Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Электроны двигаются по электрическим проводам примерно со скоростью текущего меда.

Еще   [X]

 0 

Божественная комедия. Чистилище (Алигьери Данте)

«Божественная комедия. Чистилище» – вторая часть шедевральной поэмы великого итальянского поэта эпохи Возрождения Данте Алигьери (итал. Dante Alighieri, 1265 – 1321).*** Данте Алигьери заслуженно называют «отцом итальянской литературы». Заблудившись в дремучем лесу, Данте встречает поэта Вергилия, и отправляется с ним в путешествие по загробному миру. Пройдя девять кругов Ада, поэты оказываются в Чистилище, где находятся люди, успевшие перед смертью покаяться в своих грехах. Чтобы попасть в рай, они должны очиститься, испытав муки за свои прегрешения. Две другие части этого гениального произведения – «Ад» и «Рай». Данное издание содержит уникальный редкий перевод Дмитрия Мина, выполненный в 1855 году.

Год издания: 0000

Цена: 59.9 руб.



С книгой «Божественная комедия. Чистилище» также читают:

Предпросмотр книги «Божественная комедия. Чистилище»

Божественная комедия. Чистилище

   «Божественная комедия. Чистилище» – вторая часть шедевральной поэмы великого итальянского поэта эпохи Возрождения Данте Алигьери (итал. Dante Alighieri, 1265 – 1321).*** Данте Алигьери заслуженно называют «отцом итальянской литературы». Заблудившись в дремучем лесу, Данте встречает поэта Вергилия, и отправляется с ним в путешествие по загробному миру. Пройдя девять кругов Ада, поэты оказываются в Чистилище, где находятся люди, успевшие перед смертью покаяться в своих грехах. Чтобы попасть в рай, они должны очиститься, испытав муки за свои прегрешения. Две другие части этого гениального произведения – «Ад» и «Рай». Данное издание содержит уникальный редкий перевод Дмитрия Мина, выполненный в 1855 году.


Данте Алигьери Божественная комедия Чистилище

   Перевел с итальянского размером подлинника
Дмитрий Мин

Песнь первая

Воззвание к музам. – Четыре звезды. – Катон.
1. Готовый плыть по волнам с меньшей смутой,
Поднял свой парус челн души моей,
Вдали покинув океан столь лютый
[1].

4. И буду петь о той стране теней,
Где очищается душа чрез звуки[2],
Чтоб вознестись в небесный эмпирей.

7. Восстаньте же здесь, мертвой песни звуки[3]:
Я ваш певец, о хор небесных дев[4]!
Возьми цевницу, Каллиопа, в руки[5]

10. И слей с моею песнью тот напев,
Пред коим смолкла дев безумных лира[6],
В вас пробудившая бессмертный гнев! —

13. Цвет сладостный восточного сапфира[7],
Разлившийся в воздушной стороне
До сферы первой чистого эфира[8],

16. Восторгом взор мой упоил вполне,
Лишь вышел я вслед по стопам поэта
Из адских бездн, так грудь стеснивших мне.

19. Звезда любви, прекрасная планета[9],
Во весь восток струила блеск с высот,
Созвездье Рыб затмив улыбкой света.[10]

22. Взглянув направо, созерцал я свод[11]
Иных небес и видел в нем четыре[12]
Звезды, чей блеск лишь первый видел род.[13]

25. Играл, казалось, пламень их в эфире.
О, как ты беден, север наш, с тех пор,
Как блеска их уж мы не видим в мире!

28. Едва от звезд отвел я жадный взор
И к северу опять направил очи,[14]
Где уж исчез Медведиц звездный хор,[15] —

31. Вот – одинокий старец в мраке ночи[16]
С таким в лице величьем, что сыны
Не больше чтут священный образ отчий.

34. Брада до чресл, сребрясь от седины,
Подобилась кудрям его, спадавшим
С его главы на грудь, как две волны.

37. Так озарен был лик огнем пылавшим
Святых тех звезд; что для моих очей[17]
Он показался солнцем просиявшим.

40. – Кто вы? и как чрез мертвый вы ручей[18]
Из тюрьм бежали вечной злой кручины?[19]
Он рек, колебля шелк своих кудрей.[20]

43. Кто вас привел? кто осветил пучины,
Когда вы шли из адской ночи вон,
Навек затмившей страшные долины?

46. Ужели ж так нарушен бездн закон?[21]
Иль сам Господь решил в совете новом,
Чтоб шел в мой грот и тот; кто осужден?[22]

49. Тогда мой вождь и взорами, и словом
Мне подал знак потупить очи в дол,
Склонить колена пред лицом суровым,[23]

52. Сказав ему: – Неволей я пришел!
Жена с небес явилась мне в юдоли,[24]
Моля спасти его в пучине зол.[25]

55. Но если ты желаешь, чтоб я боле
Открыл тебе, что нам дано в удел, —
Я отказать твоей не властен воле.

58. Последней ночи он еще не зрел,[26]
Но так к ней близок был своей виною,
Что обратиться вспять едва успел.[27]

61. Как я сказал, был послан я Женою
Спасти его, и не было иных
Путей, как тот, где он идет за мною.

64. Я показал ему все казни злых
И показать теперь хочу то племя,
Что очищается в грехах своих.

67. Как шел я с ним, рассказывать не время;
Небесной силой осенен был я,
Тех подвигов мне облегчившей бремя.

70. Дозволь ему войти в твои края!
Свободы ищет он, которой цену.[28]
Лишь знает тот, кто умер за нее.

73. Ты знал ее, принявший ей в замену
Смерть в Утике, где сбросил прах одежд,[29]
Чтоб просиять в день судный. Не из плену[30]

76. Бежали мы! Смерть не смыкала вежд
Ему, и в ад Минос меня не гонит.
Я из страны, где в горе, без надежд,[31]

79. Тень Марции твоей поныне стонет[32]
Все по тебе; о, старец пресвятой!
ее любовь пусть к нам тебя преклонит.

82. Семь царств твоих пройти нас удостой![33]
Весть о тебе я к ней снесу вглубь ада,
Коль ад достоин почести такой. —

85. – Мне Марция была очей отрада,
И в жизни той, он провещал в ответ,
Моя душа была служить ей рада.

88. Но ведь она в юдоли адских бед,
И ей внимать мне не велят законы,
Сложенные, как я покинул свет.[34]

91. И если вас ведет чрез все препоны
Жена с небес, то льстить мне для чего?
Довольно мне подобной обороны.

94. Иди ж скорей и препояшь его
Осокой чистой и, омыв ланиты,[35]
Всю копоть ада удали с него,

97. Чтоб спутник твой, туманом бездн повитый,
Не встретился с божественным послом,
У райских врат сидящим для защиты.[36]

100. Весь остров наш, как видишь ты, кругом[37]
Внизу, где волны хлещут в берег зыбкий,
Порос по мягкой тине тростником,

103. Затем что всякий злак, не столько гибкий,[38]
Не мог бы там у бурных волн расти
И выдержать с волнами вечной сшибки.

106. Оттоль сюда не должно вам идти;
Смотри! уж солнце позлатило волны:
Оно укажет, где вам путь найти.[39]

109. Тут он исчез. И, вставши, я, безмолвный,[40]
Приблизился к учителю и там
Вперил в него мой взор, смиренья полный.

112. И он мне: – Шествуй по моим стопам!
Пойдем назад, куда долина горя[41]
Склоняется к отлогим берегам.[42]

115. Уже заря, со мглою ночи споря,[43]
Гнала ее с небес, и я вдали
Уж мог заметить трепетанье моря.[44]

118. Как путники, что, наконец, нашли
Путь истинный меж пройденными даром.
Так мы безлюдной той долиной шли.[45]

121. И под горой, где спорит с дневным жаром
Роса и, скрытая под тенью гор,
Не вдруг пред солнцем улетает паром,[46] —

124. Там обе руки тихо распростер
Учитель мой над многотравным дерном.
И я в слезах, потупя долу взор,[47]

127. Поник пред ним в смирении покорном;
Тут сбросил он с меня покровы мглы,
Навеяны на лик мой адским горном.

130. Потом сошли мы к морю со скалы,
Не зревшей ввек, чтоб кто по воле рока
Здесь рассекал в обратный путь валы.[48]

133. Тут препоясал он меня осокой,
И вот, – о чудо! – только лишь рукой
Коснулся злака, как в мгновенье ока

136. На том же месте вырос злак другой.[49]

Песнь вторая

Преддверие чистилища. – Ангел кормчий. – Казелла. – Катон.
1. Уже склонилось солнце с небосклона
На горизонт, его ж полдневный круг
Зенитом кроет верх горы Сиона.
[50]

4. И, против солнца обращаясь вкруг,
Из волн Гангеса вышла ночь с Весами, —
Чтоб, став длинней, их выронить из рук,[51] —

7. Так что Авроры светлый лик пред нами
Из белого стал алым и потом
Оранжевым, состарившись с часами.[52]

10. A мы все были на брегу морском,
Как тот, кто, путь утратя в мире этом,
Душой парит, a сам все в месте том,[53]

13. И вдруг, как Марс, пред самым дня рассветом,
На западе, на лоне синих вод,
Сквозь пар густой сверкает красным цветом,[54] —

16. Так мне блеснул (о, да блеснет с высот
Он мне опять!) над морем свет столь скорый;
Что с ним сравнить нельзя и птиц полет.[55]

19. Чтоб вопросить о нем, на миг я взоры
Отвел к вождю; потом взглянул и – се! —
Уж он возрос и стал светлей Авроры.

22. Со всех сторон над ним во всей красе
Белело нечто; с белого ж покрова
Вниз падал блеск, подобный полосе;[56]

25. Еще мне вождь не отвечал ни слова,
Как верхний блеск уж принял образ крыл.
Тогда поэт, познав пловца святого, —

28. – Склони, склони колена! – возопил:
Здесь ангел Божий! К сердцу длань! Отселе[57]
Ты будешь зреть лишь слуг небесных сил.

31. Без ваших средств, смотри, как мчится к цели!
Наперекор всем веслам, парусам,
Парит на крыльях в дальнем сем пределе.[58]

34. Смотри, как он вознес их к небесам!
Как режет воздух махом крыл нетленных!
Им не седеть, как вашим волосам!

37. Приблизясь к нам от граней отдаленных.
Пернатый Божий лучезарней стал,
Так что я глаз, сияньем ослепленных,

40. Не мог поднять. И к брегу он пристал
С ладьей столь быстрой, легкой, что нимало
Кристалл волны ее не поглощал.[59]

43. Стоял небесный кормчий у причала;
В лице читалась благодать сама,
В ладье ж сто душ и боле восседало.

46. In exitù Israel от ярма[60]
Египтян злых! все пели стройным хором.
И все, что писано в стихах псалма.

49. Их осенил крестом он с светлым взором;[61]
Затем все вышли на берег, a он,
Как прилетел, так скрылся в беге скором.

52. Сонм пришлецов был местностью смущен;
Очами вкруг искал он, где дорога,
Как тот, кто чем-то новым удивлен.

55. Со всех сторон из Солнцева чертога
Струился день и тучей метких стрел
Со средины неба гнал уж Козерога.[62]

58. И новый сонм, как скоро нас узрел,
Поднявши взор, сказал нам: Укажите:
Коль можете, путь в горний тот предел.[63]

61. На что Виргилий: – Может быть, вы мните,
Что край знаком нам? Уверяю вас, —
В нас путников себе подобных зрите.[64]

64. Сюда привел пред вами лишь за час
Нас путь иной, столь пагубный и лютый,[65]
Что в гору лезть – теперь игра для нас.

67. По моему дыханью в те минуты[66]
Заметивши, что я еще живой,
Весь сонм теней вдруг побледнел от смуты.

70. И как к гонцу с оливой вестовой
Народ теснится, чтоб услышать вести,
Топча один другого в давке той:[67]

73. Блаженные так духи те все вместе
Уставили свой взор мне прямо в лик,
Почти забыв о времени и месте.

76. Один из них ко мне всех больше ник.
Обнять меня так пламенно желая,
Что сделать то ж он и меня подвиг.

79. О, видная лишь взором тень пустая!
Три раза к ней я руки простирал,
К себе на грудь их трижды возвращая.

82. От дива лик мой? видно, бледен стал,
Затем что тень с улыбкой отступила,
A я, гонясь, за нею поспешал;[68]

85. Спокойней будь! – мне кротко возразила,
Тогда, узнав ее, я стал молить,
Чтоб не спеша со мной поговорила.

88. И дух в ответ: – Как я привык любить
Тебя, быв в теле, так люблю без тела.
И я стою. Тебе ж зачем здесь быть?

91. – Казелла мой! чтоб вновь достичь предела,[69]
Где я живу, – иду на эту круть;
Где ж ты, – сказал я, – медлил так, Казелла?[70]

94. А он на то: – Его в том воля будь!
Тот, кто берет, кого и как рассудит,[71]
Пусть возбранял не раз сюда мне путь, —

97. Все ж воля в нем по Вечной Правде судит.[72]
И подлинно, три месяца, как всех[73]
Приемлет он, кто с миром в челн прибудет.[74]

100. Так вот и я, став у поморий тех.
Где воды Тибра стали солью полны.[75]
Был благостно им принят в челн утех, —

103. На устье том, где он парит чрез волны.[76]
Затем что там сбирается все то,
Что не падет за Ахерон безмолвный.

106. – О! если у тебя не отнято
Искусство петь любовь с ее тревогой,
В которой слез мной столько пролито, —

109. Утеш, – сказал я, – дух мой хоть немного,
Затем что он, одетый в плоть и кровь,
Так утомлен им пройденной дорогой.[77]

112. – В душе со мной беседуя, любовь…[78]
Так сладостно он начал петь в то время,
Что сладость звуков будто слышу вновь.

115. Мой вождь, и я, и все святое племя,
Здесь бывшее, так были пленены,
Что всех забот, казалось, спало бремя.

118. Не двигаясь, внимания полны,
Мы слушали, как вдруг наш старец честный[79]
Вскричал: – Что это, праздности сыны?[80]

121. Что стали там вы в лени неуместной?
К горе бегите – сбить с себя гранит,[81]
Вам не дающий видеть Лик небесный.

124. Как голубки, которых корм манит,
Сбираются в полях без опасенья,
Сложив с себя обычный гордый вид, —

127. Но, чем-нибудь испуганы, в мгновенье
Бросают корм, затем что всех забот
Сильней теперь забота о спасенье:[82]

130. Так, видел я, недавний здесь народ,
Покинув песнь, бежать пустился в горы,
Как без оглядки мчится трус вперед.

131. За ним и мы пошли, не меньше скоры.

Песнь третья

Преддверие чистилища, – уши умерших под церковным отлучением. – Манфред, король Сицилии.
1. Лишь только бег внезапный по долине
Рассыпал сонм, велев ему бежать
К горе, куда сам разум звал их ныне,
[83] —

4. Я к верному вождю примкнул опять.
Да и куда-б я без него помчался?[84]
Кто мог бы путь мне в гору указать?

7. Он за себя, казалось мне, терзался:[85]
О, совесть чистая! Как малый грех
Тебе велик и горек показался![86]

10. Когда ж поэт шагов умерил спех,[87]
Мешающий величию движений, —
Мой дух, сначала скованный во всех[88]

13. Мечтах своих, расширил круг стремлений,
И обратил я взоры к высотам,
Взносившим к небу грозные ступени.[89]

16. Свет красный солнца, в тыл сиявший нам,
Был раздроблен моим изображеньем,
Найдя во мне отпор своим лучам.[90]

19. И в бок взглянул я, мучим опасеньем.
Что я покинут, видя в стороне,
Что тень лишь я бросаю по каменьям.[91]

22. И спутник мой, весь обратясь ко мне;
Сказал: – Опять сомненья? Следуй смело!
Не веришь ли, что я с тобой везде?[92]

25. Уж вечер там, где плоть моя истлела,[93]
Та плоть, за коей тень бросал я вслед;
Брундузий взял, Неаполь скрыл то тело.[94]

28. И если тени предо мною нет,
Тому должно, как сферам тем, дивиться.
Где из одной в другую льется свет.[95]

31. Способность стыть, гореть, от мук томиться,[96]
Телам подобным разум дал Того,
Кто скрыл от нас, как это все творится.

34. Безумен тот, кто мнит, что ум его
Постигнет вечности стези святые.
Где шествует в трех лицах Божество.

37. Доволен будь, род смертных, знаньем quia:[97]
Ведь если б мог ты зреть пути Творца,
То для чего-б Тебе родить, Мария?[98]

40. И не бесплодно б чаяли сердца,
Когда б сбывались упованья тщетны,
Которыми томятся без конца

43. Платон, и Аристотель, и несметный
Сонм мудрецов. – И, полн душевных смут,[99]
Поник челом и смолк он, безответный.

46. Мы подошли меж тем к горе. Но тут
Нашли утес такой крутой, упорный.
Что крепость ног пытать здесь – тщетный труд.[100]

49. Пустыннейший, труднейший путь нагорный
Между Турбией и Леричи был,
В сравненьи с этим, лестницей просторной.[101]

52. – Кто знает то, – мой вождь проговорил.
Сдержав шаги, – каким горы откосом
Всходить здесь легче без пособья крыл?[102]

55. И вот, пока, весь занят тем вопросом,
Он глаз своих не подымал с земли,
А я блуждал очами над утесом, —

58. Увидел влево я от нас вдали
Толпу теней, к нам подвигавших ноги,[103]
Но тихо так, что, кажется, не шли.

61. – Взор подыми, учитель, без тревоги;
Вон те, – сказал я, – нам дадут совет,
Уж если сам не знаешь ты дороги.

64. И, светлый взор подняв ко мне, поэт
Сказал: – Пойдем к ним; шаг их тих безмерно;
A ты, мой сын, питай надежды свет.[104]

67. Мы тысячу шагов прошли примерно,
A все еще их сонм от нас стоял
На перелет пращи из длани верной.

70. Когда ж они, к громадам твердых скал[105]
Прижавшись, стали неподвижно, тесно,
Как тот стоит, кто в изумленье впал:[106]

73. – Род избранный, погибший благочестно![107]
Сказал Виргилий: – умоляю вас
Тем миром, что вас ждет в стране небесной, —

76. Куда, скажите, склоном подалась
Гора, где можно лезть на те громады?
Ведь всем узнавшим дорог каждый час.[108]

79. Как по два, по три, агнцы из ограды
Идут за первым, прочие ж стоят,
Понуря робко головы и взгляды,

82. И где один, туда и все спешат,
Теснясь к нему, лишь станет он, и в кроткой
Покорности, не знают, что творят[109] —

85. Так, видел я, к нам подвигал не ходко
Счастливых стадо вождь в его челе,[110]
С лицом стыдливым, со скромною походкой.

88. И первый строй, заметив на земле,[111]
Что луч направо от меня разбился,
Так что я тень оставил на скале, —

91. Вспять отшатнувшись, вдруг остановился,
И сонм, за первым шедший по пятам,
Не зная сам – зачем, за ним столпился.

94. – Я без расспросов объявляю вам,
Что плоть на нем еще не знала смерти,
Вот почему он тень бросает там.

97. Не удивляйтесь этому; но верьте,
Что не без силы, свыше излитой,[112]
По тем стенам он мнит дойти до тверди.

100. Так мой учитель; их же честный строй:
– Вернитесь же: вон там гора поката,
И тылом рук нам подал знак немой.[113]

103. – Кто б ни был ты, в мир ищущий возврата,[114]
Мне тут один из них проговорил:
Взгляни, не видел ли меня когда-то?

106. Я, обернувшись, взор в него вперил:
Был белокур, красив с лица и стана,[115]
Но бровь ему булат окровенил.

109. – Не знаю, кто ты, прямо, без обмана,
Сознался я. – Смотри ж! – он мне в ответ
И указал: в груди зияла рана.

112. И продолжал с улыбкой: – Я Манфред;
Я внук Констанцы, царский скиптр носившей![116]
Сходи ж, молю, когда придешь на свет,

115. К прекрасной дочери моей, родившей[117]
Сицилии и Арагоны честь,[118]
И ложь рассей, всю правду ей открывши.

118. Когда мне грудь пронзила вражья месть,[119]
Я предался Тому в слезах страданий,
Кто всем прощает. Невозможно счесть

121. Моих грехов! Но размах мощных дланей[120]
У Благости безмерной так велик,
Что всех берет, кто слез несет Ей дани.

124. И если б понял смысл священных книг[121]
Козенцский пастырь, – тот, кого из злости
Климент на травлю вслед за мной подвиг,[122] —

127. То и поднесь мои почили б кости
У Беневенто, во главе моста,[123]
Под грудой камней на пустом погосте.

130. Теперь их моет дождь, во все места
Разносит ветр вдоль Верде, где истлеет[124]
Мой бедный прах без звона и креста.[125]

133. Но их проклятье силы не имеет
Пресечь нам путь к божественной любви,
Пока хоть луч надежды сердце греет.

136. Но, правда, всяк, кто кончил дни свои[126]
Под гневом церкви, если и смирится,
Пребыть обязан вне святой семьи,

139. Доколе тридцать раз не совершится[127]
Срок отлученья, если только он
Молитвами по нем не сократится.[128]

142. Так утоли ж, коль можешь, сердца стон:
Открой Констанце, возлюбившей Бога,
Где зрел меня, a также тот закон:

145. Живые там помочь нам могут много.

Песнь четвертая

Преддверие чистилища. – Подъем на первый уступ. – Нерадивые. – Белаква.
1. Коль скоро скорбь, иль радость огневая
Охватят в нас одну из наших сил,
Тогда душа, с тем чувством вся слитая,

4. Как будто гасит всех движений пыл:
Вот тем в отпор, y коих мы читаем,
Что будто Бог нам душу в душу влил.

7. Вот потому-то, если мы внимаем
Иль видим то, что душу нам пленит, —
Бегут часы, a мы не замечаем:

10. Затем что в нас одна способность зрит,
Другая – душу в плен берет всецело;
Когда та бодрствует, в нас эта спит.
[129]

13. В сей истине я убедился зрело.[130]
Пока внимал Манфредовым словам,
На пятьдесят уж градусов успело

16. Подняться солнце: я же только там[131]
Приметил то, где хором душ тех стадо
Нам крикнуло: – Вот, вот, что нужно вам![132]

19. Щель большую заткнет в шпалере сада
Одним сучком терновым селянин,
Когда буреют гроздья винограда,[133] —

22. Чем та тропа, по коей лез один
Я за певцом, сердечной полон боли,
Когда исчез отряд теней с долин.

25. Восходят в Лео, и нисходят в Ноли,
На Бисмантову лезут на одних[134]
Ногах; но тут потребны крылья воли, —

28. Тут я летел на крыльях огневых
Желаний жарких вслед за тем вожатым,
Что мне светил надеждой в скорбях злых.

31. Мы лезли вверх ущельем, тесно сжатым
Со всех сторон утесами, где круть
Просила в помощь рук и ног по скатам.[135]

34. И вот, едва успел я досягнуть
До высшего скалы громадной края, —
Куда, мой вождь, – спросил я, – держим путь?

37. А он: – Вперед, вперед, не отступая![136]
Все вслед за мной стремись на верх хребта,
Пока найдем проводника из рая.

40. Гора была до неба поднята,
A склон ее был круче, чем с средины[137]
Квадранта в центр идущая черта.

43. Я чуть дышал, когда сказал с вершины:
– О добрый отче! видишь? оглянись!
Я отстаю! Постой хоть миг единый.

46. A он: – О, сын! сюда хоть доберись.
И указал мне на уступ над нами,[138]
По этот бок горы торчавший вниз.

49. Так подстрекнут я был его словами,
Что лез ползком за ним до тех я пор,
Пока не встал на тот уступ ногами.

52. Тут сели мы, глядя с вершины гор
В ту сторону, откуда в путь пошли мы,
И радуя путем пройденным взор.[139]

55. Сперва я вниз взглянул на брег, чуть зримый,
Потом взглянул на солнце, изумясь,
Что слева мы лучом его палимы.[140]

58. Поэт вмиг понял, что я, весь смутясь,
Дивлюсь тому, что колесница света
Меж севером и нами в путь неслась,

61. И рек: – Сопутствуй ныне, как средь лета,
Кастор и Поллукс зеркалу тому,[141]
Что вверх и вниз струят потоки света,[142] —

64. То Зодиак вращался-б вслед ему
Совсем вблизи к Медведицам блестящим —
По древнему теченью своему.[143]

67. Чтоб то понять с сознаньем надлежащим, —
Весь сам в себе, вообрази Сион
С горою этой на земле стоящим,[144]

70. Чтоб горизонт имели с двух сторон
Один, но два различных небосклона:
И ты поймешь, что путь, где Фаэтон[145]

73. Так дурно шел, придется от Сиона
В ту сторону, и в эту здесь от нас,
Коль разум твой проникнул в смысл закона.

76. И я: – Учитель, верь, еще не раз
Рассудок мой, вначале столь смущенный,
Не понимал так ясно, как сейчас,

79. Что средний круг, в науке нареченный
Экватором, – тот круг, что ввек лежит
Меж льдом и солнцем, – здесь, по приведенной

82. Тобой причине, столько ж отстоит
К полуночи, насколько там Еврею
Он, кажется, в палящем юге скрыт,[146]

85. Но знать желал бы, коль спросить я смею,
Далек ли путь? Так к небу восстает
Гора, что взор не уследит за нею.

88. A он на то: – Горы такой уж род,
Что лишь вначале труден к восхожденью.
A там, чем выше, тем все легче всход.[147]

91. Итак, когда узнаешь по сравненью,
Что легче все тебе свой делать шаг,
Как в судне плыть рекой вниз по теченью, —

94. Тогда конец пути в жилище благ;
Там облегчишь и грудь свою усталу.
Молчи ж теперь и верь, что это так.

97. Лишь вымолвил мой вождь, как из-за валу,
Вблизи от нас, послышались слова:
– Ну, до того и посидишь, пожалуй.

100. Мы обернулись оба и y рва
Увидели, налево, риф громадный:[148]
Был не примечен нами он сперва.

103. Мы подошли, и вот в тени прохладной
Толпа духов стоит при той скале,
Как лишь стоит люд праздный, тунеядный.

106. Один из них, с истомой на челе,
Сидел, руками обхватив колени
И свесив голову меж них к земле.

109. – О, добрый вождь! Взгляни в лицо той тени!
Смотри, – сказал я, – как небрежно там
Сидит она, как бы сестрица лени.

112. Заметив нас, дух кинул взгляды к нам
И, по бедру лицо передвигая,
Сказал: – Вишь сильный! Полезай-ка сам.

115. Тут я узнал лицо того лентяя
И, хоть усталость мне давила грудь,
Я подошел к нему. И вот, когда я

118. Приблизился, он, приподняв чуть-чуть
Лицо, сказал: – Что? понял ли довольно,[149]
Как солнце здесь налево держит путь?

121. Во мне улыбку вызвал он невольно[150]
Движений ленью, краткостью речей,
И начал я: – Белаква, мне не больно[151]

124. Теперь подумать о судьбе твоей!
Что ж, здесь сидишь? Вождя ли ждешь у грота?
Иль жалко лень отбросить прежних дней?

127. A он: – О, брат! Кому тут лезть охота?
Ведь к мукам вверх тогда допустит нас
Господень страж, что там блюдет ворота,[152]

130. Как надо мной здесь небо столько раз,
Как много лет я прожил, круг опишет.[153]
Я ж о грехах вздохнул лишь в смертный час.

133. Так пусть же те, в ком скорбь по мертвым дышит.
Спешат мольбой в том мире нам помочь;
A наша что? Ее Господь не слышит.

136. Но тут поэт стал удаляться прочь,
Сказав: – Идем. Смотри, как уж высоко
На полдне солнце, и стопою ночь

139. У тех брегов покрыла уж Марокко.[154]

Песнь пятая

Преддверие чистилища. – Нерадивые и погибшие насильственной смертью. – Якопо дель Кассеро. – Буонконте да Монтефельтро. – Пия де'Толомен.
1. Я повернул уж спину тем страдальцам
И по стопам вождя пошел, как вот —
За мною тень, указывая пальцем,

4. Вскричала: – Вон, смотрите! слева тот,
Что ниже, тенью свет дневной раздвинул.
И, как живой, мне кажется, идет.
[155]

7. На этот крик назад я взоры кинул
И вижу, – все вперили взгляд, дивясь,
В меня и в тень, где свет за мною сгинул.

10. – Чем мысль твоя так сильно развлеклась,
Сказал учитель, – что мешает ходу?
Что в том тебе, что шепчутся о нас?

13. Иди за мной, и дай роптать народу;
Будь тверд, как башня, на которой шпиц
Не дрогнет ввек от ветров в непогоду.

16. В ком помыслы роятся без границ,
Тот человек далек от их свершенья:
В нем мысль одна гнетет другую ниц.

19. Что мог сказать я больше от смущенья,
Как лишь: – Иду. – И, покраснев, я стих,[156]
За что порой мы стоим и прощенья.

22. Тут поперек наклона скал святых
Вблизи пред нами тени проходили
И пели Miserere – стих за стих.[157]

25. Приметив же, что вовсе не светили
Лучи сквозь плоть мою, – свой хор певцы
В «О!» хриплое протяжно превратили.

28. И двое из толпы их, как гонцы,
Навстречу к нам помчались, восклицая:
– Откуда вы, скажите, пришлецы?

31. И вождь: – Вернись назад, чета святая!
Тебя пославшим можешь ты донесть,
Что плоть на нем действительно живая.

34. Коль нужно им об этом слышать весть,
То вот ответ им; если ж стали в кучи
Там в честь ему, – он им воздаст за честь.

37. Пред полночью едва ли пар горючий
Броздит так быстро звездные среды,[158]
Иль в августе с заходом солнца тучи,[159] —

40. Как быстро те влетели душ в ряды
И, повернув, примчались к нам с другими,
Несясь, как строй, бегущий без узды.

43. И вождь: – Теснят толпами нас густыми
Они затем, чтоб к ним ты не был враг;
Но дальше в путь, и слушай, идя с ними.

46. – Душа, – ты, ищущая вечных благ,
Несущая те члены, где витаешь,
Бежа кричали, – задержи свой шаг.

49. Взгляни! быть может, здесь иных узнаешь
И весть о них снесешь в свои страны;
О, что ж спешишь? о, что ж ты не внимаешь?

52. Мы все насильством жизни лишены,
Вплоть до тех пор ходя путем греховным;
Когда же свет блеснул нам с вышины,

55. Мы все, покаясь и простя виновным,
Ушли из жизни, примирившись с Тем,
Кого узреть горим огнем духовным.[160] —

58. И я: – Из вас я незнаком ни с кем!
Но чем могу служить я вашей тризне,
Скажите, души дорогие? Всем

61. Готов помочь, клянусь тем миром жизни,
Его ж искать вслед за таким вождем
Из мира в мир иду, стремясь к отчизне.

64. И мне один: – Мы все с надеждой ждем.[161]
Что и без клятв ты сдержишь обещанье,
Была-б лишь воля на сердце твоем.

67. И я, за всех молящий в сем собранье,
Прошу тебя: как будешь ты в стране
Меж Карлова владенья и Романьи,[162] —

70. Замолви в Фано слово обо мне:
Пусть вознесут там за меня молитвы,
И от грехов очищусь я вполне.

73. Оттоль я родом; эти ж знаки битвы.
Из коих с кровью вышла жизнь моя,[163]
Мне антенорцы дали в час ловитвы.[164]

76. А им-то был так сильно предан я!
Им так велел злой Эсте, в коем пышет
Сверх всяких мер гнев злобы на меня.

79. Уйди ж я в Мирру, прежде чем я, вышел
Из Ориако, схвачен ими был, —
Я б и поныне жил, где тварь вся дышит.[165]

82. В осоке там, увязнув в топкий ил?
Среди болот я пал, и там из жилы
Всю кровь свою, как озеро, разлил.

85. Тогда другой: – Да даст Всевышний силы
Тебе достичь до горних тех вершин!
О, помоги, утешь мой дух унылый!

88. Я Буонконт, я Монтефельтро сын;[166]
Джиованна с прочими меня забыла:[167]
Затем-то здесь всех жальче я один.

91. И я ему: – Какой же рок, иль сила
Так унесла твой с Камиальднно прах,
Что мир не знает, где твоя могила?

94. – Под Казентином, он сказал в слезах.[168]
Из Апеннин бежит Аркьян по воле,
Взяв свой исток над пустынью в горах.

97. Туда, где он уж не зовется боле,[169]
Добрел я, ранен в горло тяжело,
И кровью ран обагрянил все поле.

100. Тут взор померк и слово замерло
На имени Марии; тут и тело
Бездушное одно во прах легло.

103. Что я скажу, – живым поведай смело!
Господень Ангел взял меня; но Враг:
– О, ты с небес! – вскричал, – правдиво ль дело?[170]

106. Лишь за одну слезинку в ночь и мрак
Его часть вечную ты взял у ада:
Но уж с другой я поступлю не так!

109. Ты знаешь сам, как воздух в тучи града
И в дождь сгущает влажный пар, когда
Он вступит в край, где стынет вдруг от хлада.

112. Злость дум своих, лишь алчущих вреда,[171]
Слив с разумом и с силой злой природы,
Враг поднял ветр и двинул туч стада.

115. И день угас, и сумрак непогоды
Всю Протоманью до хребта горы[172]
Закутал так, сгустив небесны своды,

118. Что воздух в воду превратил пары:
И хлынул дождь, и то, что не проникло
Во глубь земли, наполнило все рвы,

121. И столько рек великих вдруг возникло,
И ток могучий к царственной реке[173]
Так ринулся, что все пред ним поникло:

124. Остывший труп мой тут нашел в реке
Злой Аркиан и, бурный, в Арно ринул,
Расторгнув крест, в который я, в тоске

127. Раскаянья, на персях длани сдвинул;
Мой труп, крутя по дну и ночь и день,
Покрыл весь тиною и в море кинул.

130. – Когда назад придешь в родную сень
И отдохнешь, от странствия почия.
Так за второй сказала третья тень,

133. О, не забудь ты и меня: я Пия![174]
Мне Сьена жизнь, Маремма смерть дала.
Как знает тот, из чьей руки впервые.

136. С ним обручась, я перстень приняла.

Песнь шестая

Преддверье чистилища. – Другие души погибших насильственною смертью. – Сила молитвы об усопших. – Сорделло. – Воззвание к Италии.
1. Как скоро кончат состязанье в кости, —
Кто проиграл, тот с места не встает
И учится, стуча костьми от злости.

4. Меж тем с другим валит гурьбой народ:
Кто спереди, кто сзади подступает.
Кто со стороны к счастливцу пристает;

7. A он идет и каждому внимает:
Кому подаст, тот отступает прочь, —
Так он себя от давки избавляет.
[175]

10. В густой толпе таков был я точь-в-точь,
Внимая всем при плаче их и стоне
И обещаясь в мире им помочь.

13. Тут аретинец был, погибший в лоне
Судилища от ярых Гина рук,[176] —
И тот, кто в Арно утонул в погоне.[177]

16. Простерши руки, тут стонал от мук
И Федериг, и тот, чьей смертью злою
Столь доблестным явил себя Марцук.[178]

19. Тут был граф Орс и тот, чья плоть с душою[179]
Разлучена чрез зависть и вражду
(Как уверял), a не его виною, —

22. Пьер де-ла-Бросс! Имей же то в виду,[180]
Брабантинка, пока ты здесь с живыми,
Чтоб в стадо к худшим не попасть в аду! —

25. Лишь я расстался с сонмами густыми,
Просившими, чтоб я других просил
Мольбой помочь стать им скорей святыми, —

28. – О свет! – я начал, – помнится, решил
Ты явственно в своей поэме где-то,
Что глас молитв пред Божеством без сил;[181]

31. А сонм теней нас молит лишь за это?
Так неужли ж надежда их тщетна,
Иль, может быть, не вник я в речь поэта?

34. A он на то: – И речь моя ясна, и
И не тщетна надежда их, коль вникнет
Твой здравый разум в наши письмена.

37. Ведь суд чрез то вершиной не поникнет,
Коль жар любви ускорит мукам срок,
Сужденный всем, кто в этот мир проникнет.[182]

40. Но там, в аду, где мысль я ту изрек,
Не исправляется вина моленьем, —
Господь от всех молений там далек.[183]

43. Но, впрочем, ты под тяжким столь сомненьем
Не пребывай, доколь не встретишь ту,
Кто свет свой льет меж правдой и мышленьем.[184]

46. Ты понял ли, что речь я здесь веду
О Беатриче? Там, на той вершине,
Узришь ее святую красоту.

49. И я: – Вождь добрый, поспешим! отныне
Уже во мне истомы прежней нет,
И вон легла уж тень горы в долине.

52. – На сколько можно, – он на то в ответ,
Пройдем в сей день; но будет труд тяжеле,
Чем думаешь, идти за мной вослед.

55. И прежде чем взойдешь, узришь отселе
Возврат того, чей свет уж скрыт холмом,
И луч его в твоем не гаснет теле.[185]

58. Но видишь, – тень вдали на камне том,
В нас взор вперив, сидит одна направо?
Пусть скажет нам, где легче путь найдем.

61. Мы к ней спешим. – О! как ты величаво,
Ломбардский дух, полн гордости святой,
Взор медленный водил, одеян славой!

64. И, не сказав ни слова, пред собой
Дал нам пройти, нас оком озирая,
Как грозный лев, возлегший на покой!

67. Тут подошел Виргилий, умоляя
Сказать, где легче всход на верх горы;
Но гордый дух, ответа не давая,

70. Спросил нас: кто мы? из какой страны?
И вот, лишь начал вождь свои заклятья:
– О, Мантуя!.. – как дух, до той поры

73. Весь замкнутый, вскричал, простря объятья:
О, мантуанец! Я Сорделл! твоей[186]
Страны я сын! – И обнялись, как братья. —

76. Италия – раба, приют скорбей,
Корабль без кормщика средь бури дикой,
Разврата дом, не матерь областей!

79. С каким радушием тот муж великий
При сладком имени родной страны
Сородичу воздал почет толикий!

82. A y тебя – кто ныне без войны?
Не гложут ли друг друга в каждом стане,
За каждым рвом, в черте одной стены?

85. Вкруг осмотри, злосчастная, все грани
Морей твоих; потом взгляни в среду
Самой себя: где край в тебе без брани?[187]

88. Что пользы в том, что дал тебе узду
Юстиниан, наездника же не дал?
Ведь без нее б быть меньшему стыду![188]

91. Зачем, народ, коня во власть не предал[189]
Ты Цезарю, чтоб правил им всегда,
Коль понял то, что Бог вам заповедал?[190]

94. Смотри, – конь заупрямился, когда
Не стало шпор того, кто встарь им правил.
С тех пор, как взял ты в руки повода!

97. Зачем, Альберт Немецкий, ты оставил
И дал так сильно одичать, что мер
Уж над собой не знает конь, ни правил?

100. Да снидет же суд Божий с звездных сфер[191]
На кровь твою – суд новый и открытый,
Чтоб был твоим преемникам в пример!

103. С отцом своим ты бросил без защиты[192]
Италию и допустил, увы! —
Чтоб сад Империи заглох, забытый.

106. Приди ж взглянуть, беспечный, каковы[193]
Мональди здесь, Монтекки, Капеллети[194] —
Те в горести, a эти – без главы!

109. Приди, жестокий, посмотри, как дети
Твои скорбят; приди к ним, чтоб помочь;
Приди взглянуть, как Сантофьор пал в сети![195]

112. Приди взглянуть на Рим твой! День и ночь
Он, как вдова, винит в слезах и горе:
– О, Цезарь мой, куда бежишь ты прочь?

115. Приди взглянуть, в каком мы тут раздоре.
И, коль тебе не жаль твоих детей,
Приди краснеть хоть о твоем позоре!

118. О, да простит мне высший Царь царей,
За нас распятый здесь в земной долине: —
Куда от нас отвел Ты взор очей?[196]

121. Иль, может быть, безвестное в пучине
Предвечного совета Своего
Ты благо нам уготовляешь ныне?

124. Все города в стране до одного —
Полны тиранов; каждый смерд ничтожный
Марцелом стать готов из ничего.[197] —

127. Но ты, моя Флоренция, тревожной[198]
Быть не должна: народ твой ведь не глуп
И не пойдет по той дороге ложной!

130. Иной народ чтит правду, но он скуп
На стрелы, зря не гнет он самострела;
A твой народ их тучей мечет с губ!

133. Иных страшит общественное дело;
A твой народ, и незваный никем.
Кричит: – Давай! за все беруся смело![199]

136. Ликуй же, родина! и есть над чем:
Живешь ты в мире, ты умна, богата,
A что не лгу, конец докажет всем.

139. Афины, Спарта, где закон когда-то
Был так премудр и славен, и хорош,
Жить не могли, как ты, умно и свято.

142. Уставы ж ты так тонко создаешь,
Что к половине ноября без смены
Не длится то, что в октябре спрядешь.

145. Припомни лишь, как часто перемены
Ты делала в законах, должностях,
В монетах, нравах, и меняла члены.[200]

148. И согласись, коль ум твой не зачах,
Что ты сходна с больной, чей сон так слабок,
Что на пуху лежит, как на ножах,

151. И ищет сна, метаясь с боку на бок![201]

Песнь седьмая

Преддверие чистилища. – Сорделло. – Долина государей, не радевших о спасении души своей. – Император Рудольф. – Оттокар. – Филипп Смелый. – Генрих Наваррский. – Петр Аррагонский. – Генрих III Английский. – Гюльельм Монферратский.
1. Как скоро три, четыре раза новый,[202]
Живой привет меж них обменен был, —
Вспять отступя, спросил Сорделло: – Кто вы?

4. – Еще к горе священной не парил
Сонм душ, достойный к той взнестись вершине,[203] —
Октавиан уж прах мой схоронил.[204]

7. Виргилий я, и лишь по той причине[205]
Лишен небес, что веровал в ничто.[206]
Так отвечал тогда мой вождь в кручине.[207]

10. Как тот, кто вдруг увидел вещь, во что
И верит он, и нет, пока он вникнул,
И говорит с собою: то! не то![208] —

13. Так и Сорделл: сперва челом поникнул,[209]
Потом, смиренно подойдя, ему,
Как раб, колена обнял и воскликнул:[210]

16. – О, слава всех латинян, ты, кому
Дано явить, сколь мощно наше слово![211]
Честь вечная и граду моему![212]

19. Чем заслужил виденья я такого?
Скажи, коль стою я речей твоих,
Из адского ль ты круга и какого?

22. – По всем кругам из царства скорбей злых,
Он отвечал, – прошел я, послан силой
Небесною и ей ведомый в них.

25. Бездействие – не действие – сокрыло
Мне Солнце то, к Нему ж парит твой ум,
Чей свет познал я поздно за могилой.[213]

28. Есть край внизу: он тьмой своей угрюм,[214]
Не казнями, и оглашен не воем
От мук, но вздохами от тщетных дум.

31. Там я с младенцами – с невинным роем,[215]
Попавшим в зубы Смерти, прежде чем[216]
С них первый грех омыт пред аналоем.

34. Там я с толпой, что не познав совсем
Трех добродетелей святых, признала
Другие все и следовала всем.

37. Но, если можешь, объясни, хоть мало,
На тот уступ как восходить должно,[217]
Где первое чистилища начало?[218]

40. И он: – Границ нам точных не дано:
Везде ходить я волен в этом бреге
И я твой вождь, насколь дозволено.

43. Но, посмотри, уж день почти на сбеге,
Нельзя стремиться ночью к вышине;
Подумай же и о благом ночлеге.

46. Есть души там направо в стороне;
Я к ним сведу тебя, коль ты согласен;
Тебе отраду могут дать они.[219]

49. – Как? – был ответ. – Мне твой совет неясен:
Другой ли кто претит на высоту
Всходить в ночи, иль самый труд напрасен?[220]

52. И по земле Сорделл провел черту
Перстом, сказав: – Смотри, лишь Солнце канет.[221]
За линию не переступишь ту.

55. Всем вверх всходящим здесь в отпор восстанет
Не кто иной, как мрак: ночная тень,[222]
Лишая сил, и волю в нас туманит.

58. Но нисходить на низшую ступень
И вкруг горы блуждать и в мгле здесь можно.[223]
Пока в плену у горизонта день.[224]

61. Тогда владыка мой, почти тревожно:
– Веди ж, – сказал, – туда, где нам приют
Отраду даст, коль говоришь неложно.

64. Мы недалеко отошли, как тут
Я выемку на склоне вдруг приметил.
Как здесь у нас долины гор идут.

67. – Пойдем туда, и там, – Сорделл заметил, —
Где из себя долину круть творит,
Дождемся дня, – и станет мир весь светел.

70. Был путь меж гор и плоскостью прорыт;[225]
Змеясь, привел он нас на край раздола.
Где больше чем в полкруга он открыт.[226]

73. Сребро и злато, пурпур, блеск с престола.
Гебен индийский с лоском дорогим,[227]
Смарагд чистейший в миг его раскола,[228] —

76. Пред блеском тем цветов и трав, каким
Сверкал тот дол, – все уступало в цвете.
Как меньшее перед своим большим.[229]

79. И там природа не цветы лишь эти,
Но ароматов тысячи смешав,
Творила нечто, нет чего на свете.[230]

82. «Salve, Regina!» меж цветов и трав[231]
Сидевшие там духи пели в хоре,[232]
Не вознося наверх венчанных глав.

85. – Пока не сел остаток солнца в море,[233]
Так мантуанский вождь наш начал нам:[234] —
Не пожелайте быть в их общем сборе.

88. Отсель с горы удобней будет вам
Все лица их узнать и выраженья.
Чем в дол спустившись к ним. – Сидящий там[235]

91. Всех прочих выше, с видом сожаленья
О том, что в мире долгом пренебрег,
Не отверзающий и уст для пенья,[236] —

94. Был император Рудольф, – тот, кто мог
Спасти Италию, чьи раны вскоре
Не заживут, среди ее тревог.[237]

97. А тот, что ищет утолить в нем горе,
Владел страной, откуда ток в горах
Молдава в Эльбу мчит, a Эльба в море:[238]

100. То – Оттокар; он даже в пеленах[239]
Разумней был, чем сын его брадатый.
Злой Венцеслав, что губит жизнь в пирах.[240]

103. Курносый тот, беседою занятый
С своим соседом, чей так кроток лик.[241]
В грязь затоптал цвет лилии измятый:

106. Смотрите, в грудь как бьет себя старик! —
Другой же с ним, как видите, к ладони
Щекой, вздыхая, как на одр, поник:

109. Отец и тесть то сына беззаконий[242]
Во Франции: он так им омерзел.
Что мысль о нем причина их мучений.[243]

112. А тот, который с виду так дебел,
Поющий в лад вон с Клювом тем орлиным,[244]
Был препоясан славой добрых дел.

115. И если б трон за ним был занят сыном,
Тем юношей, что сзади, – чести дух[245]
Из чаши в чашу тек ручьем единым, —

118. Чего нельзя сказать о прочих двух:
Джьяком и Федериг имеют троны,
Но лучший жар наследья в них потух.[246]

121. Людская честность редко без препоны
Восходит в ветви: воля такова[247]
Всех Дателя, – почтим Его законы.

124. Тот Клюв орлиный пусть мои слова,
И этот Пьеро, примут одинако.
Поправ Прованс и Пулии права![248]

127. Да! столько семя благородней злака,
Что Беатриче с Маргаритой вряд
С Констанцией сравнятся славой брака.[249]

130. Но вот король, к ним не вошедший в ряд:
То Генрих Английский, друг жизни стройной;[250]
В ветвях своих он лучший видит сад.[251]

133. Сидящий ниже всех и взор спокойный
На них подъемлющий – Гюльельм маркиз,
Из-за кого александрийцев войны.[252]

136. В скорбь ввергли Монферрат и Канавиз.

Песнь восьмая

Преддверие чистилища. – Нерадивые. – Цветущая долина. – Ангелы-хранители. – Нино Висконти. – Змей. – Куррадо Маласпина.
1. Настал уж час, когда в немой печали
Летят мечтой пловцы к родной стране,
Где в этот день прости друзьям сказали;

4. Когда томится пилигрим вдвойне,
Услыша звон, вдали гудящий глухо,
[253]
Как будто плача об отошедшем дне.[254]

7. И в этот час, как смолкло все для слуха,
Я зрел: одна восстала тень, рукой
Дав знак другим, чтоб к ней склонили ухо.

10. Воздевши длани, взор она с мольбой
Вперила на восток, как бы желая[255]
Сказать: Всегда я, Господи, с Тобой!

13. «Te lucis ante» – песнь лилась святая[256]
Из уст ее гармонией святой
Мне позабыть себя повелевая.

16. И набожно и стройно, вторя ей,
Весь хор пропел тот гимн, стремя высоко
К кругам небесным взор своих очей. —

19. Здесь в истину впери, читатель, око;
Теперь на ней так тонок стал покров.
Что уж легко проникнуть в смысл глубокий.[257]

22. И, смолкнув, сонм тех царственных духов,
Смиренно вверх смотрел со страхом в лицах,
Как будто ждал чего-то с облаков.

25. И видел я: с небес неслись в зарницах
Два ангела, вращая против сил
Меч пламенный с тупым концом в десницах.[258]

28. Как лист, сейчас рожденный, зелен был[259]
Цвет их одежд, и их покров клубился,
Волнуем взмахом их зеленых крыл.

31. Один из них вблизи от нас спустился,
Другой же стал на супротивный склон,
Так что сонм душ меж ними находился.

34. Цвет их волос я видеть мог, как лен,
Но взор слепили лица огневые:
Избытком чувств был орган побежден,[260]

37. – Их ниспослала к нам с небес Мария,
Сказал Сорделл: – да станут здесь в оплот
Долине сей: сейчас узрите Змия.

40. И я, не знав, откуда Змий придет,
Стал озираться и приникнул ближе
К раменам верным, холоден, как лед.[261]

43. Тогда Сорделл: – Теперь сойдемте ниже
К великим в Сонм, чтоб с ним заговорить;
Тебя узнав, утешатся они же.

46. Вниз трех шагов я не успел ступить,[262]
Как был уж там. И кто-то взоры смело
Вперял в меня, как бы хотел спросить.

49. Был час, когда уж в воздухе стемнело;
Но все ж не так, чтоб мрак мешал ему
И мне узнать, что в нем сперва чернело.[263]

52. Ко мне он шел, и я пошел к нему.[264]
Как был я рад, о Нин, судья правдивый,
Что не попал ты с злыми в адску тьму!

55. Приветы шли у нас без перерыва,
И Нин спросил: – По дальним тем волнам[265]
Давно ль пришел сюда, к горе счастливой?

58. О! – я сказал, – по адским злым местам
Сюда пришел я утром с жизнью тленной,
Чтоб, идя так, снискать другую там.[266]

61. И, слыша то, Сорделл и Нин почтенный
Вдруг отступили от меня, смутясь,
Как те, кого объемлет страх мгновенный.[267]

64. Сорделл к поэту, Нин же, обратясь
К сидевшему, вскричал: – Вставай, Куррад![268]
Взгляни, как мощь здесь Божья излилась.

67. И мне потом: – Той высшею наградой,
Что дал тебе Сокрывший в темноте
Первичное Свое зачем от взгляда,[269] —

70. Молю: скажи – проплыв пучины те[270]
Моей Джьованне, там да усугубит[271]
Мольбы о нас, где внемлют правоте.

73. Но мать ее уж, видно; нас не любит,[272]
Коль сбросила повязку, вдовий дар;
За это жизнь, злосчастная, погубит.[273]

76. По ней судите, долго ль длится жар
Любви у женщин, если в них натуры
Не поджигать огнем любовных чар:[274]

79. Но ей в гербе не скрасить арматуры
Гадюк, ведущих в бой Миланский дом,
Как скрасил бы его Петух Галлуры![275]

82. Так говорил, и на лице своем
Отпечатлел тот гнев, каким, не свыше
Мер должного, пылало сердце в нем.[276]

85. Я жадный взор стремил меж тем все выше,
Туда, где звезды медленней текли,[277]
Как ступица, y оси, ходит тише.

88. И вождь: – Мой сын, что видишь ты вдали?
И я: – Три вижу светоча в эфире;
Они весь полюс пламенем зажгли.

91. И он на то: – Склонились уж четыре
Светила те, чей блеск ты утром зрел,
И вместо них явились эти в мире.[278]

94. Но тут увлек к себе певца Сорделл,
Сказав: – Смотри: вон наш Противник скрытый![279]
И перст простер, чтоб вождь туда смотрел.

97. С той стороны, где дол лишен защиты,
Был Змий – такой, как, может быть, и та,[280]
Что Еве плод вручила ядовитый.[281]

100. В цветах тянулась адская черта;
Змий охорашивал себя, вздымая
Свою главу, лижа свой лоск хребта.[282]

103. Я не видал, как вдруг взвилась святая[283]
Чета двух коршунов небесных сил;[284]
Но видел ясно их полет вдоль края.

106. Змий, слыша свист секущих воздух крыл,
Бежал, и, ровным летом вспять пустившись,
Стал каждый страж в том месте, где он был. —

109. Но тот, кто близ Судьи стоял, явившись
На зов его, – покуда бой тот шел,
Глаз не спускал с меня, очами впившись.

112. – Да даст тот Свет, что к нам тебя привел,
Тебе елея столько, чтоб – без лести
Сказать – ты мог взойти на высший дол.[285]

115. Так начал он: Когда принес ты вести
Из Вальдемагры и соседних стран,
Открой мне их: я жил в большой там чести.

118. Куррадом Маласпина был я зван,
Не древний – нет, но из его я рода;[286]
И здесь за то, что так любил граждан.[287]

121. – О! – я сказал, – средь вашего народа
Я не бывал; но далеко кругом
В Европе всем громка его порода.

124. Так слава та, что ваш покрыла дом,
Гремит в честь принцев и гремит в честь края,
Что кто и не был там, уж с ней знаком.

127. И я клянусь, как жду достигнуть рая,
Что в вашем роде не прошли, как дым,
Честь кошелька и честь меча былая.[288]

130. Бог и обычай так блюдут над ним,[289]
Что там, где мир сбит злым вождем с дороги.[290]
Лишь он один идет путем прямым.

133. – Иди ж, – он мне. – Семь раз в своем чертоге
Не снидет Солнце в ложе волн морских,
На коем ставит знак Овна все ноги, —

136. Как ласковый твой отзыв о моих[291]
На лбе твоем за это пригвоздится[292]
Гвоздьми покрепче, чем слова иных,[293]

139. Коль суд небес не может изменяться.[294]

Песнь девятая

Преддверие чистилища. – Цветущая долина. – Сон и сновиденья Данте. – Орел. – Лючия. – Врата чистилища. – Ангел-привратник. – Вход в первый круг.
1. Наложница древнейшего Тифона,[295]
Бежав из нежных рук его, лила
Свой бледный свет с восточного балкона.[296]

4. Из дорогих каменьев вкруг чела
Сверкал венец, принявший вид холодный,
Вид твари той, чей хвост так полон зла.[297]

7. И, два шага свершив в стези восходной,
Склоняла Ночь на третьем крылья вниз,
Там, где сидел с семьей я благородной.[298]

10. Адамовых еще не снявший риз,
Я тут поник, дремотой удрученный,
В траву, где все мы пятеро сошлись.[299]

13. И в час, как петь начнет свои канцоны
Касаточка, пред утром, – может быть,
Еще твердя все прежней скорби стоны, —

16. Когда душа, порвав всех мыслей нить,
Из тела вон летит к пределам высшим,
Чтоб в сновиденьях вещий дар явить,[300] —

19. В тот час во сне я зрел с небес повисшим
Орла с златыми перьями, как свет,[301]
Готового упасть к пределам низшим.

22. Я был, казалось, там, где Ганимед,
Покинув братьев при их тщетном кличе,
Взлетел к богам в верховный их совет,[302]

25. И я подумал: знать, его обычай
Быть только здесь, и, знать, в других местах
Гнушается спускаться за добычей,[303]

28. И, покружась немного в небесах,
Как молния, в меня он громом грянул
И в мир огня умчал меня в когтях.[304]

31. И, мнилось, в огнь, как в бездну, с ним я канул,
И жег меня так сильно мнимый пыл,
Что сон исчез, и я от сна воспрянул.[305]

34. Не иначе затрепетал Ахилл[306]
И очи вкруг водил, открывши веки,
Не ведая, что с ним и где он был,

37. Когда он, сонный, матерью, в те веки,
Был на руках снесен с Хиоса в Скир,
Откуда в бой его умчали греки, —

40. Как я вздрогнул, как скоро сонный мир
Рассеялся, и, ужасом подавлен,
Я бледен стал, беспомощен и сир.

43. Но не был я моим отцом оставлен.[307]
Уж два часа, как в небе день пылал,[308]
И вниз ко взморью взор мой был направлен.[309]

46. – Не бойся! – мне владыка мой сказал:[310]
Мы в добром месте! Пусть в тебе не стынут.
Но крепнут силы здесь меж этих скал.

49. Уж ты в чистилище, и мной не кинут![311]
Смотри, утес стеной идет вокруг;
Смотри, вон вход, где тот утес раздвинут.

52. Пред самым днем, там на заре, твой дух[312]
Предался сну, и ты заснул, почия
В лугу цветов. Тогда явилась вдруг

55. Жена с небес, сказав мне: – Я Лючия![313]
Дай мне поднять уснувшего и вам
Тем облегчить тревоги путевые. —

58. Средь призраков Сорделл остался там;[314]
Она ж, подняв тебя, наверх с рассветом
Пошла, и я – за нею по пятам.

61. И, здесь сложив тебя и дивным светом
Очей сверкнув туда, где вход открыт,[315]
Исчезла вдруг, прогнав твой сон при этом.

64. Как человек, кто верой заменит
Сомнения и миром – дум тревогу,
Как скоро в лик он истину узрит,[316] —

67. Так в душу мир сходил мне понемногу:
И вот, когда все страхи улеглись,
Пошел мой вождь, и я за ним, в дорогу.[317] —

70. Читатель! Видишь, на какую высь
Вознесся я: так, если здесь одену
В блеск вымысла предмет мой, – не дивись![318]

73. Мы, приближаясь, вышли на арену
Чистилища, где в том, что мы сочли
Сперва за щель, какая делит стену,[319]

76. Увидели врата, к которым шли[320]
Три вверх ступени, разного все цвета,
С привратником, являвшимся вдали.

79. Храня молчанье, грозный, без привета.
На верхней он ступени восседал,
С лицом столь светлым, что не снес я света,

82. В руке своей он голый меч держал,
Столь лучезарный, что при виде чуда
Я всякий раз взор книзу опускал.[321]

85. – Что нужно вам? ответствуйте оттуда![322]
Так начал он: – Кто вас привел сюда?
Подумайте, чтоб не было вам худа.[323]

88. – Жена (известны ей с небес места!)[324]
Ответил вождь, – вселила в нас отвагу,
Сказав: Туда идите, там врата. —

91. – И да направит вас она ко благу!
Вновь начал вратарь, радостный, как день,
Идите же по ступеням ко прагу.

94. Мы подошли. И первая ступень[325]
Был чистый мрамор, столь блестящий, белый,
Что я, как был, мою в нем видел тень.

97. Вторая – камень грубый, обгорелый,
Багрово-темный, вдоль и поперек,
Надтреснувший в своей громаде целой.

100. Но третий камень, что над тем возлег,
Был красно-огненный порфир, похожий
На брызнувший из жилы алый ток.

103. На нем стопы поставил Ангел Божий,[326]
Воссев на праг, что блеском походил
На адамант. По глыбам трех подножий[327]

106. Меня по доброй воле возводил[328]
Учитель мой, сказавши: – Умиленно
Моли его, чтоб двери отворил.

109. К святым стопам припал я униженно,
Крестом грудь трижды осенив себе,
И отворить нам дверь молил смиренно.[329]

112. Концом меча он начертил семь Р[330]
Мне на челе и: – Смой, вещал мне свято,
Семь этих ран на горной той тропе.

115. Как цвет золы, как прах, что взрыт лопатой,[331]
Был цвет одежд на Ангеле. И вот,
Взяв два ключа, – из серебра и злата,

118. Из-под одежд, вложил он наперед
Ключ белый, после желтый, и – по вере
Души моей – мне отпер двери вход.

121. – Когда один из них не в полной мере
Войдет в замок, не тронет всех пружин. —
Он нам сказал, – не отопрутся двери.

124. Один ценней; зато с другим почин
Трудней, и дверь им отпереть хитрее,
Узлы же снять лишь может он один.[332]

127. Мне дал их Петр, сказав: – Впусти скорее.[333]
Чем ошибись впустить в мой вечный град,
Всех, кто припал к стопам твоим, робея.[334]

130. Тут, сильно пнув во вход священных врат:
– Сюда! – сказал, – но знайте: тот в печали
Извергнется, кто кинет взор назад.[335]

133. И вот, когда вдруг крючья завизжали[336]
На вереях громадной двери той
Из громозвучной, самой чистой стали, —

136. Не так взревел и меньший поднял вой
Утес Тарпейский, быв лишен Метелла[337]
И оскудев расхищенной казной.[338]

139. И, слыша гром, душа во мне замлела,[339]
И песнь «Te Deum», показалось мне,[340]
Торжественно запелась и гремела.

142. Что слышал я, то можно бы вполне
Сравнить лишь с тем, когда хоралы пышно
Поют под гром органа в вышине,

145. При чем нам слов то слышно, то неслышно.

Песнь десятая

Первый круг. – Гордые. – Примеры смирения.
1. Лишь мы вошли в ту дверь, к ее ж порогу
Любовь ко злу не допускает нас,
Сводя с прямой на ложную дорогу,
[341] —

4. Как дверь, я слышал, с громом заперлась;
Но оглянись я чем, безумья полный,
Я-б оправдал мой грех на этот раз?[342]

7. В расселине скалы мы шли, безмолвны,
Где путь то вправо, то налево шел,
Как толчеёй колеблемые волны.[343]

10. – Здесь, – начал вождь, – нельзя на произвол
Идти; но надо, чтобы применялся
Наш шаг к извилинам, где путь прошел.

13. Чрез то наш ход настолько замедлялся,[344]
Что прежде стал на синие валы
Серп месяца, где в море погружался,[345]

16. Чем мы прошли сквозь то ушко иглы.[346]
Когда ж на волю вывели нас ноги
Туда, где сзади вновь слились скалы,[347] —

19. Я, став без сил, и оба мы, в тревоге
Насчет пути, вступили в край пустой,[348]
Безлюднейший, чем по степям дороги.[349]

22. Он был от мест, где смежен с пустотой,[350]
До стен из скал, скрывавших верх в эфире,
В три человечьих роста шириной.[351]

25. И, сколько мог я видеть в этом мире,
Направо ли, налево-ль взор летел,
Весь тот карниз, казалось, был не шире.

28. Там, прежде чем пошли мы, я узрел,[352]
Что весь оплот стенных его окраин
(Знать, для того, чтоб взлезть никто не смел)[353]

31. Был мраморный и дивно так изваян;
Что не тебе лишь труд сей, Поликлет,[354]
Но и природе был бы чрезвычаен.

34. Там Ангел, в мир принесший нам декрет
О мире том, его ж в веках напрасно
Ждал человек, чтоб с неба снял запрет,[355] —

37. Пред нами был, так с истиной согласно
Изваянный, столь благостный в очах,
Что предстоял, казалось, не безгласно.

40. Клянусь, имел он «Ave» на устах,[356]
Направленных к той Деве благодати,
Что дверь любви отверзла в небесах.[357]

43. Вложен в уста ей был глагол дитяти:
«Ессе Ancilla Domini», верней,[358]
Чем в воск влагают оттиск от печати.

46. -Не устремляй в один предмет очей,
Сказал Виргилий, близ меня стоявший
С той стороны; где сердце у людей.[359]

49. И, от Мадонны взор мой оторвавши,
За Ней узрел я в той же стороне.
Где был и вождь, меня к себе позвавший,

52. Другую быль на каменной стене.
И, обойдя поэта, к той картине
Я подошел, чтоб рассмотреть вполне.

55. На колеснице там влекла в долине
Чета волов божественный кивот,[360]
На ужас всем, не призванным к святыне.[361]

58. Пред ним, в семь ликов разделен, народ,[362]
Казалось, пел, и слух о гласе пенья
Твердил мне: – Нет! a взор мой: – Да, поет!

61. Так точно и о дыме всесожженья,
Там восходившем, ноздри и мой глаз
Меж да и нет вели друг с другом пренья.[363]

64. Царь-псалмопевец, сердцем веселясь,
Скакал там пред кивотом, кроткий видом,[364]
Быв и царем и не-царем за раз.[365]

67. В окне дворца являлась, пред Давидом,[366]
Жена его Мелхола, вниз глядя,
Как женщина, что не простит обидам.

70. И, от Мелхолы дальше отойдя,
Осматривать я стал другие лики,
Белевшие мне в очи близ вождя.

73. Увековечен подвиг там владыки,
Чьи доблести среди его римлян[367]
Григория подвигли в бой великий:[368]

76. То римский император был Траян,
И пред его конем, в слезах, вдовица
Рыдала в скорби от душевных ран.

79. Вкруг цезаря толпа, и ратных лица.
И всадники, и золотых орлов
Над ним по ветру веяла станица.[369]

82. Злосчастная, казалось, средь полков
– О, государь! – молила, – мщенье! мщенье!
Мой сын убит; казни его врагов!

85. И, мнилось, он в ответ: – Имей терпенье,
Пока вернусь! И та: – О цезарь мой! —
(Как человек, в ком скорбь в живом волненье) —

88. Вернешься ль ты? – A он: – Преемник мой
Исполнит долг! – Но та: – К чему указан
Другому долг, когда забыл ты свой!

91. И он на то: – Утешься; я обязан
Свой долг исполнить, прежде чем пойти:
Суд ждет меня, и жалостью я связан,[370]

94. Так Тот, Кому нет нового в пути,
Соделал зримыми все те вещанья,[371]
И чуда нам такого не найти.

97. Пока мне взор пленяли изваянья
Тех образцов смирения живых,[372]
Неоцененные Творца созданья,

100. – Смотри! Оттоль – но шаг их слишком тих![373]
Шепнул мне вождь, – толпы теней явились;
Где путь наверх, узнаем мы от них.

103. Глаза мои, хоть все еще стремились
Обозревать диковин целый полк,
Не медля тут к поэту обратились.

106. Смотри, читатель, чтоб в тебе не смолк
Глас доброго намеренья при мысли,[374]
Как тяжко здесь выплачивают долг!

109. Забудь жестокость казней, и размысли,
Что в судный день все ж кончатся они;
Зато тех мук последствия исчисли![375]

112. – Поэт, – сказал я, – то, что в вышине[376]
Там движется: мне кажутся – не тени,
Что ж именно – непостижимо мне.

115. И он на то: – Тяжелый образ пени,[377]
Сужденный им, к земле их так гнетет,
Что был и я смущен сперва не мене.

118. Вглядись же в них, и взор твой разберет,
Что там за люд под грудой камней в свалке:
Смотри, как в грудь себя там каждый бьет![378]

121. О, христиан род гордый, бедный, жалкий!
Вы, y кого так слаб духовный зрак,[379]
Что пятитесь назад стезею валкой![380]

124. Поймете ль вы, что человек – червяк,
Родившийся стать бабочкой небесной,
Когда на суд он прилетит сквозь мрак?[381]

127. Чем разум ваш кичится в жизни тесной?
Чем лучше вы неразвитых червей.
Не получивших полный вид телесный?

130. Как для подпоры крыш и галерей,
С сведенными коленами у груди,
Кронштейном служат образы людей,

133. На что глядя, в скорбь истинную люди
От мнимой той приходят: так убит[382]
Был сонм духов, мной узнанных в той груде.

136. Кто больше был, кто меньше камнем скрыт,
Смотря, какой взвален им груз на спину;
Но самый терпеливейший на вид

139. Твердил, казалось: большего не сдвину![383]

Песнь одиннадцатая

Первый круг. – Гордые. – Молитва. – Омберто Альдобрандески. – Одеризи д'Агуббио. – Провенцан Сальвани.
1. Ты, Отче наш, на небесах живущий,
Где царствуешь, но не описан в них,
[384]
Любя всех паче первый сонм, там сущий![385]

4. Твое в нас имя, слава сил святых,
Век да святится, и вся тварь да видит,
Коль сладостно дыханье уст Твоих.[386]

7. Мир Твоего к нам царствия да снидет,
К нему ж, собрав усилья все свои;
Мы не придем, коль сам он к нам не придет.[387]

10. Как доброй волей Ангелы Твои
Приносят жертвы и поют: «осанна»,
Так да творят и люди на земли.

13. Хлеб наш насущный даждь нам днесь: то – манна,
Без нее же вспять отводят нас шаги,
Стремясь вперед, в пустыне сей туманной.[388]

16. И так же, как друг другу все долги
Мы оставляем, так и нам остави,
И не суди нас по делам, Благий!

19. И наших сил, столь бренных в их составе,
Не дай прельстить невидимым врагам,
Но от лукавых помыслов избави.

22. Последний глас мольбы, уж лишний нам,
Не за себя, – за тех возносим, Боже,
Кого в грехах оставили мы там![389]

25. Так за себя и нас молитвы множа
И разные подъемля тяготы,
Как тот кошмар, что давит нас на ложе,[390]

28. По первому карнизу с высоты
Шли призраки, томясь, но тем упорней
Смывая копоть дольной суеты.[391]

31. Коль молят так за нас в стране той горней,
То что ж должны в сем мире делать те,
В чьей воле есть еще благие корни?[392]

34. Должны помочь им смыть в их нищете
Грязь жизни сей, чтоб в чистом одеянье
Легко взнестись к надзвездной высоте!

37. – О, да ускорит суд иль состраданье[393]
Срок ваших мук, чтоб крылья распахнуть
Могли вы в край, куда вас мчит желанье![394]

40. С какой руки, скажите, легче путь?[395]
A если два здесь всхода или боле,
То укажите, где отложе круть?

43. Затем что спутник мой здесь, в сей юдоли,
Одет во плоть Адама, почему
Всходить с трудом он должен против воли.

46. Кто дал ответ на эту речь тому,
За кем я шел, я не узнал средь грому;[396]
Но так в толпе ответили ему:[397]

49. – Направо здесь, по берегу крутому,[398]
Идите с нами, и найдете ход,
Где вверх взойти возможно и живому.

52. И не мешай глядеть мне камень тот,
Что гордую мне выю так бесчестно
Пригнул к земле, что уж не зрю вперед,

55. Я б на того, чье имя мне безвестно,
Взглянул, чтоб вызнать: не знаком ли он
Со мной, несущим груз тяжеловесный.

58. Латинянин, в Тоскане я рожден;[399]
Отец мой был Гюльельм Альдобрандеско:
То имя вам знакомо ль средь имен?

61. Кровь древняя, род предков, полный блеска,
Такую мне вселили в душу спесь,
Что общую забыл нам мать и дерзко[400]

64. Стал презирать в душе народ я весь.
За что и пал, о чем все помнят в Сьене
И дети в Кампаньятико поднесь.

67. Я Омберто, и гордостью не мене[401]
Наказан здесь, как и моя родня,
Которая подверглась той же пене.

70. И этот груз я буду несть до дня,
Пока Господь простит мне, ибо ныне
Не средь живых, a между мертвых я.

73. Я, слушая, склонил лицо к стремени;
Но тут другой (не тот; кто говорил),
Весь скорчившись под камнем в злой кручине,

76. Узрел меня, узнал и возопил,
С усилием стараясь взор свой ближе
Вперить в меня, пока согбен я был.

79. – О! – я сказал, – Не ты ли, Одерижи?[402]
Честь Губбио, искусства честь того,
Что прозвано enluminer в Париже?[403]

82. – О, брат! – сказал он, – Ярче моего
Смеются краски из-под кисти Франко:[404]
Вся честь ему; мне ж часть ее всего!

85. Будь я живой, я б с гордою осанкой
Отверг ее, затем что вечно страсть
Первенствовать была моей приманкой.[405]

88. За спесь грозит нам всем возмездья власть,
И не смирись я сам, – ведь до могилы,
Я б мог грешить, – сюда б мне не попасть.

91. О, суетность отличий, что нам милы!
Как быстро деревцо свой может верх сронить,
Коль ряд годов ему не придал силы.[406]

94. Мнил Чимабуэ в живописи быть[407]
Из первых первым, a теперь уж Джьотто[408]
Явился – славу первого затмить.

97. Так Гвид лишен в поэзии почета[409]
Другим был Гвидом; может быть, их двух[410]
Спугнуть с их гнезд родился третий кто-то.[411]

100. Изменчивей еще, чем ветра дух,
То дуновенье славы, что разносит
О наших именах по миру слух.

103. Что будет слава наша, пусть с нас сбросит
Хоть старост узы плоти, иль наш век
Под лепет: «папа», «мама» смерть подкосит,[412] —

106. Чрез сто веков? A их короче бег
Пред вечностью, чем перед обращеньем
Небесных кругов – взмахи наших век.

109. Вон славою того, кто с затрудненьем
Бредет, – была Тоскана вся полна;
А ныне в Сьене он покрыт забвеньем,

112. Где был он вождь, когда сокрушена
Была спесь флорентинцев, что, столь славной
Считаясь встарь, теперь посрамлена.[413]

115. Известность ваша вся – не злак ли травный?
Была – и нет! Кто к жизни вызвал злак
Из недр земли, тот губит с силой равной.

118. И я: – Смирение, – ценнейшее из благ, —
Живит мой дух, гордыне ставя грани.
Но кто же тот, о ком скорбишь ты так?

121. – То, – отвечал он, – Провенцан Сальвани!
И здесь за то, что в сердце мысль таил
Прибрать себе всю Сьену в мощны длани.[414]

124. Без отдыха он ходит, как ходил
Со дня кончины: вот чем здесь искупит
Свою вину, кто слишком дерзок был! —

127. И я: – Но если всяк, в ком грех притупит
О Боге мысль до самого конца,
Внизу обязан, прежде чем к вам вступит

130. (Коль не помогут добрые сердца!),
Пробыть так долго, сколько жил на свете,
То как сюда впустили гордеца?[415]

133. И он: – Раз в Сьене, в славы полном цвете,
На площади колено преклонен,
Преодолевши стыд, он стал, – в предмете

136. Имея лишь одно, – чтоб был внесен
За друга выкуп Карлу, и, как скромный
Бедняк, дрожал всем телом он.[416]

139. Я все сказал. Слова мои пусть темны;
Но близок день, в который объяснит
Их смысл тебе народ твой вероломный.[417]

142. За этот подвиг путь ему открыт.

Песнь двенадцатая

Первый круг. – Гордые. – Примеры наказанной гордости. – Ангел смирения. – Подъем во второй круг.
1. Как под ярмом идут волы походкой
Тяжелою, шел с тенью я в тиши,
[418]
Доколь мне дозволял мой пестун кроткий.[419]

4. Когда ж он мне: – Оставь ее! спеши!
Здесь надлежит, чтоб всяк, подняв ветрилы,[420]
На веслах гнал всей силой челн души! —

7. Я, выпрямя хребет свой, собрал силы
Для шествия, хоть помыслы во мне
Удручены остались и унылы.[421]

10. Я за вождем охотно в той стране
Последовал, и мы дивились сами,
Как стали мы легки на вышине.[422]

13. Тогда поэт: – Склонись к земле очами!
Чтоб облегчить подъем твой к высотам,
Не худо видеть почву под ногами.

16. Как на земле, на память временам,
Над мертвыми их плиты гробовые
Их прежний вид изображают нам.[423]

19. И часто льются слезы там живые.
Лишь вспомнится их образ дорогой,
Пленяющий одни сердца благие,[424] —

22. Так точно здесь, но с большей красотой
Я зрел изваянным рукой Господней
Весь тот карниз вокруг горы святой.[425]

25. С одной руки я зрел, как благородней[426]
Других существ всех созданный – быстрей,
Чем молния, спал с неба к преисподней.[427]

28. Я зрел, с другой руки, как Бриарей,[428]
Похолодев, пронзен стрелою неба.
Притиснул землю тяжестью своей.

31. Я зрел Палладу, Марса зрел и Феба:
Еще в оружье, смотрят вкруг отца,
Как падают гиганты в мрак Ереба.[429]

34. Я зрел Нимврода: с ужасом лица[430]
Он в Сеннааре, при столпе высоком,
Зрит на толпы, забывшие Творца.

37. О мать Ниоба! в горе сколь глубоком[431]
Представлена ты там, кидая взор
На две седмицы чад, убитых роком!

40. О царь Саул: как ты пронзен в упор[432]
Там собственным мечом в горах Гельвуя,
Где дождь с росой не падают с тех пор![433]

43. О глупая Арахна! как, тоскуя,[434]
Полу-паук, сидишь ты на клочках
Своей работы, начатой так всуе!

46. О Ровоам! уж без грозы в очах,[435]
Но в ужасе твой образ колесницей
Уносится, хотя не гонит враг.

49. Являл помост и то, как бледнолицей[436]
Там матери Алкмеон заплатил
За роковой убор ее сторицей.[437]

52. Являл и то, как сыновьями был
Убит мечом Сеннахерим во храме[438]
И как в крови он брошен там без сил.

55. Являл помост, как пред Томирой в сраме[439]
Пал Кир, кому урок такой был дан:
Ты жаждал крови; пей же кровь здесь в яме!

58. Являл, как в бегство ассирийцев стан[440]
Был обращен, по смерти Олоферна,
И как простерт безжизненный тиран.

61. Я зрел там в Трое прах и мрак пещерный!
О Илион! как жалким и пустым[441]
Являл тебя разгром твой беспримерный![442]

64. Кто кистью там, кто там резцом живым
Так выразил черты и все отливы,
Что вкус тончайший удивился-б им?

67. Там мертвый мертв, живые все там живы![443]
Кто видит вещи, – видит их едва ль
Так хорошо, как видел я те дивы.[444]

70. Кичись теперь, гляди надменно вдаль,[445]
О Евин род! не дай увидеть взору,
В какую грех ведет тебя печаль!

73. Уж далее мы обогнули гору.
И солнце выше в небе уж взошло,
Чем думал я, весь занятый в ту пору,

76. Когда мне тот, кто так всегда светло[446]
Глядит вперед, сказал: – Теперь мечтая
Нельзя идти: приподними ж чело.[447]

79. Смотря: грядет уж Ангел, поспешая[448]
Навстречу к нам! Смотри: уже, сменясь,
Из стражи дня идет раба шестая.[449]

82. Благоговеньем ум и взор укрась,
Чтоб мог возвесть нас Ангел с наслажденьем;
Уж этот день вновь не придет, промчась.[450]

85. Я так привык внимать его внушеньям
Не тратить времени, что без труда
Согласовал себя с его хотеньем,

88. Прекрасный Дух явился нам тогда[451]
В одежде белой, блеск в таком обилье
Струившей к нам, как ранняя звезда,

91. Раскрыв объятья, a потом и крылья,[452]
– Идите, – рек, – ступени здесь вблизи;
Они наверх взведут вас без усилья.

94. Как редко здесь восходят по стези!
О род людской! зачем ты так беспечен?
При легком ветре ты уже в грязи!

97. Нас приведя к скале, где путь просечен,[453]
Он крыльями пахнул мне по челу,[454]
Сказав: – Вам путь отныне обеспечен!

100. Как вправо, там, для всхода на скалу,
Где храм над Рубаконте расположен,[455]
Господствуя над Непричастной злу,[456] —

103. Подъем чрезмерно трудный стал возможен
По ступеням, работе тех времен,
Как в книгах счет, был в бочках вес не ложен, —

106. Так точно здесь работой склон смягчен,[457]
Спадавший круто с берега другого,
Но с двух сторон утесами стеснен.

109. Лишь повернули мы туда, как снова
«Beati pauperes spiritu» хор
Воспел так сладко, что не скажет слово.[458]

112. О! как различен вход в ущелья гор
В аду и здесь! Здесь нас встречают пеньем,
Там ярый вопль встречал нас и раздор.

115. Уж всходим мы по тем святым каменьям,
И, мнилось мне, что легче я несусь,[459]
Чем прежде шел в долине с утомленьем.

118. И я: – Поэт, какой тяжелый груз
Упал с меня, что я почти без всякой
Усталости к вершинам тем стремлюсь?

121. – Когда все Р, – сказал он, – коих знаки
На лбу твоем (хоть блеск их и поблек),
Сойдут, как сей вот, с ними одинокий, —

124. Так овладеет воля силой ног,
Что дух в тебе не только томность сбросит,
Но даже вверх с восторгом мчаться б мог.

127. Как человек, который нечто носит[460]
На голове, не ведая, пока
Ему не намекнет кто, иль не спросит;

130. Но убедиться пособит рука:
Поищет и найдет, работу справив
Невыполнимую для глаз пока.

133. Так, пальцы правой я руки расправив,
Нашел на лбу всего шесть букв из тех,
Что врезал вратарь мне – ключей держатель.

136. То видя, вождь сдержал свой добрый смех.

Песнь тринадцатая

Второй круг. – Завистливые. – Примеры любви к ближним. – Сапиа из Сиены.
1. Мы к ступеням прошли вверху лежащим.[461]
Вновь сузилась горы той высота
Где отпускаются грехи всходящим.

4. Гора карнизами такими ж обвита
Как первый; лишь черта их закруглений
Там менее, здесь более крута. —

7. Здесь нет скульптуры, вовсе нет здесь теней,[462]
Был ровен путь и гладок стен утес,[463]
И всюду темно-желтых ряд камений.[464]

10. – Дождаться ль тех, кто нам решит вопрос:[465]
Куда идти? – сказал поэт: – но дело
Замедлится, боюсь, через расспрос.

13. И, взор очей вперив на солнце смело,[466]
Движенья центром сделал правый бок
И повернул всей левой частью тело.

16. – О, сладкий свет, ему ж нас вверил рок!
Он продолжал, – веди нас в мире этом,
Где надлежит, средь новых мне дорог.[467]

19. Ты греешь мир, живишь его ты светом,
И коль препон не встретим в чем-нибудь,[468]
Пусть нас всегда твой луч ведет с приветом!

22. Как длинен здесь, на свете, в милю путь,
Такую там в кратчайший миг дорогу
Мы сделали, вдохнувши волю в грудь.[469]

25. И в воздухе услышал я тревогу
От прилетавших к нам незримых сил,
За трапезу любви всех звавших к Богу.[470]

28. И грянул вдруг, в полете быстрых крыл:
«Vinum non habent», первый глас громовый[471]
И, пронесясь, те речи повторил.

30. И, прежде чем вдали замолкло слово,
– Я, я Орест! – вновь голос раздался,
И, повторяясь, крик пронесся слова.[472]

34. – Отец, – спросил я, – что за голоса?
И лишь спросил, как вот уж голос третий:
– Врагов любите! – грянул в небеса.[473]

37. И добрый вождь: – Места бичуют эти
Грех Зависти, – затем свиты и там
Рукой любви бичующие плети.[474]

40. Смысл будет дан совсем иной словам,
Уздой служащим, – как и сам ты прежде
Узнаешь, чем придешь к прощения вратам,[475]

43. Но вдаль впери внимательнее вежды
И против нас увидишь душ собор,
Вдоль той скалы сидящий в их одежде.

46. Тогда раскрыл очей я шире взор,
И лишь теперь мог рассмотреть впервые
Сонм в мантиях я, цвета камней гор.

49. Я слышал вопль: – О дева! о Мария,
Молись о нас! молитесь хором всем,
О Михаил! о Петр! о все святые![476]

52. Не думаю, чтоб кто на свете сем
Был сердцем столько груб, чтоб не смутился,
Увидя то, что видел я затем.

55. И только я вблизи их очутился
Так, что черты мог рассмотреть их лиц,
От жалости слезами я залился,

58. Все в мантиях из грубых власяниц;
Все, прислонясь к утесу вековому,[477]
Там каждый на плечо склонялся ниц.[478]

61. К соседу, так слепцы, терпя истому,
На паперти стоят в прощенья дни,
Склоняя головы один к другому,[479] —

64. Так, что уже их образы одни,
Не только что мольбы их, в грусть приводят:
Столь жалостный имеют вид они!

67. И как слепцы и днем лишь мрак находят,[480]
Так и к теням, о коих слово тут,
Лучи с небес с усладой не доходят.

70. Был проволокой край их век проткнут
И так зашит, как делается это
С злым ястребом, чтоб не был слишком лют.[481]

73. Я б оскорбил их, если б без привета
Прошел и, сам незрим, на них глядел, —
И вот взглянул на мужа я совета.[482]

76. Он мысль мою без слов уразумел[483]
И рек, не выждав моего вопроса:
– Спроси, но кратко; будь в сужденьях зрел.[484]

79. Виргилий стал с той стороны утеса,
Где вниз упасть нетрудно, так как там
Ничем карниз не огражден с откоса.[485]

82. С другой руки от нас являлся нам
Хор скорбных душ, чьи слезы, прорываясь
Сквозь страшный шов, лились по их щекам.

85. – О род! – я начал, к теням обращаясь,
О род, достойный видеть Высший Свет,[486]
К нему ж паришь всем помыслом, здесь каясь!

88. Да снимет с вас греховной пени след
Скорей Господь, чтоб чистый ток, как младость,
Смыл с вашей совести грех прежних лет.[487]

91. Скажите мне (и было б то мне в сладость!),
Кому удел здесь из латинян дан?[488]
Я б, может быть, ему и сам был в радость.[489]

94. – Здесь Истинного Града лишь граждан[490]
Ты видишь, брат мой. Но ты хочешь встретить
Здесь странника из италийских стран?

97. Так на вопрос спешил мне дух ответить,
Вдали от места бывший, где стоял
Я сам; к толпе приблизясь, мог заметить

100. Я, что один меня средь прочих ждал;
Но спросят: как узнал я? По обычью
Слепцов – отвечу – лик он приподнял.[491]

103. – О дух, парящий к Божьему величью!
Коль ты, – я вопросил, – ответил мне,
То отзовись по месту иль отличью.

106. И тень: – Я, Сьенка, плачу о вине[492]
Моей злой жизни и, поникнув выей,
Молюсь к Нему, да снидет к нам вполне.

109. Я не была Софией, хоть Сапией[493]
И названа, и радость зреть других
В беде всегда была моей стихией.

112. И чтоб за ложь не счел ты слов таких,
Сам рассуди: жила я там умно ли?
Уж близилась я к склону дней моих,[494]

115. Когда мои сограждане у Колли
Сошлись с врагом; молила я Творца
Пусть по своей Он все содеет воле.[495]

118. Разбиты в пух, бежали от лица
Врагов сиенцы, видя ж строй их шаткий,
Я ощутила радость без конца;

120. И, дерзкий лик возвысив в злобе сладкой.[496]
Вскричала к Богу: – Не боюсь Тебя!
Как сделал дрозд при оттепели краткой.

123. В конце же дней, мольбы усугубя,[497]
Я примирилась с Богом; но вины той
Раскаяньем не смыла-б я с себя,

127. Когда б меня не вспомнил знаменитый
Пьер Петтиньян в святых мольбах, спеша
Из жалости ко мне с своей защитой.

130. Но кто же ты, чья добрая душа
Скорбит о нас? чьи очи, как мне мнится,
Не заперты? кто говорит, дыша?

133. И я: – Здесь и моим очам затмиться
Удел, но ненадолго; сознаюсь,
Не любо им завистливо коситься.[498]

136. Зато душой я более страшусь
Подпасть под казнь толпы нижележащей.
И казни той на мне уж виснет груз.

139. И мне она: – Кто ж был руководящий
Тобой средь нас, коль мнишь попасть домой?
И я: – Мой спутник молча здесь стоящий.

142. Живой – пришел я к вам. Итак, не скрой,
Дух избранный! ты хочешь ли, чтоб встретил
В том мире тех я, кто любим тобой?

145. – Что слышу я, так дивно, – дух ответил,
Что познаю, как Богом ты любим;
Да будет же твой путь счастлив и светел!

148. И я молю всем для тебя святым,
Восстанови, когда пойдешь Тосканой,
Там честь мою сородичам моим.[499]

151. Там есть народ тщеславный, обуянный[500]
Пустой надеждой: только Теламон[501]
Обманет всех, как поиски Дианы;[502]

154. Всего ж сильней потерпит флот урон.[503]

Песнь четырнадцатая

Второй круг. – Завистливые. – Гвидо дель Дука. – Риньери ди'Кальболи. – Примеры наказания зависти.
1. – Кто это там обходит гору, прежде
Чем смерть дала ему полет, и сам
То открывает, то смыкает вежды?
[504]

4. – Не знаю, кто; но знаю: два их там;
Спроси его – к нему ты недалече —
И вежлив будь, чтоб он ответил нам.

7. Так две души, склоня друг к другу плечи,
Вели направо слово обо мне;[505]
Потом лицо приподняли для речи.[506]

10. И тень одна: – О дух, что в пелене[507]
Еще телесной мчишься к небу! буди
К ним милостив и нас утешь вполне,

13. Сказав: кто ты? из стран каких? Все люди,
Познав, как благ к тебе Всевышний Бог,
Дивятся здесь о небывалом чуде.

16. И я: – Среди Тосканы есть поток,
Что в Фальтероне зачался и, смело
Сто миль промчась, в бегу не изнемог.[508]

19. Оттуда к вам несу я это тело;
Мое ж вам имя открывать – к чему?
Оно еще не слишком прогремело.[509]

22. – Коль речь твою я правильно пойму,
Ты говоришь об Арно здесь прекрасном.
Так первый дух ответил, и ему

25. Сказал другой: – Что ж в слове том неясном
Скрыл имя он красы всех прочих рек.
Как бы сказав о чем-нибудь ужасном?

28. И дух, который спрошен был, изрек:
– Зачем, – не знаю; но, по правде, стоит.
Чтоб имя то изгладилось навек.

31. С верховья вод, где столько речек роет
Грудь гор, от коих отделен Пелор,
Что вряд ли где вода так землю моет,[510]

34. Вплоть до тех мест, где вод могучий сбор
Вновь отдает взятое небом с моря,
Чтоб тем питать потоки нив и гор,

37. Все от добра бегут, страну дозоря,
Как от змеи; – таков ли грунт страны,
Иль свычай злой влечет там к злу для горя,[511] —

40. Но только так в душе искажены[512]
Все жители той бедственной юдоли,[513]
Что, кажется, Цирцеей вскормлены.[514]

43. Меж грязных стад свиных, достойных боле[515]
Жрать желуди, чем пищу есть людей,
Тот бедный ток сперва бежит по воле.[516]

46. Потом встречает, становясь сильней,
Не столько сильных, сколько злобных, шавок,[517]
И мчится прочь с презреньем с их полей.[518] —

49. Спадая вниз и ширясь от прибавок
Побочных рек, к Волкам уж он течет,[519]
В злосчастный ров, и проклятой вдобавок.[520]

52. Стремя потом в пучины массу вод,[521]
Находят Лис, так преданных обману,[522]
Что их никто во лжи не превзойдет.[523]

55. Пусть внемлет он, я клясть не перестану.[524]
Да и ему ж то лучше, коль потом
Моих речей он вспомнят правду рьяну.

58. Вот, вижу я, твой внук идет ловцом[525]
На тех Волков, и там, где льется масса
Воды свирепой, им задаст разгром.[526]

61. Живых, он их продаст, как груды мяса,
Как старый скот, зарежет всех на вес,[527]
Лишит их жизни, чести сам лишася,[528]

64. Обрызган кровью, бросит страшный лес,[529]
И бросит уж таким, что и чрез годы
Лес все былых не соберет древес,[530]

67. Как от предвестья будущей невзгоды
Смущается лицо того, кто внял,
Откуда грянут вскоре непогоды,

70. Так видел я, что, вдруг смутившись, стал
Печален дух, услышавший то слово,[531]
Когда на свой он счет рассказ принял.[532]

73. Мне речь того и грустный вид другого
Внушили мысль: кто эти духа два?
И я с мольбой к ним обратился снова.

76. Тогда тот дух, что говорил сперва,
Так начал вновь: – Твои мольбы – прилука
Мне щедрым быть, как скуп ты на слова.[533]

79. Твой к нам приход столь верная порука
В любви к тебе небес, что буду ль скуп
Я на слова? Так знай: Я Гвид дель Дука.[534]

82. От зависти так сердцем я огруб.
Что если радость делали другому,
Я весь бледнел и зеленел, как труп.

85. Что сеял я, – такую жну солому![535]
О род людской! зачем так любишь то,
В чем есть запрет сообществу чужому?[536]

88. Сей дух – Риньер, честь Кальболи! Слито
В нем все, чем славен этот дом: удела
С ним равного там не стяжал никто.[537]

91. Но кровь его ль там ныне оскудела —
От Рено к взморью и от гор до По[538] —
Всем тем, что нужно для забав и дела?[539]

94. Нет, в тех пределах так все заросло[540]
Зловредным терном, что уж благочинья[541]
Там поздно ждать, где так окрепло зло.

97. Где добрый Лиций? Гвидо ди-Карпинья?
Арриг Манарди? Пьер ди-Траверсар?[542]
О, Романьолы, выродки бесчинья![543]

100. Болонья даст ли вновь нам Фаббро в Дар?
Вновь явится ль в Фаэнце новобранец,
Как Бернардин, пахавший в поле пар?[544]

103. О! не дивись, что плачу я, Тосканец!
Я вспоминаю Гвидо Прата, с кем
Жил Уголино д'Аццо, чужестранец,

106. И славного Тяньезо с домом всем,
Род Анастаджи с родом Траверсара
(Фамилии, что вымерли совсем).[545] —

109. Дам, рыцарей, дела их, полны жара,
Вселявшие любезность и любовь[546]
Там, где теперь в сердцах вражда и свара.[547]

112. О Бреттинор! зачем в стране ты вновь,
Когда твой род, чтоб не погибнуть в сетях,
Со многими бежал, спасая кровь?[548]

115. Ты прав, Баньякаваль, что вымер в детях!
Но худо, Кастрокар, a хуже ты
Живешь, о Коньо, множа графов этих![549]

118. Вы, коль падет ваш Дьявол с высоты, —
Воспрянете, Пагани! но исправить
Уж вам нельзя всей вашей черноты.[550]

121. О Уголин де'Фантоли! Прославить
Ты должен Бога, что не ждешь детей,
Чтоб честь твою развратом обесславить.

124. Иди ж, Тосканец! Слезы лить скорей[551]
Пристойно мне, чем длить свое томленье:
Так давит грудь мне горе тех речей![552]

127. Хор добрых душ, услышал, без сомненья,
Шаги мои и, молча, подтвердил,
Что верное мы взяли направленье.[553]

130. Когда ж с вождем один я проходил, —
Как гром, когда тверд, молния осветит,
Навстречу нам вдруг глас проговорил:

133. – Всяк умертвит меня, кто в мире встретит![554]
И вдаль ушел, как гром в ущельях скал,
Когда ему гул эха с гор ответит.

136. Едва ушам он нашим отдых дал,
Как новый глас, как бы с вершины Тавра
За громом гром, загрохотав, сказал:

139. Я в камень превращенная Аглавра![555]
И шаг назад я сделал, устрашен,[556]
Чтоб стать под сень Виргилиева лавра.

142. Уж воздух вновь затих со всех сторон,
И вождь: – Узда то вашему порыву,[557]
Чтоб из границ не порывался вон.

145. Но вы, хватая адскую наживу,[558]
– Приманкой той враг древний манит вас. —
Не внемлете узде той, по призыву

148. Вас призывает небо и, кружась,
Бессмертные красы свои вам кажет;[559]
Но в землю устремили вы ваш глаз,[560]

151. Доколе вас Всевидец не накажет.

Песнь пятнадцатая

Второй круг. – Завистливые. – Ангел братолюбия. – Подъем на третий уступ. – Третий круг. – Гневливые. – Примеры кротости в видениях.
1. Как много в небе между часом третьим
И дня началом видно сферы той,
Что век кружит, подобно резвым детям,

4. Пути так много в тверди голубой
Светилу дня пройти осталось к ночи;
Был вечер там, здесь полночь предо мной.
[561]

7. Лучи в лицо нам ударяли косо;[562]
Мы направлялись прямо на закат.
Прошедши путь немалый от откоса.[563]

10. Почуяв, что сильней лицо томят
Сиянья мне, чем прежде, я вопроса[564]
Не разрешил, неведомым объят,

13. И руки поднял я броней к вершине,
Сложивши их в защиту пред челом,
Чтоб лишний блеск ослабить в их твердыне.

16. Как от воды иль зеркала скачком
Луч прядает в противном направленье,
Вверх восходя под самым тем углом,

19. Под коим пал, и в том же отдаленье
От линии, куда идет отвес
(Как учит нас в науке наблюденье),[565]

22. Так поражен я был лучом с небес,
Здесь преломившимся, как мне казалось,
И отклонил я тотчас взор очес.

25. – Отец мой милый! Что такое сталось,
Что защитить очей не в силах я?[566]
Так я спросил: – Не солнце ль приближалось?

28. И он: – Не диво, что небес семья
Твое слепит еще столь сильно зренье:[567]
Посол грядет позвать нас в те края.[568]

31. Уж близок час, узришь сии виденья
Не с тягостью, но с чувством огневым,
Сколь сил тебе дано от Провиденья.[569]

34. Тут стали мы пред Ангелом святым,
И кротко рек он: – Шествуйте в обитель
По ступеням уж менее крутым.

37. Со мной взбираться стал по ним учитель,
И «Beati miseri Cordes» хор
Воспел в тылу и «слава, победитель!»[570]

40. Мы оба шли одни по высям гор,
И я, и вождь, и пользу я задумал
Извлечь себе, вступя с ним в разговор.

43. И думал я: спрошу его, к чему, мол,
Романский дух упомянул: запрет
Сообществу? И я спросил, что думал.[571]

46. И он на то: – Познав, в чем высший вред
Его греха, он этим нас желает[572]
Предостеречь от горших слез и бед.

49. Пока в вас душу только то прельщает,[573]
Что обществом дробится вновь и вновь, —
Как мех, в вас зависть вздохи вызывает.[574]

52. Но если б к миру высшему любовь[575]
Всегда горе влекла желанье ваше, —
Вам этот страх не мог бы портить кровь,

55. И чем вас больше там зовущих «наше»,
Тем больше каждому дается благ,
И тем сильней горит любовь в той чаше.[576]

58. – Во мне мой глад не только не иссяк,
Но стал, – я рек, – сильней, чем был дотоле,
И ум объял сомненья больший мрак.

61. Как может быть, что благо, чем в нем боле
Владетелей, сильней их богатит,
Чем если бы далось немногим в доли?

64. И он: – За то, что лишь земное зрит
Рассудок твой, извлек ты мысль незрелу,
Что будто здесь свет правды мраком скрыт.[577]

67. Но Благо то, – Ему же нет пределу,[578]
Ни имени, – к любви так точно льнет,
Как солнца луч к светящемуся телу.[579]

70. В ком больший жар, тот больше обретет,
Так что чем шире в ком любовь, – в заслугу
Над тем сильней и светлый луч растет.[580]

73. Чем больше душ к тому стремятся кругу,[581]
Тем боле там любви, и тем сильней
Льют жар любви, как зеркала друг другу.[582]

76. Но коль твой глад не стих с моих речей, —
Жди Беатриче, и в небесном взоре
У ней прочтешь ответ на все полней.[583]

79. Заботься же, чтоб зажили здесь вскоре,
Как эти две, все прочие пять ран,
Что закрываются чрез скорбь и горе.[584]

82. Сказать желая: – Ты во мне туман
Рассеял… – смолк я, видя в то мгновенье.
Что мы вошли в круг новый чудных стран.[585]

85. И, мнилось, там я в некоем виденье[586]
Восхищен был экстазом, как певец.
И вижу храм и в нем людей стеченье.

88. И входит в храм Жена и, как венец
Всех матерей, вещает кротко: – Чадо!
Что сделал с нами Ты? Вот Твой отец

91. И я с великой скорбию средь града
Тебя искали. – И лишь смолкнул глас,[587]
Как все, что зрел я, скрылось вмиг от взгляда.

94. Потом я зрел другую, что из глаз
Струила дождь, какой родит досада
За оскорбленную гордыню в нас.

97. И говорит: – Коль ты владыка града,
За имя чье шел спор между богов,[588]
Отколь блеснула всех наук отрада,

100. О Пизистрат! пролей злодея кровь,
Кто смел обнять дочь нашу без боязни!
И, мнилось, он, весь кротость и любовь,

103. Ей отвечал, исполненный приязни:
– Что-ж делать с тем, кто нам желает зла,
Коль тех, кто любит нас, подвергнем казни?[589]

106. Потом толпу я видел без числа,
Что каменьем Стефана побивала,
Крича: «мучь, мучь!» исполненная зла.

109. И юноша, над кем уж смерть летала,
К земле поник и устремил врата[590]
Очей своих в глубь райского портала.

112. И к Богу сил мольба им пролита,
Да не осудит Он его тиранов,[591]
С таким лицом, что скорбь в нас отперта.

115. Когда мой дух вернулся из туманов
В действительность, к предметам в мире сем,
Я понял смысл нелживых тех обманов.[592]

118. Мой вождь, кому я мог казаться тем,
На ком сейчас вериги сна разбили,
Рек: – Что с тобой? ты ослабел совсем?

121. И вот идешь уж боле, чем полмили.
Закрыв глава и с путами у ног,
Как бы вино иль сон тебя томили.

124. – Отец ты мой! Когда-б ты внять мне мог,
Я б рассказал, – сказал я, – ту причину,
По коей я в ходьбе так изнемог.

127. И он: – Носи ты не одну личину,
А сто личин, ты б от меня не скрыл
Из дум твоих малейших ни едину.

130. Ты зрел затем виденья, чтоб не мнил
Не допустить тех мирных волн до груди,
Что льются к нам из тока вечных сил.[593]

133. И не спросил я: – что с тобой? – как люди,
Чей глаз не в силах в спящем отгадать
Хранится ль жизнь еще в своем сосуде;

136. Но я спросил, чтоб мощь тебе придать,
Как делают с ленивым, побуждая,
Его скорей дремоту разогнать.[594]

139. Мы шли в вечернем сумраке, вперяя,
Насколько можно, взоры в даль и в высь,[595]
Где поздний луч еще сверкал, пылая.

142. И клубы дыма издали неслись
Навстречу нам, темнее ночи мглистой,
И негде было от него спастись![596]

145. Наш взор затмив, он отнял воздух чистый.

Песнь шестнадцатая

Третий круг. – Гневливые. – Марко Ломбардо. – Свобода воли. – Порча мира. – Куррадо да Палаццо, Герардо да Каммино и Гвидо да Кастелло. – Гайя.
1. Тьма адская, мрак ночи непроглядный,
Лишенный звезд, где мглою облаков
Покрылся весь свод неба безотрадный, —

4. Не столь густой кладут для глаз покров,
Как этот дым, куда я путь направил,
И смрад его был до того суров,

7. Что вмиг глаза сомкнуть меня заставил.
Но мудрый вождь, заступник мой во всем,
[597]
Приблизился и мне плечо подставил.[598]

10. И, как слепой идет за вожаком,
Боясь с дороги сбиться иль наткнуться
На что-нибудь и боль терпеть потом, —

13. Я шел, страшась в том смраде задохнуться
И слушая, как вождь мне повторял:
– Старайся от меня не отшатнуться.

16. Я слышал хор, где каждый глас взывал
С молитвою о мире к милосердью,
Чтоб все грехи с них Агнец Божий снял.

19. Лишь «Agnus Dei» все под дымной твердью[599]
Там пели в голос; был один у всех
Напев, одно согласье, по усердью.[600]

22. – Не душ ли глас я слышу в хорах тех?
Так я; и вождь: – Ты верно понимаешь:
Гневливости с себя смывают грех.

25. – Но кто-ж ты сам, кто дым наш рассекаешь,
Так говоря про нас, как будто ты
Свой год еще по месяцам считаешь?[601]

28. Так речь лилась ко мне из темноты,
При чем поэт: – Ответствуй и разведай:
Отсюда ли подъем на высоты.

31. И я: – О дух, кто, над грехом победой
Очистясь, мнишь предстать к Творцу в красе!
Чтоб выслушать о диве, мне последуй.[602]

34. – Последую, насколько можно мне, —
Ответил тот, – и пусть мы дымом скрыты:
Нам чуткий слух заменит взор вполне.

37. И начал я: – В те пелены повитый,
Что смерть одна лишь разовьет, сюда
Я прихожу, пройдя все адски скиты.

40. И коль Господь, ко мне благий всегда,
Свой двор святой узреть подал мне силы
Необычайным способом, – тогда[603]

43. И ты не скрой, кто был ты до могилы?
Скажи: иду ль я прямо в те края?
И речь твоя да даст в пути нам крылы.[604]

46. – Я был ломбардец; Марком звался я;[605]
Знавал я свет, был чести чтитель строгий.
Хоть ныне лук не гнут уж для нее.[606]

49. Чтоб вверх взойти, ты на прямой дороге.[607]
Ответив так, прибавил он: – Прошу,
Молись об нас, как будешь в том чертоге.[608]

52. И я: – Клянуся честью, что свершу
Мольбу твою. Но душу мне расстроил[609]
Сомнений дух, и чем их разрешу?

55. Сперва простое, ты теперь удвоил[610]
Во мне сомненье, подтверждая то,
Что там слыхал я, тем, что здесь усвоил.

58. Сказал ты правду, что теперь никто
Не чтит добра, что в мире нет помину
О доблестях, затоптанных в ничто.

61. Но укажи, прошу, тому причину:
На небе ли искать ее должно?[611]
Иль на земле, и пусть я ложь низрину.

64. Глубокий вздох, сведенный скорбью в «О!»
Он испустил, и: – Врат! – сказал в волненье: —
Слеп, слеп твой мир, a в мире ты давно![612]

67. Вы, в нем живущие, во всем веленье
Лишь Неба видите, как бы всему
Необходимость лишь дает теченье.[613]

70. Будь это так, то вам бы дан к чему
Свободный выбор? Был ли-б суд правдивым,
Венчая добрых, злых ввергая в тьму?[614]

73. С Небес почин лишь вашим дан порывам, —
Не всем, – но если бы и так, что ж в том?
Есть свет, чтоб меж прямым избрать иль лживым.

76. В вас воля есть; коль с Небом бой с трудом
Впервые выдержит, то не легко ли
Вскормленной победить ей уж во всем?

79. Склоняться к большей силе в вашей воле,[615]
Или к природе лучшей; но, создав[616]
В вас смысл, Они уж не блюдут вас боле.[617]

82. Так, если путь, где мир идет, не прав, —
Причина в вас, в себе ее ищите,
И я тебе сей разъясню устав.

85. Из рук Того, Кем, прежде чем ей быти,
Лелеется, как резвое дитя,[618] —
Беспечная в Его святой защите,[619]

88. Душа исходит и, в сей мир влетя[620]
Невинная, без знаний, но вся радость,[621]
К тому, что ей приятно, льнет шутя.[622]

91. Ничтожных благ сперва вкусивши сладость,[623]
Гонясь за ней, теряет путь тогда,[624]
Пока узда иль вождь не сдержит младость.[625]

94. На то закона и нужна узда,
Необходима и царя защита,
Чтоб башню Правды Града знать всегда.[626]

97. Закон? Но кто хранит его открыто![627]
Никто! Затем что жвачку Пастырь ваш
Хоть и жует, но не двоит копыта;[628]

100. Чрез то народ, приметя, что сам страж
Бьет лишь на то, к чему и сам он падок, —
Ест тот же корм и сам идет туда ж.[629]

103. Теперь пойми, что, если в беспорядок
Пришел весь мир, вина – в дурном вожде,
A не в природе, введшей вас в упадок.[630]

106. Так Рим, державший целый мир в узде,
Имел два солнца, чтоб светили двое
В путях: мирских и божеских, – везде.[631]

109. Теперь одним погашено другое,
Меч слит с жезлом и, два в одних руках,
Естественно, ведут лишь на дурное.

112. Слиясь, один убил к другому страх.[632]
Коль мне не веришь, – посмотри на семя:
По семени познаешь злак в полях.[633]

115. Где льется По с Адижем, – в прежне время[634]
Повсюду честь встречали на пути,
Пока в раздор не ввел там Фридрих племя.[635]

118. Теперь же может целый край пройти
Тот, кто стыдится к добрым в их отчизне
Не только речь начать, но подойти.[636]

121. Три старца там остались – к укоризне
Новейших дней, и, древних арьергард,
Ждут, скоро ль Бог возьмет их к лучшей жизни,

124. Куррадо да Палаццо, и Герард,
И Гвидо да Кастелдь, тот, чье хранимо[637]
У франков прозвище: простой Ломбард.[638]

127. Всем объяви теперь, что церковь Рима,[639]
Две власти разные в себе смешав,
Упала в грязь, a с ней – и диадема.[640]

130. – О Марко мой! – воскликнул я, – ты прав!
И понял я теперь, зачем от веку[641]
Род Левия лишен в наследье прав.

133. Кто ж тот Герард, кому, как человеку
Былых времен, дано служить судьбой
Живым укором варварскому веку?

136. – Обман ли то, иль шутка надо мной! —
Вскричал он, – как, тосканцу я внимаю,
A он не знает: Герард кто такой?[642]

139. Под именем другим его не знаю;
Скажу лишь то, что Гайя дочь ему.[643]
Бог с вами! дальше вас не провожаю.

142. Уже заря, сверкая там в дыму,
Белеется, и Ангел показался,
A я не смею подойти к нему.[644]

145. Так он сказал и слушать отказался.

Песнь семнадцатая

Третий круг. – Гневливые. – Выход из дыма. – Примеры свирепого гнева в видениях. – Ангел мира. – Подъем в четвертый круг, – Ночь. – Любовь как корень всех добродетелей и всех пороков.
1. Читатель, если в Альпах в облак тонкий
Когда-нибудь вступал ты и сквозь пар
Смотрел, как крот глядит чрез перепонки,
[645] —

4. То помнишь ли, как тускло солнца шар
Во влажные вступает испаренья,
Когда их в небе разрежает жар?

7. И даст тебе полет воображенья
Представить то, как солнце в этот раз
Явилось мне в минуту захожденья.

10. Так, по стопам учителя стремясь,
Я шел из облака, облит лучами,
Которых блеск уж под горой угас.[646]

13. Фантазия! ты с внешними вещами[647]
Так рознишь нас, что уж не слышим мы,
Хоть тысяча-б гремела труб пред нами.[648]

16. Кто ж шлет тебя, коль чувства в нас немы?
Шлет свет тебя! Он сходит сам, иль сила[649]
Небесная нам льет его в умы.

19. Злодейство той, кто вид свой изменила,[650]
Став птицею, привыкшей распевать,
Фантазия! ты мне теперь явила.[651]

22. И здесь мой дух замкнулся так опять
В самом себе, что ничего из мира,
Из внешнего, не мог уж воспринять.

25. Затем в мечты ниспал, как дождь с эфира,
Свиреп и дик, тот гордый изувер,
Кто на кресте был распят после пира.

28. Вокруг него: великий Ассуер,
Эефирь царица, Мардохей, друг блага,
В делах и в слове честности пример.[652]

31. Едва сама собой исчезла сага,[653]
Как дождевой пузырь, как скоро в нем
Создавшая его иссякнет влага, —

34. Лик девушки в видении моем
Предстал в слезах, с словами: – О родная!
Почто ничем во гневе ты своем[654]

37. Решилась стать, Лавинию спасая?
Убив себя, теряешь дочь, и вот
Я с матерью теряю вольность края.[655]

40. Как греза рушится, когда падет
Внезапный свет в закрытые нам очи,
Дрожа в обломках, прежде чем умрет[656] —

43. Так этот призрак канул в сумрак ночи,
Лишь только свет лицо мне озарил[657]
Сильней того, что вынесть в нашей мочи.

46. Я взор обвел, чтоб видеть, где я был;
Вдруг чей-то глас, сказав: – Здесь всходят в гору![658] —
От всех иных предметов отвратил

49. Мне мысль, и так хотелось мне в ту пору[659]
Узреть того, кто так вещает с гор,
Что я предстать в его не медлил взору.

52. Но, словно солнце, что, слепя нам взор,
В избытке света образ свой скрывает, —
Он поразил глаза мои в упор.[660]

55. – Божественный то дух! Он предлагает
Без наших просьб длань помощи тебе,[661]
И сам себя во свет свой облекает;[662]

58. Он нам дает, как каждый сам себе,[663]
Затем что всяк, кто просьбы ждет от брата,
Готов злорадно отказать в мольбе.[664]

61. Спешим на зов! Коль не минуем ската
И не войдем, покамест длятся день,
Придется ожидать нам дня возврата.[665]

64. Так вождь сказал, и я за ним, как тень,
Направил шаг в обитель благодати,[666]
И лишь вошел на первую ступень,

67. Как за собой услышал глас: «Beati[667]
Pacifici», и ветр, как бы от крыл,[668]
Пахнул в меня, чтоб снять с лица печати.

70. Так высоко над нами уж светил
Последний луч, за коим ночь приходит,
Что там и сям сверкнул уж блеск светил.[669]

73. О силы! Что ж вас в немощь ночь приводит?
В душе сказал я, чуя, как тяжел
Истомы гнет, что на меня нисходит.[670]

76. Мы были там, где дальше уж не вел
Ход лестницы, и скрылись мы под кровом
Горы, как челн, который в порт вошел.

79. И чтоб узнать, что в этом круге новом, —
На миг свой слух напряг я у межи;[671]
Потом к вождю так обратился с словом:

82. – Отец мой добрый, что за грех, скажи,
Здесь очищается в скалистом гроте?[672]
Ты шаг сдержал, но слова не держи.

85. – Любовь к добру, ослабшую в полете,[673]
Он провещал, – вновь проявляют тут;
Отсталое весло тут вновь в работе.[674]

88. Но, чтоб понять тебе был легче труд, —
В час отдыха впери в меня мышленье;
Слова мои плод добрый принесут.

91. Ты знаешь, сын, не может быть творенье,[675]
Ни сам Творец творенья без любви[676]
Природной иль духовной ни мгновенье.[677]

94. В природе нет ошибки; но, увы![678]
Другая впасть в ошибку может – целью,[679]
Избытком сил иль слабостью в крови.

97. Быв предана небесных благ веселью
И благ земных ища не без конца,
Она греху не станет колыбелью.[680]

100. Но к злу склоняясь иль стремя сердца
Ко благу больше иль слабей, чем надо,[681] —
Тварь восстает тем самым на Творца.

103. Любовь – отсюда сам поймешь ты, чадо, —
Дает посев делам, как полным благ,
Так полным зла, за них же казнь – награда.[682]

106. А как любовь к самим себе никак
Не может выгоды своей не видеть,
То нет существ, кто-б сам себе был враг.[683]

109. И как нельзя представить, ни предвидеть,
Чтоб кто вне Бога сам собой быть мог,
То нет причин и Бога ненавидеть,[684]

112. Итак осталась (коль мой вывод строг)[685]
Любовь одна – любовь творить зло ближним,
И в теле вашем ей тройной исток.[686]

115. Одни мечтают, взявши верх над ближним,
Чрез то возвыситься, и вот – спешат
С ступеней верхних свергнуть брата к нижним.[687]

118. Другие славу, почесть, силу мнят
В себе утратить с повышеньем брата,
И потому, злорадствуя, скорбят.[688]

121. А в третьих – злобой так душа объята
От тяжкой им обиды, что грозу
Отмщенья мнят излить на супостата.[689]

124. Грех тройственной любви сей здесь внизу
Казнится. Но внимай, как ложной жаждой
Любовь другая вас стремит ко злу.[690]

127. Добро, хоть смутно, понимает каждый;[691]
Всяк ищет в нем утех душе и мнит
Достичь его, чтоб мир найти однажды.[692]

130. Всех тех, кого любовь не слишком мчит
Познать добро, снискать его со страстью,
Тех, с покаяньем, сей карниз казнит.[693]

133. Добро иное вам дает напасти,[694]
Нет блага в нем, – того, что всех важней —
Где плод и корень истинное счастье.[695]

136. Любовь, стремящая к нему людей,
Казнится в трех кругах вверху над нами,
И состоит из трех она частей,[696]

139. Но из каких – то мы увидим сами.[697]

Песнь восемнадцатая

Четвертый круг: грех уныния. – Любовь и свобода воли. – Примеры редкой деятельности. – Аббат из Сан-Зено. – Скалиджьери. – Примеры пагубного греха уныния. – Сон Данте.
1. С своей беседой тут остановился
Мудрейший муж, с вниманьем взор вперя
[698]
В мое лицо, вполне ль я убедился.

4. И я, уж новой жаждою горя,
Наружно молчаливый, думал: – Может,
Вождя я утомлю, с ним говоря.[699]

7. Но он, познав, что душу мне тревожит
Мысль робкая, как истинный отец,
Заговорил, да смелость в дух мой вложит.

10. И начал я: – Так свет твой, о мудрец,
Живит мой ум, что тайный и глубокий[700]
Смысл слов твоих мне ясен наконец.

13. Но объясни: где той любви истоки,
К которой сводишь, добрый отче, ты
Все добродетели и все пороки?»

16. – Впери ж в меня все мысли и мечты, —
Он отвечал, – чтоб стал тебе понятным
Обман вождей среди их слепоты.[701]

19. Дух, созданный к любви вполне податным,
Подвижен всем, что нравится ему,
Быв вызван к акту чем-нибудь приятным.[702]

22. Все сущее является уму
Лишь в образах; ум образ духу кажет
И преклоняет самый дух к нему;[703]

25. Когда же в духе образ тот заляжет,
То склонность та и есть любовь, и в ней
Приятное природу снова вяжет.[704]

28. И как огонь, по сущности своей,
Восходит вверх, родясь туда стремиться,
Где более он длится средь огней,[705] —

31. Так пленный дух желанием томится
(Духовным актом) и не знает сна,
Покуда в нем желанье не свершится.[706]

34. Теперь пойми, как истина темна
Для мыслящих (о! как их довод шаток!)
Что в вас любовь не может быть грешна.[707]

37. Хоть, может быть, как суть, любви зачаток
Хорош всегда; но если воск хорош,
То не всегда хорош и отпечаток.[708]

40. – Насколько свет ты мне в рассудок льешь, —
Я отвечал, – любовь я понял ясно;
Но к скольким вновь сомненьям ты ведешь?

43. Коль в нас любовь вступает самовластно
Извне, идти ж душе лишь сим путем,
То в выборе пути душа ль причастна?[709]

46. И он: – Скажу, насколько лишь умом
Мы видим здесь; но как то дело веры,
То Беатриче допроси о том.[710]

49. Субстанциальны формы вне их сферы
Вещественной, и те, что с ней слиты,[711]
Наделены все силой разной меры.[712] [713]

52. Но силы те без действия мертвы
И познаются лишь из их явлений
Как в древе жизнь – из зелени листвы,

55. Откуда же идет ряд постижений
Идей первичных, скрыто то во мгле,[714]
Как и порыв всех первых похотений.

58. Они в вас скрыты, как инстинкт в пчеле
Готовить мед, и первая та доля
Не подлежит ни славе, ни хуле.

61. А так как всякая другая воля
Стремится к ней, то сила вам дана
Давать совет, храня границы поля.[715]

64. Вот тот принцип, по коему должна
Любовь к добру, иль злу, смотря, какую
Вы избрали, вас награждать сполна.[716]

67. Мыслители, вникая в жизнь земную,
Свободы той познав вам данный дар,
Создали миру Этику святую.[717]

70. Допустим же, что всякой страсти жар
Необходимостью в вас пламенеет,
Все ж сила в вас тушить ее пожар.

73. В свободе воли Биче разумеет[718]



notes

Примечания

1

2

   Чистилище (purgatorium, il purgatorio), по учению католической церкви, помещается также в преисподней, составляя собственно лишь одно из отделений ада, который учители этой церкви (Petr. Lombard. l. IV, dist. 45 A.; Thoma Aquin. Sum. theolog. P. III, qu. 69, art. 1) делили на две главные части: 1) на ад в собственном смысле, где помещены демоны и грешники, и 2) другие отделы преисподней, a именно – а) чистилище, непосредственно примыкающее к аду; b) лимб младенцев (limbus infantimi), где находятся души младенцев, умерших без крещения (Thom. Aquin. Ib. qu. 69, art. 6), и c) лимб праотцов (limbus patrum), местопребывание благочестивых мужей Ветхого Завета, куда нисходил Христос для их освобождения (Данте, Ада IV, 31–63; Thom. Aquin. 1 e, art. 4. Elucidar с. 64). В отношении этих двух последних отделов Данте во всем согласуется с топографией средневековых схоластиков; в отношении же чистилища, т. е. места, где очищаются души, чтобы впоследствии вознестись на небо, он уклоняется от отцов церкви, создав совершенно новый образ чистилища, – более поэтический, более ясный, светлый и, так сказать, более радостный. Дантовское чистилище помещается на противоположном нашему полушарии, на острове, окруженном Великим океаном, покрывающим, по тогдашним понятиям, все южное полушарие (Ада XXXIV, 112–114, 116–118, 122–123). На этом острове, лежащем под одним меридианом (в антиподе) с Иерусалимом, считавшимся в то время за средоточие (пуп) земли, подымается высочайшая гора в виде усеченного на вершине конуса. Вокруг горы идут концентрично в виде террас семь уступов или кругов (называемых поэтом также карнизами – cornici), на которых очищаются кающиеся души. Все эти террасы соединены между собою высеченными в скалах – более или менее трудными для подъема – лестницами или горными тропинками, ведущими, в конце концов, на самую вершину горы, на которой посреди восхитительной равнины расположен земной рай. На семи уступах горы очищаются души в следующих семи смертных грехах: гордости, зависти, гневе, унынии (accidia), сребролюбии или скупости и расточительности, чревоугодии и блуде, или сладострастии. Но кроме того все чистилище распадается еще на три следующие отдела: 1) на преддверие чистилища (antipurgatorium), где помещаются души нерадивых (neghittosi), покаявшихся в последние минуты жизни; эти души должны пробыть здесь известное время, прежде чем будут допущены к очищению; 2) настоящее чистилище, разделенное, по числу семи смертных грехов, на семь сказанных кругов, и, наконец, 3) земной рай, на вершине горы, составляющий как бы переходную ступень к небесному блаженству. Первое отделение сообщается со вторым вратами чистилища, охраняемыми ангелом-привратником, перед которым каждый вступающий исповедует грехи свои. Кроме того каждый из семи кругов имеет своего ангела-хранителя. Первый отдел, antipurgatorium, описывается от I песни до X, второй – от X до XXVIII, третий – от XXVIII и до конца Чистилища.

3

4

5

6

7

8

9

   Планета Венера (Lo bel pianeta che ad amar conforta). Данте в своем Convivio отдает девять небесных сфер руководству девяти ангельских хоров, при чем третий круг, сферу Венеры, поручает Престолам, которые, будучи образованы по любви Св. Духа (naturati del amore dello Spirito Santo), оказывают и действие, соответствующее этой природе своей, именно вызывают движение этого неба, исполненное любви, отчего форма (сущность, природа этого неба) получает мощный жар, которым души на земле воспламеняются к любви, смотря по их различным способностям. A так как древние полагали, что это небо становится на земле виновником любви, то и говорили, что «Венера есть мать любви» (Conv. tr. II, с. 6. – Сличи Рая VIII, 1 и примечание). «Звезда божественной любви первая сверкает над горою Чистилища пришельцу из страны грешников, отвратившихся от любви к Богу». Ноттер.

10

   «Созвездие Рыб». «Венера, как утренняя звезда, стоит в знаке Рыб, помещающемся непосредственно за знаком Овна, в котором находится солнце в весеннее равноденствие». Карл Витте. – Следовательно, мнение Данте ошибочно, и Венера появляется в эту пору года лишь несколько минут спустя по восходе солнца. – По словам Ада, путники находились в аду около 24 часов. Так как в ад они вошли вечером в Великую Пятницу (Ада XXI, 112 и далее), то эти 24 часа должны пасть на ночь, следующую за Великой Пятницей, и на день Великой Субботы. Когда же потом они опять стали взбираться вверх от центра земли, причем очутились на противоположном полушарии, то было уже половина 8-го часа утра следующего дня, т. е. Светлого Воскресенья. В этот день вышел Данте из адской ночи, при блеске звезды, дарующей мощь любви и приводящей в восторг грудь и очи.

11

12

   «Четыре звезды». Нет никакого сомнения, что эти звезды имеют чисто-аллегорическое значение, как это видно из ст. 38 этой песни, где они названы «святыми», a также из чистилища XXXI, 106, где говорится: «Мы нимфы здесь, a в небе звезды мы». Они означают четыре натуральные, признававшиеся и в языческом мире добродетели: мудрость, правосудие, мужество и воздержание. Но с другой стороны Данте придает звездам этим и реальное значение, как это видно из Чистилища VIII, 91–92: «Склонились уж четыре светила те, чей блеск ты утром зрел». Потому многие комментаторы полагают, что Данте здесь действительно имел в виду созвездие Южного Креста, состоящее из одной звезды первой, двух второй и одной третьей величины. О существовании этого созвездия на южном полушарии Данте мог узнать от Марко Поло, вернувшегося в 1295 г. из своего путешествия, во время которого он посетил Яву и Мадагаскар. Кроме того созвездие Креста отчасти видно из Александрии и совершенно ясно из Мероё. Итак, очень вероятно, что Данте мог иметь некоторое понятие об этом созвездии (установленном впервые в 1679 г.), хотя не имел верных сведений о времени его восхождения и захождения, так как упомянутое захождение этих четырех светил бывает позднее, чем у Данте. Слич. A. Humboldt's Kosmos, Vol. II, р. 331, 486; Vol. III, p. 329, 361.

13

14

15

   «Главная звезда α Dubhe созвездия Большой Медведицы, или так называемой Колесницы, вообще не видна с того места, где находится Данте; даже самые малые звезды этого созвездия подымаются лишь на несколько градусов над горизонтом и видимы 10-го апреля от 9-12 часов; стало быть теперь уже закатились. Может быть, Данте вообще говорит здесь, что созвездие Большой Медведицы невидимо с горы Чистилища, и тогда частица «уж» (giá) будет относиться не ко времени, а к месту, т. е. что оно вообще не видно с горы чистилища». Филалет.

16

   «Старец» – это Катон Младший или Утический, родившийся в 95 г. и умерший 8-го апреля 46 г. до Р. Хр. «Не желая пережить свободу Рима, он умертвил себя после сражения при Фарсале. С первого взгляда покажется очень странным встретить язычника и притом самоубийцу у подошвы горы Чистилища; как самоубийца, он принадлежал бы ко второму отделу насилующих, в седьмом кругу ада. О некоторых, позднее встречающихся в поэме язычниках, Данте везде приводит причину, почему он не помещает их в аду, например о поэте Стацие (Чистилища XXI, 10 и 82-102), о Рифее и Траяне (Рая XX, 103–118). Поэтому древние комментаторы придавали Дантову Катону значение символическое, именно символ (ст. 71) свободной воли, столь необходимой для покаяния, для добровольного возвращения на путь добродетели. Следовательно, Катон в чистилище, подобно Харону, Плутону и др., мифическим фигурам в аду, где они суть чистые символы преступления и наказания, есть также не что иное, как символ. Что же касается рода выбранной Катоном смерти, то он также мало принимается в расчет, как и в последней песни Ада не принимается в расчет причина, побудившая Брута к умерщвлению Цезаря. К тому же Катон является здесь не как душа, долженствующая подвергнуться очищению: он будет занимать здесь свое место вплоть до дня Страшного Суда, когда должно уничтожиться чистилище. Как страж чистилища, он даже и не находится в его преддверии (antipurgatorium), a помещен вне его – y подошвы горы». Каннегиссер. – К тому же надобно помнить, что не только весь древний мир, но некоторые отцы церкви (католической) высоко ставили нравственный характер Катона (G. Wolff, Calo der Jungere bei Dante в Jahrb. d. deutschen Dante Gesell. VII, p. 277 и далее), что может быт и побудило Данте поместить Катона не в аду. Следующее место из Дантовой de Monarchia (l. II, c. 5) бросает свет на это место Чистилища: «Accedit et illud inenarrabile saerificium severissimi verae libertatis auctoris Marci Catonis, qui, ut mundo libertatis amores accenderei quanti libertas esset ostendit, dum e vita liber decedere maluit, quam sine liberiate manere in illa»… A в своем Convivio (tr. IV, с. 23) Он говорит: «E quale uomo terreno degno fu di significare Iddio che Catone? Certo, nullo». Наконец, идея о Катоне заимствована, может быть, у Виргилия (Aen. VIII, 670), у которого на щите, подаренном Энею Венерой, Катон изображен стражем отделенных в тартаре праведных, при чем сказано:
Secretosque pios his dantem jare Catonem.

   Почему Катон, умертвивший себя на 49 году жизни, представлен у Данте старцем – причина этому лежит, конечно, в словах Лукана (Phars. II, 374):
Ut primum tolli ter alia viderant arnia,
Intensos rigidam in frontem descendere canoe
Passus erat, moestamque genis increscere barbam.

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

   Самоубийство Катона здесь противопоставляется преступлению трусливых самоубийц (Ада XIII, 103 и далее). Тело Катона в день Страшного Суда восстанет в вечном блеске, тогда как прочие самоубийцы повлекут свои тела за собою и повесят их на ветвях леса самоубийц. По мнению Каннегиссера, Катон опять займет место в лимбе после воскресенья мертвых. – «Впрочем, – говорит Филалет, – поступок Катона определяется иною мерою, чем поступки христиан; к тому же нам известно, что Катон, готовясь к смерти, подкреплял себя из сочинений Платона надеждой на бессмертие души. В особенности же на такое суждение Данте о Катоне имело влияние убеждение Данте в том, что Римская империя самим Провидением предопределена к владычеству над целым миром, – убеждение, выступающее еще сильнее в чистилище, чем где-нибудь в Аду, и всего сильнее в сочинении Данте: Liber de Monarchia». – «Поэт полагает», что Бог точно также проявит Катону будущее искупление человечества за его стремление к истинной свободе, как Он сделал это для Рифея (Рая XX, 122) за его любовь к правосудию». К. Витте.

30

31

32

Da foedera prisci
Illibata tori, da tantum nomen inaue
Connubii: liceat tannilo scripsisse Catonis
Marcia.

   Phars. II, 341 et seq.
   Скартаццини.

33

34

   «Законы» (в подлиннике: quella legge Che fatta fu quando me n' uscii fuora). Postili. Cass. очень хорошо объясняет этот закон: «quod damnati non possunt aspirare salvatisi – Катон умер за 46 л. до Р. Хр., следовательно, почти за 80 л. до смерти Спасителя. До сошествия его в ад никто из душ не был освобожден из лимба (Ада IV, 63); следовательно, надобно полагать, что и Катон был извлечен из лимба в числе многих других Всесильным (Possente), сделавшим их святыми. С выходом Катона из лимба вся связь его с Марцией прервалась навеки, по слову Евангелия: «Между нами и вами утверждена великая пропасть». Лук., XVI, 26. – Другие комментаторы видят здесь просто намек на то, что смерть, по слову евангельскому, разрывает все связи брачные.

35

   «Осокой чистой», собственно тростником (D'un giunco schietto): это, в противоположность скорченным ветвям леса самоубийц (Ада XIII, 4), по мнению всех комментаторов, символ чистосердечного раскаяния и покорного терпения, – как двух предварительных условий, необходимых для всякого улучшения и нравственного усовершенствования. «Это первое очищение, совершаемое самим Виргилием (человеческим разумом), означает, может быть, совершающееся в нас, при помощи естественных сил и в особенности при содействии свободной воли, улучшение к восприятию всего божественного, – словом то, что составляет у схоластиков так называемаго «meritum congrui». Филалет. – «Ubicunque etiam inveniuntur optima praecepta morum et disciplinae; humilitas tamen non invenitur. Via humilitatis hujus aliunde manat, a Cristo venit». Св. Август. Enarr. in Ps. 31.

36

37

38

39

40

41

42

   «Коническую крутую гору Чистилища окаймляет со всех сторон исподволь склоняющийся к морю кругообразный край или берег, на котором находятся теперь поэты. Когда они стали на него, они обращены были лицом к утру – к востоку (ст. 22, прим.); затем они повернулись к северу, чтобы говорить с Катоном. Теперь они опять оборачиваются и обращаются снова на восток, к морю. Стало быть, они находятся на восточном берегу острова, как это еще яснее будет видно ниже (Чистилища IV, 53)». Филалет.

43

44

45

46

47

48

49

– Primo avolso non deficit alter
Аureus; et simili frondescit virga metallo.

   Аллегорический смысл: благость Господня неисчерпаема и не уменьшается вовеки.

50

   Астрономическое определение суточного времени. Наступает утро 27-го марта (или, может быть, 7-го или 10-го апреля), между 6–7 часом утра. «Поэт принимает на земной поверхности четыре пункта, именно Иерусалим или гору Сиона, реку Эбро в Испании, гору Чистилища и реку Ганг в Индии, пункты, меридианы или полуденные круги которых, по его предположению, все находятся на равном расстоянии между собою. Именно расстояние одного меридиана от другого равняется 90°; таким образом Иерусалим отстоит от горы Чистилища на 180°, или на целую половину земной поверхности, или, другими словами, обитатели этих двух пунктов на земле суть настоящие антиподы между собой. Обе эти точки имеют один общий горизонт, т. е. одну и ту же границу своего кругозора; поэтому, когда для Иерусалима солнце на западе перейдет эту границу, т. е. садится, тогда оно для горы Чистилища восходит на востоке. Два остальных пункта, Гангь и Эбро, находятся между первыми двумя, отстоя один от другого на 180°; от Иерусалима же и горы Чистилище на 90°, и это пространство протекает солнце (в своем движении) в 6 часов. Следовательно, когда солнце для Иерусалимского меридиана стоит близко над западным горизонтом, тогда для горы чистилища оно только что начинает всходить. Тогда здесь (на Чистилище) начинает исчезать белый и алый цвет юной утренней зари и уступает место густому желтому (оранжевому) цвету, предшествующему восхождению солнца. На Ганге же на 90° к востоку, уже прошло 6 часов, как зашло солнце; следовательно, там теперь полночь. В начале весны ночь выводит с собой на небо созвездие Весов, под знаком которых, шестью месяцами позднее, именно в начале осени, восходит солнце. В это время долгота ночи начинает увеличиваться, созвездие же Весов как бы ускользает из рук ее (le caggion di man), так как оно в это время стоит днем на небе вместе с солнцем. Штрекфусс. – «Данте впал здесь в ошибку, приняв неправильно, будто меридианы устьев Ганга и Эбро отстоят одно от другого на 180°, тогда как в сущности они отстоят всего лишь на 121°. Еще сильнее он ошибся, допустив, что Иерусалим находится на равном расстоянии от этих двух меридианов, так как от перваго, вместо 90°, он отстоит всего лишь на 39 1/2°, a от второго – лишь на 48 1/2°. Но если в 1300 г. имели в географии самые поверхностные знания, то следует ли винить в том Данте?» Фратичелли.

51

   «Данте олицетворяет здесь ночь, представляя ее существом, имеющим руки. Она вращается по своду небесному диаметрально противоположно солнцу. Поэт представляет ночь как бы выходящею из волн Ганга, так как там, по его мнению, восточный горизонт Иерусалима. Она держит в руках Весы, потому что она находится теперь в созвездии Весов (Libra); она держит их в руках целый месяц, потому что остается целый месяц в этом созвездии, – точно так, как и солнце остается в нем столько же времени в осеннее равноденствие. В этот-то именно промежуток времени ночь начинает мало-по-малу удлиняться или возрастать (soverchiando) над днем. Но это удлинение, или перевес ночи над днем, не бывает слишком заметно, пока солнце не перейдет созвездие Скорпиона». Скартаццини. – Сличи Делла Валле, Il senso geografico-astronomico dei luoghi della D. C. Faenza. 1869, p. 35.

52

   «Поэты представляют себе зарю (Аврору) в виде прекрасной богини, живущей на востоке, так как она всегда является с востока незадолго до восхождения солнца. Итак, желая обозначить, что солнце уже восходит, поэт говорит, что белый и алый лик (собственно щеки, в подлиннике: guance) Авроры, т. е. те два цвета, которыми окрашивается воздух, прежде чем солнце совершенно взойдет, стали желтыми, оранжевыми (rance), как бы состарившимися». Ландино. – Боккаччио, в прологе к третьему дню в своем Декамероне подражает этому месту Данте.

53

54

55

56

57

   Явление этого ангела составляет диаметральную противоположность с явлением Харона в Аду. как Харон переправляет души злых, так этот ангел – души добрых. Как в этом ангеле все здесь небесно и божественно, его появление – свет и блеск, «в лице его благодать сама» (ст. 44) и сам он не нуждается ни в каких пособиях и земных средствах, в парусах и веслах, так, наоборот, все в Хароне демонично, почти бесообразно; вся фигура его отвратительно ужасна; Ахерон, по которому он плывет, мутен и болотист; души вгоняет он в челн свой ударами весла; здесь же воды чисты и души радостно поют псалом. Но если Данте пользуется в Аду мифологией для воплощения своих идей, то к ней он не дерзает уже прибегать в Чистилище, a того менее в Раю. Язычество, хотя и неповинно, принадлежит Аду, потому и Ад можно было изукрашать существами языческих мифов. Это отсутствие мифологии делает, конечно, Чистилище и Рай менее пластичными, – остается в них лишь одна история и некоторые вымыслы форм. Но тем не менее символизм выступает в некоторых местах очень значительно, особенно там, где Библия подает к тому повод, например в последних песнях Чистилища». Каннегиссер.

58

59

60

   В подлиннике: «In exitu Israel de Egitto» (вместо Egypto, для рифмы); здесь удержана лишь половина латинского стиха. «Это начало 113 псалма, написанного в воспоминание освобождения израильского народа от Фараона и работ египетских. В католических церквах он пелся по воскресеньям в конце вечерни, a также в древности священниками при выносе покойника в церковь». Скартаццини. – «Этот псалом Данте в письме своем к Кану Великому приводит в пример того, как может нечто иметь в одно время и буквальный и аллегорический смысл: «Si literam solam inspiciamus, signiflcatur nobis exitus flliorum Israel de Aegypto, tempore Moysis; si allegoriam, nobis signiflcatur nostra redemptio facta per Christum; si moralem sensum, signiflcatur nobis conversio animae de luctu et miseria peccati ad statum gratiae; si anagogicum, signiflcatur exitus animae sanctae ab hqjus corruptionis servitute ad aeternae gloriae libertatem». Ep. Kani Gr. de Se. § 7, по цитате Скартаццини. Отсюда видно, как уместно применен поэтом этот псалом к душам, которые, освободившись от рабства греховного на земле, стремятся теперь к духовной свободе. По Клименту Александрийскому (Strom. 1,208), Египет на аллегорическом языке библейских толкователей прямо означает земной мир.

61

62

   Солнце изображается тут как бог Аполлон, вооруженный луком и стрелами. Стихи здесь обозначают, что солнце уже значительно поднялось над горизонтом: при самом восхождении его в знаке Овна (в это время года) знак Козерога находится на полдне; a так как он отстоит от Овна на 90°, то с поднятием солнца знак Козерога должен уже отойти от меридиана и склоняться к закату. По расчислению астрономов (Ponta, Orolog; dantesco № 6, также Lanci: degli ordinamenti ond' ebbe conteste Dante Alighieri la II e III Cantica, ecc. Roma 1856), солнце уже полчаса как поднялось над горизонтом; большинство, впрочем, принимают около двух часов. – Сличи у Камерини.

63

64

65

66

67

Tarn pater Aeneas puppi sic fatur ab alta,
Paciferaeque mano rara uni proetendit olivae.

68

69

70

   Из этого вопроса следует заключить, что Казелла умер уже довольно давно, во всяком случае ранее объявленного в 1300 r. папой Бонифацием VIII юбилейного года. Данте поэтому и спрашивает, почему он только теперь прибыл в чистилище на ладье ангела, т. е. в начале весны (начало странствования Данте), следовательно, спустя три месяца после объявления юбилея, считая напрасно потерянным время, протекшее между смертью и вступлением в чистилище. «Поэт, как кажется, имел здесь в виду Виирилиева Палинура, которого Эней встречает по эту сторону Стикса. Харон отказывается перевезти через Стксг тень Палинура на том основании, что труп его еще не погребен. Подражая здесь Виргилию, Данте, однако ж, не объясняет, почему ангел не принял ранее в свой челн душу Казеллы». К. Витте.

71

72

73

74

75

76

   «На устье том», т. е. на морском берегу Остии, при устье Тибра, где собираются души всех спасенных от ада. Отправление душ на какой-нибудь морской остров было народным мнением, распространенным повсеместно (см. Grimm, deutsch. Mythol. S. 791). Данте избирает для этого устье Тибра, недалеко от Рима. Как живые пилигримы шли в Рим для получения отпущения грехов, так и все покаявшиеся души собираются туда же. Все же души, не допущенные сюда, мгновенно погружаются в ад (за Ахерон безмолвный). Этим обозначается, что Рим и церковь есть посредствующее звено между Богом и предназначенными к блаженству душами. Впрочем, те, которые принесли неполное раскаяние, остаются где-то, прежде чем будут перевезены в чистилище (прим. к ст. 93); чаще же остаются у подошвы горы чистилища.

77

78

79

80

81

82

   «Когда стая голубей спускается на поле, то мы видим, что сперва они разбегаются по полю с воркованием и с особенным покачиванием шейками, что придает им гордый вид. Вскоре затем они начинают тихо и спокойно подбирать зерна на жниве до тех пор, пока, испуганные чем-нибудь, не разлетятся все в разные стороны. Во всех сравнениях, заимствованных из обыденной жизни, мы видим, как точно подмечает поэт все явления до малейших подробностей». Штрекфусс.

83

84

85

86

Omne animi vitium tanto conspectias in se
Crimen habet, quanto major qui peccat habetur.

87

88

89

90

91

92

93

94

Mantua me genuit, Calabri rapuere; tenet nunc —
Parthonope; cecini pascua, rara, duces.

   Вообще однако ж очень сомнительно, чтобы Виргилий был погребен в Неаполе (Cотрагetti, Virgilio nel medio evo, Livorno. 1872), хотя уверенность в этом была всеобщая в средние века. В Мантуе до конца XV века пелись в церквах следующие стихи во время мессы Св. Апостола Павла:
Ad Maronis mausoleum
Ductus, fadit super eum
Piae rorem lacrimae;
Quem te, inquit, reddidissem,
Si te vivum invenissem,
Poetarum maxime!

95

   По астрономическим понятиям того времени, небо состоит из девяти друг над другом находящихся сводов, или полых сфер, совершенно прозрачных, нисколько не препятствующих прохождению лучей сквозь них (См. Рая XXX, 108, примеч.). Итак, если эти сферы, в средоточии которых мы, жители земли, находимся, не мешают нам видеть отдаленнейшие звезды, то точно так и легкие тела теней, состоящие лишь из отражения души во внешних элементах, пропускают лучи солнца.

96

   Хотя тени суть только кажущиеся тела, тем не менее они могут страдать духовно. Данте в следующих стихах чрез Виргилия принимает это за непостижимую, по крайней мере для нашего ума, тайну, неразъясненную даже самим Платоном и Аристотелем и раскрытую для нас лишь верою во Христа (ст. 39). Схоластики много трудились над разъяснением вопроса, каким образом адский огонь, принимаемый ими за действительный, стихийный огонь, может действовать на невещественную душу, по отделении ее от тела. О мнении по этому предмету Фомы Аквинского см. Филалета II, S. 15, Not. 9.

97

   «Знаньем quia». «Аристотель различает два рода знаний: одно – знание, что вещь есть (ἐπίστασϑαι τὸ ὅ τι), и другое – знание, почему она есть (τὸ διότι). Первое знание приобретается, когда мы заключаем по действию о причине (а posteriori), второе – по причине о действии (а priori). Оба эти понятия переданы в старо-латинском переводе, которому следовал Фома Аквинский, выражениями scire quia (в низшей латыни quia часто употребляется вместо quod) и scire propter quid. Отсюда в школы вошли выражения: demonstratio quia и demonstratio propter quid». Филалет. Итак, смысл этого стиха будет: вы, люди, постоянно хотите знать причину даже таких вещей, где у разума нет основ для суждения.

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

   Манфред, из Гогенштауфенор, вступивший на престол неаполитанский и сицилийский после смерти отца своего, императора Фридриха II, был внук Констанции или Констанцы, супруги императора Генриха VI, отца Фридриха II. Мать Манфреда была Бьянка, графиня Ланчиа, любовница Фридриха ИИ, и, следовательно, он был незаконный сын императора. Красивый юноша, любивший роскошь и разгульную жизнь, и, как отец его, покровитель наук и искусств, Манфред постоянно находился в борьбе с церковью и с Карлом Анжуйским, вспомоществуемым папой Климентом IV, и, наконец, покинутый своими апулийскими вассалами, погиб в сражении при Беневенте (Ада XXVIII, примеч. к ст. 15–16), будучи незадолго до этого отлучен от церкви тем же папой Климентом.

117

   Дочь Манфреда от первой его супруги Беатриче, называвшаяся также Констанцей, была замужем за Петром, королем Арагонским. Вследствие этого брака Петр имел притязание на Сицилию, которою он и завладел после знаменитой Сицилийской вечерни (1282 г.). Констанца имела трех сыновей: Альфонса, Джьякомо и Федериго. По смерти Петра ему наследовали Альфонс в Арагонии и Джьякомо в Сицилии (1285 г.). По смерти Альфонса Джьякомо получил Арагонию, и несколько позднее Федериго – Сицилию.

118

   «Сицилии и Арагоны честь». Обыкновенно принимают, что под этой похвалой Данте разумеет Федериго, короля Сицилии, и Джьякомо, короля Арагонии, но такому предположению противоречат те неодобрительные слова, какие употребляет поэт, говоря об этих монархах в двух местах своей поэмы, именно: Чистилища VII, 119–120 и Рая XIX, 136–138. Наоборот, в той же Чистилища 115–117, он с похвалою отзывается о первом сыне Петра, Альфонсе. Потому древние комментаторы думают, что под словами «Сицилии и Арагоны честь» разумеется здесь старший сын Петра, Альфонс Добродетельный. Того же мнения держится и Филалет, также Карло Троиа (Veltro allegorico di Dante), – тем более, что Альфонс вместе с отцом своим Манфредом воевал с Карлом Анжуйским. Но, с другой стороны, так как Альфонс никогда не носил короны Сицилии и к тому же умер очень рано, в 1291 г., то почти несомненно, что Данте, высказав сперва столь лестное мнение о Федериго и Джьякомо, затем, по неизвестной причине, изменил его. Известно, по крайней мере, что вначале он находился в самых дружеских отношениях к Федериго и даже был намерен посвятить ему свой Рай (о чем высказал монаху Иларию), так как этот принц всегда сильно благоприятствовал гибеллинской партии. По мнению Ноттера, такая перемена во мнении Данте произошла вследствие отказа Федериго принять на себя сеньорию гибеллинской Пизы после паденья Угуччьоне.

119

   Манфред просит поэта возвестить своей дочери, что он, несмотря на отлучение от церкви, находится не в числе осужденных в аду, и тем рассеять ложь иного об нем мнения. Манфред был отлучен от церкви за свое сопротивление папе, назначившему корону неаполитанскую и сицилийскую французскому графу Карлу Анжуйскому. Несмотря на папский интердикт, Манфред стал королем в 1260 г., но через шесть лет (1266) в сражении при Беневенто или Гранделла на р. Калоре потерял корону и жизнь, после чего королем стал Карл Анжуйский.

120

   «Невозможно счесть моих грехов!» (в подлиннике: Orribil furon li peccati miei). Флорентинский историк Малеспини, которым часто пользовался Данте, обвиняет Манфреда в убийстве своего племянника Генриха, в отцеубийстве, в убийстве брата Конрада IV и в попытках к убийству Конрадина. Кроме того гвельфский писатель Виллани обвиняет его и отца его Фридриха II (Ада X, 14 и 119), в эпикуреизме, в развратной жизни и даже в сарацинской ереси. Но все эти обвинения недоказанные и есть повод думать, что та часть хроники Малеспини, где говорится об этих преступлениях, подложна и внесена кем-нибудь из папской партии. Главный упрек против Манфреда есть тот, что он завладел сицилийской короной, обойдя законного ее наследника – племянника своего Конрадина.

121

122

123

   После проиграннаго сражения при Беневенто труп Манфреда, снявшаго перед сражением с себя все свои королевския отличия, долго не могли найти на поле битвы; наконец он был найден с двумя ранами: одной на голове, другой в груди (ст. 108 и 111). Напрасно просили бароны короля французскаго сделать убитому почетное погребение. «Si, je ferais volontiers, si luy ne fut scommunié», отвечал Карл. Таким образом он был погребен во главе моста (in co'del ponte) y Беневенто; солдаты неприятельскаго войска сами воздвигли ему памятник, так как каждый из них принес по камню на его могилу. Но папский легат, архиепископ Козенцы кардинал Бартоломео Пиньятелли, личный враг Манфреда, не дал несчастному королю и этой бедной могилы. По повелению папы Клемента IV он приказал вырыть труп, чтоб он не осквернял, как отлученный, землю, принадлежащую церкви, и перенести его на границу Абруццо, где он и был, повидимому, без всяких почестей брошен, не погребенный, в долине, орошаемой рекою Верде (на что указывают ст. 130–132). Впрочем факт этот не вполне доказан; по крайней мере историк Рикордино Малеспини, сообщая об нем, прибавляет «si disse»; Виллани же списывает у Малеспини и прямо ссылается на Данте. В пользу Данте говорит и предание местных жителей на берегу Верде.

124

   «Верде» – «по древним комментаторам, боковой приток, впадающий в Тронто, недалеко от Асколи, и образующий на некотором протяжении границу между Неаполитанским королевством и Анконской областью. Позднее она называлась Марино, a теперь – Кастеллано. Несколько выше того места, где сливаются Тронто и Верде, при Арквата, в пограничных горах к Норчиа находится озеро, около которого, по мнению тамошних жителей, находится вход в ад. Очень может быть, что Пиньятелли, в своей злобе к Манфреду, именно потому и велел бросить здесь труп его. Другие, без достаточных причин, хотят видеть Верде в нынешнем Гарильяно и, вопреки Данте, полагают, что труп Манфреда был брошен около Чеперано». Карл Витте.

125

126

   Гвельфский писатель, современник Данте, Вилланине разделяет этого мнения; говоря о смерти отлученного от церкви Конрадина, он замечает, что душа его, вероятно, будет в числе погибших: «отлучение от св. церкви, справедливое или несправедливое, всегда страшно, ибо кто читает древние хроники, тот найдет в этом отношении много удивительных повествований. Чезари, сам священник, но принадлежащий к более позднему времени, соглашается, что и отлученный от церкви может быть святым через полное раскаяние». Ноттер. – «Нельзя не заметить в величественном изображении Манфреда у Данте кротость и сострадание к монарху, оказывавшему такое покровительство и любовь к поэтам». Копиш.

127

   «Подражание Энеиде, VI, 327, где говорится, что души непогребенных должны скитаться 100 лет, прежде чем перейдут через Стикс. Тридцать раз столько, насколько был отлучен – срок этот не основан ни на каком церковном постановлении и принять поэтом произвольно». Ноттер. Итак все те, которые не получили церковного отпущения, осуждены оставаться у подошвы Чистилища, в antipurgatorium, где еще нет места для настоящего очищения. Смысл тот: кто восстал против церкви, тот не может тотчас достигнуть истинного познания и раскаяния.

128

129

   В этих терцинах Данте опровергает мнение тех философов, которые утверждали, что в человеке не одна, но несколько душ. Именно, по мнению платоников, душа человеческая тройственна: вегетативная, сенситивная и интеллектуальная, или рациональная; при чем каждая из них занимает в теле свое особое место. Против этого возражал уже Аристотель. Фома Аквинский опровергал это мнение почти теми же словами, как и Данте: «Очевидно, что множественность души дело невозможное, уже потому, что если одна деятельность души сильно напряжена, то другая задерживается». Согласно с этим Данте принимает лишь одну душу, именно мыслящую или разумную; но вместе с тем приписывает ей многие силы и способности, частью внутренние, как ощущение боли (скорби) и удовольствия, частью внешние – при посредстве телесных чувств; нередко при этом душа вся отдается одной какой-нибудь способности или отдельной силе, так что кажется как бы связанною тою силой, тогда как отдельная сила, например сила слуха, действует непрерывно и свободно. «В этом», говорит Данте, «я сам убедился: пока душа моя занята была лишь тем, что я смотрел и слушал Манфреда, незаметно для меня протекло время». Каннегиссер. Филалет. Мнение о нескольких душах было осуждено, как еретическое, уже на восьмом вселенском соборе, и Фома Аквинский приводит против него одно место из блаж. Августина (Т. I, Quaest. 76, Art. III).

130

131

   27-е марта – 9 ч. 28 мин., или
   7-е апреля – 10 ч. без 1 мин., или
   10-е апреля – 10 ч. 8 мин.
   Следовательно поэты шли вместе с Манфредом почти 2 часа.

132

133

   Чтобы показать нам, как узка была щель в скале, по которой следовало им взбираться на горы, поэт сравнил ее со щелью в стене или ограде виноградника, которую повсеместно в Италии и в Германии заделывают ветками терновника, особенно осенью, когда начинает поспевать (когда буреют, quando l'uva imbruna) виноград, для защиты от расхищения. – Не без отношения к вертограду Христову здесь употреблено сравнение с виноградником, a узкостью пути, ведущего в него, намекается на слова Спасителя: «Тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их». Матф. VII, 14.

134

135

136

137

   Угол полуквадрата равняется 45°. Крутизна горы не совпадала с средней линией, проведенной между горизонтальной и перпендикулярной линиями, но ближе подходила к этой последней; следовательно гора была круче, чем в 45°. «Так как астрономический инструмент квадрант уже во время Данте и прежде употреблялся для измерения высоты солнца, то Данте весьма знаменательно употребил это сравнение здесь, где идет речь о восхождении к духовному солнцу – Богу». Копиш.

138

   Для того, чтобы читатель, следуя за странствием поэта, мог наперед составить ясную идею о самой местности, надобно помнить, что путь, по которому идет Данте, все ведет узкою щелью к выступу, образующему вокруг горы ровную, узкую дорогу. Проходя по этой дороге, мы снаружи будем иметь пустое пространство воздуха, окружающего гору чистилища, с другой, внутренней стороны – утесистую стену, через которую крутая тропинка ведет в следующий выступ, или круг, опоясывающий гору. Следовательно гора Чистилища имеет форму адской воронки, но только опрокинутой. Как в аду воронка идет в глубь и при том становится все уже и уже, так воронка Чистилища, постепенно сужаясь, подымается к небу. Штрекфусс. Ноттер.

139

140

141

   «Зеркалу» (specchio), т. с. солнцу. «Данте называет солнце зеркалом, точно так, как в Раю IX, 61, ангелы названы зеркалами. Они названы так потому, что, согласно с одним местом в его Convivio, Бог изливает свою силу творения частью прямыми, частью отраженными лучами; так называемые интеллигенции воспринимают его свет непосредственно, все же прочие существа лишь посредством этих первично-озаряемых интеллигенций (См. Рая VII, в конце). Солнце не принадлежит к числу интеллигенций, и потому оно лишь отражает, как зеркало, воспринятый от интеллигенций свет»… Каннегиссер.

142

143

   T. e. солнце представилось бы тебе отодвинутым еще далее к северу, чем ты видишь его теперь. Именно Близнецы (состоящие из звезд Кастора и Поллукса) находятся на два созвездия ближе к северу, чем Овен, в котором теперь стоит солнце. Если бы оно стояло в знаке Близнецов, т. е. если бы на северном полушарии оно приближалось к летнему солнцестоянию, то – хочет сказать Виргилий – отсюда, с горы Чистилища, зодиак, насколько он освещается солнцем, или, более ясными словами, тот путь, который проходит солнце в этом направлении, отодвинулся бы еще далее к Медведицам, т. е. к северу. Само собою понятно, что здесь представился бы глазам не самый зодиак, т. е. невидные днем созвездия его, каковы: Близнецы, Овен и проч., но только то место где они расположены на небе. Это последнее обстоятельство делает выражение, Данте не совсем понятным с первого взгляда. Ноттер. Филалет.

144

145

146

   «Т. е. это по той причине, которую ты мне приводишь, a именно, что Сион и гора Чистилища совершенные антиподы, средний или промежуточный круг, называемый в астрономии экватором и всегда находящийся между льдом и солнцем, т. е. между летом и зимою (ибо лежит между тропиками), здесь, т. е. от горы чистилища, настолько же отстоит к полуночи, т. е. к северу, насколько там, т. е. на противоположном полушарии, для евреев, обитающих в Иерусалиме, он кажется обращенным к югу». Фратичелли.

147

   «Человеческий разум (Виргилий) знает только то, что путь к добродетели становится все легче от упражнения и человек делается вполне добродетелен лишь тогда, когда добродетель становится ему в наслаждение». (Чистилища XXVII, 131). Ноттер. – «Здесь мы видим разницу между адскою воронкой и горой Чистилища: первая тем круче, чем глубже мы по ней спускаемся; эта же тем отложе и удобнее для восхождения, чем выше мы восходим по ней. Но и сверхестественная (божественная) сила помогает нам восходить по ней. В этом заключается глубокий смысл: как во зло мы погружаемся все с более ускоренной силой, так точно и доброе, вначале для нас трудное, от непрерывного упражнения становится все легче и легче, при чем все более и более содействует нам божественная благость; ибо «имеющему дастся и придастся». Филалет.

148

149

150

151

152

153

   Здесь видим второй род нерадивых. Первый род, скитающиеся у основания горы Чистилища, не радел об отпущении грехов своих вследствие сопротивления церкви; эти же души, пребывающие на первом уступе чистилища или в antipurgatorium, не сделали этого лишь по своему нерадению или лени. Первые должны дожидаться до впущения в чистилище 30 раз столько, сколько лет они прожили на свете, a нерадивые лишь столько лет, сколько прожили; следовательно препятствие к допущению в чистилище для этих последних гораздо меньше, чем для первых.

154

155

156

157

158

159

160

   Эти души, бродящие у подножия горы Чистилища, – третий вид нерадивых – застигнуты врасплох насильственною смертью и не получили отпущения; но тем не менее они прощены Всевышним в силу чистосердечного их раскаяния и за то, что они простили врагам своим. Пение этого рода нерадивыми Miserere совершенно здесь уместно, соответствуя выраженному ими (ст. 57) стремлению войти в пределы настоящего очищения. Второй стих псалма как нельзя более отвечает настроению их: «омый мя от беззакония моего, и от греха моего очисти мя».

161

162

163

164

165

166

   Буонконте, сын Гвидо да-Монтефельтро, того самого, что помещен в аду между злыми советниками (Ада XXVII, 67–71 прим.). Буонконте пал в сражении при Кампольдино, недалеко от Поппи, крепости в Казентино, 11-го июня 1280 года. Это сражение происходило с одной стороны между изгнанными из Флоренции гибеллинами, в союзе с аретинцами, и флорентинскими гвельфами – с другой. Аретинцами командовал епископ их Гюильельмо Убертини и Буонконте. В сражении участвовал, еще молодой тогда Данте, служа в кавалерии, так как в молодости своей он принадлежал к партии гвельфов. Труп Буонконте не был найден, – обстоятельство, послужившее поэту поводом к этому дивно поэтическому рассказу, составляющему совершенную противоположность со страшною сценой спора св. Франциска с дьяволом за душу графа Монтефельтро, отца Буонконте (Ад XX VII, 112).

167

168

   Недалеко от высочайшего гребня Аппенин (Giogo delle Scale), с вершины которого видны оба моря, омывающие Италию, находится древний монастырь монахов ордена Камальдоли – Sagro Ermo (Пустынь). Несколько выше монастыря берет начало река Archiano (ныне Archiana), или, вернее сказать, один из боковых притоков его – Fosso di Camaldoli. Верхняя долина реки Арно, идущая от северо-запада к юго-востоку между главным хребтом Аппенин и лесистым его отрогом Протаманьо (ныне Тратовеккио), называется Казентино. Протоманьо отделяет долину реки Арно от Казентино. – Сличи Ада XXX, 65 прим.». К. Витте.

169

170

   «Душа отца Буонконте послужила предметом спора между св. Франциском и дьяволом, при чем первый должен был уступит из-за единого греховного слова, которое истребило плоды покаяния графа (Ада XXVII, 111, 116). Одинаковый спор возникает между Ангелом Господним и Врагом за душу сына; но здесь единый вздох, обращенный к Матери милосердия (ст. 101), решает спор в пользу Ангела, a другой должен удовольствоваться одним лишь трупом раскаявшегося». Филалет.

171

172

173

174

   Пия, родом из Сены, из знатной фамилии Гвастеллони, была замужем за Толомеи; но, овдовев, вышла за некоего Нелло или Паганелло де Паннокьески. Подозревая ее в неверности, или, по другому сказанию, желая избавиться от нее, чтобы жениться на другой, Нелло заключил ее в один из своих замков в Маремме. По словам некоторых, она была выброшена из окна замка и убилась; по другим – погибла медленною смертью от ядовитого воздуха болотистой Мареммы.

175

176

   По единогласному отзыву комментаторов, это Бенинказа из Ареццо, отличный юрист. Будучи наместником подесты Сьенскаго, он приговорил к смертной казни за разбой сына и племянника знаменитого в XIII веке бандита Гино ди Такко, владельца замка Радикофани, недалеко от Рима. Спустя несколько времени, при папе Бонифации VIII, Бенинказа был призван в Рим в качестве аудитора (uditore) в высший апелляционный суд в Риме, в Капитолии. Гино, чтобы отмстить за смерть родственников, ворвался среди бела дня в Рим, проник со своей шайкой в залу суда, отрубил голову Бенинказа, когда он отправлял свою судебную обязанность, и затем, никем не преследуемый, скрылся в свой замок. Боккачио Decaтегоп, 10, 2.

177

178

   Федериго Новелло, сын Гвидо Новелло, наместника короля Манфреда во Флоренции и дочери графа Уголино делла Герардеска (Ада XXXIII, 4 прим.; см. Истор. очерк событ. в Пизе во врем. Уголино, в приложении к I книге Божественной комедии (Ада стран. 317), убит в 1292 году аретинским гвельфом Фумароло де Бостоли. Другая тень – Фарината дельи Скорниджьяни – был убит каким-то Беччо из Капроны. Отец Фаринаты, Марцукко дельи Скорниджьяни, пизанец, постригшийся из рыцарей в монахи-минориты, отличался таким смирением в своем духовном сане, что не только не мстил убийце сына, но примирился с ним и в знак примирения подал ему руку, тем выказав «доблесть» своей души (che fe' parer le buon Marzu eco forte), согласно долгу евангельской любви.

179

180

   «Пьер де ла Бросс» (della Broccia) – любимый секретарь французского короля Филиппа Смелого, пользовавшийся большим его доверием, чем возбудил против себя сильную ненависть придворных и даже второй жены короля Марии Брабантской (Брабантинки, ст. 23), дочери Генриха VI, герцога Брабантского; был обвинен их происками в отравлении наследника престола и государственной измене, за что и был казнен, по приказанию короля, в 1276 году. Королева Мария умерла в 1321 году, a потому, вероятно, читала слова, направленные против нее в следующих стихах.

181

Unde haec, Palmare, tibi tam dira cupido?
Tu Stygias inhumatus aquas, amnemque severum
Eumenidum adspisies, ripamve injussus adibis?
Desine fata deum flecti sperare precando.

182

183

   При разрешении вопроса: могут ли молитвы и добрые дела одного оказать пользу другому, Фома Аквинский дает следующие толкование. Люди двояким способом заслуживают вечную награду, состояние блаженства, или известную случайную, временную награду: путем молитвы или путем заслуг – добрыми делами. Молитвой может быть оказана другим неограниченная помощь, потому что выслушать ее зависит от благости Господней, и молитвой достижимы всякие милости равно себе и другим. Путем заслуг своими добрыми делами нельзя оказать другим никакой помощи в достижении ими вечной жизни, но можно содействовать приобретению ими помянутых временных наград, при посредстве любви, которая связывает всех между собою и делает одного участником заслуг другого. Добрые дела и молитвы за других между живущими и живущих за умерших, находящихся в состоянии очищения, – могут быть действительны. Но тот, что не находится в числе помилованных, тот не может ничего заслужить ни себе, ни другим. Недействительна также молитва за осужденных, потому что связь любви с ними порвана. Заслуженное нами вечное наказание могла смыть лишь бесконечная заслуга Христа, временные кары (к которым можно также отнести наказание чистилища) могут быть облегчены одним человеком за другого, потому что было бы несправедливо, если бы Бог наказывал одного человека за другого, тогда как, награждая одного за заслуги другого, Он являет себя благим (Sum. Theol. Suppl. part. III, quaest. XIII, art, 2, quest. LXXXIII, art. 1–6). – И так Данте заставляет Виргилия сказать здесь: постигший души строгий приговор о пребывании их в преддверии чистилища мажет быть уничтожен любовью молящихся за них. Те же слова (в Энеиде; высказаны по отношению к аду, где связующая людей любовь недействительна». Филалет.

184

185

186

   Сорделло, родом из Мантуи, жил в начале XIII века и принадлежал к числу отличнейших поэтов того времени. Ему приписывают сочинение Thesaurus Thesaurorum, в котором описываются все знаменитые государственные мужи, почему на произнесенную Сорделлом в следующей песне (ст. 90-135) характеристику государей недавнего прошлого не без основания смотрят, как на намек на это сочинение; между тем Бенвенуто да Имола заявляет, что такого не видел. О доблестях Сорделло на поприще общественной жизни, политической деятельности, воинских подвигов и почитания женской красоты существуют различные малодостоверные рассказы; так, например, тот-же Б. да Имола говорит, не ручаясь за достоверность сказанного, что Сорделло был умерщвлен по приказанию графа Эццелино или Аццолино (Ада XII, 110), тогда как почти не подлежит сомнению, что Сорделло пережил Аццолина, умершего в 1259 году в Вероне, так как успел написать стихи в память Сицилийской Вечерни (1282 г.). Достоверно лишь то, что он имел частые сношения с Аццолинами и, когда эти последние стали во враждебные отношения к предводителю гвельфской партии города Вероны, графу Рикарду де Ст. Бонифачио, женатому на Кунице, дочери Аццолино II, то ее братья допустили, или даже приказали Сорделлу увести от мужа Куницу, взаимностью которой он пользовался еще в бытность ее в доме отца. Данте с похвалою отзывается о нем в своем De vulgari Eloquentia I, 15. Сорделло презирал родной язык и писал на провансальском языке.

187

188

189

190

191

192

193

194

   Гибеллинския фамилии, о которых находим у Филалета в общем следующее: Мональди – могущественный род из Орвието; две линии его враждовали между собою, наполняя Орвието еще в XIV веке смутами и кровопролитиями. В подлиннике еще Filippeschi, тоже из Орвието, враги Мональди. – Монтекки и Капеллети, известные всякому по Шекспировской трагедии «Ромео и Джульетта». Монтекки, могущественный род, стоявший во главе и давший по себе название гибеллинской партии Вероны. С помощью фамилии Аццолино им удалось изгнать противную партию с графом де С. Бонифачио во главе (1236 г.), после чего граф Аццолино завладел властью в городе и сохранял ее до самой смерти (1259 г.). По-видимому, Монтекки были плохо вознаграждены им за свои услуги, так как между многими жертвами его жестокости мы находим в 1242 г. и Карнароло Монтекки. Они были изгнаны из Вероны (1324 г.) Каном Великим, удалились в Удино и вымерли там через полстолетия (Алессандро Торри. Guilietta e Romeo, Novella storica. S. 56–60). Гораздо менее сведений собрано о фамилии Капеллети того времени. Имя их не встречается в довольно подробно составленной Cronica di Verona. Некоторые древние комментаторы полагают их родом из Кремоны и врагами Тронкачиуфи, но Алессандро Торри ссылается на ненапечатанный труд XVIII века и выводит по нему родословную фамилии Капеллети.

195

   «Графы Сантафиоре – могущественный род из Мареммы Сиенской. После поражения Конрадина (1270 г.), в Сиене получили преобладание гвельфы, a графы Сантафиоре соединились с изгнанными гибеллинами (1280 г.). Главным убежищем изгнанников служил замок Рокка Страда, завоеванный сиенцами наравне со многими другими, принадлежавшими графам Сантафиоре. По заключении мира (1300 г.), им были возвращены некоторые из них за денежный выкуп». Филалет. – Другие комментаторы разумеют под этим стихом не только угнетение графства во время Данте гвельфами, но и опустошение его бандитами.

196

   «Народ твой… не пойдет по той дороге ложной» – в подлиннике несколько иначе, questa digression che non ti tocca – это отступление тебя не касается. «Поэт сам чувствует, что одно из прекраснейших и трогательных по содержанию мест Божественной Комедии, от стиха 76 и до конца песни, столь неуместно и надолго прерывающее начатую в стихе 75 речь Сорделло, представляет собою отступление от предмета, о котором собственно теперь идет речь. Оно заслуживает снисхождения лишь у столь наивного и первобытного поэта». Ноттер.

197

198

199

200

   Вместе с партиями менее, чем в одно столетие (1217–1307 г.), во Флоренции 17 раз переменилось государственное устройство, состав части народонаселения и власти. Подробнее см. у Филалета, прим. 23; у К. Витте, Einleitung S. 21; Скартаццини перечисляет за полстолетия (1248–1307 г.) 20 различных перемен. «Труднее дать сведения о переменах в монетах, которые Данте ставит в упрек своему родному городу, так как флорентинцы соблюдали весьма похвальное постоянство именно по отношению к главной своей монете, золотым флоринам (Ада XXX, 74 примеч.). Филалет.

201

202

203

   До воскресения Христова все души умерших поступали в ад, души добродетельных в лимб, души злых в настоящий ад, так как, по мнению Данте, до искупления Христом человечества никто не мог спастись и, следовательно, не мог вступить в Чистилище. Поэтому в лимбе находился и Виргилий, не бывший и не могший быть христианином, так как он умер, когда еще Христос не родился (Ада ИИ, 52 и след.); и, следовательно, гора Чистилища до воскресения Христова еще никем не была населена.

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

   Здесь обозначаются добродетельные язычники, для полного спасения которых недоставало трех богословских добродетелей: веры, надежды и любви. «Virtutes theologieae hoc modo ordinant hominem ad beatitudiuem supematuralem, sieut per naiuralem inclinationem ordinatur homo in finem sibi connaturalem». Thom. Aquin. Sum.Theol. p. I. 2 qu. LXlI. art. 3 – Сличи Ада IV, 106 и прим. Данте во всей своей поэме проводит ту мысль, что без этих трех добродетелей нельзя быть христианином. В Раю XX, 118 и далее говорит, что обладающие этими добродетелями могут достигнуть небесного блаженства даже без крещении.

218

219

220

221

222

223

   «Figuratur quod sine Sole divinaegratiae, a quo illuminamur, ad recta, dum lucet in nostra mente, debemus et possumus ascendere; sed secus dum non lucet, quia tunc nos movendo, errando et in nocte iremus». Петр Данте. – «Во мраке ночи можно лишь бродить вокруг и спускаться вниз – это значит, что без озарения свыше можно посвящать себя лишь другим созерцаниям, например научным занятиям». Каннегиссер. – По Филалету, значение этого места следующее: человек без божественной милости – этого солнца душ – не в состоянии сделать собственной силою ни шагу к благому. Зато мирские стремления, даже возврат к злому – блуждание кругом и понижение – лежат в его власти. – «Если Данте и имел здесь в виду вышеприведенные евангельские слова, то едва ли эту великую истину он рассматривал здесь лишь с одной богословской точки зрения. Поэт, так сильно высказывавшийся в конце предыдущей песни против сумятицы своего времени, – поэт, хорошо понимавший, что такое смятение возникает лишь тогда, когда вожди, ослепленные страстями и духом партии, приводят к этому тем, что не знают, чего хотят и куда ведут и не замечают, какая пропасть под их ногами, – такой поэт, в действиях которого и во всем существе даже среди труднейших обстоятельств господствует совершеннейшая ясность, не мог внести в свою поэму эту истину без того, чтобы, при всем богословском смысле ее, не придать ей и глубокого всемирно-исторического смысла. На пути к небу, как и на путях житейских, – на пути, по которому идут как государства, так и отдельные личности, – по пути, ведущем ко внутренним целям в духе и разуме, так и к целям внешним, – везде мы идем вперед лишь при свете дня. Те же, кто блуждают в ночи, будут очень счастливы, когда они, вместо того, чтобы подыматься вперед, могут обращаться в сторону и остаться на раз достигнутой ими вышине. Большая же часть пятится, или низвергается рано или поздно во мрак, спутывающий бессилием воли. Потому тот, кто не может освободиться от окружающей его ночи, – лучше сделает, если будет спокойно дожидаться, пока эта ночь минует». Штрекфусс.

224

   Ante diem clauso componet Vesper Olympo.

225

   В средние века желание найти успокоение от тревог и опасностей житейских, находившее себе выражение в монастырях, выражалось в поэзии в описаниях цветистых, уединенных лужаек, напоминавших классические луга, покрытые асфоделем (золотоголовником). Одно такое убежище Данте изобразил в Аду, другое – здесь. Точно также изображает в своей поэме Чудеса Пресвятой Девы один из древнейших кастильских поэтов монах Гонзало де Берсео; точно также Брунетто Латини, Tesoreto, XIX; автор английской поэмы Vision of Piers Ploughman; Gower's Confessio Amantis, VIII, etс» Лонгфелло.

226

   «Мы должны представить себе эту долину (раздолье) в виде излучистого углубления в боковом откосе горы, которая к краю своему открыта (Чистилища VIII, 97). Дно ее занято роскошным лугом, может быть, орошенным ручьем, свергающимся с горы. Если мы представим себе тропинку, наискось идущую от внешней стороны горного откоса, ведущую почти до половины длины долины, то эта тропинка коснется долины именно в той точке, где боковой откос долины, который к ее отверстию должен необходимо все более и более понижаться, уменьшился в вышине своей почти на половину». Филалет.

227

   «Гебен индийский» (в подлиннике: Indico legno lucido e sereno). Комментаторы несогласны, какое здесь дерево разумеет поэт. По Франческо да Бути, это – дуб (quercus marcia), который в сыром состоянии светится ночью. Филалет принимает индиго (indaco), на том основании, что в числе цветов, исчисленных Данта, недостает синего (индиго, впрочем, добывается не из дерева, a из травы). Я держался в переводе мнения других комментаторов, между прочим Фратичелли, принимающего индийское дерево за гебен (l'ebano), получающий при полировке чрезвычайный блеск и лоск (lucido e sereno). – «Sola India nigrum fert hebenum». Virg. Georg. Lib. II.

228

229

230

231

   «Salve, Regina» – древний католический гимн, приписываемый Арминию, или Герману, графу Ферингенскому ХИ века. Вот его слова: «Salve, Regina, mater misericordiae, vita, dulcedo et spes nostra, salve! Ad te clamamus exules filii Hevae, ad te suspiramus gementes et flentes in hac lacrimarum valle. Eia ergo advocato nostra, illos tuos misericordes oculos ad nos converte, et Jesum, benedictum fructum ventris tui, nobis post hoc exilium ostende. O clemens, o pia, o dulcis virgo, Maria! – Breviarium Romanum. Камподини. 1872. 1 pag. 91, 92. Гимн этот поется Деве Марии в католических церквах в вечернюю службу, и потому приведен здесь частью для обозначения состояния души кающихся здесь душ, частью – для обозначения наступающего вечера.

232

   «По объяснению древних комментаторов, в этой дивно изукрашенной цветами благоухающей долине помещены души тех, которые во время земной своей жизни, не будучи вполне порочными, посвящали все существование свое лишь мирским стремлениям, поставляя честолюбие и могущество, скоро преходящее и так же быстро исчезающее, как блеск и запах цветов, – превыше вечных благ, составляя таким образом четвертый класс нерадивых, почему и занимают хотя более возвышенное, в сравнении с первыми, и ближе к чистилищу расположенное место, но тем не менее все еще остаются в его преддверии (antipurgatorium)». Каннегиссер. – «Цветущая долина эта есть символ жизни роскошной и суетной; ее обитатели, будучи развлекаемы этой роскошью, великолепием и заботами житейскими, тем самым пренебрегли покаянием и попечением о высшем благе души своей». Скартаццини. – По Штрекфуссу, в этой роскошной долине Данте помещает пред вратами чистилища души высокопоставленных, знатных людей и венценосцев. Позднее мы увидим, что в самом чистилище даже папы ничем не отличены от всех прочих в деле очищения. Вообще, Данте устанавливает господство вечного порядка лишь за порогом чистилища, до тех же пор еще продолжается земной порядок. Впрочем, такое сидение в этой долине указывает, конечно, на то, что сильные мира сего ни на шаг не подвинулись вперед к истинной цели. И вот они поют теперь гимн свой (ст. 82), чтобы от этого великолепия перейти, наконец, к мукам очищения. В глазах их теперь цветущая долина есть «lacrimarum valles» гимна, и их пребывание здесь – «exilium flliorum Hevae».

233

234

235

   Намек на то, что слава всегда привлекательнее издали, чем вблизи. «La immagine per sola fama generata sempre é più ampia, quale che essa sia, che non é la cosa immaginata nel vero stato. – La fama dilata lo bene et lo male oltre la vera quantitа». Convivio, tr. I, e. 3, 4. – «Аллегорическое значение этих слов следующее: Сорделло не хочет ввести поэтов в долину, так как тени, рассматриваемые с высоты (с более высокой точки зрения), и притом при горящем еще блеске божественной благодати (при заходящем солнце), лучше и вернее могут быть оценены, чем в том случае, если подойти к ним ближе, и чрез то поддаться обаянию окружающего их блеска и беседы с ними». Каннегиссер.

236

   Души венценосцев, помещенных в этой долине, размещены одни выше, другие ниже. Некоторыя из них, по указанию Сорделло, пренебрегли долгом более других. Все души поют гимн, за исключением некоторых, чем, по-видимому, выражено их особенное пренебрежение своим долгом, a также то, что они более удалены от чистилища, чем души поющих. Выше всех сидящий, как подобает императору, – Рудольф Габсбургский, император германский, родоначальник австрийского дома (Чистилища VI, 103–105), короновавшийся в Ахене в 1273 году. Он не ходил венчаться в Рим и вообще так мало интересовался делами Италии, что она стала почти независимой от империи, за что в особенности обвиняет его Данте в пренебрежении своим долгом. Он умер в 1291 году.

237

238

239

   Рудольф ищет себе утешения в прежнем заклятом враге своем Пшемысле Оттокаре, также не поющем, кажется, потому, что в борьбе с ним он не так пренебрег своим долгом в отношении Германии, как пренебрег им, по мнению Данте, в отношении Италии, тогда как Оттокар (погибший в сражении при Маршфельде, 20-го августа 1278 г.) сам не выполнил своего долга относительно страны своей в борьбе с императором Рудольфом. Кроме того, сопоставление в одном месте двух врагов указывает, что «в чистилище исчезают земные страсти: прежние противники дружелюбно сидят рядом и один утешает другого». Филалет. – «Следовательно, такое сопоставление Рудольфа с Оттокаром, a также Петра Арагонского с Карлом Анжуйским (ст. 112–113 и прим.) совершенно уместно в чистилище и вместе с тем составляет совершенный контраст с сопоставлением Уголино и Руджьера в аду». Каннегиссер.

240

   Т. е. был даже в детстве лучим принцем, чем сын его, уже бородатый, т. е. взрослый. «Этого Венцеслава надобно отличать от Венцеслава VI, действительно прозванного в истории «пьяницей» и «ленивым» и родившегося в 1359 году, уже по смерти Данте. Разуметь же здесь следует и не внука Оттокарова Венцеслава V, a его сына, Венцеслава IV, не находящегося между присутствующими здесь душами, так как он умер лишь в 1305 году и так как в Рая XIX, 125 о нем говорится, как о живущем еще, и также с таким же, как и здесь, порицанием. О мнимой лености и роскоши этого Венцеслава, вообще вовсе не плохого монарха, нам ничего неизвестно, и этот упрек ему со стороны Данте тем более странен, что Венцеслав, хотя и очень благочестивый государь, решительно оказывал сопротивление захватам папы Бонифация VIII (против которого так ратует Данте) и, по крайней мере, в этом отношении, показал себя вовсе не недеятельным». Ноттер,

241

   «Курносый» (в подлиннике: Nasetto) – сын» наследник Людовика Святого Филипп III, король французский, прозванный «Смелым» (Чистилища VI, 22, прим.). В интересах своего дяди Карла, короля неаполитанского, и сына его Карла Хромого, он пошел войной на Петра III арагонского. Но в самом начале войны в войсках его обнаружились болезни и затем Руджиеро дель Ориа разбил его на море, что заставило его отступить. Он умер на возвратном пути 6-го октября 1285 г. в Перпиньяне. Он разговаривает с сидящим рядом с ним королем наваррским Генрихом III, прозванным «Толстым», братом короля Тебальдо или Тибо (Ада XXII, 52). Несмотря на свою добрую наружность (как бывает обыкновенно у толстых людей), он не был так добр, как говорит Данте (Современная история: Histoire de Navarre, говорит: Et combien que la commune opinion soit que les hommes gras sont volontiers de douce et benigne nature, si est ce que celui fut fort aspre)» Дочь его Иоанна вышла замуж за Филиппа Красивого, короля французского, сына Филиппа Смелого (Чистилища XX, 91 и XXXII, 151).

242

243

244

   «Дебелый» (membruto) есть Педро III, король Арагонский, названный «Большим» (Чистилища III, 115, прим.), зять короля Манфреда, присоединивший к своим владениям Сицилию, именно после знаменитой Сицилийской Вечерни (1282 г.), когда сицилийцы сбросили с себя иго Карла Анжуйского и призвали на трон этого Педро, имевшаго по жене своей Констанце, дочери Манфреда, некоторое право на наследство Гогенштауфенов. Еще до восстания сицилийцев Иоанн Прочида уже сообщил ему о их намерении, вследствие чего Педро, под предлогом войны против Африки, снарядил флот, осадивший действительно африканский город Анколлу; здесь он получил приглашение сицилийцев высадиться в Трепани и получил помощь от генуэзского адмирала Руджьера дель Ориа. – Он поет с «Клювом Орлиным» (в подлиннике con colui dal maschio naso), с Карлом I Анжуйским, отличавшимся большим носом (Raumers Geschichte der Hohenstaufen). – Удивительно, как мог Данте поместить в чистилище душу этого жестокого, корыстолюбивого тирана, пролившего кровь доблестного юноши Конрадина. Может быть на Данте имело влияние чистосердечное раскаяние Карла, перед смертью сказавшего: «Sir Dieu, je croi vraiment, che vos est mon salveur, ensi vos prieu, che vos ajez merzi de mon ame, ensi com' je fis la proise de Roiame de Sicilia, plus por servir Sainte Eglise, que per mon profit o altre condivise. Ensi vos me perdonnes mes pecces. Виллани. Lib. VII, cap. XCIV. – Впрочем, Чистилища, XX, 67–69 доказывает, что Данте не оправдывает Карла.

245

246

247

248

249

   «Смысл этой терцины, кажется, следующий: оба Капетинга, Людовик Святой и Карл Анжуйский (Неаполитанский), менее достойны, чем арагонец Педро; сыновья же обоих последних хуже своих отцов. Поэт выражает первое именами супруг этих принцев. Констанция (или Констанца) есть неоднократно упоминавшаяся супруга Педро Арагонского, дочь короля Манфреда; Маргарита и Беатриче – дочери графа Прованского Раймунда Бернгара (Рая VI, 133); из них первая была замужем за Людовиком Святым, вторая – за Карлом Анжуйским. Впрочем, Карл Анжуйский был женат вторым браком на Маргарите Неверской (Nevers), дочери Графа Анжу, и в таком случае может быть будет правильнее вовсе исключить отсюда Людовика Святого и разуметь одного Карла Анжуйского под именами Беатриче и Маргариты». Карл Витте.

250

251

252

   Гюильельмо Спадалунга, маркиз Монферратский и Канавезский, т. е. владелец Пьемонтской горной местности и равнины к северу от р. По, прозванный» Великим Маркграфом», в войне с гвельфскими городами северо-западной Италии и Амедеем V Савойским был взят в плен жителями Александрии, два года содержан заключенным в железной клетке и затем умерщвлен. Отсюда возникла междоусобная война, сильно опустошившая Монферрат и ту часть его, которая называется Cannavese (в древности Canavisio, Canopasio). Он сидит всех ниже, так как души размещены здесь поэтом согласно их земному достоинству: выше всех император, затем – короли и ниже всех – Спаделунга, маркиз или маркграф Монферратский.

253

Колокол поздний кончину отошедшего дня возвещает.

   Жуковский, III, 271.

254

О, сладкий час! Весь сердцем умилен
Теперь грустит моряк, плывущий в море,
В тот первый день, как дом покинул он;
Теперь любовь в пилигриме множить горе,
Лишь загудит вдали вечерний звон,
Как бы скорбя, что день умрет уж вскоре.

   «Тоска по земной родине аллегорически символизирует здесь тоску по вечной отчизне, и тоскующий пилигрим есть сама душа». Копиш.

255

256

Te lacis ante terminimi,
Rerum creator, poscimus,
Ut pro tua clementia
Sis praesal et custodia.
Procul recedant somnia
Et noctium phantaemata,
Hostemque nostrum comprime,

   Отсюда видно, как хорошо выбран этот гимн для обозначения наступающего вечера и перед скорым появлением змия. Сличи Лонгфелло.

257

   «В этой терцине Данте вторично (Ада IX, 61–63) указывает читателю на глубокий смысл своей великой поэмы. Несмотря на то, что, по словам поэта, покров так тонок, что легко проникнуть в смысл поэмы, – комментаторы находят весьма трудным объяснение тайны. – По толкованию древних комментаторов, два явившиеся здесь ангела суть Вера и Надежда; последняя обозначается уже зеленым цветом одежд и крыл ангелов. Мечи в руках их обозначают правосудие Божие; притупление же мечей – его промысел, его милосердие и любовь. Они замыкают собою толпу готовящихся к очищению. Волосы их белы, – как символ их чистоты; но лица пламенеют так, что взор не может вынесть их блеска; это значить, что души еще не вполне причастны вере и надежде (Веллутелло признает ангелов за апостолов Петра и Иоанна). Змий есть злой враг, еще раз являющийся здесь, чтобы обольстить души; но он тотчас же убегает, так как последнее движение чувственности подавляется перед очищением. Теперь-то собственно наступает минута, когда созерцание, обозначаемое Данте и Виргилием, может приблизиться к этим душам без опасности для себя и даже с пользою. Ангелы эти исходят из лона пречистой Девы Марии, т. е. из лона истинного учения; они, следовательно, столько же святы, как и сам Христос». Каннегиссер. По Штрикфуссу, не в свете, но в ночи грозит нам опасность, так как она скрывает от нас врага и кажет его под ложными образами. В ночи является нам змей искушения, вызывающий в нас лишь чувство отвращения, когда мы видим его днем ясными глазами. Но и ночью он не может вредить нам, если мы сами сознаем, что находимся посреди ночи и, в ожидании нового света, обращаем взоры на небо с верующим и уповающим сердцем. С неба тогда является нам ангел-хранитель, блеска которого не может вынести глаз, помощь которого проникает нам в сердце, возвышая и укрепляя его. Мы узнаем в руке его меч правосудия. Назначенный в защиту добрым и в наказание злым. И если мы устрашаемся в сознании своей слабости и недостатков, то притупленное остроконечие правосудия показывает нам, что оно прощает нам все прошедшее, видя наше честное стремленье к совершенствованию. – Копиш, против своего обычая, кратко объясняет тайну в том смысле, что духовная ночь вводить нас в искушение, но что помощь себе мы находим в молитве. – Приводим еще объяснение этого места, предложенное Филалетом. «Очевидно», говорит он, «Данте в своей поэме, именно в Чистилище, повсюду держится чиноположения католической церкви: таким образом появление ангелов есть ни что иное, как выполнение молитвы, которую поет католическая церковь во время вечернего богослужения в гимне: «Te lucis ante terminum». За этим гимном поются следующие слова: «Visita, quaesumus, Domina habi-tationem istam, et omnes insidias inimici ab ea longe repelle, et angeli tui sancti habitent in ea, qui nos in pace custodiant», etc. Поэтому, в буквальном смысле, появление змия и победа над ним ангелов есть только символ искушения, которое, собственно не имеет в чистилище более места (XI, 22–24). Если все чистилище означает, в аллегорическом смысле, состояние перехода, процесс оправдания и эта местность чистилища есть начинающееся усовершенствование, то очевидно, что змий, в этом смысле, обозначает самое искушение, которое бывает тем опаснее, чем более он является во время только что начинающегося очищения и притом в такой час, когда солнце божественной милости, по-видимому, от нас удаляется, так как ночь во всех церковных молитвах принимается действительно за время, удобное для искушения. Но и в этот час не покидает нас божественная помощь против искушения, когда человек обращается за этой помощью с благочестивой молитвой, подобно душам, здесь помещающимся». – Сличи также Excura, zum achten Gesange des Fegef. 340, в переводе Ноттера.

258

259

260

   В подлиннике: Come vertù che a troppo si confonda. «Каждый орган чувства (зрения, слуха) теряет свою силу и как бы парализуется) от чрезмерно-сильного впечатления, производимого на него внешним объектом: «Omnis sensibilis exsuperantia conrumpit sensum», говорит Аристотель». Фратичелли. – «Аллегорический смысл такой: человек, находясь в земных еще узах, не может вынести, по причине избытка света, представителей божественного суда, даже в том случае, когда они приносят ему милосердие». Ноттер.

261

262

263

264

   Нино Висконти да Пиза, судья или правитель округа Галлура в Сардинии, принадлежавшей пизанцам, глава гвельфской партии, племянник знаменитого графа Уголино де Герардеска (Ада XXII, 81 примеч. и Историч. очерк событий в Пизе во времена Уголино – см. I кн. «Бож. Комедии» 317 стран.). Он был изгнан из Пизы дядей своим Уголино и соединился с флорентинцами и жителями Лукки против своего родного города. В этом походе против Пизы, вероятно, он познакомился с Данте, может быть, при взятии крепости Капроны, при котором находился Данте (Ада XXI, 91–96 прим.). Данте, по-видимому, боялся встретить его за это между изменниками отечеству, и потому теперь радуется, найдя его в чистилище.

265

266

267

268

269

270

271

272

   Мать Джьованны, вдова Нино, Беатриче, маркиза Эсте, вышла замуж за Галеаццо Висконти, сына Маттео Висконти, тогдашнего правителя Милана. Это случилось 21-го июня 1300 г., следовательно спустя три месяца после того времени, в какое предполагается загробное странствование Данте, и потому эти слова Нино высказывает в виде пророчества. Вдовы во времена Данте носили черное платье и повязывали голову белой повязкой; сбросить вдовью повязку значит – выйти замуж.

273

274

275

   Миланские Висконти, также Милан и вся Ломбардия, имели на гербе своем венчанную короной змею (Vipera Berus, випера, гадюка). Эту пожирающую ребенка арматуру поместил в свой герб Отто Висконти еще в крестовые походы, в воспоминание своей победы над сарацинами, на что намекает Тассо в «Освобожденном Иерусалиме» I, 55. – По словам Верри (De titul et insign. № 40), миланцы, становясь где либо лагерем, сперва выставляли на каком-нибудь дереве знамя с гербом виперы (Majores nostri publica decreto sanxerunt ne castra Mediolanensium locarentur, nisi vipereo signo antea in aliqua arbore constituto). Напротив, Висконти пизанские, к которым принадлежал Нино, имели, как правители Галлуры, в своем гербе петуха. Смысл этих стихов такой: останься она вдовой, она тем приобрела бы себе более почета нежели теперь, вступив во второй брак, который есть нарушение вдовьего целомудрия.

276

277

278

   «Три светоча»; под ними поэт разумеет три богословские добродетели: веру, надежду и любовь. «Если четыре звезды, виденные поэтов сегодня утром и обозначающие четыре главные добродетели, теперь, вечером, закатились низко за горизонт, и на место них появляются на небе эти три звезды, то всякий глубокомысленный читатель легко поймет смысл этого прекрасного символа. Четыре главные добродетели: мудрость, правосудие, мужество и умеренность, являются нам утром, когда мы нуждаемся в них для наших действий в жизни. Но когда день кончился и вместе с ним прекратилась наша деятельность, тогда только вера, любовь и надежда остаются с нами, как утешители; они только придают нам силы с началом нового дня оставаться верными сказанным главным добродетелям». Штрекфусс. – «Четыре главные добродетели необходимы и важны для деятельной жизни, обозначаемой утром, эти три – для жизни созерцательной, обозначаемой ночью». Каннегиссер. – Некоторые комментаторы принимали эти три звезды за действительные звезды на южном небе, a именно за три α созвездий Корабля, Рыбы-Меча и реки Еридана; но мнение это ошибочно.

279

280

281

282

283

284

285

   Т. е. да найдет божественное озарение, доныне тебя руководившее, столько благой в тебе воли, сколько необходимо, чтобы ты возмог подняться на высший дол (в подлиннике: al sommo smalto), т. е. на высшую вершину горы чистилища (земной рай). Вместо «елея» в подлиннике употреблено «cera» (воск); но, следуя Ноттеру, я заменил это слово елеем, так как и в русском, и в немецком языке «воск» дает не столько идею о горючем материале, сколько идею чего-то гибкого, податливого, лишенного воли.

286

   «Маркизы Маласпина, владения которых находились главным образом в Вальдемагре (Ада XXIV, 145 и примеч.), между Генуей и Луккой, принадлежали к богатому и храброму роду и в течение XII и XIII столетий находились частью во враждебных, частью в дружеских отношениях. Чаще всего они принадлежали к императорской (гибеллинской) партии. Один Куррадо Маласпина, сын Фолио, жил уже в XI веке. В начале XIII века упоминается еще о другом Куррадо (Caffari, Annales Gen. Lib. IV). Какого из двух Куррадо разумеет здесь Данте старшим («древним») Куррадо – решить трудно. Второй Куррадо имел сына Федериго, женатого на Констанце, сестре короля Манфреда; несмотря на это родство, он принадлежал к гвельфам и, служа в их войске, как глава Лукской общины, был взят при Монтаперти в плен сиенцами. Говорящий здесь дух – сын его, Куррадо (ум. 1294 г.). Он, как ярый гиббелин, играет роль в одной из новелл Боккачио (Giornate II, Nov. 6)». Филалет.

287

   «И здесь за то» и проч. (в подлиннике: A' miei portai l'amor che qui raffina, слово в слово: к моим питал я любовь, которая здесь очищается), это не значит: я слишком много любил своих, и потому должен здесь очистить себя от этой любви, но – любовь к моим была уже слишком велика; здесь любовь моя должна стать еще чище, т. е. облагородиться любовью к Богу. По Филалету, этот Куррадо был женат на сардинке Оретта, которая принесла ему в приданое город Боза и замок Дуозоли; не имея детей, он распределил все это приобретение между боковыми своими родственниками и чрез это водворил между ними согласие. Бенвенуто Рамбалди лучше объясняет этот стих таким образом: я питал к моим (гражданам) любовь, которая теперь очищается здесь, унося меня от земных забот и обращая к Богу.

288

289

290

291

292

   «Место это очевидно указывает на то, что Данте еще до 1307 г. получил фактическое доказательство о благородстве дома Маласпина, вероятно, гостеприимный прием в их доме. И действительно, мы находим Данте уже в 1306 г. в Луниджиано, где он, как посредник маркизов Франчесино Мороелло и Коррадино Маласпина, вел переговоры о заключении мира с епископом г. Луни. Бенвенуто да Имола называет Мороелло (принадлежащего к Чернымъ) другом, у которого Данте нашел себе приют у противоположной партии. Впрочем, в то время жил еще другой Мороелло Маласпина, отец Франческино, близко стоявший к гибеллинской партии, и очень вероятно, что Данте именно у него искал гостеприимства. У него-то в доме, как говорят, Данте получил начатыя им во Флоренции первые семь песен Ада (Ада VIII, 1 прим.). Ему же, как утверждают, Данте посвятил свое Чистилище». Филалет. – Это опять пророчество, введенное поэтом после события.

293

294

295

   «Данте – говорит Бенвенуто да Имола – начинает эту песнь тем, чего не говорит, и не мог представить никто из других поэтов, именно словами, что аврора (заря) луны есть наложница Тифона. По мнению других, поэт разумеет аврору солнца, но этого не может быть, если мы тщательно вникнем в текст». – Действительно, это место поэмы было тщательно и разносторонне разъясняемо различными комментаторами, но, тем не менее, дело до сих пор не вполне разъяснилось. Не вдаваясь в подробности, большинство толкователей и переводчиков Данте принимают здесь аврору, или тот бледный блеск на небе, который предшествует восхождению луны (См. Филалет IX, прим. 1, также перевод Штрекфусса IX, 1–9), – У мифологов, женою Тифона (божества, наделенного бессмертием) собственно считается солнечная аврора, или утренняя заря; но Данте, кроме жены, придает ему еще наложницу, тот бледный блеск, который иногда предшествует восхождению луны. По мнению Каннегиссера, это не вымысел поэта, но средневековая переработка мифологических преданий. Что здесь, разумеется, именно восхождение луны, a не утренняя заря, это доказывается, во-первых, самыми выражениями поэта; во-вторых, – тем, что утренняя заря поднимается в это время года в знаке Рыб (Чистилища I, 19), и в-третьих, – тем, что в стихе 52 этой песни Виргилий обозначает другую утреннюю зарю. Следовательно, здесь описывается восхождение луны. В то время года, когда Данте начал свое замогильное странствие, было полнолуние; полная луна восходит тотчас по захождении солнца; но так как с тех пор прошло почти четыре дня, то луна, озаряемая солнцем, должна уже выйти из созвездия Весов и находиться теперь в созвездии Скорпиона (стих 5), при чем она восходит вскоре после 9 часов.

296

Меж тем заря с пурпурным, нежным ликом
Уже взошла на горний свой балкон.

297

   «Созвездие Скорпиона поэт называет холодной тварью, потому ли, что скорпион принадлежит к гадам с холодной кровью, или потому, что зимой бывает в оцепенелом состоянии и оживает лишь от теплоты солнца, или потому, что его созвездие господствует в холодные месяцы года от конца октября до конца ноября)». Филалет. – Вообще древняя астрономия разделяла созвездия на теплые и холодные. «Хвост так полон яла», потому что в нем заключается ядовитое жало, а также потому, что осенью, именно в ноябре, когда солнце вступает в знак Скорпиона, чаще свирепствуют болезни. «Венец из дорогих каменьев», – те звезды, из коих слагается это созвездие.

298

   «В рукописи Monte-Casino есть следующая глосса: Ночь разделяется на шесть или семь частей или шагов, называемых по-латыни crepusculum, conticinium, gallicinium, intempestum, gallitium, matutinum и diluculum. Число это заимствовано из Исидора, a так как «Origines» Исидора были тогда хорошо известны, то Данте весьма легко мог заимствовать это деление. Итак, если ночь сделала уже два шага, то, значит, время было еще перед полночью. В таком случае «восхождение» и «нисхождение» (склоняла) ночи означают здесь не противоположности; напротив, первое выражение указывает на то, что ночь наступает, подвигается вперед, второе – то, что ночь спускается с неба, следовательно, с каждым шагом склоняется к земле». Каннегиссер. – «Ночь, как и везде олицетворяется здесь поэтом, который смотрит на ход ее, как на течение звезд. Она восходит до зенита и отсюда нисходит до западного горизонта. Во время равноденствия ночь совершает свое течение почти ровно в 12 часов: в течение 6 часов она подымается, в следующие 6 часов она опускается. Следовательно, шаги ночи суть обыкновенные часы; шаги, коими восходить ночь, суть первые 6 шагов ночи, т. е. от 6 часов пополудни до полуночи. Итак, поэт, сказав, что ночь совершила уже два шага, которыми она восходит («в стези восходит»), и уже готовилась совершить третий шаг («склоняла – на третьем крылья вниз»), хочет этим сказать нам, что на горе Чистилища было около 3-х часов ночи, т. е. около 9 часов вечера. В первых двух терцинах он рисует нам великолепными красками зрелище, представлявшееся глазам его с горы Чистилища в ту минуту, когда восточное небо осеребрилось от блеска восходящей из моря луны и на небе засверкали некоторые звезды, составляющие созвездие Скорпиона, расположенное змеевидной линией. В третьей терцине он определяет час, когда он заснул». Скартаццини.

299

   13-15. См. «Превращения» Овидия, VI, 423–674. – Терей, царь фракийский, муж Прогмы, обесчестил сестру ее Филомелу и отрезал ей язык. Узнав об этом, Прогна умертвила рожденного Филомолой от Терея маленького Итиса и, приготовив из него блюдо, заставила Терея съесть его. В наказание за это все были превращены: Терей в удода, Филомела в соловья, Прогна к ласточку, Итис в фазана. См. Чистилища XVII, 19–20. – В щебетании ласточки, впрочем, нет ничего унылого, почему Данте имел здесь в виду, как кажется, слова пророка Исайи, который говорит в скорби: «Как ласточка издавал я звуки, тосковал как голубь». XXXVIII, 14. – «Поэт грустною песнью ласточки глубокомысленно указывает на сознание в грешнике о своем грехе и страдании». Копиш.

300

301

   «Надобно помнить, что Данте идет из темного леса, который он уподобляет Египту (Чистилища II, 4о-17), и что Господь сказал на горе Синае: «Вы видели, что Я сделал египтянам и как Я носил вас (как бы) на орлиных крыльях, и принес вас к Себе». Исхода XIX, 4. – Этот библейский образ глубокомысленно связывает Данте с языческим мифом похищения Ганимеда орлов Зевса». Копиш. – Орел, по толкованию древних комментаторов, означает предупреждающую благость Божию.

302

303

304

305

306

   Ахилл, сын богини Фетиды и Пелея, был окунут в реке Стиксе и чрез это стал неуязвимым во всем теле, кроме пятки, за которую его держала мать при погружении в воду. ей было предсказано, что он погибнет перед Троей. Он был отдан на воспитание мудрому кентавру Хирону (Ада XII, 71), в Фессалию, и, когда он возрос, мать перенесла его сонного на остров Скир к царю Ликомеду, где Ахилл, переодетый девицей, продолжал свое воспитание вместе с его дочерями. Но, несмотря на это, Улисс (Ада XXVI, 61 и примеч.) хитростью увлек его в войска Ахеян. Данте в картине пробуждения Ахилла намекает на следующее место Ахиллеиды Стация I, 247–250:
Cam pueri tremefacta qoies ocaliqne jacentis
Infusum sensere diem, stupet aёre primo:
Atque loca? qui fluctas? ubi Pelion? omnia
Tersa Atque ignota videt, dubitatque aguoscere matrem.

307

308

309

310

   «Как бессознательно переправляется Данте через Ахерон (Ада III, 136 и начало IV), так бессознательно является он здесь к вратам чистилища, чрез непосредственное божественное водительство и озарение (стихи 55–57). Как отдельные личности, так и целые народы выдвигаются вперед из долго подготовлявшегося в тишине внутреннего кризиса». Штрекфусс. – «Показать ему и Виргилию особенную дорогу к этим вратам, как надеялся Виргилий в песни VI, 69, не могла ни одна душа; это – потому, что очень узкия врата чистилища становятся видимыми лишь тогда, когда к ним совсем приблизиться (стихи 62, 76), a также потому, как указано в песни VII, 40 и далее, что от того места, где находится Сорделло, не подымается вверх никакой особенной тропинки, но идущий к вратам должен сам отыскивать ее по всему протяжению горной крутизны». Ноттер.

311

312

313

   «Лючия (Ада II, 94) есть благодать озаряющая. Из рассказанного в стихах 19–33 сна мы видим, что внешним образом он вызывается в поэте ощущением переноса из тенистой долины на озаренную солнцем высоту; внутренним же образом он имеет глубокий символический смысл. Он означает именно, что человек никогда не возносится по собственной воле к высшему свету, но всегда не иначе, как при содействии божественной благодати, и весьма глубокомысленно то, что в том состоянии, в каком душа предается своему сродству с божеством еще только поэтично и еще, так сказать, полустихийно, т. е. во сне, – все-таки это приближение к царству света носить на себе величавый и вместе с тем грозный характер, выражаясь, как здесь, в образе, заимствованном из язычества (орле), тогда как в действительности это приближение совершается в высшей степени кротко и приводит к христианскому смирению и покаянию. Впрочем некоторые комментаторы видят в этом орле символ императорской власти, так как местность, где появился орел, указывает на Трою (гора Ида), стих 22 и далее, откуда родоначальники этой власти вышли под водительством орла (Рая VI, 1–3). В таком случае сон этот будет означать то, что при помощи божественной благости орел, т. е. императорская власть, оторвет Данте от его прежних гвельфских стремлений к убеждению, как необходима эта (императорская) власть для основания царства Божия на земле. Но такое толкование очень сомнительно». Ноттер.

314

315

   Под именем «вход» здесь разумеется не самая дверь чистилища, так как она заперта (стих 120), но то углубление в скале, которое вначале представляется в виде щели, подобной той, какая делит стену. В углублении этом, перед дверями, где сидит ангел, находится площадка, на которой останавливаются входящие в самое чистилище. Бути первый указал на это обстоятельство и устранил мнимое противоречие между «quel entrata aperta» стиха 62 и следующими словами Данте, по смыслу которых она должна была быть «chiusa» (запертою), стихи 111 и 120.

316

317

   «Вступление в чистилище, в собственном смысле, есть, бесспорно, главный акт оправдания, с помощью которого грешник отвращается от грехов и решительно устремляется к Богу. Здесь, поэтому, наиболее уместно изложить учение схоластиков об оправдании. – Хотя нравственное улучшение есть дело всей жизни и во всех своих стадиях – плод взаимодействия благости с свободной волей, тем не менее настоящее очищение от грехов дело одного лишь момента, в котором прощение грехов и оправдание соединены неразрывно. Этот момент наступает у некоторых мгновенно, чудесным образом, как у Павла; у других – и это обыкновенный способ – ему предшествует неполное обращение, или некоторое размышление, которое еще не принадлежит к настоящему оправданию. Самому же оправданию, по Фоме Аквинскому, принадлежат четыре части: прежде всего, излияние действующей благодати, затем двойственное движение свободной воли к Богу и от греха, и, наконец, цель – прощение грехов. Хотя все эти четыре части по времени неразделимы между собой, однако gratia operane, как первичный источник оправдания, занимает первое место, или, говоря словами Фомы, она есть первая между ними в порядке природы. Когда же наступило оправдание, тогда дальнейшие успехи в добре будут действием содействующей благодати в соединении с свободной волей. Каждым таким шагом человек заслуживает новую себе милость, и при том не как награду или плату – понятие, не согласующееся с отношениями Бога к человеку, но, выражаясь языком схоластиков, по достоинству, так как оно соответствует Божественному порядку (Фома Акв. Sum. Theol II, 1. quaest 111–114). – Это-то неполное предварительное подготовление изображается в преддверии чистилища; но и оно не могло совершиться без содействия божественной милости. Поэтому-то Беатриче всегда посылает через Виргилия к Данте Лючию (Ада, 11, 97). Теперь легко объясняется, почему Лючия (здесь, очевидно, gratta operane) берет спящего Данте и без его собственного содействия приносит его к вратам чистилища; ибо первый толчок к оправданию приходит свыше; но вместе с тем понятно и то, что для того, чтобы войти в самые врата, все-таки необходима собственная решимость со стороны поэта и указание Виргилия (разума, свободной воли). Филалет.

318

   «Опять новый намек на аллегорическое значение поэмы, как и в предыдущей песни, стих 19. Впрочем, здесь указание это почти не нужно, смысл ясен. Орел и Лючия обозначают, как мы видели, озаряющую благодать Божию. Поэт прославляет здесь свое искусство, и, действительно, этот сон совершенно уместен; ибо озаряющая благость Божия, или переворот в наших душах, твердая решимость к совершенствованию есть нечто неизъяснимое, как бы некий дар Божий; но вместе с тем человек этим решением подымается в высь, принадлежит уже добродетели, становится новым человеком, хотя еще не совершенно чистым и блаженным. Так точно и Данте, сам того не зная и без усилия, вознесен здесь до самого порога истинного места очищения; ибо Данте во всем, что он видит, чувствует и переживает, всегда изображает в себе состояние, которое должно быть обозначено, или, по крайней мере, это намерение поэта очень явственно выступает в некоторых местах его поэмы, и притом в Чистилище и в Раю гораздо явственнее, чем в Аде». Каннегиссер.

319

   «Путь к совершенствованию только вначале труден и узок; но он расширяется сам, когда намерение наше твердо и мы идем неустанно». Каннегиссер. – Дверь чистилища, являющаяся как щель в стене, представляется совершенно противоположно адскому входу: та обширна (Ада И,20), эта узка; та всегда раскрыта настежь для идущих путем погибели (Ада VIII, 126), эта заперта; та никем не охраняется, эта охраняется стражем. «Входите тесными вратами; потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель» и многие идут ими; потому что тесны ворота и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их». Матф. VII, 13, 14.

320

321

   «Привратник (вратарь) есть священник вообще и в частности – папа, как наместник Св. Петра. В особе его олицетворяется религия, потому что лик его так блестящ, что даже кающийся грешник потупляет пред ним очи. В руке его – меч, как символ правосудия и беспристрастия. Он молчит до тех пор, пока не убедится, что обратившийся хочет приблизится к нему; но тогда исповедует он его кратко и не скрывает от него всю трудность обращения. Ему достаточно знать, что приходящий к нему просветлен озаряющею милостью, и тогда он свободно впускает его». Каннегиссер. – Таково же мнение о значении привратника большей части древних комментаторов. По-видимому, Данте имел здесь в виду слова Св. Павла: «И шлем спасения возьмите, и меч духовный, который есть Слово Божие». Ефес. VI, 17; также слова книги Бытия о пламенном мече херувимов при дверях рая сладости (III, 21); также пророка Даниила: «Лицо его – как вид молнии». Дан. X, 6.

322

   Т. е. с того места, где вы находитесь. Почти теми же словами встречает поэтов кентавр Несс в аду (Ада XII, 63). «Только те могут быть участниками благотворного действия религии, к которым она действительно снизошла в сердце при помощи озаряющей божественной благости – того озарения, в котором никогда не бывает недостатка в чистом сердце, в стремящемся выше духе. Кто же приблизится к этим вратам без такого призвания, того поразит, как лицемера, сверкающий в руке привратника меч». Штрекфусс.
   86. «Кто вас привел?» – По мнению Биаджиоли, «души, коим наступил час очищения, приходят в чистилище в сопровождении ангела», подобно тому, как ангел привозит души от Рима к берегам чистилища, почему и Катон, видя поэтов, спрашивает их: кто их привел? (Чистилища I, 43). Мнения этого держится большинство комментаторов. Следовательно, привратник, сделав этот вопрос, разумеет здесь не Лючию, a ангела.

323

324

325

   «Вход в чистилище есть символ таинства покаяния. Ангел, сидящий у входа, в силу сказанного выше, обозначает символически духовную власть церкви разрешать и связывать, т. е. духовника. Сущность таинства покаяния, по учению церкви, состоит из трех актов со стороны кающегося, соединенных со священническим разрешением, придающим им полноту. Эти акты суть: раскаяние, исповедь, или покаяние, и удовлетворение. К первому принадлежит сознание в совершенных грехах, скорбь о них и желание исправиться; ко второму – сознание в грехах перед посвященным и снабженным духовной юрисдикцией священником; наконец, удовлетворение есть действие благочестивого покаяния, служащее частью к уничтожению временного наказания греха, частью – к улучшению жизни. Ко всему этому, как ключ в своде, должно присоединиться пастырское отпущение, какое священник, в силу врученной ему власти ключей, может дать или не дать, смотря по тому, насколько раскрылось состояние духа кающегося». Фома Акв. Sum. Theol. III, quaest. 84–90, suppl. quaest. 1-20. «In perfectione autem poenitentiae tria observanda sunt, scilicet compunctio cordis, confessio oris, satisfactio operis». – Петр Ломбардский. Sent. lib. IV, dist. 16, lit. A. «Haec est fructifera poenitentia, ut, sicut tribus modis Deum offendimus, scilicet corde, ore et opere, ita tribus modis satisfaciamus». – «Нет никакого сомнения, что в трех ступенях, по которым поэт входит к ангелу, он олицетворяет эти три акта покаяния: сокрушение сердца, сознание уст и удовлетворение действием». Филалет. Скартаццини.

326

   «Три ступени означают три акта покаяния. Первая выражает раскаяние, потому она вся из белого мрамора, столь блестящего, полированного (в подлиннике: si pulito e terso), что в нем весь образ или тень Данте, так, как он есть (quale i' paio), отражается, как в зеркале, в знак того, что сознание в грехах должно быть полное и откровенное. Вторая ступень означает раскаянное сокрушение сердечное, почему и сложена из камня багрово-темного (perso, цвет, обозначающий черноту сердца), грубаго, перегорелого и надтреснувшего, так как и самое слово con tritio, по Фоме Аквинскому, происходит от того, что окаменелое сердце грешника при этом должно быть сокрушено, или раздроблено (Suppl. quaest. 1). – Через эту ступень Данте восходит на третью, означающую удовлетворение или примирение, почему и камень, легший в эту ступень, красно-огненного цвета, как кровь, брызнувшая из вскрытой вены. Этот цвет ее, по одним древним комментаторам, означает самобичевание грешника, по другим – силу любви человека, побуждающую его сознаться в грехах своих, чтобы снискать удовлетворение в своих недостатках; может быть даже пролитую за искупление грешников кровь Христову. – На ней (ступени), как на фундаменте, воздвигнуто все здание церкви и, следовательно, лишь на ней зиждется вся духовная власть, сосредоточенная в священнике. – Только тогда, когда кровь Христова составляет основу всего духовного могущества и когда это могущество ограничивается лишь тем, что основано на таком фундаменте, только тогда престол этой власти будет чист, блестящ и несокрушим, как адамантовый праг, на котором восседает вратарь.

327

   «Праг, что блеском походил на адамант» (в подлиннике: la soglia, Che mi sembiava pietra di diamante). Алмаз или адамант – твердевший камень, имеющий свойство, по древнему сказанию, разгонять страх. Уже у Гомера, Гезиода и Виргилия (Aen. VI, 55) он, как символ несокрушимости, образует порог подземного мира; в святом писании он обозначает также несокрушимость (Иезек. III, 9). Согласно с этим, адамантовый праг, на котором восседает ангел, означает подвиг искупления Христова, или, говоря словами Филалета, – «драгоценную заслугу Христа, чрез которую получает свою силу обязанность священника отпускать грехи».

328

329

330

331

   Одежда на ангеле имеет цвет золы, или земли, вырытой лопатой (в подлиннике: terra che secca si cavi) для обозначения покаяния и человеческого ничтожества (по Канегисеру, – человеческого тела, в которое сам Христос облекся и чрез то стал человеком). Вместе с тем одежда эта, далекая от всякой роскоши и мирских украшений, означает смирение, столь приличное священнику при постоянном созерцании Бога и ничтожества всего того, что составляет гордость человека». Штрикфусс, – «Смирение же более всего приличествует священнику: он не возносится над человеком, но совершенно равен ему (стоить на одной доске с ним) и должен скорбеть при разоблачении грехов его». Ноттерь. – «Пепел (зола) искони был символом покаяния, почему кающиеся в неделю покаяния (в католических церквах) посыпают главу свою пеплом». Филалет.

332

   Серебряным ключом отпирает священник сердце кающегося, чтобы видеть, что в нем греховно; золотым он отпирает в этом сердце вход к небу, давая отпущение грехов истинно кающемуся. «Серебряный ключ, как говорит Фома Аквинский, – искусство распознавать достойного от недостойного: золотой – основанное на заслуге Христа могущество давать отпущение или наказывать. Фома Акв. Sum. Theol p. II, Suppl. queast. XVII, art. 3 след, Под серебряным ключом разумеется, стало быть, первое; этот акт должен необходимо предшествовать последнему; кроме божественной помощи, оно требует еще и человеческих сил и способностей и должно понимать, может ли быть вообще речь об отпущении, должно распутать узлы. Зато последний, наоборот, драгоценнее, так как он всецело основан на заслуге Христа; но, во всяком случае, необходимы два ключа для полноты прощения грехов». Филалет. – Слово «замок» означает, следовательно, человеческое сердце.

333

334

335

336

337

338

   «Утес Тарпейский», или вершина Капитолия. Здесь находилось римское казнохранилище. Юлий Цезарь, перешедший Рубикон, вступил в Рим, после бегства Помпея, и хотел завладеть казною вечного города; но трибун Метелл, из рода Цецилиев, человек безукоризненной честности, храбро восстал против победителя Галлии, которому пришлось завладеть казнохранилищем силою, причем двери Тарпейского храма растворены были с громом и казна расхищена.
Tunc rupes Tarpeia sonat, magnoque reclusas
Testatur stridore fores: tunc conditas imo
Eruitur templo, maltis intactas ab annis etc.
Lacan. Phars. lib. III, 154… ets.

   Двери Тарпейские заскрипели оттого, что в течение многих лет не отворялись вовсе. Точно так и двери чистилища издают треск, так как редко приходят к ним с чистым покаянием и они редко отворяются.

339

340

   Внутри раздаются звуки церковного гимна, сочиненного св. Амвросием по случаю обращения св. Августина, при чем первый начинал петь: «Те Deum laudamus!» (Тебе Бога хвалим), a другой продолжал «Те Dominum confitemur» (Тебе Господи исповедуем), и таким образом пели весь гимн попеременно. Гимн этот благодарственный, воспеваемый церковью лишь в торжественных случаях, и потому весьма идущий в данном случае: души внутри чистилища поют его в благодарность Богу, допустившему как их самих, так и поэтов в чистилище.

341

342

343

   «Мы должны себе представить узкую горную тропинку, извивающуюся то вправо, то влево между двух высоких утесистых стен. При этом стена представляется с одной стороны как бы выдающейся вперед, с другой – подающеюся назад. Где тропинка особенно узка и крута, – необходимо цепляться руками за отклоняющуюся назад стену». Филалет. – «Прямая дорога потеряна (Ада I, 3); только чистые идут по ней, злые же идут по более трудной дороге. Сравнение этой дороги с прибегающими и убегающими волнами намекает на треволнения житейского моря (Ада 1, 23)». Копиш.

344

345

   Опять указание времени. «Теперь уже пятый день после полнолуния; луна заходит спустя 4 часа после восхождения солнца, Данте проснулся через 2часа после восхода и был несколько задержан у ворот чистилища; следовательно, на прохождение извилистой тропинки должен был употребить 1 1/2 часа». Фратичелли. – См. Филалет, – «О слабом отблеске луны упомянуто уже в Чистилища IX, 1. Здесь, где Данте вступает на путь истинного смирения, не без значения сказано, что идущий уже на ущерб месяц закатывается за горизонт. Земная мудрость недостаточна для того, чтобы вести по этому ущелью (Ада XX, 128 и след.). Копиш.

346

347

348

   «Вступили в край пустой». Мы увидим, что путники, подымаясь на гору Чистилища, влезают от времени до времени по узкой горной дорожке на уступ, круг, кольцо или карниз; все эти слова употребляет поэт для обозначения семи отделов горы очищения. «Именно все отделы чистилища состоят из семи уступов, обвивающих всю гору, образуя, следовательно, круги. Круг, в который теперь вступили поэты, самый низший, и потому самый большой, так как здесь очищается худший из грехов – высокомерие и гордость; таким образом, уступы эти, по мере восхождения, становятся все меньше и меньше. Следовательно, ад и чистилище, при всем их различии, имеют в себе много сходного. Ад – это воронка, которая, чем более идет вглубь, тем сильнее наказывает грешников; чистилище – это гора, и чем более подымается она, тем слабее наказываются очищающиеся на ней; в аду пространство кругов становится тем меньше, чем глубже; здесь – тем меньше, чем выше; в аду пустота расположена с внутренней стороны и души пусты, совершенно лишены внутренних качеств, добродетели и счастья; здесь пустота лежит с внешней стороны и души должны освободиться от всякой привязанности к внешнему миру; там вечная мгла, здесь – свет; там скорбь составляет мученье, здесь – она только средство к блаженству». Каннегиссер.

349

350

351

352

   На каждом уступе чистилища, как мы увидим, при вступлении в него представляются образцы той добродетели, которая противоположна греху или пороку, очищающемуся в данном кругу; при выходе же из круга – примеры самого порока и его последствия. Первые названы поэтом бичами (плетями), которые побуждают души снискивать эту добродетель, чрез это душа уже сама собою очищается от противоположного порока; вторые – уздою, удерживающею нас от порока. «Очищение высокомерия состоит отчасти в том, что высокомерные постоянно имеют перед глазами изваянные на боковой стене круга образцы противоположной добродетели – смирения. Для обозначения чистоты смирения образцы эти изваяны на белом мраморе: они то и составляют бичи гордости и находятся в стоячем положении; наоборот, узду высокомерия составляют картины высокомерия, изображенные на земле (XII, 16 и далее), по которой ходят и которую попирают обремененные тяжестью высокомерные». Канегисер.

353

354

355

356

357

358

359

360

   Библейское сказание о том, как царь Давид, собрав израильтян, вознамерился перенести ковчег Божий из Ваала Иудина в Иерусалим, и для того поставил его на новую колесницу, запряженную волами; но, устрашенный смертью левита Озы (стих 37), не повез его в город Давидов, a обратил его в дом Аведдара, Гефеянина. Спустя три месяца, узнав, что Господь благословил тем Аведдара, Давид опять взял ковчег и понес его с торжеством в Иерусалим, принося на каждых шести шагах в жертву тельца и овна. В этот второй раз ковчег везли не волы на колеснице, a несли люди. В картине своей Данте не различает эти два момента, и соединяет их в одну картину.

361

   Намек на библейский рассказ о смерти левита Озы, прикоснувшегося к Божьему ковчегу, к которому запрещено было прикасаться под страхом смерти. – «И когда дошли до гумна Нахонова, Он простер руку свою к ковчегу Божью (чтобы придержать его), и взялся за него: ибо волы наклонили его. Но Господь прогневался на Озу; и поразил его Бог там же за дерзновение, и умер он там у ковчега Божия». 2-я кн. Царств VI, 6–7. – С тех пор Оза стал представителем тех, которые, не имея к тому призвания и права, вмешиваются в церковные дела, как миряне (так как левиты не принадлежали к священникам).

362

363

364

365

366

367

368

   Исторически недоказанный анекдот (народная легенда) об императоре Траяне. «В то время, когда он совсем уже собрался в военный поход, одна вдова, у которой был умерщвлен сын, стала умолять его о правосудии, при чем император отложил поход до тех пор, пока не наказал убийцу. Павел Диакон, передающий этот рассказ, в своей «Жизни св. Григория Великого», повествует, что проходя через Forum Traianum и вспомнив об этом поступке, Григорий много и сильно плакал в храме св. Петра о языческом заблуждении столь кроткого государя. В следующую ночь Григорий услышал голос, говоривший ему: «Молитва твоя о Траяне услышана, но отныне ты не должен никогда молиться о язычниках. Франческо ди Бути прибавляет к этому, что Господь, по выслушании молитвы Григория, в наказание ему за то, что он молил о противозаконном, предложил ему на его выбор: или пробыть за это часом более в чистилище, или всю жизнь страдать бедренною немощью. Григорий избрал последнее». Филалет. – «Этот анекдот впервые был рассказан, и притом не о Траяне, a об Адриане, Диаконом Кассио (1. XIX, с. 5); затем об освобождении души Траяна из ада заступничеством св. Григория говорил Диакон Джиованни (в его Vita St. Greg. III. IV, e. 44). Легенда эта была в общей вере в средние века, и даже сам Ѳома Аквинский верил в ее правдивость: «Damascenus in sermone suo, de Defunct., narrat quod Gregorius pro Trajano orationem fundens, audivit vocem sibi divinitus dicentem: Vocem tuam audivi et veniam Trajano do; cujus rei, ut Damascenus dicit in dicto sermone, testis est Oriens omnis et Occidens. Sed constat Trajanum in inferno fuisse… De facto Trajani hoc modo potest probabiliter aestimari, quod precibus B. Gregorii ad vitam fuerit revocatus, et ita gratiam consecutus sit etc. Ѳома Акв. Sum. Theol. p. III, suppl. qu. LXXI, art. 5. На эту легенду Данте также намекает Рая XX, 44, 45, 106». Скартаццини.

369

370

371

   «Следовательно, сам Господь создатель этих образов, которые, как здесь, так и в других местах, заимствованы то из Библии, то из всемирной истории, нередко даже из языческой мифологии; и это вполне справедливо, так как здесь дело идет единственно лишь об изображении фактов: для Бога же богов ненавистен каждый порок, достойна любви каждая добродетель, к какому бы учению, христианскому или языческому, ни принадлежало порочное или добродетельное». Штрекфусс.

372

373

374

375

376

   «Опять обращение к читателю. Здесь, по мнению Данте, читателя могут поразить дна обстоятельства: во-первых, самые муки, т. е. род их или очищение, и в-вторых – продолжительность мук. На это поэт отвечает, что эти муки, как средство, причиняющее боль, необходимы для удовлетворения, и что они могут продлиться по высшей мере лишь до дня Страшного суда, когда добрые будут отделены от злых, и когда очищение достигнет своего конца; вся земля погибнет вместе с горой Чистилища и, надобно припомнить, для злых наступит иное и притом более мучительное состояние по причине новой телесной оболочки, какую они облекут тогда (Ада VI, 98, 111), и им будут дано иное местопребывание». Каннегиссер.

377

   «При сравнении плана чистилища с планом ада, становится очевидным, что грехи невоздержания (Ада XI, 82), или, что равнозначаще, грехи любви, уклонившейся от своего порядка (Чистилища XVII, 124 и след.), поставлены в обоих местах на одну доску. Наоборот, – злоба, цель которой обида (Ада XI, 22–23), или злоба, имеющая последствием страдание ближнего (Чистилища XVII, 113), разделена в аду по средству – насилию и обману, в чистилище же по цели: возвышению, могуществу и мщению, при чем отдельные формы опять подразделяются по намерению, с каким они употреблены в дело. Единственно существенное различие состоит не столько в том, что нерадение и гнев, помещенные в аду в одном кругу, в чистилище разделены на двое, сколько в том, что в системе ада оба греха отнесены к невоздержанию, в чистилище же сюда отнесено одна нерадение, гнев же причислен к неправде. Причина этому лежит в различном принципе деления неправды или оскорбления, наносимого ближним, именно в том, что чистилище ставить на первом плане цель, которую достигает самый гнев, a не форму». Каннегиссер.

378

   «Здесь, в первом и, стало быть, самом обширном кругу, очищаются от греха своего высокомерные тем, что низко придавленные к земле тяжкими грузами, обходят вокруг горы. Как в жизни они ходили, не чувствуя бремени своего недостатка, с высоко поднятой головой так идут они теперь под гнетом этой тяжести, смиренно пригнутые к земле, и только теперь узнают, чего стоит каждое человеческое преимущество и возникающая из него слава, и как шатко основание, на котором зиждется человеческая гордость. – Что Данте не мог тотчас издали признать в согбенных вида человеческого, объясняется этим приниженным к земле положением их». Штрекфусс.

379

380

   124-126. «Человеку определено в этой жизни из земного червя.

381

   «Человеку определено в этой жизни из земного червя. («Человек, который есть червь, и сын человеческий, который есть моль». Иов XXV, 6) стать бабочкой небесной; его земное состояние похоже на недоконченное развитие бабочки в коконе, даже в некотором отношении на неудавшееся образование, – в том именно отношении, что вследствие первородного греха природа наша утратила свое первоначальное достоинство; и при таком неразвитом состоянии мы еще гордимся?» Филалет.

382

383

384

   3. «Первый сонм» (в подлиннике: primi offetti). «Первый сонм, или первыя создания творческой силы Господней суть духи и небеса, жилище блаженных, созданные прежде человека. Бог, находится повсюду: но к его собственной духовной сущности приближены лишь одни существа более совершенные, помещающиеся, по учению Данте, в самом высшем небе света, в свободном эмпирее (Рая XXXIII). Таким образом, ничем неописанный и неограниченный Бог простирает свое отдаленнейшее действие и на Люцифера помещенного, как виновника зла, в тесноте земли. Следовательно, все находится в Боге, как доброе, так и злое». Копиш.

385

   Переложение Молитвы Господней «Отче наш» в стих, «перифраз, говорит Томазео, не недостойный Данте, но все-таки не более как перифраз». В переводе я старался как можно ближе держаться итальянского подлинника и, где можно, удерживал выражения молитвы в славянском подлиннике. – Молитва есть наилучшее доказательство смирения; поэтому-то и молятся здесь высокомерные, a так как нет ни одной молитвы совершеннее той, которую Сам Христос преподал ученикам своим, то поэтому поэт и влагает в уста высокомерных не иную, a именно эту молитву с небольшими, частью распространяющими и объясняющими, частью вызванными потребностью стиха изменениями». Каннегиссер.

386

387

388

   «Души молятся здесь лишь за себя самих, a не так, как в стихе 19, и за живущих; поэтому, испрашивая себе хлеб насущный, или, как в подлиннике поэтично сказано: «манну», они просят себе не земного хлеба, a укрепления и просвещения своей души с неба, без чего один разум ведет лишь вспять, a не вперед». Штрекфуссь. – «Небесный хлеб есть божественное учение, сходящее свыше, слово Божие, олицетворенное в хлебе Тайной Вечери (Чистилища XII, 98 и след.)» Копиш.

389

390

391

392

393

394

395

396

397

398

399

400

401

   Об этом Омберто (Гумберт), равно и об отце его Гюльельмо (стих 59), мало известно. Оба графа Альдобрандески принадлежали к фамилии Сантафиоре (чистилища VI, 111 и примеч.) и постоянно находились во вражде с соседней республикой Сиенской. В 1259 г. Омберто, сын Гюльельма (или Великого Тосканца, Gran Tosco, как (сказано в подлиннике), был умерщвлен (задушен) недалеко от Сиены к замке своем Кампаньянисо (в долине р. Омброне, в Маремме). Но некоторым сказаниям, убийцами его были переодетые монахами сиенские патриции. Филалет и Скартаццини.

402

   Одеризи (в переводе Одерижи для рифмы) из Агуббио или Агоббио (ныне Губбио), города из герцогства Урбино, был знаменитый во времена Данте миниатюрный живописец, много работавший для папской библиотеки. Вазари говорит о нем, в своей жизни Джьотто, следующее: «В то время жил в Риме близкие приятель Джьотто, – чтобы не умолчать ничего, что в отношении искусства достойно упоминания, – Одерзии из Агуббио, отличный минииатюрист своего времени». – Бенвенуто да Имола говорит, чти он работал в Болонье и очень гордился своим искусством».

403

404

405

406

407

   Чимабуэ Джьованни (1240–1300 г.), из знатной флорентинской фамилии, был в течение своей жизни первым живописцем во Флоренции, что доказывается не только этим местом у Данте, но и примечанием к нему древнейшего комментатора Божественной Комедии, Оттимо Комменто, где говорится: «nella citta di Firenze pintore ne tempi del'autore nobile molto, ch' uomo sapesse». Он, кажется, один из первых стал освобождаться от влияния сурового византийского стиля; ему впрочем недоставало знания перспективы. Но Оттимо Комменто, он имел характер гордый и гневный. На могиле его в Санта Мария дель Фиоре (Duomo) находилась, по Вазари, следующая надпись, которая, как полагают (по сходству с цитируемым местом Чистилища), сочинена Данте:
Credidit ut Cimabos picturae castra tenere,
Sic tenuit vivus, nunc tenet astra poli.

408

   «Джьотто», также флорентинец, современник и друг Данте, ученик Чимабуэ, затмивший славу своего учителя. Он родился, по одним, в 1276 г., по другим, в 1265 (в один год с Данте) в Веспиньяно, около Флоренции, где пас в детстве овец. Здесь, как говорят, Чимабуэ нашел его рисующего на каменной плите овцу. Заметив к нем талант, он взял Джьотто к себе в ученики. Вскоре слава Джьотте распространилась по всей Италии; он работал к Риме, Ассизи, Неаполе, Пизе и Падуе. Папа Бенедикт XI и Роберт, король неаполитанский, были его покровителями. Вазари говорит: «Fu Giotto amico grandissimo di Dante; e il ritrasse nella cappella del palagio del Podestà, di Firenze». Портрет этот найден в 1840 г. по снятии с этой целою известки с фресок на стенах кладовой тюрьмы, бывшей некогда капеллой дворца подесты во Флоренции. Джьотто решительно отверг, как образцы, старинные типы греческой живописи, его фигуры отличаются мягкостью, грацией и выразительностью, также естественностью драпировки их одежд. Некоторые из его картин вызывали удивление даже Рафаэля и Микель-Анджело. Он вместе с тем был великий архитектор, бессмертным памятником чему служит его величественная Campanile флорентинского собора. Он пережил друга своего Данте, – умер в 1336 году 60-ти лет от роду.

409

410

   «Каких двух Гвидо разумеет здесь Данте, – о том не все комментаторы согласны между собою; большинство однако ж видят здесь Гвидо Кавальканти (Ада X, Примеч. к 53; 63) и Гвидо Гвиничелли (Чистилища XXИИ 92 и след.) и объясняют это место так: Гвидо Кавальканти, философ и поэт флорентинский, затемнит славу Гвидо Гвиничелли болонского. Другие под первым Гвидо разумеют Кавальканти, под вторым – Guido il Guidice Guido delle Colonne; наконец третьи (к которым принадлежит Филалетъ) разумеют под одним Гвиничелли, под другим – Гвиттоне д'Ареццо (Чистилища XXIV, 56 и XXVI, 124), что, однако, противоречит тому мнению, какое высказано Данте об этом последнем поэте в указанных местах чистилища. Действительно, Гвидо Кавальканти был первый итальянский поэт, заслуживающий имени поэта; в его стихах с нежным изяществом лучших трубадуров столько естественности и простоты, что они наполняют душу сладостным чувством. Эти обстоятельства и авторитет всех древних комментаторов слишком ясно говорят в пользу общепринятого толкования этого места. Гвиничелли умер в 1276 г., Кавальканти – в 1301». Скартаццини.

411

   И относительно этого стиха толкователи несогласны между собой: по одним, и притом по большинству, Данте говорит здесь о самом себе, как о будущем помрачителе славы обоих Гвидо; другие думают, что Данте говорит здесь вообще о непрочности человеческой славы. И это последнее мнение, по-видимому, самое верное: иначе было бы очень странно, чтобы не сказать более, что поэт так высоко выставляет себя и притом в том самом месте, где он представляет нам примеры смирения, где изображает наказание гордости и проповедует о смирении. Этого последнего мнения держится и знаменитый американский переводчик Данте, поэт Лонгфелло.

412

   Конструкция этой терцины несколько темна в подлиннике. Данте хочет сказать: будем ли мы славнее через то, что умрем в старости или в детском возрасте, прежде чем начнем лепетать первые слова: папа, мама (в подлиннике: il pappo, – хлеб, папа, и dindi – деньги на детском языке), или, другими словами, – умрем ли мы стариками, или бессловесными детьми, – будет ли какая разница относительно нашей славы через тысячу лет? A тысяча лет в сравнении с вечностью гораздо короче, чем мановенье век наших в сравнении с движением того небесного круга, который вращается всего медленнее. Круг же, всего медленнее вращающийся в небе, есть круг неподвижных звезд, который, по Птоломею, совершает свой оборот в 36,000 лет. Следовательно, слава наша преходяща и кратковременна, как говорит Тацит; «quem illum tanta superbia esse, ut aeternitatem nominis spe praesumat?» Бруноне Бианки. По другим: «Данте разумеет здесь то медленное движение неподвижных звезд, которое известно в астрономии под именем передвижения равноденствия. При этом звезды, по мнению Данте, высказанному в его Convivio, подвигаются на 1° вперед в 100 лет, a по новейшим вычислениям – в 72 года». Штрекфусс.

413

   Тот, о ком здесь говорят и который на вопрос Данте прямо поименован в стихе 121, есть некто Провенцано Сальвани из Сиены (биографические о нем сведения у Филалета). Сильный поборник гибеллинской партии, он прославился как в войне, так в мире. Он стоял во главе правительства в Сьене, когда флорентинские гвельфы были разбиты при Монтаперти (4-го сентября 1260 г.), – «Superbissima persona e uomo di grande affare», говорит Ландино. С падением Манфреда могущество гибеллинов пало, и Флоренция опять перешла в руки гвельфов (1267 г.)» В 1269 году он опять стоял во главе правительства, когда Сьенцы были на голову разбиты флорентинскими гвельфами при Колле ди Вальдельза, в отмщение за Монтаперти, при чем «Сальвани был взят в плен; ему отрубили голову и, воткнув на пику, носили по всему неприятельскому лагерю. Этим вполне оправдалось предсказание, полученное им от дьявола путем волхвования, и превратно им понятое», – прибавляет Виллани, – «ибо дьявол, вынужденный отвечать, что случится с ним в эту кампанию, коварно отвечал: «Anderai e combatterai, vincerai no, morrai alla battaglia, e la tua testa fia la più alta del campo», – слова, понятые Сальвани в том смысле, что он останется победителем в битве. Виллани lib. VII, с. 31. – «Вступив в управление городом Сьеной, гвельфы в том же году разрушили все дома и уничтожили всякое воспоминание о Сальвани». Акварон. Dante in Siena, pag. 112–123.
   115-117. T. е. солнце, которое вызывает теплотой своей молодую травку и ею же сушить и обесцвечивает ее. Точно так и время, рождающее славу и снова уничтожающее. – «Всякая плоть – трава, и вся красота ея, как цвет полевой». Исаии XL, 6; также: Премудр. Иис. с. Сирax. XIV, 18.

414

415

   Данте знал, что Провенцан Галивани умер слишком 30 лет тому назад и до смертного одра медлил принесть покаяние в грехах своих; с другой стороны, Данте слышал от Белакви (Чистилища IV, 127–135), что души, отлагающие свое покаяние до последней минуты жизни, должны оставаться в преддверии чистилища и, если им не помогут молитвы за них добрых сердец, допускаются в истинное чистилище не прежде, как исполнится срок, равный тому, какой они прожили на свете; поэтому – спрашивает Данте – как же был впущен Сальвани в первый круг чистилища тотчас после смерти, так как, он здесь носит груз свой со дня кончины? (стих 124).

416

   «Этот друг Сальвани назывался, по словам Бути, Винея или Винья. Здесь намекается на следующий факт, записанный у Ландино. «Король Карл Анжуйский заключил в тюрьму друга Сальвани и наложил на него пеню в 10,000 золотых флоринов, которые он обязан был выплатить в течение месяца; в противном случае грозил ему смертной казнью. Весть об этом пришла к мессеру Провенцану, который, страшась за жизнь друга, велел поставить скамью на ковре посреди площади в Сьене, сел на нее и униженно умолял Сьенцев, не помогут ли они ему в этой нужде посильным взносом денег, не принуждая к тому никого, но смиренно прося у них помощи. Сьенцы, видя своего повелителя, обыкновенно столь надменного, a теперь униженно просящего, сжалились над ним, и каждый, по мере средств своих, подал ему помощь. Король Карл получил 10,000 флоринов, и пленник был выпущен из тюрьмы столь нечистого короля». Скартаццини. – Легко понять, как такой смиренный поступок должен был взволновать кровь (в подлиннике: Si condusse a tremar per ogni vena) в груди надменного Сальвани. Этот рассказ помещен у Оттимо и в Anonimo Fiorentino и у других комментаторов. Винея или Винья сражался за Конрадина Гогенштауфена против Карла I Анжуйского и взят в плен в несчастном сражении при Гаглияскоццо.

417

   142. Т. е. этот поступок (тут Одеризи отвечает на предложенный ему Данте вопрос) освободил Сальвани от обязанности пробыть много лет в преддверии чистилища. «Следовательно, не одни только молитвы по усопшим, но и их собственные добрые дела могут, по-видимому, сократить срок пребывания перед вратами чистилища, особенно, если эти дела находятся в прямой противоположности с главным грехом очищающихся усопших». Ноттер. – «Сколько ты велик, столько смиряйся, и найдешь благодать у Господа». Премудр. Иис. с. Сирах. III, 18.

418

   Данте вместе с Одеризи идет ровным шагом и со склоненной к земле головой, как кающийся в грехе гордости, под одним и тем же ярмом высокомерия. Сравнивая себя с волом, идущим под ярмом, поэт желает показать укрощение гордости своего сердца: «Человек, скорбящий о великости бедствий, который ходит поникши и уныло, и глаза потусклые, и душа алчущая воздадут славу и правду Тебе» Господи!». Варух II, 18. – Подобное выражение встречается в Илиаде Гомера (XIII, 703–707, перев. Гнедича):
Так плуговые волы по глубокому пару степному,
Черные, крепостью равные, плуг многосложный волочат;
Пот при корнях их рогов пробивается крупный, но дружно
Она, единым блестящим ярмом едва разделяясь,
Дружно идут полосой и земли глубину раздирают.

419

420

421

422

423

424

425

426

427

428

429

Певал я плектроном важным гигантов
И по Флегрейским полям победным молний удары.

   Превращения 1, X, ст. 160, 151.

430

431

   «Ниоба», дочь Тантала и Дионы, супруга Амфиона, сына Юпитера и царя Фивского. Гордая своим богатством, красотой, силой, божественным происхождением, a главное – семью сыновьями и семью дочерями, нагло издевалась над Латоной, имевшей лишь одного сына Аполлона и одну дочь Диану. В отмщение за свою мать, Аполлон убил меткими стрелами всех сыновей, a Диана – всех дочерей Ниобы; последняя, оплакивая своих детей, превратилась в камень. Овидий, Превращения 1, VI, ст, 146–312.

432

433

434

435

   «Ровоам», сын Соломонов, подавший повод своим высокомерием к распадению евреев на два царства: Иудейское и Израильское (десять колен). Когда Иеровоам и все собрание Израиля в Сихеме просили его: «Отец твой наложил на нас тяжкое иго, ты же облегчи нас», – Ровииам отвечал им: «Если отец мой обременял вас тяжким игом, то я увеличу иго ваше; отец мой наказывал вас бичами, а я буду наказывать вас скорпионами». III Кн. Царств XII, 10, 14, – Тогда Израиль отошел от него и побил камнями его посланного; Царь же Ровоам «поспешно взошел на колесницу, чтобы убежать в Иерусалим». III Кн. Царств XII, 18.

436

437

   «Алкмеон» сын фивского прорицателя Амфиарая (Ада XX, 34) и Эрифилы. Как прорицатель Амфиирай знал, что погибнет в Фивской войне, если примет в ней участие, и поэтому спрятался в месте, известном лишь одной жене его Эрифиле. Полиник, сын Эдипа, соблазнил ее роковым ожерельем (приготовленным Вулканом со свойством приносить несчастие тем, кто его носит) – чрез то узнал, где скрывается Амфиарай, который был таким образом вынужден принять с Эпигонами участие в осаде Фив. Узнав об этом поступке Эрифилы, Алкмеон, побуждаемый своим отцом, умертвил свою мать.

438

   «Сеннахерим» – надменный царь ассирийский, пошедший войной на благочестивого иудейского царя Езекию и высокомерно издевавшийся над Богом Израилевым. Но Езекия смиренно помолился Господу, и Бог послал ночью своего ангела в стан Сеннахерима; и ангел умертвил 185 тысяч ассириан; Сеннахерим же со срамом возвратился в Ниневию и вскоре был умерщвлен в храме сыновьями своими Адрамелехом и Шарецером в то время, когда молился богу своему Нисроху. 1 кн. Царств XIX, 8-37; II Паралип., XXXII, 1-21; Исайи XXXVI, 1 XXXVII, 38.

439

440

441

Cociditque snperbum llium.

   Aen. III, 2, 3.
   Сличи Ада I, 75.

442

   Мною удержано искусственное строение терцин, начиная от этого стиха до 63-го. Четыре первые терцины начинаются все словами: «Я зрел» (в подлиннике: Vedea); следующие четыре – восклицанием: «О!»; третьи четыре – словом: «Являл»; затем следует терцина, в которой повторены все эти слова. – «В этих изображениях представлено наказание, которому подвергаются гордые еще на земле, причем мифология смешана поэтом с истиной, так как, в глазах Данте, мифология – символ и остатки истории». Фратичелли.

443

444

445

446

447

Non hoc ista sibi terapus spectacula poscit.

   Aen. 1. VI, y. 37.
   Вместе с тем Данте имел здесь в виду евангельские слова «Восклонитесь и поднимите головы ваши, потому что приближается избавление ваше». Лук. XXI, 28. – До сих пор Данте шел с наклоненной головой.

448

   «Карнизы или круги Дантова чистилища все разграничены между собой отвесной утесистой стеной и сообщаются один с другим посредством весьма трудной для подъема узкой лестницы, просеченной в скале. У первой, или нижней, ступеньки этой лестницы всегда стоит ангел, снимающий знаки греха с восходящих на гору. Таких ангелов семь; каждый из них имеет свой особенный признак, отличающий его от прочих ангелов. Они не носят особых имен, как ангелы у Мильтона и Клопштока, но отличаются друг от друга главным образом теми евангельскими словами, которые звучат у них из уст, а также различным светом, которым они одеваются. Все они поют евангельские блаженства, и притом каждый поет свое специальное блаженство, смотря по тому, какой грех очищается в том кругу, к коему приставлен ангел». Перец, Sette Cerchi, по цитате Скартаццини.

449

Горам проворным велит титан закладывать коней.

   Овидий, Превращения II, 118.
   «В равноденствие день имеет 12 часов; Данте совершает свое странствование в равноденствие, так что если шестой час окончил свое служение, то значить теперь полдень уже прошел, – поэты оставались в этом кругу около трех часов». Скартаццини.

450

451

   «Вид его был как молния, и одежда его была как снег». Матф, XXVIII, 3. – «Первого ангела, которого увидал Данте, он сравнивает (Чистилища II, 13) с планетой Марса; этого – с Венерой (утренней звездой)» Бенвенутно Рамбалди. – «Совершенная противоположность с ангелом у врать чистилища, облеченным в одежды серо-пепельного цвета (Чистилища IX, 115) первый с мечом в руке встречал приближающихся предупреждением; этот встречает их с распростертыми объятиями». Ноттер.

452

   Намек на то, как мало очищающихся людей (Матф. XXII, 11). – Продолжение речи ангела (с этим не все, однако, согласны и приписывают эти слова поэту)» – «Метафора, заимствованная из жизни пернатых, которым напор ветра мешает лететь; ветер же здесь означает земную алчность и гордость, пороки, которые опутывают нас так, что мы не можем устремиться к созерцанию небесных благ». Даниелли. – «Птицы только низшего полета встречают помеху в ветре и падают при этом на землю». Ноттер.

453

454

455

   «Лестницу, просеченную в скале и ведущую из первого круга во второй, Данте сравнивает с теми ступенями, по которым поднимались (в прежнее время) к церкви Сан-Миниато близ Флоренции. Церковь эта находится недалеко от моста Рубаконте, называемого теперь Мостом Благодарности (alle Grazie). Теперь местность эта имеет иной вид, a именно, от Св. Николая дорога идет прямо к Сан-Миниато; эта проезжая дорога идет изгибами, без всяких ступеней. Слово «вправо», вероятно, надобно понимать так, что если идти от нынешней площади Питти к Мосту Благодарности то дорога к Сан-Миниата будет направо». Филалет. – Мост Рубаконте построен в 1236 г., в честь мессера Рубаконте де Мандело, миланца, бывшего в то время подестой Флоренции, вымощенной при нем камнем; быть может, в то же время просечены сказанные ступени в скале Сан-Миниато.

456

457

458

   «Beati paupers spirita» – блаженны нищие духом – первой из восьми блаженств евангельских (Матф. V, 3), – Beate pauperi spirita potest referri vel ad contemptum divitiarum, vel ad contemptum honorum quod fit per humilitatem». Фома Ab. Sum. Theol, P. II, 2ae, qu. LXIX, art. 3. – в переводе я везде удержал латинские слова и изречения Дантовского текста, a таких изречений нигде нет так много, как в чистилище. Большею частью это изречения из Библии и Евангелия по переводу Вульгаты. Сколько мне известно, ни один переводчик не удержал их – все переводили их на свой язык, по крайней мере, в рифмованных переводах; напротив, в переводах белыми стихами, например у Копиша, Филалета и в английском Лонгфелло, они удержаны. Я держался этого правила для того, чтобы не искажать библейских текстов, как принуждены были делать все, переводившие эти места на свой язык; и кроме того, они, как мне кажется, придают тексту особенную важность, как богослужебный язык, чего, конечно, можно было вполне достигнуть, если бы можно было без искажения употребить наш церковнославянский язык. При этом, однако, надобно заметить, что все эти латинские стихи должны быть в чтении произносимы без соблюдения обыкновенных в латинском языке ударений, a так, как требует того ритм русского стиха: точно также они читаются и у Данте в итальянском тексте.

459

   Первое Р, обозначающее грех гордости, исчезло в ту минуту, когда ангел (стих 98) пахнул крылом по челу Данте. Впрочем, с исчезновением этого знака почти совсем исчезли (в подлиннике: поблекли – presso che stinti) сами собой остальные, оставляя по себе лишь слабый след, так как всякий другой порок становится менее заметным, a следовательно в половину сброшенным, коль скоро мы очистились от высокомерия». Штрекфуес. «Crescente una virtute crescunt oranes et habes exemplum in cithara, in qua si debet esse debita proportio sonorum, necesse est ut quando una corda tendi tur, etiam omnes aliae tendantur, ne in harmonia fiat dissonantia». Бонавентура. Comp. tot. theol. verit. 1, V e. 7.

460

   Сбрасывание с себя дурной наклонности является не в виде отдельного определенного события, но есть результат созерцания, испытания и убеждения, и потому совершается мало-помалу и незаметно, точно так, как ночь переходит сперва в утренние сумерки и затем уже в ясный день. Данте поэтому не замечает сперва, что исчезло первое Р от веяния ангельских крыл, и не знает причины, почему ему вдруг стало так удивительно легко». Штрекфусс. – «Уничтожение различных Р обозначает освобождение души от различных земных наклонностей, препятствующих нашему подъему к добродетели; как скоро все они будут покорены разумом и тем самым приведутся к гармонию, тогда добродетель становится не трудной для человека; врожденная в нем искра божественная сама собою выводит его на правый путь». Филалет. – Сличи Чистилища IV, прим. к стихам 88–90.

461

462

463

464

465

466

467

468

469

470

   Вместо скульптурных изображений, образцов смирения и высокомерия, какие мы видели в предыдущем кругу, здесь раздаются голоса каких-то незримых сил. Это во всяком случае не голоса самих завистливых, но или голоса невидимых ангелов, или, по объяснению Ноттера, божественное проявление того, чего требует нравственное самосознание, символические указания на священную и светскую истории, подобно скульптурным изображениям в предыдущей песни.

471

472

   «Я, я Орест!» – Дружба Ореста и Пилада вошла в поговорку, и имя его здесь приводимо, как образец дружества; здесь Данте имеет в виду следующее обстоятельство: когда Пирр захотел подвергнуть смертной казни Ореста, Пилад назвался его именем, но Орест открылся Пирpy, воскликнув: «Я Орест!» Цицерон, «О дружбе» 7. – По мнению Данте, сущность зависти заключается в недостатке любви; в этом восклицании, а еще сильнее в следующем воззвании (стих 36) выставляет он примеры чистой любви, готовой на всякие жертвы за ближнего.

473

474

   Т. е. примеры, которыми бичуется, наказывается и исправляется грех зависти, взяты из противоположной ей добродетели, именно из любви к ближнему. – Гордые образумливаются и обуздываются примерами смирения и наказанной гордости, представленными в скульптурных изображениях; то же достигается в кругу завистливых голосами, провозглашающими примеры любви, и притом любви к посторонним (Мария), к друзьям (Орест) и к врагам (слова Спасителя). Позднее мы услышим голоса, возглашающие примеры наказанной зависти; первые как бы бичи, побуждающие идти вперед по пути добродетели, вторые как бы узда, удерживающая нас от следования по пути ко злу». Филалет.

475

476

477

478

   Зависть в жизни слепа к собственному благу и бросает враждебный, косой взгляд на чужое благо. Мы встречаем здесь удивительно соответствующее сродство очищения вызываемому завистью состоянию души. Тени, побуждаемые взаимной любовью, склоняются плечами одна к другой, чем доказывают, что сделали уже прогресс в процессе очищения и показали, что истинное благо тем более дает счастья, чем большое, число лиц принимает участие в нем (Чистилища XV, 38, 39 примеч.). Теперь они прижались к утесу, под которым надо разуметь веру в Искупителя и приобретенную через нее милость божественную». Штрекфусс. – Они одеты в власяницу, в одежду покаяния, какую носили кающиеся евреи, эта грубая материя из волоса приготовлялась первоначально в Киликии. «Зависть, говорит блаж. Августин, есть ненависть счастья других: в отношении высших нам, – зачем они не равны нам; в отношении низших нам, в опасении, чтобы они не стали равны нам; в отношении равных потому, что они равны нам. От зависти произошло падение мира и смерть Христа». Лонгфелло.

479

480

481

   «Операция, на которую здесь намекается, называется cileare (от cilium, веко)» Цель ея, – лишить на некоторое время дневного света, легче укротить диких соколов и копчиков (sparvier selvaggio, то же что grifugno: Ада XXII, 139 и примеч.), особенно только что пойманных или взятых из гнезда. Чрез оба века (нижних) проводилась нитка и даже проволока, концы которой связывались над головой, удерживая веки поднятыми до самых бровей. Император Фридрих II весьма выхваляет эту мучительную операцию. De arte venandi cum avibus. Lib. II, cap. 53». Филалет.

482

483

484

485

486

487

   «Т. е. от тех последствий греха, которые, как пена или нечистота, остаются еще на душе после прощения грехов». Филлалет. «Как на воде пена доказывает нечистоту ее, так здесь поэт принимает ее за нечистоту совести». Бути. – «Из нашего духа рождаются наши хотенья, как река из своего источника; если эти хотенья честны, они проходят по нашей совести чистыми и светлыми: если же нечестны, они проходят грязными и нечистыми и все оскверняют ее». Веллутелло.

488

489

490

491

492

   Говорящий дух есть некто Сапия, из дома Пидженцио. Она была изгнана из родного своего города Сьенны и жила в своем замке, недалеко от поля битвы при Колле (Чистилища XI, 101) и след.), откуда из окна смотрела на сражение с намерением выброситься из окна, если победят Сьенцы. Увидев же их пораженье, она пришла в неописанную радость и вскричала: «Теперь, что бы ни сделал мне Господь» я буду жить вполне удовлетворенная и умру спокойно». О ней более ничего неизвестно.

493

494

495

496

497

498

499

500

501

   «Теламоне», – морская гавань в Маремме, много раз покидавшаяся своими жителями по причине малярии. Город совершенно в развалинах; но так как гавань очень глубока, то было бы полезно, если бы город стал обитаемым. Сьенцы затратили много денег на исправление города и на заселение его жителями; но все осталось тщетным, малярия решительно препятствовала увеличению народонаселения. Оттимо. – Теламоне в древности называлось Теламон; там высадился Марий по возвращении своем из Африки. Теперь Теламоне замок и гавань в Маремме близ Орбителло; замок поныне остается запущенным.

502

   «Томмазео рассказывает в своей истории Сьены (без указания на источники рассказа), что во времена язычества на Сьенеком рынке стояла над колодцем статуя Дианы, разрушенная впоследствии христианами. Отсюда возникло поверье, будто под городом в недрах земли протекал обильный источник воды, именуемый Дианой. Эта легенда представляет, подобно сказанию о статуе Марса во Флоренции, остаток страха перед изгнанными богами. Сьенцы потратили много денег на отыскание этого источника. Рабочие углубились однажды настолько, что уже стало будто бы слышно журчание воды таинственного источника. Некоторые родники выдаются и теперь проистекающими от него». Филалет.

503

   В подлиннике: Ma più vi metteranno gli ammiragli. Филалет и Ноттер одинаково объясняют этот стих, основываясь на древних комментаторах. Мечтая о приобретении могущества на море и соперничаньи с генуэзцами и пизанцами, сьенцы посылали ежегодно в Телпмоне для надзора за вооруженными галерами адмиралов, неизбежно умиравших от злокачественного климата. Слово ammiraglio, по-видимому, употреблено Данте как здесь, так и в Чистилища XXX, 58, скорее в смысле капитана над судном, чем в том, как мы теперь его понимаем. Таким образом, последние три стиха получат следующий смысл: Все усилия сьенцев устроить в Теламоне гавань будут столь же убыточны и тщетны, как раскопки источника, но всего более потеряют служащие там моряки. Из приведенного здесь предсказания сверх того видно, что Сапия еще не вполне оставила привычку радоваться чужой беде». Ноттер.

504

505

506

507

508

   «Река Арно, которую поэт не хочет назвать по имени по причине, изложенной ниже. Арно берет свое начало выше Стиа из горных уступов Фальтероны, соединенной посредством Апеннино делла Пенна с горою Коронаро, настоящим центральным кряжем Апеннинской цепи. Отсюда вытекает пят или шесть рек на север и северо-восток, a на юг кроме Арно также Тибр. К западу отделяется много притоков реки Сьеве. Длина Арно от истоков до моря равняется, по Виллани, 120 милям» К. Витте.

509

510

   Описание течения Арно и долины этой реки. «Взгляд на карту Италии показывает, что поток Арно едва ли не самая водная часть Апеннинского хребта. Здесь вытекают к югу реки Арно и Тибр, к северу – Лимоне, Монтоне, Савио и Мареккиа». Филалет. – «Мысь Пилор (в древности Peloris или Pelorum), составляющий южную оконечность Сицилии, уже по мнению древних, был отторгнут от Апеннин вулканическими силами (горы Сицилии геологически суть продолжения Апеннин) с образованием при этом Мессианского пролива. Впрочем, новейшие геологи видят здесь лишь первоначальную поперечную расщелину в горном хребте». К. Витте.

511

   Т. е. до взморья, до впаденья Арно. – «Вода почвы и атмосферы в постоянном кругообращении. Обширная поверхность моря вследствие испарения наполняет воздух водяными частицами. Осаждаются они в виде дождей и снега. От этих осадков питаются ключи, a от ключей – реки, несущие опять свой запас воды в море, которое бы окончательно иссякло без такой поддержки». К. Витте. – «Здесь Данте, по-видимому, противоречит своему учителю Брунетто Латини, который объясняет в своем Tesoro происхождение ключей простыми пустотами в земле, куда поднимается морская вода вследствие давления воздуха». Филалет.

512

513

514

515

   «При истоках Арно в Казентино, находились главные владения графов Гвиди; спускаясь вниз по Арно от Ареццо, мы встречаем Попппи, замок графа Гвидо Новелло, затем Ромена, собственность потомков Агинольфо де Конти Гвиди, и наконец, Поричиано, где жили потомки Тегрино. Итак, первое сравнение со свиньями падает на род Гвиди». Филалет пытается в своем комментарии объяснить причину итого поругания. – «Свиноводство процветает и поныне в верхней долине Арно (Казентино), стране дикой и по склонам гор покрытой лесом и за малыми исключениями еще необработанной. Один из замков графа Гвиди, лежащий выше Стиа, называется Порчиано, по имени одной ветви фамилии Гвиди. Совершенно ошибочно хотели обратить этот презрительный эпитет на графов Порчиано. Трое из живших тогда братьев этой линии сопровождали императора Генриха VII в его походе и у двух из них Данте нашел себе гостеприимный приют». К. Витте.

516

517

518

519

520

521

   «Здесь, как и везде, Данте очень точен в своих топографических описаниях. Пробежав по продолговатой долине Казентино (стихи 43–45), река Арно вступает в котловину Ареццо (стихи 46–48). Отсюда она проникает по узкой, опять продолговатой долине между горою Протоманьо и горами Чианти, пока у Сиевского моста не проложит себе русла в Соттскую долину, в обширной котловине которой лежат: Флоренция, Пистойя и Прато (стихи 49–51). Новые притоки вод между Ластра и Емполи (стихи 52–53) направляют, наконец, его бег в равнину Пизы». Филалет.

522

   Здесь разумеются жители Пизы. «Уже старинная народная поговорка придает пизанцам характер изменнической хитрости (Ада XV, 67 прим.). Такой характер выступает еще сильнее на вид, когда они были ослаблены после морского сражения у острова Мелории (Приложение III к I книге Божественной Комедии, Ад. – Исторический очерк событий в Пизе во времена Уголино, стр. 317) и стояли одни против могущественного гвельфского союза. Стоит только вспомнить об Уголино и его противнике Руджьере, и о графе Гвидо да Монтефельтро, главе Пизы, поступки которого Данте прямо называет лисьими (Ада XXVII, 75)». Филалет.

523

524

525

   В подлиннике: nipote, племянник, a также внук. Ландино и Оттимо Комменто называют Риньери прадедом Фулчьери. Речь идет о Фулчьери да Кальболи, племяннике (по другим – внуке) Риньери да Кальболи, – того духа, к которому, как увидим ниже, обращается теперь Гвидо дель Дука. «Фулчьери происходил от известной фамилии Кальболези в Форли. В 1302 г., после того как Карл Валуа вернул Черных во Флоренцию, он был подестой этого города. В его управление Белые подверглись жестокому гонению и многие вожаки этой партии были казнены при двух следующих обстоятельствах. Част Белых была тогда в изгнании, другая жила, хотя и угнетенная, во Флоренции. Была перехвачена переписка между пизанскими изгнанниками и флорентинскими Белыми. Возникло судебное дело: предводители Белых были посажены в тюрьму и подвергнуты пытке. Некоторые умерли под пыткой (напр. Тиньозо ди Маччи); другие сознались в намерении отворить ворота гибеллинам, после чего все были обезглавлены. Некоторые члены фамилии Абати спаслись лишь бегством, но имение их конфисковано. – В том же году Белые из Романьи под предводительством Скарпети и дельи Орделаффи из Форли (Ада XXVII, 45 и примеч.), личного врага Фулчьери, завладели местечком Луличьяно на Магелло; но с прибытием Черных под предводительством самого подесты бежали; многие из беглецов переловлены местными жителями и представлены Фулчьери, который приказал казнить всех. Между прочим, мессер Донати Алберти, одетый в женское платье, был с позором представлен одним крестьянином на осле к подесте. Тот велел наложить ему на шею веревку и, открыв окно дворца, показал его в этом виде народу, который приговорил его немедленно к смерти». Филалет.

526

527

528

529

530

531

532

533

534

535

536

537

538

539

540

541

542

   Поименованные здесь четыре фамилии отличались своими добродетелями и бескорыстием. Лицио да Вальбона, гражданин из г. Форли известный своим гостеприимством. Арриго Манарди из Бреттиноро, по словам Оттимо Комменто был «рыцарь, полный благородства и доблести задавал часто пиры, раздаривал гостям одежду и коней, уважал храбрых и проч. Он был друг Гвидо дель Дука». – Гвидо ди Карпинья, по словам того же комментатора, «превосходил всех других своей щедростью, любил преданно и жил благородным образом». Траверсаро из весьма древней романской фамилии, по его же выражению, «был предан прекрасной и достойной жизни». Подробнее см. у Филалета и Скартаццини.

543

544

   «Франческо ди Бути рассказывает, что фамилия Ламбертации, о которой здесь идет речь, вела свое начало от кузнеца, бывшего некогда столь могущественным, что он почти стал главою Болоньи. К его потомкам принадлежал упоминаемый здесь Фаббро де Ламбертацци (некоторые комментаторы в слове Fabbro видят имя нарицательное)». Филалет. – «Бернардино (в подлиннике: di Fosco), сын Фоско, крестьянина, настолько возвысившагося своими добродетелями, что даже знатные люди того старого доброго времени нередко приходили к нему, чтобы послушать его умных речей и воспользоваться его гостеприимством». Там же.

545

   Прата, деревня между Фаэнцей и Равенной. Об этом Гвидо известно лишь, что он был храбрый человек из благородного рода. Уголино д'Аццо – об нем почти ничего не известно; полагают, что он был из рода Убальдини из Мугелло в Тоскане. Как тосканец, он, живя большей частью в Фаэнце, был, следовательно, в ней чужестранцем. Федериго Тиньозо, родом из Римини, жил большею частью в Бертиноро. Tignoso значит паршеголовый; назван он так в шутку, оттого что имел красивые белокурые волосы. Род Траверсара из Равенны отличался богатством и благородством; дочь одного из них в 1262 г. вышла замуж за сына венгерского короля. Анастаджи – также богатый дворянский дом из Равенны. Обе фамилии встречаются в одной из новелл Боккаччио. Вспоминая эти славные некогда роды, Данте скорбит, что они теперь лишены наследников и вымерли.

546

547

548

549

   Малавичино, могущественные в половине XIII столетия графы Баньякавалло (местечко между Лаго и Равенной). В то время, когда Данте совершал свое странствование, они, как кажется, нередко меняли цвет партии, смотря по обстоятельствам. Впрочем, эта фамилия вымерла гораздо позднее, нежели думает Данте. Графы Кастрокаро (на Ментоне, повыше Форли) были гиббеллины, но в 1282 г. подчинились церкви и сдали свой замок. В 1296 г. они были снова восстановлены при помощи Майнардо Пагани. Графы Конио встречаются также в конце XIII столетия, именно в Фаэнце, в рядах гибеллинов. «Множа графов этих», т. е. таких негодных и преступных – жестокая ирония.

550

   Пагани – граждане Имолы. В 1263 г. Пьетро Пагани завладел Имолой и выгнал оттуда болонцев, но те вскоре опять выгнали его. Лучше удалось это дело сыну его Майнардо Пагани, названному за жестоким и «Дьяволом» (См. Приложение II к I книге Божественной комедии, Ад, стран. 309). Он умер в Имоле в 1302 г. и велел похоронить себя в монашеской одежде монастыря Вальомброза. Он не оставил наследников по мужской линии и имел лишь одну дочь, перешедшую через замужество в фамилию Убальдини. О мнении Данте о нем см. Ада XXVII, 49–51 прим. Смысл терцины следующий: Пагани поведут себя хорошо, как скоро умрет (падет с высоты) брат их Майнардо; но дурная слава об их отце все-таки останется черным пятном на их фамильной славе.

551

552

Atque animum patriae strinxit, pietatis imago.

553

554

555

556

557

558

559

560

561

   «Обозначение времени дня. Между началом дня и третьим часом или собственно концом 3-го часа (l'ultima dell' ora terza) заключается три часа. Следовательно, до захождения солнца оставалось еще 3 часа, так как в равноденствие, во время которого Данте совершает свое загробное путешествие, солнце заходить около 6-ти часов вечера (по нашему счислению). Поэтому там, т. е. на горе Чистилища, был вечер, или около вечера: здесь, т. е. в Италии, где поэт писал свою поэму, была уже полночь, так как время на Чистилище на 9 часов отстает от времени в Италии. См. Чистилища III, 25 примеч.)». Канегиссер. «В том месте, где теперь находится Данте, было почти 3 часа пополудни; в этот час солнце отстоит от заката, во время весеннего равноденствия, на 3 часа. Вследствие этого во Флоренции, которая по мнению поэта, удалена от Иерусалима на 45°, должна быть теперь полночь, а в Иерусалиме 3 часа утра. Итак, поэты находились в этом круге около трех часов». Филалет. – Час дня определяется здесь совершенно особенным, чисто Дантовским образом. Остается 3 часа до захода солнца, или, другими словами, теперь начинается тот отдел канонического дня, который называется vespero (Это слово обозначает здесь начало вечерних часов в смысле церковном, в которые совершается в церквах служба, принадлежащая уже к следующему дню). Данте говорит об этом простом факте своеобразным, оборотом речи, как будто хочет подражать небесной сфере в этом движении. Начало дня – восход солнца, следовательно конец третьего часа, три часа после восхождения солнца, обозначается дугою небесной сферы, равняющейся 45°. Солнцу остается еще пройти такое же пространство, прежде чем оно зайдет. Это значит, что теперь послеполуденный час в чистилище и полночь в Тоскане, где Данте писал свою поэму». Лонгфелло.
   2. Сфера, которая, по выражению Данте, кружится (собственно: играть, резвится, scherza, подобно детям), есть весь свод небесный который, по тогдашним понятиям, обращался около земли в течение 24-х часами. Сравнение неба с резвым ребенком было столько же порицаемо, сколько и одобряемо критиками. Во всяком случае, оно не так удачно, как почти все прочие сравнения поэта. Между резвыми, разнообразными движениями дитяти и вечно спокойным, всегда равномерным движением светил небесных не может быть ничего сходного.

562

563

   Надобно помнить, что, прежде чем поэты дойдут до лестницы, ведущей в высший круг, они всегда огибают известное» пространство около горы. – «От морского берега к подошве горы поэты шли (Чистилища III, 16 и примеч.) с востока к западу. Потом они направились направо (V, 1–6 примеч.), вдоль изгиба горы, под прямым углом к первоначальному направлению (следовательно, к северу). Теперь они обошли вокруг горы на одну четверть, стало быть, идут опять к западу». К. Витте.

564

565

566

567

568

569

570

   С удалением из круга высокомерных (Чистилища XII, 110) путники были встречены воззванием к смирению; точно так и здесь их встречают слова, призывающие их милосердию и человеколюбию, – добродетелям, противоположным зависти. «Beati misericordes» – слова Христа из Евангелия Матф. V, 7: «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут». «Слава, победитель» в подлиннике: Godi tu che e vinci, по-видимому, намек на слова ангела в Апокалипсисе, II, 7: «Vincenti dabo edere de ligno vitae quod est in Paradisi! Dei mei», – побеждающему дам вкушать от древа жизни, которое посреди рая Божия». Лонгфелло.

571

О род людской! зачем так любишь то,
В чем есть запрет сообществу чужому?

572

573

574

575

576

577

578

579

   «Как луч солнца тем ярче освещает тело, чем оно само по себе чище и более блестяще, так и высочайшее благо тем более сообщается, чем более оно находит к тому восприимчивости». Филалет. – Эту мысль Данте еще подробнее развивает в своем Convivio. В переводе К. Витте lucido corpo заменено словами lichte Körper, и в комментарии к этому месту переводчик говорит: «прозрачное тело вполне принимает в себя солнечный луч и, соответственно тому, солнечный луч направляется к нему к полной мере».

580

581

582

583

584

585

586

   «Эти видения имеют то же значение, как и пластические изображения в круге высокомерных и голоса в круге завистливых. Они здесь служат как бы подготовлением к очищению наказуемого здесь греха – гневливости, именно служат тем, что напоминают о противоположной гневу добродетели – кротости. Так как круг этот, как увидим ниже, наполнен непроницаемою тьмою от дыма, то было бы невозможным представить примеры кротости другим каким-нибудь видимым образом; являясь же в виде сновидений, или грез, они тем самым указывают на исступленное, сходное со сном, состояние, в которое приводить человека грех. Тут Данте опять берет, между прочими, один пример из язычества для выражения христианской добродетели, ибо все дело тут в том, чтобы воплотить свою мысль. То же и в Чистилища XII, 28. – Бриарей.

587

588

   106-111. Третье виденье: избиение камнями первомученика Стефана. Деян. VII, 51–60: «…И побивали камнями Стефана, который молился и говорил: Господи Иисусе! прими дух мой. И, преклонив колена, воскликнул громким голосом: Господи! не вмени им греха сего. И, сказав сие, почил».

589

   «Другую» – жену афинскаго тирана Пизистрата. Валерий Максим рассказывает (Facta ac dicta mem. 1, VИ, с. 1), что какой-то юноша, влюбленный в дочь Пизистрата, обнял и поцеловал ее в публичном месте на площади, и что на требование матери ей об отмщении Пизистрат отвечал словами, буквально переведенными Данте из Валерия Максима: «Si nos qui nos amant interficimus, quid his faciemus, quibus odio sumus?» – «Если мы будем умерщвлять любящих нас, что же станем делать с ненавидящими нас?».

590

591

592

593

   Т. е. тебе даны были эти видения, чтобы сердце твое были расположено к учениям мира (acque della pace) о кротости, которые особенно нужны для очищающихся в этом кругу. Гнев есть огонь, – огонь тушится водой. «Ток вечных сил», т. е. от Бога: «У Тебя источник жизни». Псалт. XXXV, 10; и во многих местах св. писания. Следовательно и здесь, как в песни XIII, 39, предшествуют бичи, побуждающие к добродетели; ниже в песни XVII, 93, последует узда, для обуздания порока.

594

   Виргилий дает здесь двоякое объяснение, во-первых: цель совершившихся здесь видений, о которых он знает и потому не нуждается в сообщении ему о них Данте, – была показать, как себя можно обуздать во время гнева. Форма же вопроса, предложенного им своему ученику, почему он идет в таком сонном состоянии, объясняется им в том смысле, что он, Виргилий, спрашивал не так, как человек, взирающий одним лишь телесным оком и вопрошающий лишь о каком-нибудь событии. Напротив, он сделал ему свой вопрос на выраженном в стихах 136–139 основании, именно затем, чтобы вслед за совершившимися только что видениями, побуждающими к кротости, – на самом деле побудить поэта идти по пути к улучшению и не оставить его пребывать лишь в мечтательном созерцании бывших перед ним видений, как бы ни было полезно созерцать их». Ноттер. – Место это вообще довольно темное и толкуется различно даже итальянскими комментаторами». Дельф, в своей: Die Idee der Göttlichen Kom.» очень глубокомысленно замечает: «Проходящий этим путем (как бы ни было благотворно производимое на него этими видениями влияние), обязан не предаваться одному лишь их созерцанию и размышлению. Ибо путь этот (именно на гору очищения) есть путь работы, борьбы, упражнения».

595

596

597

598

   «В дыму, и при том самом густом и черном, очищаются тени от ярости гнева. Дым – это продукт огня и при том такой продукт, который не греет и не освещает, но только омрачает и смущает глаза и разум, – эти то, что огонь извергает из себя, для того, чтобы согревать и светить. Отсюда становится само собою понятным, почему именно в дыму гневливые должны познать свой недостаток и в нем очиститься от своего греха». Штрекфусс. – «Выражение, что этот дым еще темнее ада» – слишком сильно и, рассматриваемое в тесном смысле, должно бы было указывать на то, что и в аду нет такого ужасного греха, как гнев, a следовательно и казни более жестокой; но смысл тут, кажется, заключается в том, что осужденные в аду все еще сознают свет божественного правосудия и порядка; в аффекте же гнева уже вовсе нет этого сознания». Ноттер.

599

600

601

602

603

604

605

   Почти все комментаторы принимают этого Марко Ломбардо за венецианца, также за человека храброго, щедрого, привыкшего к придворному обращению, на что намекает стих 47. Франческо да Бути говорит, что щедрость его была преимущественно обращена к бедным дворянам и что он определил в своем духовном завещании ничего не требовать от своих должников. Оттимо, напротив, говорит, что под конец жизни он сам жил насчет щедрости других. Кроме того, по словам Бенвенуто да Идиола, он был человек надменный, раздражительный и расположенный к гневливости, по поводу чего рассказывают много анекдотов (Cento Novelle Antiche Nov. 41, 52), по мнению Лонгфелло, не заслуживающих внимания. По мнению Филалета, это тот самый благоразумный человек, о котором сказано в историческом очерке событий в Пизе во времена Уголино (Приложение III к I книге Божественной Комедии, Ад, стран. 317). Оттимо, между прочим, говорит что Ломбардо нарицательное имя и что он назван так по французской манере, так как во Франции было в обычае называть всех итальянцев ломбардцами; Марко же (Бути называет его Марко-Дака) долго жил в Париже. Напротив Боккаччио считает его прозвище Ломбардо за фамилию. Совершенно неосновательно мнение Портичелли, считающего его за знаменитого путешественника Марко Поло, так как последний жил еще при Данте и умер не ранее 1323 г., в котором было сделано его духовное завещанье. «Марко Дака из Венеции, прозванный Ломбардо, был то, что в средние века называли придворным, т. е. такой человек, который, переходя от одной династии к другой, по своим нравам, находчивости, a также по своим остротам и запасам анекдотов повсюду был принимаем, как желанный гость, которого редко отпускали от себя иначе, как наградив щедро подарками, и который, при случае, служил в ратном деле, или в посольствах». К. Витте.

606

607

608

609

610

   В подлиннике: Ma io scoppio dentro a un dubbio, s'io non me ne spiego, буквально: но я разорвусь от одного сомнения, если я не разрешу его себе. «Поэт сам убежден, что мир в дурном положении. То, что ему сказал об этом в XVI песни Гвидо дель Дука (простое сомнение), и то, что ему говорит теперь Марко, утверждает его в этом убеждении (удваивает сомнение). Самое же сомнение состоит в том, чтобы дознаться настоящей причины этой порчи, именно: следствие ли это испорченной воли людей, или предопределения свыше и влияния звезд, как в это вообще верили в средние века (стих 67–68). Штрекфусс. – Сказав: «Таков ли грунт страны, иль свычай злой влечет там к злу для горя» (XIV, 38–39), Гвидо дель Дука оставил этот вопрос неразрешенным для Данте: это-то собственно и составляет простое сомнение. – «Марко порицает настоящий век (стих 48) точно так, как порицал его выше Гвидо дель Дука. Сличив слова обеих теней, Данте удваивает тем самым свое сомнение и беспокойство: он заблуждается насчет божественного правосудия, допустившего так много прегрешений в настоящем веке». Ноттер.

611

612

613

   «В следующем положении совершенно определенно высказана свобода нравственной воли. Это положение направлено против тех, которые верили, что непреодолимое предназначение отдельной личности к специальным добродетелям или грехам прямо зависит от его созвездия; вместе с тем оно и не противоречит господствовавшему тогда учению блаж. Августина о наследственном грехе и благодати по избранию. Ибо можно отрицать также непреодолимое предназначение, не принимая через то падшую природу человека за способную, или, по крайней мере, за достаточно сильную для того, чтобы она по своей собственной силе могла жить, безусловно подчиняясь нравственному закону, по учению блаж. Августина, свобода воли не может уничтожаться; но он отрицает, чтобы этой своей собственной воли было достаточно для достижения святости». Каннегиссер.

614

   «Мнение, что человек в тех случаях, где на него одновременно действуют два противоположных и совершенно равных раздражения, не имеет будто бы свободы воли и потому находится под гнетом (Рая IV, 1–3 и 7–9), – такое мнение, очевидно, не есть мнение самого Данте, но должно быть принято лишь как приноровление к научным положениям тогдашней схоластики. Данте хочет этим показать свою ученость». Ноттер. «Божественное правосудие требует от человека свободной воли, которую не должно ограничивать никакое влияние звезд. Поэт является в этих мыслях и в следующем затем изложении не только великим ученым, но и истинно глубокомысленным и просвещенным исследователем». Флейдерер. Сличи Боэция, Cons. phil, V, 2, где он говорит: «Neque enim fuerit ulla rationalis natura, quin eidem libertas adsit arbitrii». – «Corpora coelestia in corpora quidem imprimuni directe et per se, in vires autem animae quae sunt actus organorum corporeorum, directe quidem, sed per accidens; quia necesseest hujusmodi actus harum potentiarum impediri secundum impedimenta organorum, sicut oculus turbatus non bene videt. Unde si intellectus et voluntas esserit vires corporeis organis alligatae, ex necessitate sequeretur quod corpora coelestia essent causa electionum et actuum humanorum; et ex hoc sequeretur quod homo naturali instinctu ageretur ad suas actiunes, sicut caetera animalia, in quibus non sunt nisi vires animae corporeis organis alligalae: nam illud quod fit in istis inferioribus ex impressione corporum coelestium, naturaliter agitur, et ita sequeretur quod homo non esset liberi arbitrii, sed haberet actiones determinatas, sicut et ceterae res naturales; quae manifeste sunt falsa». Фома Акв. Sum. Theol. p. I, qu. CXV, art. 4. – «Уже Тертуллиан говорил, что если бы нравственные поступки зависели не от свободной воли, a были бы подчинены светилами, если только свободная воля питается сказанным светом». Скартаццини.

615

616

   Т. е. Бог, создавая вас, не лишил вас свободной воли, не побуждая вас ни к доброму, ни к злому; разумная же и интеллектуальная душа ваша создана силою и природою самого Бога, – вопреки мнению некоторых средневековых схоластиков, полагавших, что хотя душа человека и рождена Богом, но не непосредственно Им. Данте следует здесь Фоме Аквинскому: «Anima brutorum producitur ех virtute aliqua corporea, anima vero humana a Deo». Sum. Theol. p. I, qu. LXXV, art. 6; u далее: «Quidam posuerunt quod Angeli, secundum quod operantur in virtute Dei, causant animas rationales. Sed hoc est omnino impossibile, et a fide alienum. Ostensum est enim, quod anima rationalis non potest produci nisi per creationem. Solus autem Deus potest creare… Anima rationalis non potest product nisi a Deo immediate» Ibid. qu. XC, art. 3.

617

   «Даже и после грехопадения у человека все еще остались разум и свободная воля, хотя и в ослабленной степени. Но в борьбе с грехом человек нуждается в божественной милости. Он должен следовать влечению этой высшей силы, для того чтобы устоять в этой борьбе; но и это следование есть движение добровольное. Человек должен действовать одновременно с милостью Господнею. Если, таким образом, он останется победителем в первой битве и получит оправдание, то благодать содействующая и его собственное усилие приведут его в общение с истинной свободой чад Господних, где ему уже нечего опасаться какого бы то ни было влияния светил. Исходя из этой богословской точки зрения, можно под сказанной «лучшей природой» разуметь движимую самим Божеством высшую волю, а под «смыслом» (в подлиннике mente) – привычку к добру, в чем и состоит добродетель». Филалет.

618

619

620

   Схоластики объясняли душу человеческую как чистую форму; но так как она вместе с тем есть субстанция, каждая же субстанция существует вне Божества, или же должна быть по возможности (potentia) переводима в действительности (actus), то отсюда приходили в затруднение, когда не принимали никакой материи для души, под чем именно разумелось ens in potentia. Чтобы выйти из этого затруднения, ничего более не находили, как принять душу за продукт чистого творческого акта, для чего требовалось допущение не иной какой материи, кроме чистой мысли бытия в божественной сущности. Фома Акв. Sum. Theol. p. I, qu. ХС». Филалет.

621

622

623

   Данте говорит в своем Convivio, IV, 12: «Высочайшее желание всего сущего и прежде всего дарованное ему природою – возвращение к своему источнику; a как Бог есть источник наших душ, и создатель их по своему образу, как написано: «Сотворим человека по нашему образу и подобию», то душа эта главным образом желает возвратиться к Нему. И как пилигрим, идущий по дороге, на которой он никогда прежде не бывал, принимает каждый дом, который он издали видит, за гостиницу, и увидев, что это не гостиница, направляет свою надежду на другой дом, и так от дома к дому, пока не достигнет гостиницы; точно таким же образом душа наша, тотчас как вступит в новый и не пройденный ею путь сей жизни, обращает глаза к цели ее высочайшего блага; и потому что ни увидит она кажущееся ей заключающим в себе какое-нибудь благо, она считает, что это именно оно и есть. A как ее знание в начале несовершенно, и так как душа неопытна и не научена, то малые блага кажутся ей большими, a потому с них и начинаются ее желания. И вот мы видим, что дети чрезмерно хотят сперва иметь яблоко, a потом, идя далее, желают иметь птичку, еще далее – красивую одежду, a потом – лошадь, затем – женщину, a затем – богатство не очень большое, a потом – побольше, и потом еще больше. И это происходит оттого, что она не находит во всех сих вещах того, чего она ищет, и полагает найти его дальше».

624

625

626

   Convivio tr. IV, e. 4: «А perfezione della umana spezie conviene essere uno quasi nocchiere, che considerando le diverse condizioni del mondo, e li diversi e necessarj ufflcj ordinando, abbia del tutto universale e irrepugnabile ufficio di comandare. E questo ufficio è per eccellenzia imperio chiamato e chi a questo ufficio è posto, è chiamato imperadore. – «Царь (в подлиннике король, rege) означает очевидно императора. Этот стих освещается наилучшим образом соответствующими местами из Convivio и Liber de Monarchia. «Чтобы достигнуть своей высшей божественной цели, род человеческий прежде всего нуждается во внешнем мире, чтобы отдельные личности людей, города и государства не приходили во враждебные столкновения друг с другом, но взаимно бы друг другу помогали. Для того же, чтобы не нарушалось это мирное состояние, необходимо, чтобы люди познавали правое и хотели бы иметь его. Первое достигается существованием писаных законов, последнее – присутствием единовластителя, императора, поставленного столь высоко, что он владеет всем, так что и желать ему больше нечего, и потому может быть нелицеприятным судьей королей. В его ведении находится лишь то, что относится к воле человека, почему он также называется всадником человеческой воли. Напротив, область мышления и познавания что ни на есть высшего в человеке не подлежит его скипетру. На него должно смотреть, как на того, который постоянно имеет в виду не более как внешние стены Божественного Града (в подлиннике: башню, la torre), ограждаемые им от внешних врагов соблюдением существующих законов и правосудием». Филалет. Ноттер. – «Прежде всего человечество нуждается в мирном правителе, который бы в «Граде Правды», в Божьем царстве на земле, имел в виду башню, т. е. обеспечивал бы внешний мир человечества. – Этим обозначается необходимость и круг деятельности императорства, в отличие от папства». Флейдерер. Сличи Ада I, 71, 124; Рая XXVII, 139 и след.

627

628

   Данте сравнивает здесь папу с нечистым животным, намекая на закон Моисеев, разделяющий животных, относительно употребления их в пищу, на чистых и нечистых (Левит XI, 3, и след.; Второзак. XIV, 7 и след.). Об аллегорическом значении этого закона Моисеева Фома Аквинский говорит: «Animal enim quod ruminat et ungulam findit, mundum est significatioine, quia fissio ungulae significat distinctionem duoruin testamentorum, vel Patris et Filii, vel duarum naturarum in Christo, vel discretionem boni et mali; ruminatio autern significat meditationem Scripturarum, et sanum intellectum earum». Sum. Theol., p. 1, 2-e qu. CII, art. 6. – Пo объяснению блаж. Августина, отрывание жвачки обозначает мудрость, двоение копыт – нравственность; словом, – под первым разумелось в средние века познание божественных вещей, под вторым – безупречный образ жизни и христианская деятельность. (По мнению некоторых, нераздвоенное копыто обозначает папский двор, не различающий светской власти от духовной; но что же обозначает в таком случае отрывание жвачки?). Итак, очевидно, что Данте, придерживаясь учения Фомы Аквинскаго, хочет сказать, что хотя папа и мог бы размышлять и понимать Писание, но не желает различать пути мира от божественных, пастырский посох от меча, или правления: временное и духовное. Так его понимали и другие комментаторы, напр. Postillatore Cassinese: «Non habet ungntas scissas, idest, non habet discretionem nec facit inter temporalia et spiritualia differentiam». – Петр Данте: «Praeseutes pastores, licet sint sapientes, et sic ruminant, tamen non habent ungulas fissas in discrenendo et dividendo temporalia a spiritualibus». Ландино. – Пo мнению Филалета, Ноттера и Флейдерера, под отрыганием жвачки должно разуметь толкование о добродетели и законах, под двоением копыт – добрые поступки и, в особенности, щедрость, в противоположность сжатым кулакам, признаку скупости (Ада VII, 56). В таком случае Данте, по-видимому, хочет сказать, что правящий теперь папа Бонифаций VIII, хотя и жует жвачку, т. е. знает христианское учение, или то, что он под сим разумеет, декреталы (Рая IX, 134), и много о них толкует; но как образец, который он должен представлять в жизни, он не имеет раздвоенных копыт. Последнее же обозначает, что не только папа не идет путем добродетели, но и указывает специально на его алчность, что он все держит в крепко сжатом кулаке. В нем удерживается папой все притекающее в Рим золото и отнятая у императора власть.

629

Au temps passé da siècle d'or
Crosse de bois, évèque d'or;
Maintenant ehangent les lols,
Crosse d'or, évêque de bois.

630

631

   «Два солнца», т. e. папа и император. «Первый должен вести человека к вечному блаженству, указывая ему путь божественный; второй – руководить человеком в достижении им блаженства в этой жизни, указывая ему пути мирские. Обе эти власти Данте называет солнцем в том смысле, как оно им принято в Ада I, 17 (Che mena dritto altrui per ogni calle). – Это изречение совершенно объясняется тем, что сказано Данте в Liber de Monarchia III, с. 16». Скартаццини. – «Итак, два солнца, a не одно солнце папства», «месяцем коего служит императорство», как сказал папа Григорий VИИ». Флейдерер. – Папа Бонифаций VIII сказал по поводу императора Альбрехта: «Io son Cesare, io l'imperadore».

632

633

634

635

   «Фридрих II Гогенштауфенский, так как с него началась борьба императоров с папами. Ада X, 119. Все комментаторы разумеют здесь ссоры этого императора с папами Гонорием III, Григорием IX и Иннокентием IV (что, впрочем, исторически не доказано, Виго, Dante e la Sicilia, p. 19). – «Per Lombardia et per la Marca Trevigiana si solca trovare liberalità, magnanimitа et cortesia; ma ora nullo si sa di quelle, et questo è stato dappoi che Federigo, cioè lo' mperio, è stato imbrigato da' cherici». Бенвенути Рамбалди. Очевидно, поэт порицает в этом месте не только папство, но и императора, приписывая им обоим вину порчи нравов в народе – новое доказательство справедливости и беспристрастия его суждений». Скартаццини.

636

637

638

   Куррадо да Палаццо, из древней брешианской фамилии, в 1279 г. был подестою в Сьене и вообще был, по-видимому, человеком, часто призывавшимся на эту должность в различные города. – Герардо да Каммино, предводитель гвельфской партии в марке Трвилианской, уже в 1206 г. головой в Фельтро и Беллуно. С 1283 по 1305 г. он управлял в Тревизо. Умер в 1307 г. в своем Convivo Данте отзывается о нем с большой похвалой. По словам Тирабоски, он был почитатель и покровитель провансальских поэтов. – Гвидо да Кастель – гвельфская фамилия Роберти, делилась на две ветви: Гвидо принадлежал к ветви да Кастелло и был родом из Реджио». См. Филалет, Лонгфелло, К. Витте.

639

640

641

642

643

   Герардо имел дочь, названную, вследствие ее красоты, Гайей (Gaja – радостная); «она была так скромна и добродетельна, что слава о ее красоте и добродетели распространилась по всей Италии». Бути. – Напротив Оттимо, предшественник Бути, говорит о ней несколько иначе: «Madonna Gaja была дочь мессера Герардо в Каммино; это была синьора такого поведенья в любовных удовольствиях, что имя ее стало пресловутым по всей Италии; почему и говорится здесь о ней в таком смысле». – «Все это, впрочем, одни предположения: известно только то, что она умерла в 1311 г. и погребена в Тревизо». К. Витте.

644

645

   «По существовавшему в средние века мнению, кроты лишены зрения. Учитель Данте Брунетто. Латыни говорит в своем Tesoro: «Sapiate, che la talpe non vede lume, che natura non volle adoperare in lei d'aprire le pelli de suoi occhi, si che non vede niente, perche non sono aperti. Ma ella vede con la mente de cuore, tanto che ella vae come se ella havesse occhi». Впрочем Сави в Пизе нашел на Апеннинах породу кротов, по-видимому, совершенно слепых, названную поэтому talpa caeca. Глазное яблоко, выдающееся у обыкновенных кротов конусообразно из расщелины глаза, – у них совершенно покрыто кожей, имеющей у обыкновенных пород весьма небольшое отверстие». Филалет.

646

647

648

649

650

651

Плачет Аида, Пандорова дочь, бледноликая, плачет;
Звонкую песню она заунывно с началом весенних
Дней благовонных поет, одиноко таясь под густыми
Сенями рощи, и жалобно льется рыдающий голос:
Плача, Итилоса милого, сына Цетосова, медью
Острой нечаянно ею сраженного, мать поминает.

   Одиссея, Жуковский XIX, 618–523.

652

   Кн. Есфирь VII, 9-10: «И сказал Харбона, один из евнухов при царе: вот и дерево, которое приготовил Амак для Мардохея, говорившего доброе для царя, стоит у дома Амана, вышиной в пятьдесят локтей. И сказал царь: повесьте его на нем И повесили Амана на дереве, которое он приготовил для Мардохея. И гнев царя утих». Данте следовал здесь, конечно, латинскому переводу Библии (Vulgata), где Артаксеркс нашей Библии называется Assuerus и вместо виселицы говорится о кресте: «Et jussit excelsam рагагi crusem». Esth. V, 14.

653

654

655

   Третье видение Данте заимствовал, в честь своего учителя Виргилия, из Энеиды (XII, 601 и далее). Лицо, говорящее здесь, – Лавиния, единственная дочь царя Лациума Латина (Ада IV, 125–126) и Аматы. Последняя в гневе, или, лучше сказать, в отчаянии, что ее дочь Лавиния, просватанная ею за царя рутулов Турна, должна была выйти замуж, вопреки желанию матери, за Энея, решилась в досаде и бессильной злобе повеситься, находясь при этом в неведении, что Турн уже побежден и убит Энеем, хотя в действительности он был еще жив в то время, когда Амата решилась на самоубийство. В письме к Генриху VII Данте пишет: «Haec Amata illa impatiens quae, repulso fatali connubio, quem fata negabant genorum sibi adscire non limuit, sed in bella furialiter provocavit, et demum, male ausa luendo laqueo se suspendit».

656

657

658

   «Свет внезапно поражает очи Данте, восхищенное экстазом воображение которого все еще погружено в созерцание пагубных последствий гнева, и когда он, ослепленный блеском и расстроенный, спрашивает, самого тебя, где он находится, к внезапному свету присоединяется еще чей то голос, который, кротко приглашая его взойти на гору, вместе с тем разгоняет перед ним все странные видения. Этот свет и голос исходят от ангела мира и первый, конечно, ослепляет и угнетает только что выступившего из дыма гнева; но, слившись тотчас же с голосом, вливающим в глубину души чувство безопасности, просвещает и побуждает человека на тех мирных путях, где благополучно шествуют люди кроткие. Перец.

659

660

661

   «Без наших просьб». Человеколюбие не требует, чтобы его просили, оно подает помощь без просьб, по доброй воле. «La terza cosa, nella quale si può notare la pronta liberalità, si è dare non domandato: perciocchè dare 'l domandato è da una parte non virtù, ma mercatanzia: perrochè quello ricevitore compera, tutto ché 'l datore non venda; perchè dice Seneca: che nulla cosa più cara si compara, che quella dove l'prieghi si spendono (Сенека, De Benef. 1. II, C, 1: Nulla res carius constai, quam quae praecibus empta est). Onde, acciocchè nel dono sia pronta liberalitа è che essa si possa in esso notare, allore, conviene essere netto d'ogni atto di mercatanzia; e cosi conviene essere lo dono non domandato. Convivio, tr. I, e. 8 in fin.

662

663

664

665

666

667

   «Beati pacifici, quoniam fllii Dei vocabuntur – блаженны миротворцы, яко сынами Божиими нарекутся». Матф. V, 9. В подлиннике к латинским словам Beati pacifici еще прибавлено: che son senza ira mala, т. e., в которых нет неправедного гнева. Так в Писании говорится о гневе Божием, который именно не есть гнев неправедный. Так и псалмопевец говорит: «Гневаясь не согрешайте». Псалт. IV, 5. Данте различает здесь ira ala от ira buona, различие, излагаемое подробно Фомою Аквинским, Sum. Theol. p. II, 2 ае, qu. CLVIII, art. 1, 2, 3. Скартаццини.

668

669

   «Когда нам случается быть на значительной высоте и когда солнце, скрытое от наших глаз в низменных долинах, позлащает только самые возвышенные вершины гор, – в чистой и прозрачной атмосфере начинают показываться в разных местах неба звезды первой величины, блеску которых не делает значительного препятствия чистый покров, составляющий сумерки угасающего света». Антонелли. – «Итак, со времени восхождения в третий круг прошло еще около трех часов. Теперь стало быть 28-е марта, или 8-е апреля, или 11-е апреля, около 6 ч. вечера». Филалет.

670

671

672

673

   «Любовь к добру, ослабшую в полете», в подлиннике: L'amor del bene, scemo di suo dover», т. e. ослабленную в исполнении своего долга. Этими словами Данте определяет грех уныния, состоящий к недостатке любви ко благу. «Acedia ita deprimit animum huminis, ut nihil ei agere libeat; sicuti ea quae sunt acida, etiam frigida sunt. Et ideo acedia importat quoddam taedium operandi, ut patet per hoc quod dicitur in glossa (ord. Aug.) super illud psal. 106: Omnem escam abominata est anima eorum; et a quibusdam dicitur quod acedia est torpor mentis bono negligentis inchoare». Фома Акв. Suom. Theol. p. Il, 2-ae, qu. XXXV, art. 1. «Tristari de bono divino, de quo charitas gaudet, pertinet ad specialem vitium, quod acedia vocatur». Ibid. art. 2.

674

675

   «В следующих стихах поэт дает образ морального построения чистилища, точно так, как он представил нам его для ада в XI песни 1-ой части своей поэмы. Для достижения этой цели он, следуя Фоме Аквинскому, излагает такое учение. Любовь может быт двоякая: естественная, природная, инстинкт, и любовь душевная, духовная, рождаемая руководимыми свободную волею стремлениями. Первая любовь непроизвольная, зато верна относительно своего предмета. Вторая либо избирает ложный предмет, либо устремляется на надлежащий предмет без меры, или слишком нерадиво, или слишком горячо. Если она выбирает первое, т. е. главнейшее, небесное благо, и стремится ко второму благу, т. е. к земному счастью, но в известной мере и надлежащем порядке, тогда она приводит к добродетели, в противном же случае – к пороку, который есть насилие против Создателя, предназначившего нас к доброму и радостному. Сбившуюся с пути своего любовь, которая ведет к ненависти, человек не может направить ни против самого себя (стихи 106–108), ни против Бога (стихи 109–111), ибо все это противоречило бы естественному стремлению. Потому любовь к дурному может быть направлена лишь во вред ближнего. Она ведет к высокомерию (стихи 121–123). Эта любовь, от которой очищаются тени в первых трех кругах, грешит в выборе предмета. Выше на горе очищаются те души, любовь которых не держалась надлежащей меры, и прежде всего те которые были слишком вялы в любви своей к первому благу, к божественному, далее – те, которые были слишком пылки в своих стремлениях к земным благам». Штрекфусс, – «Ты знаешь», намек на Ифику Аристотеля.

676

677

678

679

   Т. е. любовь свободная или по выбору. Она ошибается трояким образом, a именно: во-первых, избирая дурное: а) стараясь первенствовать, затоптать ближнего – гордость; в) страдая внутренне из страха быть униженной чрез повышение других – зависть; с) считая себя жестоко обиженною и стараясь потому мстить за малейшую обиду – гнев; во-вторых, любя бесконечное благо менее должного, т. е. являя себя вялою в приобретении оного – уныние; в-третьих, чрезмерно любя конечное благо и против должного и притом: а) неумеренным желанием богатств, или же злоупотреблением их – скупость, расточительность; в) незнанием меры в удовольствиях чрева – чревоугодие и с) необузданным удовлетворением плотских удовольствий – сладострастие. Сличи Ланчи, De spiritali tre regni cantati de Dante. Roma, 1855-56. P. II, Tav. I, – «Ad hoc ait Augustinus: sicut virtus est amor ordinatus, sic vitium, amor non ordinatus. Et hoc dupliciter: primo si sit amor mali; secundo si sit amor boni nimius vel modicus secundum duas species honorum. Nam quaedam sunt bona parva, ut temporalia et corporalia; quaedam magna, ut bona gratiae et gloriae. Inordinatus ergo amor magni boni est, si sit modicus; et iste; amor est radix gulae, luxuriae et avaritiae». Петр Данте.

680

681

682

683

684

685

686

687

688

   Здесь характеризуется зависть. «Invidia est tristitia de alienis bonis… Aliquis tristatur de bonis alicujus, in quantum alter excedit ipsum in bonis; et hoc proprie est invidia». Ѳома Акв. р. II, qu. XXXVI, art, 1,2. «Invidia est tristitia de bono proximi». Ibid. art. 3. – В этих двух терцинах излагаются наказуемые в первом и втором карнизах пороки гордости и зависти. Оба истекают из одного и того же источника, именно из желания стать выше своего ближнего, и тогда, как первый из них состоит в истекающей отсюда радости при виде принижения ближнего, последний – в неудовольствии от его повышения. Эта радость и это неудовольствие, если они истекают не из вышепоименованной, a из другой причины, напр. из опасения быть угнетенным могущественным врагом, или из радости по поводу справедливого суда Божьего гнева, – чувства эти не всегда бывают греховными. Такое мнение Фома Аквинский прямо высказывает по отношению к зависти, и называет этим именем только ту печаль при виде чужого счастья, которая происходить оттого, что счастье другого принимают за свое собственное несчастие, так как оно уменьшает собственную славу (in quantum est diminutivum propriae gloriae vel excellentiae. Ibid. art. 1). Гнев он вообще обозначает лишь как disordinatila appetitus propriae excellentiae». Ibid, P. II, 2-ae qu. CLXIII. Филалет.

689

   «Третий вид зложелания ближнему – гнев, Фома Аквинский тоже говорить, что цель гнева есть мщение, но и здесь он отличает похвальный гнев, когда желаемое мщение возникает по законам разума, и недозволенный гнев, когда месть несправедлива, или повод к ней был неправый, т. е., если ею не сохраняется право, или не отмщается вина. Ibid, qu. CLVIII. Данте говорит здесь именно об этом последнем гневе; в стихе 69 следующей песни он прямо называется здесь гневом; наоборот в стихе 9 Рая XXII идет речь о гневе дозволенном». Филалет.

690

691

692

693

694

695

   «В Боге нет разделения между формой и материей, между бытием и сущностью; в Нем нет ничего случайного; все, что Он есть, есть существенное». Фома Акв. Sum. Theol. р. 1, qu. III. «Бытие и благо в действительности не отличаются: ибо все, что действительно есть, имеет и известное совершенство, оно есть благо в известном отношении. Но Бог, Который во всем, что Он есть, совершенен, вместе с тем и существенно благ (bonum simpliciter)». Ibid. qu. XXVI. «Так как Бог существенно благ, то Он и обладает высочайшим блаженством, которое Фома Аквинский прекрасно называет полным счастьем духа, и лишь в познавании его заключается, в свою очередь, высочайшее блаженство для существ духовных». Ibid. «От Бога исходит все благое, как из своего первичного источника, первообраза и действующей причины, но так же, как и конечной причины; ибо все благое приводит опять-таки к Богу. Потому Бог и называется корнем и плодом всего благого. Но тем не менее благое, будучи одним и тем же во всех вещах, свойственно в известных отношениях самим вещам, образуя в них различные особенности». Ibid. qu. VI. По цитате Филалета. Вот подлинные словам Фомы Аквинского: «Solus Deus est bonus per suam essentiam. Unumquodque enim dicitur bonum, secundum quod est perfectum. Perfectio autem alicujus rei triplex est. Prima quidem, secundum quod in suo esse constituitur; secunda vero prout ei aliqua accidentia superadduntur ad suam perfectam operationem necessaria, tertia vero perfectio alicijus est per hoc quod aliquid aliud attingit sicut finem; utpote prima perfectio ignis consistit in esse, quod habet per suam formam substantialem; secunda vero ejus perfectio consistit in caliditate, levitate et siccitate, et hujusmodi; tertia vero perfectio ejus est secundum quod in loco suo quiescit. Haec autem triplex perfectio nulli creato competit secundum suam essentiam, sed soli Deo, ciyus solius essentia est suum esse, et cui non adveniunt aliqua accidentia; sed quae de aliis dicuntur accidentaliter, sibi conveniunt essentialiter, ut esse potentem, sapientem, et alia hujusmodi; ipse etiam ad nihil aliud ordinatur sicut ad flnem, sed ipse est ultimus finis omnium rerum. Unde manifestum est quod solus Deus habet omnimodam perfectionem secundum suam essentiam; et ideo ipse solus est bonus per suam essentiam». Sum. Theol., p. I, qu. VI, art. 3. Итак, Бог корень и плод всего благого. «Unumquodque dicitur bonum bonitate divina, sicut primo principio, exemplari effectivo et finali totius bonitatis». Ibid. art. 4.

696

697

698

699

700

701

702

   «Человеческая душа легко подвижна ко всему прекрасному и приятному (сличи Ада V, 100 и Чистилища XVI, 90–91), но она устремляется к нему не прежде, как такое удовольствие действительно будет существовать, причем познавательная сила воспримет в себя нечто приятное». Филалет. – «Присущая душе воля находится в усыплении, она пребывает в ней лишь как способность желания, до тех пор, пока не устремится к желаемой цели и чрез то не станет пробудившеюся деятельною волей. Пробуждается же она вследствие удовольствия от достигнутой ею цели» К. Витте.

703

   «Это побуждение происходит таким образом, что чувственное представление вещей внешнего мира через так называемый пассивный разум представляет душе отраженные образы, как в зеркале, которые затем становятся предметом суждения. Если суждение об этих образах будет благоприятное, то оно побуждает волю обратиться к этим образам, a стало быть и к самому объекту этих образов». К. Витте. – «Возникновение любви изображено здесь точно так, как и в «Очерке Психологии» Фомы Аквинского. Два стиха, 26 и 27, довольно темные сами по себе, объясняются тем же очерком; они относятся именно к естественной гармонии, долженствующей существовать между предметом удовольствия и чувственною или духовною природою человека. Чрез удовольствие человек привязывается к тому, к чему он предрасположен природою». Филалет.

704

   Это суждение и возникающая из него любовь основаны на законе природы, который сближает между собою одно к другому принадлежащее. Любовь, при помощи удовольствия сочиняясь с личностью любящего, с его самочувствием, с его первою природой, составляет для нее вторую природу, новую стихию». К. Витте. – «Это та любовь, которая названа «природной», в Чистилища XVII, 93. Если здесь она называется сверх того даже просто «природой», то под этим надобно разуметь высшую степень природной любви, возбуждающейся в душе; ее должно отличать от врожденной или вкорененной. Любовь, например, к самому себе есть любовь врожденная или собственно природная; любовь к другому лицу есть уже возбужденная, самопроизвольная». Каннегиссер.

705

   «Наклонность огня подыматься вверх есть любимый пример у схоластиков для олицетворения так называемого appetitus naturalis здесь – высшей степени любви. По своей форме, по внутреннему существу, огонь имеет наклонность подыматься кверху, где он находит самую удобную стихию для развития своей сущности. Потому-то школы допускали особенную область огня над воздушным пространством, где огонь просуществует в некоторой степени уже in potentia, прежде чем станет огнем in actu». Филалет. Сличи Чистилища I, 15 примеч. – «По сущности своей», в подлиннике: Per la sua forma. «Форма в схоластическом языке есть то, что дает каждой вещи то, что она есть. И так, форма огня есть его сущность, или то, что его делает огнем. Древние не знали, что тяжесть воздуха больше, чем тяжесть пламени, и что по этой именно причине воздух побуждает пламя подыматься вверх, и потому полагали, что огонь уже по природе рожден к тому, чтобы подыматься вверх, устремляясь к своей сфере, которую они помещали между крайнею границей атмосферы и небом луны». Скартаццини. Сличи Рая I, 115.

706

   «Как из удовольствия и т. д. возникает любовь, так, далее, из любви же возникает желание к поддержанию ее. Это-то желание есть тот духовный акт, который приводить волю в деятельность, в духовное движение». К. Витте. – «В этих стихах ясно выражены три стадии желательных, направленных к приобретению блага страстей; именно: любовь, томление и наслаждение. Филалет. – «Духовным актом», т. е. противоположно подъему огня: это движенье – движенье материальное».

707

708

   «Как суть», в подлиннике: matera. Materia, на языке последователей Аристотеля, – род вещей, определяемый различными признаками, как первичная материя, и определяемый личными формами. «Зачаток любви, желание благого, всегда хорош, но не каждое конкретное осуществление ее хорошо, ибо человек часто ошибочно считает за благо то, что в действительности не есть благо». К. Витте. – Почти теми же словами мысль это высказал еще прежде Филалет. – «Может быть, Данте употребляет это для того, чтобы показать, что любовь сама по себе ни добра, ни зла». Конти. Sior. della Filos, Vol. II, p. 238.

709

   Сомнение, высказанное здесь Данте, есть одно из самых сильных выражений детерминизма против существования свободной воли. Если любовь нечто необходимое и если любовь при этом не может идти другой дорогой, то, следовательно, она не имеет ни свободы, ни произвола. Сличи: Фома Акв. Sum. Theol. p. I, qu. LXXXIII, art. I. Dubium est istud: vult diedre: tu dixisti mihi, duod animus recipit speciem rei visae intra se, et quod illa reflexio est amor; modo si est verum, quod necessario veniat de foris, et dicis quod amor est causa virtutis et vitii, quae causa, quare debeo habere culpa mei vitti, vel iaudem meae virtutis? Post. Caet.

710

   «Виргилий в Божественной Комедии символ власти временной, или императорской (разума), которая, согласно с учением Данте (De Monarchia I, III, с. 16), должна направлять людей к блаженству в этой жизни по указаниям философским; поэтому Данте заставляет Виргилия сказать, что его разъяснения не могут простираться далее пределов чистого разума, или философии, и что во всем том, что касается веры, он должен ожидать разрешения своих сомнений от Беатриче, т. е. от власти духовной или эклезиастической, долг которой состоит в том, чтобы направлять человеческий разум к счастью, согласно с откровением». Скартаццини.

711

712

   «Формою, на языке школы, называется то, при помощи чего что-нибудь переводится им возможности в действительность. Формы бывают субстанциальные и случайные, смотря по тому, будет ли вещь простая, или же она будет такая или иная. Душа, например, делающая то, что возникает человек, – есть форма субстанциальная, способ же, делающий его мудрым, есть форма случайная. чистые духи, ангелы, – только формы, без всякой материи. Душа человеческая есть также форма и отличается от материи тем, что она может существовать и без нее, хотя и соединенная с ней; напротив, души животных не могут существовать сами по себе, и потому уничтожаются вместе с телом. Поэтому в этой терцине идет речь лишь о человеческой душе». Филалет. «Anima est forma substantialis hominis». Ѳома Акв. Sum. Theol., p. I, qu. LXXVL art. 4. – «On nomme l'Amê Forme Substantielle, parce que seule elle fait que l'homme soit, et que sa seule retraite fait perdre à ce merveilleux composé son existence et son nom». Оцанам, Dante et la Phil., p. 113. – «Форма каждой вещи есть то, что делает эту вещь именно этим особенным индивидуумом, также и те свойства, которые придают этой вещи или предмету его большее совершенство, ценность и т. д., принадлежат также к ее форме; но они придают ей лишь случайную форму. Субстанциальною формою называется то, чем индивидуум своего рода делается тем, чем он есть; поэтому-то разумная душа – субстанциальная форма человека. В ней заключена особенная специальная сила, помощью которой индивидуум, смотря по своему роду, развивается и существует; помощью этой силы, например, одни и те же питательные средства перерабатываются в человеческом теле для образования и поддержки человеческих членов, a проходя чрез желудок животного, уподобляются телу животного. Субстанциальная форма может быть соединена с веществом, как в человеке и животных; но она может существовать и без вещества, как в ангелах и в душах усопших людей; тогда она называется отдельной субстанцией». К. Витте.

713

   «Наделены все силой равной меры», в подлиннике: Specifica virtude ha in sè colletta, т. e. заключают в себе специфическую, особую силу. «Особая сила формы человека – разум, который не познается без действия и выражается не иначе, как по действиям, из него истекающим». Велутелло. – «Это та сила, которую римляне называли гением, т. е. частною особенностью каждого живущего». Daniello. – «Специфическая сила есть великая тайна: можно принимать ее за гений, укоренившийся в индивидуальном темпераменте каждого». Вентури.

714

   «Первичные идеи», т. е. «так называемые аксиомы: например то, что из двух прямо противоречащих положений может быть верным лишь одно положение (Рая, VI, 21)». К. Витте. – «Метафизики вели жестокие споры касательно первичных идей и в частности о том, врожденные ли эти идеи и существует ли одна такая идея или многие. Данте одним ударом порешает этот спор, отвечая прямо, что это скрыто во мгле (в подлиннике: uomo non sape, человек не знает), сознание, достойное не только величайшего поэта, но и глубочайшего мыслителя». Скартаццини.

715

   «Первая та доля»: questa prima voglia. «Эта первичная способность и эти первичные идеи находятся вне свободы выбора и возникают в лоне нашей природы, без содействия со стороны нашей воли, и потому не заслуживают ни славы, ни осуждения, т. е. невменяемы. A так как впоследствии к этой не свободной, но естественной воле, т. е. к этому комплексу естественных расположений и стремлений, присоединяются и сопровождают их те похотения, те желания, которые, как уже свободные, могут быть хорошими или дурными, то природа предоставила человеку свободу выбора, которая должна «блюсти границы поля» (в подлиннике: tener la soglia, охранять пороги) своим согласием, или несогласием, т. е. упорядочивать их. Эта-то сила есть разум. Итак, имея, с одной стороны, свободу выбора, с другой – разум совещательный, мы уже становимся вменяемыми, и наши привязанности, приобретаемые свободно, подлежат вменению, поскольку в нас есть свет для познавания доброго и злого и свобода принять или отвергнуть то или другое». Джиоберти.

716

717

718

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →