралась в медицинский. Ну, так получилось! Сразу же получила место в студенческом общежитии, совершенно непостижимым для нее самой образом научилась немного рисовать и сдавать «всю эту долбаную математику и сопроматику», защитила на «хорошо» диплом и за пять лет студенчества отделалась лишь одним абортом.
   Трудно сказать, как бы сложилась дальнейшая жизнь, если б не званый вечер, на который ее притащила подружка.
   – Надень на себя все, что есть лучшего, – потребовала Катька Арбузова. – Ты даже не представляешь, куда я тебя приведу!
   – У меня и лучшее, и худшее – все одно, – без энтузиазма отозвалась Вера. – А идти мне туда не хочется…
   Но пошла.
   Это была скучная компания уже немолодых людей, строго одетых, говорящих на серьезные темы и пользующихся за столом тремя вилками. Вера почувствовала себя не в своей тарелке.
   – Кто они? – спросила подругу.
   – Дура, – прошипела Катька на ухо. – Они почти все дипломаты.
   – Ну и что мне от этого?
   – Лови момент! Видишь вон того в пиджаке с блестящими лацканами? Это Марк Валерьевич. Клянусь, он на тебя глаз положил. Жена его бросила, а дядька вроде бы ничего, еще не вполне старый…
   – Но уже и не вполне молодой! – с грустной иронией произнесла Вера. И вздохнув, добавила: – Не их я поля ягода.
   Катька усмехнулась:
   – Те ягоды, которые поля выбирают, они нигде и не растут. А дикие ягоды весь мир заполонили! Так что думай, подруга!
   Она и задумалась. А Марк Валерьевич увязался в провожатые, пригласил в кино, потом в кафе, она не возражала, хихикала, строила глазки… Короче, роман вспыхнул бурно, и через полгода она стала женой дипломата. И оказалось, что поговорка про поле и ягоду оправдалась в полной мере. Только поздно было давать задний ход.
   Марк Валерьевич был старше на пятнадцать лет. Он работал тогда в Министерстве иностранных дел и потихоньку взбирался по ступенькам карьерной лестницы. Вера достаточно быстро поняла, какой вилкой надо поддевать семгу, а какой накалывать ломтики буженины, какое платье надевать на официальный прием, а в каком появляться в театре. Она также убедилась, что в любом обществе не остается незамеченной. Более того, быстро привыкла к вниманию мужчин и равнодушно относилась к недоброжелательным взглядам женщин.
   Но разница в возрасте сказывалась: разные интересы, разное представление о семейной жизни, отдыхе, развлечениях, друзьях… Внешне все было хорошо: они продолжали всюду появляться вместе, изображая счастливую пару, но, придя домой, оказывались по разные стороны невидимой стены, расходились по разным комнатам и практически не общались. Если поначалу их интимные отношения с натяжкой можно было назвать сносными, то в последующие годы они постепенно угасали и, в конце концов, сошли на нет. Пару раз Вера пыталась обсудить эту тему, но муж отделывался какими-то сомнительными философскими сентенциями типа: «Главное дух, а не плоть»…
   Однако она продолжала терпеливо играть роль жены, хотя прекрасно понимала, что движут ею чисто меркантильные соображения: у нее всегда имелись деньги, одежда только импортная – привозная или купленная в специальном распределителе, строго очерченный круг общения был, может, скучноват, но респектабелен и весьма престижен. К тому же завистливые взгляды ее институтских подруг тоже были весомым бонусом. Надо было видеть этих архитекторов, с утра до вечера корпящих над чертежами за сто двадцать рублей в месяц, когда она небрежно рассказывала чистую правду:
   – Вчера во время приема у испанского посла подошел военный атташе – такой красавец-кабальеро с усиками, вручил бокал шампанского, лопочет: «Синьора белла, беллисимо!», а у самого глазки масленые…
   Катька и Зинка просто шалели!
   Уйти от мужа значило всего этого лишиться и прыгнуть в туманную неизвестность. Хотя почему «неизвестность»? Она прекрасно знала, что будет в том тумане. Такая же нудная и неинтересная работа, минимальные траты, чтобы дотянуть до получки, продажа в комиссионке фирменной одежды, бесперспективные интрижки с каким-нибудь Васей-электриком…
   Нет, бросать Марка Валерьевича было нельзя. Несколько раз она заводила небольшие романчики – дело несложное, но крайне опасное. Хорошо, что «заместителями» мужа всегда были люди из их окружения, поднаторевшие в конспиративных хитростях.
   Марк Валерьевич ждал вожделенного назначения за кордон, и отправиться куда-нибудь во Францию или хотя бы в какие-нибудь Нидерланды было семейной мечтой. Казалось, что тогда и семейная жизнь наладится. Но вместо Европы им был уготован Афганистан. Это назначение просто убило супругов, но на дипслужбе как в армии: приказ отдан – исполняй!
   Через месяц они ехали по грязному, вонючему Кабулу и оказались за высоким забором с колючей проволокой в посольстве, которое Марку Валерьевичу представлялось надежной крепостью, а его жене – ужасной тюрьмой. И семейная жизнь оставалась такой же пустой и холодной. Тем более что в условиях совзагранучреждения, где всё на виду и все под контролем, найти «заместителя» законному мужу было чрезвычайно сложно. Но, как оказалось, в жизни нет ничего невозможного…
   Вера покрутилась перед старинным трюмо: «Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду расскажи…» Много повидавшее за свою длинную жизнь чуть помутневшее зеркало ответило честно: «Очень хороша!»
   Она удовлетворенно прикрыла глаза и провела кончиками пальцев ото лба вниз по лицу, шее, груди, животу. Тело отозвалось сдержанным трепетом. Все-таки это свои пальцы…
   Оторвавшись от правдивого овала, Вера устремилась в ванную. Горячей воды не было уже третьи сутки, и ей пришлось стоять под струями холодной. Впрочем, назвать ее холодной было сложно, да и водой-то довольно непросто. Так, моча знатной доярки… Но выбирать не приходилось. Ей необходимо быть чистой и благоухающей.
   Растеревшись полотенцем, Вера еще несколько минут провела перед подарком Маринель: тушь для ресниц, пудра, бледная помада, карандаш по контуру губ. Потом оделась и, перекинув через плечо изящную сумочку, выскочила из дома.
* * *
   В посольском дворе, постоянно озираясь по сторонам, будто через кирпичную стену в полтора человеческих роста мог кто-то подглядеть или подслушать, озабоченным шепотом разговаривали четверо сотрудников: две женщины и двое мужчин.
   – Со всех сторон наступают, – главный бухгалтер посольства Васюков, тощий, совершенно лысый мужчина в лёгком светлом костюме, промокает голову несвежим, смятым в комок носовым платком. – Город в кольце…
   – Да, зря мы на Наджибуллу надеялись, – печально кивает завхоз Семеняка – низкий, полный, с простецким, незапоминающимся лицом.
   – И что теперь будет? – строго спросила у главбуха Силантьева – крупная немолодая женщина с сожженным пергидролем «гнездом» высоко взбитых белых волос.
   По тону вопроса можно было подумать, что Васюков находится у нее в прямом подчинении. Или, как минимум, – в подчинении ее мужа. На самом деле все обстояло ровно наоборот – Геннадий Силантьев работал бухгалтером и являлся подчиненным Васюкова. Просто она была властной женщиной и начинала трудовой путь как учитель младших классов, а потому имела обыкновение смотреть на собеседника как на проштрафившегося первоклашку. Если, разумеется, тот соглашался с таким положением.
   И главбух попадал под магию ее учительской власти. Он виновато пожал плечами, разводя руки в стороны:
   – Смотря кто первым возьмет Кабул. Шах Масуд настроен к нам лояльно, а Хекматияр – это вконец обозленный, беспощадный зверь…
   Семеняка закивал, ещё больше понизил голос и, прищурив глаза, прошипел, нагоняя жути на собеседников:
   – И еще дикие отряды, вроде наших анархистов в гражданскую. Хорошо, если они друг с другом воевать начнут…
   Четвертая собеседница, Титова – похожая на тихую обезьянку маленькая сухонькая женщина из отдела обеспечения, стояла молча, она вообще не отличалась многословностью, но, несмотря на это, являлась источником многих ходивших по посольству сплетен.
   – Ужас, ужас, – сказала Силантьева, но не испуганно, а буднично, словно просто констатируя факт. – Что же тут хорошего, если кругом война? Пули не разбирают, кто прав, кто виноват.
   – Тихо, Алевтина, не сей панику! – неожиданно твёрдо осадил учительницу Семеняка. – Начальство всё видит, всё знает, пусть оно и думает. А наше дело – работать и выполнять приказы…
   – Гляньте, гляньте, – перебивая завхоза, вдруг зло зашептала Титова, показывая глазами в сторону. – Мы тут переживаем, а Верка, как ни в чем не бывало: начепурилась, накрасилась и катит куда-то! Ей все как с гуся вода!
   К воротам направлялась Вера Индигова. Выглядела она, как всегда, эффектно: светлые волосы откровенно выбивались из-под обязательного платка, платье до середины икры плотно облегало фигуру, вроде бы скрывая от посторонних взглядов стройные ноги балерины, но цепочка на левой щиколотке и броские босоножки на высоких «шпильках» все равно привлекали к ним внимание. Она не шла, а будто бы плыла по воздуху. Маленькая сумочка висела на длинном ремешке, переброшенном через плечо.
   И тут же Титова громко, но уже совсем другим тоном – весело, даже доброжелательно спросила:
   – Куда собралась, Верочка?
   «Тебе оно надо? – раздраженно подумала Вера. – Кто ты такая? И почему я, жена старшего советника, должна перед тобой отчитываться?»
   Но она улыбнулась и приветливо помахала рукой:
   – На Миндаи[10]. Хочу сувениров купить. Да может, настоящий кандагарский шелк попадется…
   – Да ты что, Верочка, опасно ведь! Обстановка, видишь, какая! – качая головой, сказала Алевтина и поцокала языком.
   «Еще у тебя, коровы, не спросила!» А вслух Вера сказала как можно беззаботнее:
   – Ничего, я быстро! Одна нога здесь, другая там!
   Еще раз доброжелательно помахав рукой, Вера поправила белый платок и вышла за ворота. Когда ушли советские войска, Кабул изменился: улицы почти опустели, а уж увидеть европейцев было почти невозможно – все передвигались исключительно на машинах. Хотя и в машины бывало стреляли… Сейчас все привыкли к новой жизни: грызня в афганском руководстве, автоматные очереди по ночам, провалившийся путч, аресты, окружившие город моджахеды, открытая борьба за власть – все это стало привычным элементом местного колорита. И сотрудники посольств перестали бояться пешей ходьбы, хотя вряд ли улицы стали безопасней: иногда стреляли и по машинам. Но к этому тоже привыкли.
   Яркое солнце освещало плоские бедные домишки, витрины местных лавок – дуканов, однотипно одетых мужчин: светлые штаны, длинные темные куртки, чалмы; женщин в черных накидках до земли и с лицами, закрытыми паранджой. По замусоренным улицам катились желтые такси из советских ГАЗ-21, большие синие индийские автобусы ТАТА, огромные КамАЗы и ярко раскрашенные американские грузовики «National», лениво семенили послушные трудолюбивые ослики, нагруженные тяжелыми мешками, переговариваясь между собой и не обращая внимания на машины, ехали велосипедисты… На углах ободранные мальчишки продавали дешевую отварную свеклу, сигареты, конфеты и жевательную резинку.
   Вера шла быстро, но расчетливо – так, чтобы не вспотеть и сохранить свежесть и легкий аромат французских духов. Мальчишки и взрослые мужчины обращали внимание на гибкую и красивую белую женщину в европейской одежде, слабо адаптированной к местным условиям. Кроме нее, других таких красавиц видно не было, что уже само по себе могло привести к непредсказуемым последствиям. Но она не задумывалась над мелочами. Хотя о конспирации не забыла. Уронила журнал «Огонек», который специально взяла для этой цели, и, не торопясь, наклонилась, внимательно осмотрев улицу сзади. Все вроде бы было в порядке. Но первое впечатление могло оказаться обманчивым.
   Теперь она шла медленно, часто останавливаясь перед прилавками дуканов. Придирчиво растягивала шелковые платки, смотрела на свет хрустальные армуды[11], перебирала старинное серебро… А сама настороженно стреляла глазами по сторонам. Но ничего подозрительного она не заметила.
   Пройдя квартал, потом другой, женщина свернула за угол и подошла к большому черному джипу с тонированными стёклами. Дверь открыли изнутри, и Индигова быстро запрыгнула на широкое заднее сиденье. Машина резко рванула с места, выбросив из-под широких колёс облачко пыли.
   – Видал, Азад, какие у америкосов машины, – сказал, чихая от этой пыли, сидящий на бордюре с сигаретами мальчишка-афганец лет четырнадцати, обращаясь к протирающему глаза младшему брату.
   – С чего ты взял, что он американец, Алим?
   – На номера смотреть надо, машина штатского посольства, ишак!
   – Вообще-то я на женщину смотрел. Видал, какие у америкосов женщины?
   – Да-а-а, – мечтательно поднял глаза к небу Алим.
   – Видел у нее цепочку на ноге? Она пробуждает греховные мысли…
   – Да-а-а, – с той же интонацией повторил Алим.
* * *
   Во внедорожнике работал кондиционер, в салоне царила приятная прохлада. За рулём сидел крепкого телосложения афганец в национальной одежде. Рядом с ним вполоборота развернулся к Вере Джек Коллинз – третий секретарь посольства США.
   – Здравствуй, моя красавица, – низким баритоном произнес он, и сердце Веры учащенно забилось.
   – Здравствуй…
   Она опасливо косилась на спину водителя, но тот напоминал бездушную скалу, которая ничего не видит и не слышит. Даже голову не повернул, когда она села в машину.
   Зато Джек не сводил с нее восхищенного взгляда. Он любовался этой красивой женщиной вот уже два года и всякий раз при встрече благодарил небеса за то, что старший советник Индигов считает свою жену счастливицей уже только от самого факта ее выезда за границы большой и ужасной страны с громоздким названием из одних согласных букв. А холить и лелеять, а удовлетворять её, белокожую красавицу, ему как-то недосуг… Как любил говаривать отец Коллинза, старый разведчик и большой любитель прекрасных представительниц человечества: «Цветочек, Джек, чаще поливать надо. Это – гарантия богатого урожая!»
   Через пару километров Коллинз скомандовал водителю:
   – Остановись у чайханы, Бахир, я сам сяду за руль. Можешь пока выпить чаю, я заберу тебя через час-другой.
   Водитель, кивнув, исполнил приказание. Джек перебрался в водительское кресло и аккуратно повёл машину по узким улочкам пригорода.
   – Почему ты не оставил его в посольстве? – спросила Вера. – Зачем нам лишние глаза и уши?
   Коллинз пожал плечами:
   – Выезд без водителя привлекает внимание. И не бойся его глаз и ушей: в таком деле язык куда опасней. А у него язык всегда за зубами. Я ему полностью доверяю.
   – А я тебе доверяю, – сказала Вера.
   Джек посмотрел на неё в зеркальце заднего вида и увидел, как она улыбается. Похоже, влюблена, как кошка. Что ж, это хорошо, с какой стороны ни взглянуть.
   – Легко вышла в город? – поинтересовался он.
   – Какой там! – Индигова махнула рукой. – Как привязались всякие клуши… И что интересно: главбух Васюков, завхоз Семеняка – солидные люди, в мои дела нос не суют. А бабы! Ну кто такая Нинка Титова? Отдел обеспечения, считай, старшая уборщица! Или Алевтина Силантьева. Она вообще ничего собой не представляет. Бывшая учительница…
   – Может, у них могущественные мужья?
   – Какой там! – повторила Индигова и сделала тот же жест. – Генка Силантьев бухгалтер, зарплату начисляет, а у Титовой Васька в секретариате работает, в секретных бумагах копается.
   Несколько минут Вера изливала душу и жаловалась на соотечественников. Джек слушал и сочувственно поддакивал. Наконец скучная тема иссякла.
   – Я скучала по тебе, – на глубоком выдохе страстно прошептала женщина.
   – Я тоже, – Джек растянул на своей довольной физиономии голливудскую улыбку.
   Вера подалась вперёд и, просунув руку между сиденьями, расстегнула пуговицы мужской рубашки и стала перебирать волосы на груди Коллинза, иногда пощипывая его за сосок.
   – Потерпи немного, дорогая, – напряженно сказал он.
   Нетерпеливость любовницы заводила его, а машина двигалась по узкой дороге над обрывом. Наконец они достигли вершины горы и въехали в небольшую рощу.
   – А теперь иди сюда! – выдохнул Коллинз.
   Вера будто совершила кульбит через спинку сиденья. Когда же сильные и властные руки американца аккуратно ее отпустили, на ней остались лишь коралловые сережки. И понеслось… Это было нечто среднее между цирком и соревнованиями по борьбе. Джек вытворял с ней все что хотел. Вот они перелетели на заднее сиденье, вот она стоит вниз головой между его раздвинутыми коленями, а он развернул ее как курчонка, которого собираются надеть на бутылку с водой перед тем, как поставить в печь… Она летала где-то высоко-высоко и плохо соображала, где она и что происходит. Сладостное безумство продолжалось бесконечно долго, но наконец тело Джека обмякло. Она постепенно приходила в себя.
   Вокруг машины надсадно жужжали пчелы, табачный дым вытекал в приоткрытое окно, а внутрь просачивался жаркий воздух, который тут же растворялся в кондиционированной прохладе. Джек полулежал, Вера, опершись спиной на противоположную дверь, боком сидела на широком сиденье и курила. Её длинные стройные ноги с чуть полноватыми икрами покоились на его коленях. Коллинз нежно, едва прикасаясь, водил рукой по гладким ступням. Через лобовое стекло открывался вид на раскинувшийся внизу Кабул. На приборной доске под стеклом лежал редкий в этих краях автомат «Узи».
   – Как потрясающе пахнет акация! – повернув голову к окну и прикрыв глаза, сказала Вера, глубоко вдохнув ароматный воздух.
   – И как можно слышать запах, когда у тебя во рту дымящаяся сигарета? – лениво удивился Джек, невзначай продолжив движение руки вверх по бедру женщины к тщательно эпилированной границе бикини.
   – Да мало ли что у меня во рту. Где рот, а где нос?! Думай! – Она легонько шлёпнула ладошкой по его запястью, целомудренно останавливая движение нескромной руки.
   Коллинз рассмеялся:
   – Ах, вот оно как! Действительно, ты права, только женскую логику ещё не понял ни один мужчина… Зато я понял, что цепочку ты надела, чтобы привлечь внимание. – Джек наклонился и поцеловал тонкую щиколотку. Потом буднично спросил: – Как обстановка в посольстве?
   Вера, отмахнувшись грациозным движением, сказала как о чём-то, сильно надоевшем:
   – Да ну… Очень напряжённая. Все хотят домой. И посол заметно нервничает, а по моему благоверному вообще не поймёшь, то ли война завтра, то ли праздник с салютом.
   – Не стоит преувеличивать опасность, – успокоил Коллинз. – Все обойдется.
   Он дотянулся до перчаточного ящика и вытащил белый пузатый холщовый мешочек. Освободив горловину от витого шнурка, достал массивный серебряный браслет с бирюзой, надел на руку женщины и поцеловал её длинные пальцы.
   – Какая прелесть! – восхитилась Вера, рассматривая подарок. – Я начинаю верить, что ты меня любишь.
   – Когда ты перестанешь сомневаться! – улыбнулся Коллинз. И протянул ей по-прежнему пузатый мешочек: – Здесь афганские сувениры и платок из кандагарского шёлка, как подтверждение того, что все это время ты провела на Миндаи!
   – Там часто бывает наш Шаров, – озабоченно сказала Вера. – Как бы он не разоблачил меня. Русская из посольства не остается незаметной даже в тысячной толпе. А если ее никто не видел, значит, ее там и не было!
   – Шаров? – Джек насторожился, но явно не из-за своей возлюбленной. – Что он там делает? Покупает сувениры, овощи, фрукты? Может, мясо для шашлыка или рис для плова?
   – Нет. – Вера пожала плечами. – Вроде ничего не покупает.
   – Тогда что мужчине делать на базаре?
   – Не знаю. Только он постоянно там околачивается, и я с ним там не раз сталкивалась. Он у нас вообще таинственная личность. – Вера осеклась.
   – Да… – со значением сказал Коллинз, задумываясь. Он прекрасно знал, кто работает в любом посольстве мира под «крышей» военного атташе. Да и Вера это хорошо знает. Но проявляет бдительность, сучка…
   Неловкая пауза затянулась. Джек спохватился и стал успокаивать подругу:
   – Не бойся ничего, базар большой, всех не рассмотришь.
   Но Вера, примеряя изысканный шёлковый платок, уже не слушала Коллинза:
   – Какая прелесть! Спасибо, Джек, я именно такой и хотела!
* * *
   Коллинз высадил Веру в нескольких кварталах от российского посольства, постоял несколько секунд, глядя вслед грациозной фигурке. Он был приятно расслаблен. В отчете он обозначает их свидания как встречи с информатором. Конечно, это преувеличение: как любовница Вера гораздо ценнее, чем как агент. И все же и все же… Как говорят русские, курочка по зернышку клюет и сыта бывает… Женщина скрылась за углом, и он медленно тронулся с места, направляясь в чайхану за Бахиром. Через десять минут он прибыл на место и неспешно вылез из приятной прохлады в пекло раскаленного города.
   Неказистое глинобитное здание было недавно побелено, тротуар перед входом выметен, на веранде сидели несколько местных, они неспешно прихлебывали чай и вели обстоятельную беседу. Чайханщик, почтительно склонившись, провёл его на задний двор, где в тени старой маслины сидели за столом Бахир и высокий афганец в халате. По их неловким позам было заметно, что расположиться на привычном мате или ковре было бы куда комфортней, но американец не любил сидеть по-восточному, да ещё и без обуви, а с ним приходится считаться.
   Завидев хозяина, Бахир мгновенно вскочил и быстро удалился, поймав на ходу брошенные Джеком ключи. Коллинз поздоровался с его сотрапезником. Это был массивный человек, с широкими плечами, мощной шеей и непропорционально маленькой головой. Лицо его раскраснелось и покрылось каплями пота, очевидно, поэтому он снял чалму, и теперь, когда поворачивался, на бритом смуглом затылке можно было видеть жуткий розовый звездообразный шрам. Казалось, что его оставила разрывная пуля, но тогда что стало с мозгами в этой маленькой голове? Или их там никогда и не было? Только сплошная кость… Казалось, он не обратил на Коллинза никакого внимания, только едва заметно кивнул в ответ на приветствие и продолжал удовлетворенно прихлебывать горячую янтарную жидкость, время от времени поглаживая густую, черную, как смоль, лопатообразную бороду. На лицемерном Востоке, где от сладкой, как рахат-лукум, улыбки до удара кривым кинжалом в живот расстояние короче ширины обеденного стола, это можно было расценить как пренебрежение. Или списать на отсутствие мозгов. Но Джек знал, что это просто особенность характера.
   Чайханщик поставил перед Коллинзом фарфоровый чайник с такой же пиалой, тарелку свежих лепешек, вазочку с кизиловым вареньем и, поклонившись, удалился.
   Человек со шрамом, наконец, поднял на Джека маленькие, глубоко спрятанные под развитыми надбровными дугами нечеловеческие глаза. Даже видавшему виды разведчику стало не по себе.
   – Салям алейкум, Абулфази! – едва заметно улыбнулся Коллинз. – Ты хорошо соблюдаешь конспирацию.
   – Привет, Лео! Потому я еще живой!
   Выражение мрачного лица несколько изменилось и теперь изображало полное радушие и приветливость. Хотя разобрать это мог только тот, кто давно знал агента. Но Коллинз знал его давно.
   – Безбородый провалил трех моих людей. Хорошие агенты были.
   – Хорошие агенты не проваливаются, – гулко произнес человек со шрамом, опять опустив глаза.
   – Мудро! – согласился Коллинз. – Но они и не проваливались, пока Безбородый их не провалил. И я хочу отплатить ему тем же.
   Собеседник неспешно допил свой чай.
   – Это правильно, – кивнул он. – Люди говорят: надо вернуть то, что получил.
   – Раньше я не говорил тебе… – Коллинз выдержал интригующую паузу. – Это Безбородый подстрелил нас тогда в Деште-Кевир.
   – Раньше не говорил, а теперь сказал. Почему?
   – Чтобы тебе было легче работать. Когда затронута душа, дела идут успешней.
   – У меня нет души, Лео. Ведь тогда, в пустыне, ты собирался меня убить? Верно? Еще до того, как нашел этот черный шар?
   – С чего ты взял?! – изобразил возмущение Коллинз.
   – Не отказывайся. Я чувствовал.
   – Но не убил ведь?
   – Твое счастье, что Аллах удержал твою руку, послав этих русских. Я бы не дал тебе это сделать, – Абулфази на миг поднял глаза, и душу Джека обдало могильным холодом.
   – Надеюсь, в твоем сердце не живет злоба?
   Агент покачал головой:
   – Нет. Мысли и намерения менее значимы, чем дела. Ты взял меня в самолет, а не оставил в пустыне. Хотя мог просто бросить спичку – я был весь облит бензином… И потом много лет держишь при себе, помогаешь во всем. Забудь про мои слова. И закончи свою мысль…
   Коллинз помолчал.
   – Мне сегодня одна птичка прочирикала на ушко, что Безбородый постоянно толчется на базаре Миндаи.
   Человек со шрамом снова наполнил пиалу. Было непонятно – понял он смысл сказанного или нет.
   – Я предполагаю, что там он встречается со своей агентурой, – терпеливо продолжил Коллинз. И подвел итог разговору: – Поручи своим людям выследить его и тех, с кем он контактирует.
   Абулфази неспешно прихлебывал чай, и было непонятно – слышит он, что ему говорят, или нет.
   – Потом я скажу, что делать дальше.
   Джек сунул руку в карман, и в его кулаке оказались скрученные в тугой рулончик и перетянутые резинкой стодолларовые купюры. Он аккуратно положил рулончик рядом с огромной ладонью своего неразговорчивого агента. Тот в очередной раз одарил Коллинза своим ужасным взглядом и прежним, будто идущим из подземелья голосом произнес:
   – Иншала.
   Американец поднялся:
   – Здесь хватит расплатиться и за мой чай.
   Агент, казалось, не расслышал последней реплики и повернулся за своей чалмой.
   Вид страшного шрама напомнил о событиях, при которых они оба могли расстаться с жизнями. Но на лице секретаря американского посольства ничего не отразилось. Только на миг проявились быстрые морщинки на переносице. Может быть, от удивления, что деньги со стола исчезли, как будто растворились в воздухе.
* * *
   Базар кипел, бурлил, переливался всеми цветами радуги, источал и перемешивал ароматы: пряностей, фруктов, овощей, варёной телятины, подкопченных на углях бараньих кебабов или баранины из котлов с супом «шорба», доходящих на пароварках «а-ля» пельменей «ашак» с начинкой из лука-порея… И всё это было накрыто, как куполом, многоголосым шумом толпы. В здешней сутолоке и многолюдье легко затеряться и скрыться от посторонних глаз.
   Островком покоя на любом восточном базаре всегда остаётся чайхана. На коврах и циновках сидят, а иногда полулежат мужчины в национальной одежде. Кто в халатах, кто в «шоли»: свободно наброшенном на плечи покрывале с закинутым за спину длинным концом. На головах чалмы или паколи – головные уборы из тонкой верблюжьей шерсти ручной вязки, что-то типа берета или, как их называют шурави, – «две лепёшки», «душманка» или «пуштунка».
   Тихие неспешные деловые или бытовые разговоры, обязательным атрибутом которых является чай. Его здесь не заваривают, а варят, засыпая заварку в кипящую воду в большом количестве, но варят недолго, поэтому до консистенции чифиря напиток не доходит, а потом – сахар, много сахара.
   Два афганца, растворившись среди себе подобных, посидели недолго, что-то тихо обсуждая между собой на фарси. Потом один из них встал, кивнул другому, откинув легкий полог, вышел в базар и пошёл по торговым рядам к выходу. Оставшийся в чайхане мужчина внимательно смотрел вслед своему знакомцу, пока его чёрная чалма не скрылась из виду. Похоже, всё спокойно, «хвоста» нет. Он встал, откинул полог, вроде бы рассеянно осмотрелся и не спеша двинулся в противоположную сторону, часто останавливаясь и тщательно проверяя: пока подтягивал вроде чуть распустившуюся чалму, успел просканировать взглядом всё пространство вокруг себя. Тишина, слава Аллаху!
   Первый афганец к этому времени уже быстро уходил по прибазарным улочкам, также тщательно проверяя: часто останавливаясь перед витринами магазинчиков и мастерских народных умельцев, время от времени переходя с одной стороны улицы на противоположную. Всё чисто, слава богу!
   Он постоял перед витриной маленькой мастерской чеканщика Азада с выставленными на продажу чайдишами – сосудами для чая вроде кувшинов с ручкой, напоминающих фигуры прекрасных восточных танцовщиц. В таких мастерских по ремонту и изготовлению металлоизделий делают ещё и металлические ворота, и ограды, и печки, похожие на буржуйки, но топящиеся не дровами, а соляркой, и ёмкости для воды, и много других полезных и необходимых в хозяйстве вещей. Он отвёл взгляд от чайдишей – истинных произведений искусства, ещё раз огляделся, потом неспешно вошёл внутрь мастерской и, не задерживаясь, а наоборот – прибавив ходу, тут же выбежал в заднюю дверь. Чеканщик только коротко взглянул на вошедшего и быстро опустил голову, продолжив свою монотонную работу.
   На узкой улочке, недалеко от заднего выхода из мастерской Азада, стоял старенький «мерседес» с тонированными стёклами. Машина была настолько древней, битой, ржавой, многократно и кусками крашенной, что признать в ней уроженку Баварии можно было только по трёхлучевой звезде на капоте. Но когда выбежавший мужчина сел за руль, двигатель завелся сразу, ровно и быстро набрав обороты, и сорвал старушку с места, задрав капот, как задирает нос глиссер, набирающий предельную скорость.
   Проделав обязательные круги и петли по городу, «мерседес» беспрепятственно заехал в российское посольство. «Афганец» поднялся на второй этаж жилого корпуса, вошёл в свою комнату и закрыл дверь на ключ. Первым делом он открыл сейф и вытащил армейскую фляжку, плеснув себе совсем чуть-чуть, буквально на полсантиметра, красноватой жидкости, выпил и зажевал свежей крупной инжириной из холодильника.
   – Уф-ф-ф!
   Настойку резидент военной разведки Александр Михайлович Шаров делал по старому семейному рецепту. Весь смысл был в том, что много «шаровки» выпить невозможно: чистый медицинский спирт, настоянный на дюжине маленьких красненьких жгучих перцев сорта «огонёк», при самой малой дозе моментально продирал мозги до подкорки, а запаха алкоголя от такой малости не оставалось. Были и ещё очень важные в нынешних условиях аспекты: медицинский и экономический. С одной стороны, «шаровка» дезинфицировала желудок, профилактируя кишечные расстройства. С другой – это адское зелье мог принять не всякий организм, только такие же лужёные желудки, как у Шаровых, потомственной военной косточки, поэтому охотников приобщиться к зелью на халяву, как правило, не находилось.
   Послу Погосову подполковник как-то рассказал про семейный рецепт, и тот, вынужденный скрывать слабости от наблюдательной совколонии, очень заинтересовался. Вот тут и случился конфуз: наливать на полсантиметра руководитель не умел, поэтому, несмотря на предостережения Шарова, плеснул себе полстакана, и… Зарычав, он метался по кабинету, пил воду, молоко из холодильника, но всё зря, и только стакан водки, пущенный уже от отчаяния в привычное к этому напитку нутро, вдруг непостижимым образом исправил дело.
   Посол постепенно пришёл в себя и вновь обрел голос.
   – Громко я, гм… орал? – смущенно спросил он.
   – Аж собаки на улице залаяли! – дерзко пошутил Шаров.
   Но Погосов спустил ему такую дерзость. Ибо подобный конфуз с алкоголем в великом и могучем Союзе ССР на всех ступенях социальной лестницы однозначно трактовался как слабость. И то, что Шаров оказался свидетелем этой начальственной слабости, странным образом приблизило его к руководителю: Погосов стал снисходительней к резиденту, и отношения между ними установились почти дружеские. Может, конечно, основной причиной явилось то, что Шаров не гнал в Центр чернуху на посла, однако «шаровка» тоже сыграла свою роль.
   Сейчас резидент на себе испытал жгучие свойства «огонька». В горло будто залили свинец.
   – Уф-ф-ф!
   Шаров глубоко вдохнул, помотал головой, будто взбалтывал шейкер, чтобы алкоголь быстрее проник в мозг, и начал медленно возвращать себе «человеческий» вид: размотал чалму, снял халат, сбросил сапожки с загибающимися кверху носами и прошел в ванную. Здесь он сначала аккуратно отклеивал бороду, «тронутую сединой», и кустистые брови, сросшиеся у переносицы. Потом смывал грим, тщательно умывая лицо, кожа которого постепенно обретала более светлый, европейский цвет. Наконец, стал под душ, точнее, тонкую струю едва теплой, желтоватой воды, смывающей последствия перевоплощения, а главное – пот, грязь и усталость. Если бы кто-то подсматривал за ним, то рассмотрел бы мускулистый торс хорошо тренированного мужчины, на котором отчетливо выделялись бледные рубцы давних пулевых отметин. Входное отверстие на груди, правее соска, выходное – на спине, ниже правой лопатки.
   Через десять минут он вышел из ванной, налил и проглотил ещё полсантиметра «шаровки», облачился в легкие светлые брюки и голубую шведку. Именно так он и явился в маленькую приемную посла Российской Федерации. Его сразу же приняли.
   Владимир Иванович Погосов, уже немолодой человек, тучный и немного рыхлый, сидел в кресле у своего стола. Было видно, что он не очень здоров, но здорово озабочен. Вошедший сразу же это понял:
   – Как здоровье, Владимир Иванович? Настроение?
   Тот только отмахнулся, потом улыбнулся и сказал:
   – Видел твой маскарад, Безбородый.
   Последнее слово он выделил. Так Шарова называли только афганцы, но посол об этом знал и сейчас проявлял свою осведомленность.
   – Выйдешь в отставку, буду рекомендовать тебя в гримеры.
   – А что, на актера не потяну?
   Погосов хмыкнул:
   – Ты знаешь, кем я хотел стать в юности? Не догадаешься. Режиссером!
   – Это чувствуется. Вы и сейчас руководите нашими маленькими спектаклями.
   – Только актеры не слушаются…
   – Не понял?
   – У тебя чувствуется школа специальной разведки. Только все эти переодевания, гримировки… Ты уже давно не работаешь «в поле», к тому же времена Сиднея Рейли[12] безвозвратно миновали. Бегать, маскироваться, стрелять, подсматривать и подслушивать – все это осталось в далеком прошлом!
   Посол неопределенно махнул рукой.
   – Сейчас разведка – это углубленный анализ, компьютерный расчет…
   – А что анализировать-то, что закладывать в компьютер? – спросил Шаров. – У нас аналитиков хватает. Вон сидят в кабинетах, читают зарубежную периодику, какая только приходит сюда с опозданием в несколько дней, и на основании газетных статей составляют отчеты, которые предлагают вам для отправки в Москву. Но там и своих «аналитиков» хватает, которые не хуже наших знают иностранные языки. Чтобы анализировать что-то, нужны конкретные, проверенные факты, а не домыслы залетных борзописцев! Нужна точная информация! Вот и приходится летать по Кабулу, как пчела…
   – Только пчела собирает нектар и приносит мёд, – повышая голос, перебил его Погосов. – А ты собираешь сплетни и приносишь говно…
   Разведчик даже не поморщился.
   – Не сплетни, а информацию, – спокойно объяснил Шаров. – И не говно, а новости.
   – И какие новости у тебя на этот раз? – саркастически улыбаясь, спросил посол.
   – Основных, Владимир Иванович, две. Плохая и очень плохая. С какой начинать?
   Погосов недовольно поморщился.
   – Так я и знал! Начинай с менее гадкой.
   – Веру Индигову видели в машине резидента ЦРУ Коллинза.
   Посол откинулся в кресле, откинул голову, уставившись в потолок, медленно и тяжело вдохнул, выдохнул, опять вдохнул.
   – Чёрт! И это менее гадкая?! – выдавил из себя Погосов. – Если информация точная, надо отсылать её с мужем в Россию. Только сейчас всё равно нет возможности покинуть Кабул. – Он надолго задумался. Подобные контакты могли иметь негативные последствия и для руководства посольства. Наконец вздохнул: – Ну а какая же новость у тебя самая плохая?
   Шаров теперь уже и сам не знал, какая из новостей окажется для Погосова худшей. О второй посол, по крайней мере, и так догадывался.
   – Хекматияр прямо заявил: «Войду в город, первое, что сделаю, перережу горло всем русским». А сейчас он подтягивает артиллерию на склон горы, собирается обстреливать Кабул. И первой целью станет наше посольство.
   Шаров опустил глаза к полу:
   – Извините, что приношу говно, но вы должны это знать.
   – Ну, и что дальше? – раздражённо спросил Погосов, выходя из-за стола и нервно прохаживаясь по кабинету. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке.
   – Благодаря тебе, знаю, спасибо. И как я могу этому помешать?
   – Никак, – Шаров пожал плечами. – Поэтому надо ставить перед Москвой вопрос о срочной эвакуации посольства.
   Погосов, подходящий в это время к окну, остановился, круто по-военному развернулся и удивлённо уставился на него. Вспышку гнева Погосов подавил, но ответил с прежним раздражением, глядя в глаза Шарову:
   – Умный ты больно! Ты знаешь, что в Москве творится? Союзной власти больше нет – сломана, российской еще нет – создается. Я всегда одному Хозяину подчинялся. А в последнее время президентов было два, председателей правительства два, министров иностранных дел тоже два. И позиции у всех разные! Союзный МИД был за Наджибуллу, а российский считал, что он мешает нормализации обстановки в Афганистане! Как мне было работать?!
   Шаров пожал плечами:
   – Не знаю. Я не дипломат. Но думаю, надо объективно информировать тех, кто сейчас реально принимает решения. И ставить вопрос об эва-куации.
   – Да, тебе легко говорить. А потом, если что пойдет не так, кто окажется виноватым?
   – Те, кто оставил Наджибуллу без помощи, – сказал Шаров. – И моджахеды. Кто же еще?
   Погосов погрозил ему пальцем:
   – Ты дурачка из себя не строй! Прекрасно сам знаешь, как ищут крайнего: «Кто ударил во все колокола? Погосов. А подать сюда Погосова!» Не так, что ли?
   – Так, – вынужден был признать резидент.
   – Вот то-то! – кивнул посол. – Паникёры никому не нужны. – Он опустил голову и продолжил, но уже как будто не для разведчика, а для себя: – Меня в лучшем случае отправят на пенсию.
   Шаров понимал, что Погосов прав: в России любят искать крайнего. И всегда находят, даже если его и нет.
   – Лучше быть живым пенсионером, чем мёртвым послом! Через месяц-два обстановка станет катастрофической и момент может быть упущен… Хекматияр любит заживо сдирать кожу со своих врагов, – Шаров криво ухмыльнулся. – А нас он вряд ли считает друзьями!
   Погосов, молча и невидяще, будто Шаров был прозрачным, смотрел сквозь него на стену с потертой деревянной отделкой. Через несколько секунд, выйдя, наконец, из тяжёлой задумчивости, он медленно произнёс:
   – Ты помнишь, как американцы пытались освободить своё посольство в Иране в восьмидесятом?
   Шаров ограничился кивком. О том, что он находился в центре операции «Орлиный коготь», знал только ограниченный круг лиц. Очень ограниченный. И одно из таких лиц находилось совсем близко, здесь, в Кабуле.
   – Чего они добились? – продолжил Погосов. – Огромный ущерб, погибшие, позор на весь мир!
   Шаров с досадой глянул в сторону окна, с нажимом сказал:
   – Я не предлагаю объявлять тревогу и проводить второй «Орлиный коготь»! Но, по крайней мере, надо дать шифротелеграмму об осложнении обстановки. Пусть думают, готовятся…
   Погосов долго молчал. Резидент знал его перенятую у первого и единственного советского Президента привычку долго обдумывать ответ на сложный вопрос. Со стороны это напоминало зависание компьютера. Пауза затянулась.
   – А по своей линии ты что передал? – наконец спросил Погосов.
   – Объективную информацию со своим анализом, – сказал резидент.
   – Хорошо, подготовь текст таким образом, чтобы наши позиции сильно не расходились. Только без панических настроений! Я все равно отредактирую!
   Шаров обозначил стойку «смирно» и кивнул:
   – Есть! Настроения в шифротелеграмме будут самые героические…
   Погосов внимательно посмотрел на него: не издевается ли? Но лицо Шарова непроницаемо.
   – Ты прекращай ерничать и зубоскалить. Обстановка к этому не располагает.
   – Есть прекратить зубоскалить!
   – И вообще, лучше бы вы собрали информацию о перспективах развития военно-политической ситуации.
   – Попробую, – кивнул резидент. – Однако это дело нелегкое.
   – «Нелегкое»! – раздраженно бросил посол. – Тогда занимайтесь легким!
   – Например?
   – Выявляйте паникёров.
   Шаров кивнул ещё раз и, сдерживая улыбку, спросил:
   – Но что с ними делать будем? Если сейчас угрожать кому-то из наших людей высылкой на родину, завтра уже ничего не надо будет отслеживать – все начнут открыто паниковать. Сегодня это не наказание, а, скорее, поощрение. Тем более, невыполнимое.
   Резидент сделал паузу, задумчиво посмотрел в потолок и, словно в побелочных трещинках ему открылась какая-то мудрость, сказал:
   – Остаётся одно…
   – Что?! – заинтересованно вскинулся Погосов.
   Разведчик, серьёзно глядя в покрасневшие от напряжения глаза посла, тихо сказал:
   – Расстрел паникёров у внешней стены посольства!
   Не дожидаясь реакции, Шаров щёлкнул каблуками, развернулся и вышел из кабинета, тихо прикрыв дверь.
   У посла Российской Федерации в Республике Афганистан Владимира Ивановича Погосова нервно дёрнулось правое веко.
   – Совсем распустился! – сказал он. И неожиданно усмехнулся: – Расстрел у внешней стены, надо же! Юморок у него еще тот…
* * *
   На этот раз Шаров выехал в город в обычной европейской одежде: кожаная куртка, клетчатая рубашка, джинсы, кроссовки. Даже номер на своем рабочем «мерсе» менять не стал. Так с посольским номером и подъехал к базару Чар-Чата. Объехал его с северной стороны, где в тупиковом переулке между торговыми рядами и жилым кварталом находилась обитель агента, который в секретной документации резидентуры проходил под псевдонимом Дуканщик.
   Узбек по национальности, агент действительно был дуканщиком. Родился в Ташкенте, восьмилетним мальчиком родители вывезли его в Афганистан, он занялся торговлей и с тех пор заметно «поднялся». Может, сыграли роль личные способности, а может, товар, которым он торговал.
   Продавал Дуканщик, конечно, не арбузы, не парфюмерию и даже не японскую радиотехнику, а оружие. Причем не легкое стрелковое, хотя пистолеты, винтовки и автоматы в ассортименте его лавки имелись, не они приносили основной доход. Он специализировался на крупнокалиберных пулеметах, зенитных установках, ручных гранатах и реактивных гранатометах, зенитно-ракетных комплексах и минах. Когда они познакомились (а со стороны Шарова это было целевое знакомство для последующей вербовки), Дуканщик сделал встречный подход, пытаясь склонить резидента к посредничеству между ним и командованием советских войск во взаимовыгодных торговых операциях с тяжелой военной техникой – бэтээрами, танками, орудиями. В общем, он сам пытался завербовать Шарова и очень обозлился его неуступчивости, даже угрожал поначалу…
   Но потом все устаканилось. Как-то ночью дуканщика, который еще не был Дуканщиком, задержали хадовцы: у схваченных накануне моджахедов изъяли купленные у него ПЗРК[13] «Стингер» и несколько противопехотных мин. Дело было плохо: методы дознания ХАД[14] мало отличались от методов моджахедов, и они вполне могли содрать с дуканщика кожу: ПЗРК и мины – это не просто оружие, а оружие, направленное против шурави! Деваться было некуда, и он использовал единственную возможность спастись: попросил позвонить уважаемому шурави Шарову. А через несколько часов вышел из застенков ХАДа целым и невредимым, но уже подписавшим обязательство о сотрудничестве Дуканщиком. Впоследствии этот неприятный эпизод вроде как забылся, и они стали вроде как друзьями.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →