Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Самая крупная корпорация в Италии – мафия. Ее оборот превышает 178 миллиардов долларов, что составляет 7 % валового внутреннего продукта.

Еще   [X]

 0 

Подонок в вашей голове. Избавьтесь от пожирателя вашего счастья! (Харрис Дэниел)

Он советует: «Уходи и хлопни дверью погромче! Они тебя не ценят!» Он тихо нашептывает: «Начни на всех орать – только так можно все исправить!» Да, этот негодяй живет в вашей голове и при этом мешает вам жить! Чтобы разобраться с ним, Дэн Харрис, ведущий программы «Доброе утро, Америка!», отправился в путешествие по темным закоулкам нашего мозга. Ему помогали знаменитые гуру самосовершенствования – Дипак Чопра, Экхарт Толле и другие ученые, исследователи, практики. Так появилась книга, которая больше года является хитом «Нью-Йорк Таймс». Книга, о которой знаменитая Элизабет Гилберт написала: «Это книга, которая помогает!»

Просто прочтите ее, и вы обретете гармонию, ясность мысли и психологическую устойчивость, которая поможет вам всегда быть вне конкуренции.

Год издания: 2015

Цена: 164 руб.



С книгой «Подонок в вашей голове. Избавьтесь от пожирателя вашего счастья!» также читают:

Предпросмотр книги «Подонок в вашей голове. Избавьтесь от пожирателя вашего счастья!»

Подонок в вашей голове. Избавьтесь от пожирателя вашего счастья!

   Он советует: «Уходи и хлопни дверью погромче! Они тебя не ценят!» Он тихо нашептывает: «Начни на всех орать – только так можно все исправить!» Да, этот негодяй живет в вашей голове и при этом мешает вам жить! Чтобы разобраться с ним, Дэн Харрис, ведущий программы «Доброе утро, Америка!», отправился в путешествие по темным закоулкам нашего мозга. Ему помогали знаменитые гуру самосовершенствования – Дипак Чопра, Экхарт Толле и другие ученые, исследователи, практики. Так появилась книга, которая больше года является хитом «Нью-Йорк Таймс». Книга, о которой знаменитая Элизабет Гилберт написала: «Это книга, которая помогает!»
   Просто прочтите ее, и вы обретете гармонию, ясность мысли и психологическую устойчивость, которая поможет вам всегда быть вне конкуренции.


Дэниел Бенджамин Харрис Подонок в вашей голове. Избавьтесь от пожирателя вашего счастья!

   Посвящается Бьянке
   Daniel Benjamin Harris
   10 % Happier:
   How I Tamed the Voice in My Head, Reduced Stress Without Losing My Edge, and Found Self-Help That Actually Works. A True Story

   Права на перевод получены соглашением с издательством HarperCollins Publishers (США) при содействии Andrew Nurnberg Literary Agency (Россия).

   © Daniel Benjamin Harris, 2014
   Чрезвычайно умный, человек с храбрым сердцем и ясными глазами откровенно рассказывает о преимуществах медитации, предлагает свои идеи, как использовать эту древнюю практику в современной жизни и избежать при этом заблуждений и клише. Проще говоря, это книга, которая помогает!
Элизабет Гилберт, автор книги «Ешь, молись, люби»
   Эпатажный, провокационный и часто очень смешной Дэн Харрис убедит даже самых скептически настроенных читателей в том, что у простой медитации огромный потенциал.
Гретхен Рубин, автор книги «Проект счастье»
   Цепляет! Воодушевляющее путешествие от мастера рассказывать истории!
Джорж Стефанопулос, журналист канала АВС
   Немного науки, немного воспоминаний и техники самопомощи – так Харрис учит нас, как послать все подальше!
Мужской журнал GQ
   Это бесспорно лучшая книга о медитации для непосвященных. Скептическое, немного курьезное, проницательное, веселое путешествие по темным закоулкам нашей головы, которое помогает найти немного мира и счастья.
Дэниел Гоулман, автор книги «Эмоциональный интеллект и фокус»
   Наука постоянно твердит о пользе медитации, растет число американцев, которые считают, что они практикуют медитацию, но только эта книга заставила меня наконец-то попробовать медитацию!
Ричард Бессер, доктор медицины, редактор канала АВС
   Эта гениальная забавная история о том, как один человек нашел способ сохранить спокойствие посреди моря стрессов, приспособился к требованиям современной жизни и наконец обрел простое человеческое счастье, научившись сидеть и ничего не делать.
Колин Бивэн, автор книги «Человек, не поддающийся влиянию»
   В своей книге Дэн Харрис увлекательно рассказывает о стрессах, которые поджидают новостного корреспондента, и о том, как он освободился от них благодаря практике медитации. Это чрезвычайно смелая, смешная и поучительная книга. Каждый уважающий себя человек должен прочитать ее.
Сэм Харрис, автор книги «Конец веры»
   Это честная, неотразимая, восхитительная, интересная, а порой и трогательная история одного очень умного человека, чья жизнь изменилась после того, как он нашел путь к пониманию того, что мешает нам проявлять наши лучшие качества. Так как Дэн продолжает изучать медитацию, я с нетерпением жду его следующую книгу.
Чейда-Менг Тан, автор книги «Внутренний поиск»

От автора

Экхарт Толле, духовный лидер
The Meat Puppets, панкгруппа 80-х

Предисловие

   Сперва я хотел назвать эту книгу «Голос в моей голове – подонок»[1]. Однако такое название сочли неподобающим для человека, который ежедневно сталкивается с цензурой Федерального агентства по связи.
   Однако это правда. Голос в моей голове почти всегда ведет себя как негодяй. Осмелюсь предположить, что ваш – тоже. Большинство людей даже не догадываются о голосах в их головах. По крайней мере, я о своем не знал до тех пор, пока я не отправился в путешествие, описанное в этой книге.
   Несмотря на то, что многие с ним не знакомы, голос в голове – это самое личное, что у нас есть в жизни. Для большинства из нас он и есть жизнь. Это он выталкивает нас из постели каждое утро, а потом весь день бегает за нами со свистком. Он – беспокойное море желаний, потребностей и суждений. Он – винегрет из жгучего нетерпения, преждевременного разочарования и несбывшихся ожиданий. Укореняясь в нашем прошлом и будущем, он каждый момент вредит нам. Именно он приводит нас к холодильнику, когда мы не голодны, он заставляет нас чистить электронную почту, когда мы должны общаться с важными людьми. Из-за него мы выходим из себя, когда в наших интересах сохранять спокойствие.
   Если мы не посмотрим на все это повнимательнее – а лишь немногие из нас знают, как это сделать, – этот голос может стать опасным манипулятором.
   Когда-то я приехал в Нью-Йорк, чтобы начать карьеру в агентстве новостей. Если бы мне тогда сказали, что я буду заниматься медитацией, чтобы усмирить голос в своей голове, – и тем более, что я напишу об этом книгу, – я бы посмеялся. Да так, что пиво полилось бы из носа.
   Всего пару лет назад медитация перестала вызывать у меня резкую неприязнь, до этого я считал ее подходящим делом разве что для бородатых старцев, немытых хиппи и фанатов музыканта-баптиста Джона Тэша. Более того, поскольку от природы я концентрирую внимание не лучше шестимесячного золотистого лабрадора, я бы и не сумел заниматься ею раньше. При всем хаосе в моей голове «очистка сознания» была просто невозможна.
   Со временем я осознал, что мои представления были ложными, хоть и широко распространенными. Причина негативного отношения в том, как медитацию преподносят публике – большинство ее проповедников говорят так, словно играют на свирели.
   Но, продравшись через все дебри, вы обнаружите, что медитация – это всего лишь упражнение для ума. Проверенная техника, которая не позволяет голосу в вашей голове водить вас за нос. Не верьте книгам и гуру, которые обещают просветление. По моему опыту, медитация сделает вас на 10 % счастливее. Это, конечно, не обоснованные научно данные, но с точки зрения инвестиций результат неплохой.
   Когда вы войдете в нужное русло, практика медитации поможет вам не попасться на крючок собственной злости и повести себя правильно. Это не панацея, но это работает. И это подтверждено научно – новые исследования доказывают, что медитация существенно меняет работу мозга.
   Это открытие ставит под вопрос популярное убеждение в том, что уровень доброты, стрессо-устойчивости или счастья заложен в нас при рождении. Многие уверены, что от своих слабостей невозможно избавиться, что мы сами по себе «печальны», «вспыльчивы» или «нетерпеливы», и это неизменить. Но уже известно, что многие из этих качеств, в сущности, являются навыками, которые можно тренировать так же, как мы тренируем тело в спортзале. В медитации нет ничего мистического или духовного, это просто тренажер для поддержания ума в хорошей форме. Другими словами, голосу в вашей голове нужно перестать быть негодяем.
   Все это довольно радикально. Но я уверен, что медитацию нужно отделить от духовного самолюбования и расплывчатых фраз вроде «священные места», «божественная мать» и «сдерживать свои эмоции вам помогут любовь и нежность». Тогда она станет привлекательной для миллионов умных, современных скептиков, которые сейчас обходят ее стороной. Этого я и пытаюсь добиться своей книгой.
   Если вы узнали себя в моем описании, вы, наверное, спросите: «Если я усмирю голос в моей голове, не потеряю ли я себя? И разве не нужно постоянно размышлять, чтобы добиться успеха?»
   Последние 4 года я практиковал медитацию, работая в теленовостях – в условиях жесткой конкуренции. И я вам могу сказать, что это более чем возможно. Медитация даст вам новые преимущества – новые уровни концентрации, ясность мысли и психологическую устойчивость, с которой сложно состязаться. Как вы позже увидите, я на своем пути попал в несколько ловушек. Используя мой опыт, вы сможете их избежать.
   Но я не хочу торопить события. Моя работа телерепортера была не только полигоном для медитации, она также подтолкнула меня к поискам. Без нее я бы не увидел в себе потребности в практике медитации. В самом центре разгоряченного мира теленовостей я дал своему голосу в голове войти в раж. Я был молодым, любопытным и амбициозным новичком, который взлетел на небеса, а потом был сброшен с них. Скоро вы увидите меня в худшем свете – еще в самом начале карьеры я попрощался со своим здравым смыслом. И это достигло предела в самый постыдный момент моей жизни.

Кислородное голодание

   Это произошло 7 июня 2004 года в эфире передачи «Good Morning America[2]». На мне был мой любимый черный галстук с серебристыми полосками и толстый слой грима. По просьбе начальства я заменял моего коллегу Робина Робертса, ведущего новостей. Работа заключалась в том, чтобы в начале каждого часа выходить в эфир и читать последние новости.
   Я сидел на месте Роберта, за маленьким столом на втором этаже стеклянной студии канала ABC на Таймс-сквер в Нью-Йорке. На другом конце комнаты был стол побольше, предназначенный для соведущих – добродушного Чарльза Гибсона и элегантной Дайаны Сойер.
   Чарльз передал мне слово: «А сейчас мы переходим к Дэну Харрису, сидящему за столом новостей. Дэн?» И тут я должен был прочитать 6 коротких заголовков по 20 секунд, на которые операторы накладывают видеосюжеты.
   Сначала все было хорошо. «Доброе утро, Чарли и Дайана, спасибо», – сказал я так, как это делают в утренних новостях – непринужденно, но твердо.
   Но потом, во время второго заголовка, что-то внезапно выстрелило. Из ниоткуда в моей голове появился животный страх. Паралитическая волна паники прокатилась у меня по плечам, забралась на макушку и стекла на лицо. Мир вокруг сжался в одну точку, сердце поскакало галопом, во рту пересохло, а ладони мгновенно вспотели.
   Я знал, что впереди еще 4 сюжета. Бесконечность. Спрятаться было негде – передать слово было некому, звуковых фрагментов или заставок не было, не было ни секунды, чтобы собраться и перевести дух.
   Когда я перешел к третьему сюжету – про лекарства от холестерина – я начал терять способность говорить. Я глотал воздух и внутренне пытался перебороть волну ужаса. Ситуацию отнюдь не облегчало то, что мой провал транслировали в прямом эфире.
   Ты на национальном телевидении.
   Это происходит сейчас. Прямо сейчас.
   У всех на глазах.
   Сделай что-нибудь. СДЕЛАЙ же что-нибудь.
   Борьба шла с переменным успехом. Дословная запись того, что я сказал, показывает, как я дошел до абсурда:
   «По словам экспертов, принимая препарат Статин, снижающий уровень холестерина, в течение нескольких лет, можно также снизить риск развития рака. Однако еще рано… постепенно выписывать Статин для производства рака».
   В этот момент, сразу после «производства рака», кровь отхлынула от моего искаженного нервным тиком лица. Я понял, что надо срочно что-то придумать.
* * *
   Мой провал в прямом эфире был результатом чистой воды легкомыслия. В тот период жизни я думал только о продвижении и риске, в ущерб всему остальному. В конце концов все это выплеснулось мне прямо в лицо. Потеряв самообладание на национальном телевидении, я начал новую историю. И в ней снова было столько продвижения и риска, сколько я не увидел бы и за миллион лет. Помимо прочего, в ней фигурируют проповедник, хранящий свою тайну, непостижимый немец, твердящий о своем «пробуждении», индийский гуру с серебряным языком, группа немолодых евреев и целая бригада врачей-неврологов.
   Это длинная цепочка безрассудств, которая берет начало с моего первого дня работы в ABC News 13 марта 2000 года.
   Мне было 28. Я шел, напуганный, в неудачном двубортном пиджаке, через главный вход. В коридоре висели портреты таких телезвезд, как Питер Дженнингс, Дайана Сойер и Барбара Уолтерс (все они сейчас мои коллеги). По крутому в обоих смыслах эскалатору я поднялся в здание в районе Манхэттэна, его еще называют Верхний Вест-Сайд.
   В тот день я спустился в подвал в неопрятный кабинет охраны, где меня сфотографировали для служебного пропуска. Я выглядел очень молодым на этой фотографии. Кто-то из коллег потом шутил, что если бы она была в полный рост, можно было бы видеть, что я держу воздушный шарик.
   То, что я вообще попал в ABC, казалось каким-то недоразумением или даже жестокой шуткой. В течение предыдущих 7 лет я работал на износ в местных новостях, и моей мечтой было «пробиться на телесеть» – так называют это место за пределами высшей лиги. Однако я не думал, что это может случиться раньше, чем мне исполнится 40 и я буду выглядеть достаточно взрослым, чтобы водить автомобиль.
   Я начал работать на телевидении сразу после колледжа, с неясной перспективой, которая не требовала от меня сложных расчетов и заключала в себе некоторый пафос. Мои родители были врачами, а я не имел ни талантов к этому, ни достаточного усердия для медицинской академии. Так что, несмотря на слабые попытки родителей меня отговорить, я устроился на станцию NBC в городе Бангор, штат Мэн. Это одна из самых маленьких телестанций, она находится на 154-м месте в рейтинге из возможных 210. Это была скорее подработка – за 5 с половиной долларов в час я должен был писать текст для ведущей новостей, а затем быть оператором во время передачи «Прямой эфир в 5:30». Начальник студии, который обучал меня в первый день, отвернулся от своей пишущей машинки и словно великую истину произнес: «Не очень-то гламурная работа». Он был прав. Писать про пожары на свалке покрышек и приближающиеся метели в деревенском Мэне было не очень здорово. Я даже не говорю о маленькой квартирке на первом этаже дома пожилой дамы, в которой я жил, и бургерах каждый вечер. Тем не менее телевидение мне сразу понравилось.
   Через несколько месяцев уговоров мои шефы согласились пустить меня на экран. Я стал репортером и ведущим, хотя мне было всего 22 и у меня была только одна синяя куртка, доставшаяся мне от папы. Мне необыкновенно нравилось говорить о политике и задавать важным людям провокационные вопросы. Меня вдохновляло непростое дело написания закадрового текста к видеосюжетам, потом его кто-то читал вслух. Меня приводила в восторг возможность быть причастным к тонким, но важным темам. Я был рад придумывать, как заинтересовать ими других.
   Однако телевещание – довольно скользкая рыбка. Это не только высокие материи: политическое влияние, СМИ на службе у человечества… В работе телевизионщика есть кое-что еще. Посмотрите, как взволнованы люди, которых показывают на экране стадиона во время бейсбольного матча. Представьте, что этим вы зарабатываете себе на жизнь.
   Мой коллега в Бангоре был прав насчет настоящей работы репортера. Нет ничего гламурного в том, чтобы бесконечно сидеть на пресс-конференциях, проводить долгие часы в фургоне с раздражительным оператором, вылавливать полицейских ради коротких записей. Но я двигался к все более крупным телестанциям – сначала в Портланд, потом в Бостон – и получал все больше денег и все более ответственные задания. Волнующие моменты, когда меня узнавали в барах или в очередях в банке стали повседневностью.
   Я помню, как моя мама, кладезь житейской мудрости, однажды сказала, что каждый кандидат в президенты должен иметь внутри себя глубокую пропасть, которую невозможно ничем заполнить. Я вспоминал ее слова, когда я задумывался о том, что привело меня на телевидение.
   Через 7 лет после начала моей журналистской карьеры я работал на круглосуточном новостном кабельном канале недалеко от Бостона. Однажды мне позвонили, и это был звонок словно ниоткуда. Для меня он означал, что я на пути к цели. Мой агент сказал, что в дирекции новостей АВС видели мои записи и хотят поговорить со мной.
   Меня наняли в качестве соведущего довольно бессвязной передачи «Мировые новости прямо сейчас», которая выходила в эфир с двух часов ночи до четырех утра. Ее аудиторию составляли в основном полуночники, кормящие матери и студенты колледжей, накачавшиеся наркотиками. Я вступал в должность в мае 2000 года, но вдруг Андерсон Купер, которого я должен был заменить, передумал уходить. Не зная, что со мной делать, начальство дало мне задание написать несколько текстов для воскресного выпуска вечерних новостей. Я понимал тогда, что это лучшее, что могло со мной случиться. Всего несколько недель назад я подготавливал новости для нескольких десятков тысяч зрителей в Новой Англии, а теперь моя аудитория увеличилась до миллиона людей по всей стране. Вскоре мне вообще доверили написать мой первый сюжет для «Большой передачи» – вечерних новостей, которые вел сам Питер Дженнингс.
   Я боготворил Дженнингса. Я в точности копировал его манеру ведения передачи. Я изучил его затейливые движения – изящный набор мягких наклонов, кивания головой и вскидывание бровей. Я обожал его способность говорить ровно, но в то же время добавлять эмоции без слащавости. Он был идеалом ведущего – с божественным голосом и ноткой таинственности: внешность агента 007, четыре брака, слухи о свиданиях со знаменитостями.
   Он сел верхом на канал АВС News. Его передачу всегда называли просто Передачей, как будто в эфире не было, например, передач «20/20», «GMA» или «Ночной контур«. Его также бесконечно боялись. Еще до встречи с ним я знал истории о его вулканическом темпераменте. Из-за его склонности давить на новичков дирекция намеренно запланировала мое первое появление в его передаче на 4 июля, когда он должен был быть в отпуске.
   Я сделал документальный очерк о бэби-бумерах[3], которые идут работать телохранителями, потому что все молодые люди ищут работу в интернет-компаниях. После эфира продюсеры были мной довольны, но я не знал, что думал о моем сюжете сам Дженнингс. Я даже не был в курсе, смотрел ли он этот выпуск и знал ли он, кто я.
   Спустя пару недель я был в квартире, которую мы снимали вместе с моим младшим братом Мэттом. Я крутил педали довольно дурацкого велотренажера, который мы поставили в гостиной, как вдруг стационарный телефон, мой сотовый и пейджер начали разом нетерпеливо трезвонить. Я слез с тренажера и прочитал на пейджере: «4040». Это был номер студии, в которой Питер и его продюсер весь день составляли программу. Я перезвонил, и молодая ассистентка попросила подождать. Затем я услышал мужской голос: «Я думаю, нам нужно сделать сюжет про Ральфа Нейдера. Его кампания набирает обороты. Ты можешь этим заняться?» Я посмотрел на Мэтта и беззвучно сказал ему: «Кажется, это Питер Дженнингс!»
   На следующий день я был в самолете в Мэдисон, штат Висконсин. Я должен был взять интервью у Нейдера и собрать материал для вечернего эфира. Все происходило лихорадочно и довольно нервно, особенно учитывая, что прямо перед этим Питер потребовал внести существенные изменения в написанный мной текст. Мы кое-как умудрились выйти в эфир. Вернувшись в отель и выйдя в Интернет, я получил от Питера письмо из двух слов: «Позвони мне». Я сделал это. Сразу же. Я думал, что меня ждет разнос за недостаточно хороший текст, но первое, что он сказал, было: «Носи рубашки посветлее». Он не преминул сказать, что был в списке самых элегантных людей журнала «People» только благодаря вещам, заказанным из каталога.
   Так все и началось. В течение следующих 5 лет Питер был моим учителем и иногда мучителем. Ночные новости остались в прошлом. Каким-то невероятным образом я стал корреспондентом огромного канала. Мне сделали набор визиток и выделили кабинет на пятом этаже здания. Его уже населяли корреспонденты, каждый из которых был на несколько десятков лет старше меня. Наши кабинеты располагались вдоль прохода, из которого было видно, как Питер ведет передачу. Однажды утром, сразу после того, как я получил эту работу, я вышел из лифта и увидел остальных репортеров, разговаривавших неподалеку. Никто из них не обратил на меня внимания. Это было неловко и даже немного пугающе, но это была цена того, что я попал сюда на десять лет раньше, чем предполагал. И это того стоило.
   Работать с Питером было все равно что засовывать голову в пасть льва – волнующе и небезопасно. В нем было много пугающего: он был на целый фут выше меня, у него случались внезапные перепады настроения. Несмотря на свое канадское происхождение, он все-таки был заслуженной американской звездой. Если он на кого-то кричал – провинившийся в буквальном смысле был готов провалиться сквозь землю. Мне кажется, ему нравилось ставить меня в неловкое положение, особенно в присутствии как можно большего числа людей. Однажды его ассистентка сказала, что Питеру нужно кое-что со мной обсудить. Когда я подошел, он взглянул на меня снизу вверх, взглянул еще раз, и не сводя глаз с моего клетчатого пиджака, спросил: «Ты ведь не собираешься показываться в этом на телевидении, правда?» Все засмеялись, и мне было очень неловко. Я залился краской и пробормотал, что, разумеется, нет. Сразу после этого пиджак можно было сжечь.
   Но полем для самых кровопролитных битв были наши тексты, тексты всех корреспондентов. Питер был скрупулезным и вспыльчивым редактором, он часто менял их в самый последний момент, заставляя корреспондентов лихорадочно метаться, когда до эфира оставались считаные минуты. Даже когда он делал замечания скорее огорченным, чем раздраженным тоном, я понимал, что он наслаждается своим положением. У него был набор правил, которые каждый корреспондент приучался соблюдать после этапа унижений: не начинать предложение с «но», не говорить «как», если его можно заменить на «например», и никогда не использовать фразу «тем временем».
   Но я ни в коем случае не хочу сказать, что правила Питера были самодурством. Поработав с ним некоторое время, я понял, что он просто очень внимательно делал свою работу. Он считал, что находится на привилегированной позиции, обладает священным доверием публики и защищает демократию. Как прирожденный диссидент, он ожидал от нас агрессивного поведения в отношении власти. Это относилось и к нашему начальству, кроме, конечно, его самого. В самом начале нашей совместной работы я предложил ему сюжет о лечении умственно больных заключенных. Питер сам помог мне доработать его и пустил в центральной части эфира. Затем он дал мне новые задания для расследования, среди которых были изнасилования в тюрьмах и травля консерваторов в кампусах американских колледжей. Я чувствовал себя под крылом великолепного, но свирепого и непредсказуемого дракона.
   Очень часто вдохновляющие черты Питера было сложно заметить за его темпераментом, особенно в считаные минуты до эфира, когда начиналась бешеная борьба с репортерами. Он настаивал на том, что самостоятельно должен проверять тексты. Иногда такая проверка означала полное перекраивание всего материала безо всякой веской на то причины. Иногда отдельные части вырывались из нашего материала и попадали в тексты Питера. Корреспонденты (некоторые все-таки снисходили до разговора со мной) часто жаловались, что чувствуют себя так, словно по ним прошелся ураган «Питер». Уровень критики мы связывали с его настроением, либо с личным отношением к тебе в данную минуту. Он был, по нашему общему, мнению взрывоопасной смесью прирожденного таланта и разрушительной неустойчивости. Только однажды я получил от него текст без отметок красной ручкой, и я сохранил его.
* * *
   Я мог долго пребывать в потрясении от своего взлета на уровень АВС, но так можно было упустить полученную возможность. Я быстро пережил фазу «смотрите, смотрите, меня пропускает охрана» и сосредоточился на изучении внутреннего климата. Здесь почти все соперничали друг с другом – и подразделения, и ведущие, и руководители. Приближаться к какой-либо группировке было рискованно.
   Моя тактика основывалась на девизе моего отца: «Риск – это плата за безопасность». Доктор Джей Харрис, большой мастер по части заламывания рук и скрежета зубовного, с помощью этой фразы пробился через всех отъявленных неудачников мира академической медицины. Моя мама несколько спокойнее относилась к своей карьере, такой же стрессовой. У нас дома шутили, что это из-за того, что папа еврей, а мама – нет.
   Я не был подвержен национальным стереотипам и очень серьезно относился к девизу папы. С самого детства я был жучком-точильщиком, неутомимым исследователем, я постоянно что-то изучал – например, если долго давить на синяк, он будет продолжать болеть? От отца меня отличало то, что он был неисчерпаемым источником доброты, он применял свои умения только на пользу своих пациентов, подопечных и детей. Я же был нацелен на карьеру. Все в моей жизни зависело от баланса между потраченными нервными клетками и удовлетворенностью от полученного результата. С одной стороны, я был полностью уверен, что для поддержания любого достижения необходимы постоянная бдительность и самобичевание. Возможно, это объясняется эволюцией – пещерные люди, которые анализировали пережитую опасность, впоследствии чаще выживали. С другой стороны, я хорошо понимал, что такая установка могла сделать жизнь более долгой, но менее счастливой.
   Однако на АВС любые попытки достичь этого баланса заканчивались провалом. Я был молод и, чтобы проявить себя перед лицом всеобщего скептицизма в чужой среде, мне нужно было в три раза больше работать. Однажды вечером, когда я стоял перед камерой и ждал начала прямого эфира в передаче Питера, его руководитель подошел ко мне и сказал на ухо: «Ты выглядишь как бар-мицва[4], которого фотографируют». Чтобы добиться уважения, я постоянно предлагал сюжеты, был безжалостно критичен к самому себе, работал по ночам, по утрам и в выходные, даже если для этого приходилось жертвовать важными событиями – свадьбами друзей или семейными праздниками.
   АВС был плодородной почвой для развития моей мании. У них даже был девиз, который мне очень нравился: «Ты хорош ровно настолько, насколько хорош твой последний сюжет». Попасть в эфир было не так-то просто. Каждый вечер в передачу попадали 7–8 сюжетов от корреспондентов, и большинство из них были на строго определенные темы, например о Белом Доме. За оставшиеся сюжеты сражались 50 корреспондентов. В моей голове крутилась одна и та же пластинка: «Сколько у меня сюжетов на этой неделе? Как ко мне сейчас относится Питер? Что я могу еще приготовить?» Просто невероятно, насколько сильно моя самооценка зависела от ответов на эти вопросы.
   Весь первый год я делал упор на сюжеты «в конце книги» – те, что выходили сразу после первой рекламной паузы. Это могло быть что угодно – от расследований и углубленных экскурсов в какую-то тему до несерьезных и милых вещиц. Я понял, что несмотря на битву за главные, самые горячие новости, эта ниша требовала умного подхода. Помимо расследований я готовил сюжеты о том, что происходит в Интернете, и красочно рассказывал о пересчете голосов во Флориде на выборах Буша и Гора.

   Примерно через год после моего вступления в должность Питер позвал меня в свой кабинет, чтобы рассказать о новом задании. Он сидел за кленовым столом, а я утонул в слишком мягком диване, который совершенно точно был разработан тем же дизайнером, что испанский сапог и дыба[5]. Заявление Питера было неожиданным и неприятным. Он хотел, чтобы я делал сюжет только на тему религии. Вообще эта тема была исключительным правом Питера. Незадолго до этого он сделал пару специальных выпусков о жизни Иисуса и Святого Павла. Критики оценили их очень высоко, да и публике они понравились. Он также покровительствовал Пегги Вемейер, первой в истории журналистки, занимавшейся на новостном телевидении только религиозными репортажами. Но сейчас Пегги, миловидная светловолосая евангелистка из Техаса, уходила с должности, и Питер решил, что я должен взять на себя ее обязанности. Как самый благочестивый атеист, я попытался возразить. Но мне не хватило смелости сказать прямо, что вера – последнее, что меня интересует. Его это не убедило, и разговор был окончен. Дело сделано.
   Спустя несколько месяцев я сидел в маленьком самолете на взлетной полосе в Форд-Вейне, штат Индиана, после съемок молодежных групп в церкви. Парень в передней части салона положил свой сотовый, обернулся и сказал всем, что Башни-близнецы горят. Это было 11 сентября 2001 года, и все гражданские авиарейсы были задержаны на неопределенное время. Было ясно, что в Нью-Йорк мы не летим. У меня зазвонил сотовый, и согласно новым инструкциям я должен был добраться до города Шанксвилль, штат Пенсильвания – как раз там упал самолет рейса 93, захваченный террористами.

   Я вышел из самолета, арендовал машину и вместе со своим продюсером отправился за 400 миль на восток. Дорога заняла 7 часов, и все это время я ерзал на сиденье и строил планы. Где-то там происходила самая большая история моей жизни, а я застрял здесь, в Огайо, на машине среднего класса, беспомощно слушая по радио, как разворачиваются события. Я представлял себе суматоху в студии АВС – марширующие полки в нашем подразделении, хаос на поле боя – и не мог поверить, что пропускаю это. Я знал, что Питер сейчас перешел в режим «объяснить и успокоить», и мне было физически больно оттого, что я не среди своей команды. Мой продюсер, милая, оживленная женщина, все время пыталась заговорить, но я либо игнорировал ее, либо бросал на нее суровый взгляд и сильнее жал на газ. Я понял, что репортажи «в конце книги» больше меня не устраивают. Если у этой национальной трагедии есть какое-то продолжение, некоторое время мне не придется заниматься церковными группами в Форд-Вейне.
   Тем вечером я делал репортаж из Пенсильвании, а затем проехал остаток пути до Нью-Йорка и поселился в отеле Трибека Гранд в двух шагах от места, где стояли Башни. Полиция перекрыла большую часть Нижнего Манхэттэна, поэтому для работы над репортажем нужно было быть недалеко от от эпицентра. Небольшой отель с крохотными номерами, украшенная кованым железом шахта лифта, огромный холл. Обычно здесь было тесно от светских особ, потягивающих бессовестно дорогие коктейли. Сейчас же было пугающе пусто. Неудачно гламурное место для того, чтобы делать репортажи о самой кровавой террористической атаке на американской земле.
   Я оказался прав насчет Питера. Его круглосуточная работа в студии в эти ужасные дни получила всеобщее признание. Под его контролем я сделал несколько сюжетов. Я рассказывал о толпах скорбящих, которые приходили на развалины небоскребов, и о все возрастающих нападениях на невинных мусульман, которые происходили по всей стране.
   Через несколько недель водоворот страстей вокруг трагедии начал стихать. В один из дней в моем кабинете раздался звонок. На определителе номера высветилось «Бюро международных новостей». Голос на другом конце провода сказал: «Нам нужно, чтобы Вы поехали в Пакистан». Мозг мгновенно выбросил порцию дофамина. Повесив трубку, я долго ходил туда-сюда по комнате, сжимая и разжимая кулаки.
   Именно с этих дурацких телодвижений начались самые опасные и самые созидательные годы моей жизни. Пошатываясь, я головой вперед вошел в дверь, за которой меня ждало приключение длиной в несколько лет. Я видел такие места и такие вещи, которые не мог себе даже представить, будучи 22-летним косматым репортером в Бангоре. Я плавал в море адреналина и как одурманенный вел репортажи. Я не представлял, какие психологические последствия могут быть у всего этого.
* * *
   До поездки в Пакистан в октябре 2001 я никогда не был в странах третьего мира, если не считать путешествия в Тихуану в 1980-х в подростковой туристической группе. Поэтому, когда на следующий день после звонка я садился в самолет до Исламабада, я совершенно не знал, чего ожидать. Место, в котором я оказался, мои английские друзья назвали бы «сценой из Звездных Войн». На выдаче багажа толпились пассажиры с сонными глазами, скучающие полицейские и какие-то подозрительные неопрятные люди в коричневых комбинезонах, помогающие с чемоданами. Я был среди них единственным европейцем. Местный водитель встретил меня на выходе с табличкой с моим именем. Воздух на улице был затуманенный и теплый, слегка пахло жжеными шинами. По шоссе ехали целые косяки огромных ярко украшенных грузовиков. Их водители постоянно гудели дребезжащими клаксонами. Позже я узнал, что люди в таких странах используют клаксон не для того, чтобы кто-то убрался с дороги, а для того, чтоб дать другим понять о своем присутствии. Я никогда еще не чувствовал себя так далеко от дома.
   Но потом мы поехали в отель. К моему удивлению, это оказался «Мариотт», неожиданно гораздо более просторный и элегантный, чем его американская версия. Я был заранее настроен на грязную лачугу. Бросив в номере свои чемоданы, я пошел в президентский люкс, в котором работала команда АВС. Многих из этих людей и видел впервые. В основном они были из нашего лондонского бюро – лихие ветераны из мест вроде Боснии и Руанды. В стране, охваченной войной и нищетой, официанты в униформе два раза в день приносили нам печенье на тарелочках и орешки. У моих коллег, кажется, это не вызывало никакого смятения. Мой компаньон Боб Вудраф беззаботно вошел и сразу заказал омлет.
   События развивались очень быстро. Всего через несколько дней мне сказали, что нас приглашает Талибан, в то время все еще правящий Афганистаном. Они хотели, чтобы мы посетили их базу в Кандагаре. Это была своего рода аккредитация. В первую секунду это звучало как полное безумие – ехать в тыл врага и быть там гостем – такое предложение, конечно, вызвало среди нас споры. Мы долго это обсуждали. Все мнения были высказаны, но для себя я сразу понял, что ни в коем случае не готов пропустить такое.
   Я пытался позвонить маме, чтоб сказать, куда я поеду, до того, как она увидит это по телевизору. Мне не удалось дозвониться до больницы, в которой она работала. Поэтому пришлось звонить папе, хотя это был менее удачный вариант – он гораздо более эмоционален. Я рассказал ему наш план, и он заплакал. В трубке было слышно только, как он пытается отдышаться, и в этот момент мой слепой восторг сменился сожалением. До этого я думал только о том, что эта поездка даст мне, и ни разу – о том, каким мучением она обернется для родителей. Папа восстановился довольно быстро и сказал: «У тебя мать-еврейка. Просто это не мать».
   На следующий день мы с небольшой группой репортеров сели в автобус и поехали навстречу неизвестности. После долгой мучительной поездки по проселочной дороге, пересекающей южный Афганистан, мы глубокой ночью выгрузились возле заброшенных зданий на окраине Кандагара. Из-за авиационной кампании весь город был погружен в темноту. Мы быстро поднялись на крышу одного из домов, установили спутниковый сигнал и записали репортаж. Питер Дженнингс из-за своего стола в Нью-Йорке задал мне несколько вопросов о путешествии. Несмотря на то, что ему нужно было готовить выпуск, после разговора со мной он позвонил моим родителям и сказал им, что со мной все хорошо.

   Следующие несколько дней были какими-то нереальными, сумасшедшими, головокружительными. Нас возили по городу в сопровождении вооруженных до зубов мужчин. По большей части нам показывали вещи, которые должны были произвести впечатление – например разбомбленные строения, в которых якобы мирные люди были убиты американской авиацией. Но что по-настоящему произвело на меня впечатление, так это поведение военных Талибана за кадром. Командующие занимались обязательной пропагандистской рекламой, но рядовые солдаты были, как ни странно, общительными и дружелюбными. Они были почти детьми. Нас научили ругаться матом на местном языке (оказалось, что «осел» на пушту – очень сильное оскорбление). В какой-то момент один из них прошептал мне: «Возьмите меня в Америку».
   Я упомянул детали такого рода в своем репортаже и получил восторженные письма из главного офиса. Это опьяняюще подействовало на молодого репортера, работающего в полевых условиях. Питер в эфире называл меня «наш человек в Афганистане». Моя команда состояла из пары британцев, и они очень долго подкалывали меня по этому поводу, говоря, что после возвращения домой я буду «непереносимым зазнайкой». Они изображали, как я сижу с друзьями в баре в Нью-Йорке и поминутно говорю: «Да, да, да – ой, а я не рассказывал, как был в Афганистане?»
   Эта поездка была для меня первым опытом того, что я назвал журналистским героином: ненормальный кайф от того, что ты находишься там, где не нужно, и не только выберешься оттуда, но еще и покажешь это по телевизору. Я мгновенно подсел.
   Но когда я вернулся в Нью-Йорк, мне не пришлось долго красоваться. Я получил публичное опровержение в «Нью-Йорк Таймс». Критик Карин Джеймс назвала мой репортаж «белым и пушистым» и сравнила его с публикациями BBC. Это было сравнение было не в мою пользу. Я не согласился с ее оценкой, но все равно в студии я сразу же из героя превратился в паршивую овцу.
   Спустя несколько недель Бюро международных новостей решило дать мне второй шанс, послав меня на Тора-Бора[6], где в тот момент отсиживался Усама бен Ладен, которого атаковали афганские военные, нанятые американцами. По дороге в аэропорт я получил звонок от Питера. Он сказал, что раз уж в первый раз я не справился на сто процентов, сейчас мне очень нужно проявить себя. Большую часть перелета я провел в позе зародыша.
   В Тора-Бора нас ждала как раз грязная лачуга. Мы платили владельцу опиумной фермы за ночлег в ветхом бараке посреди заледеневшего макового поля. За дверью был привязан огромный вонючий бык, и каждый день, когда мы приходили на ужин, во дворе становилось одной курицей меньше. Это и был ужин.

   Выполнив это задание, я оправдал ожидания. Ну, или, по крайней мере, не так сильно, как в прошлый раз, провалил. Частично это произошло благодаря эпизоду, попавшему в кадр. Мы снимали «стенд-ап» – так называется часть репортажа, в которой корреспондент говорит прямо в камеру. Я забрался на склон горы и прямо посреди своей пламенной речи услышал свист над головой. Я никогда не слышал выстрелов на небольшом расстоянии, поэтому только через пару секунд понял, что происходит и лег на землю. В этом не было ничего ни белого, ни пушистого. Мои начальники с радостью это проглотили.
   Однако в этом моменте было две неловкие детали. Во-первых, при изучении записи было обнаружено, что ни один из афганцев на заднем плане не пригнулся и даже не насторожился. Во-вторых, моей первой мыслью, когда пуля пролетала рядом, было: «Надеюсь, это будет заснято».
   Это было что-то новенькое. В других обстоятельствах, не на работе, я бы точно намочил штаны. Мне в жизни не приходилось проявлять мужество. Ни службы в армии, никаких контактных видов спорта. Самое опасное, что мне доводилось переживать, была история, когда машина сбила меня в Манхэттэне, потому что я переходил дорогу, не посмотрев. Дело в том, что когда ты делаешь новости, ты чувствуешь себя в безопасности. Это как если бы была какая-то защита между тобой и окружающим миром. Даже если этот мир несравнимо опаснее, чем тот, что окружает тебя, когда ты гуляешь и слушаешь плеер. В ситуации настоящей смертельной опасности мои защитные рефлексы заглушило желание быть участником происходящего.
   Тора-Бора с военной точки зрения была провалом – бен Ладен, скорее всего, козьими тропами сбежал в Пакистан. Но для меня это стало своего рода воскресением. Вернув себе авторитет в глазах начальства, я в течение следующих трех лет мотался между Нью-Йорком и местами вроде Израиля, Сектора Газа и Ирака. Я превратился в какую-то чуть менее эксцентричную версию Леонарда Зелига[7], каким-то образом превращаясь в декорацию для самых важных событий, происходящих в мире.
   Раз уж об этом зашла речь, я привык к шокирующим вещам. В Израиле возле отеля на берегу после атаки камикадзе я видел, как порыв бриза поднял край простыни, под которой виднелся ряд ног. В Ираке вместе с группой моряков я наблюдал раздувшийся труп на обочине. Пулевые ранения на лице мужчины оказались следами сверла. На Западном Берегу я стоял рядом с мужчиной, который наблюдал, как погрузчик на парковке возле больницы сваливает тела в импровизированную братскую могилу. Он издал долгий высокий стон, когда увидел там своего сына.
   Любопытно, что, наблюдая этот парад ужасов, я не был потрясен. Напротив, я думал, что эти сцены можно было бы сделать «изюминками» в репортажах. Я говорил себе, что это необходимая для работы психологическая дистанция. Я убеждал себя, что это, похоже на то, как герои сериала «МЭШ»[8] обмениваются шутками за операционным столом.
   Дома люди спрашивали меня, что этот опыт меняет во мне. Ответ всегда один: «Ничего». Здесь работает старая истина «Куда бы ты ни шел, ты уже там». Я оставался собой, просто в театре истории у меня был билет в первый ряд. Мои родители не скрывали, что переживают по поводу того, что вещи, которые я вижу, могут меня травмировать. Но я не чувствовал себя травмированным. Мне нравилось быть военным корреспондентом. Пожалуй, даже слишком нравилось. Телохранители, бронированные машины, отношение как к главе государства. Я чувствовал себя очень крутым. Мне нравилось, как выглядит бронежилет на экране. На войне правила можно обходить. Ты не обращаешь внимания на светофоры, ограничения скорости и светские приличия. Это было головокружительное, ненормальное ощущение, чем-то похожее на прогулку по мегаполису во время метели или аварии электросетей. Или на пивную вечеринку, пока родителей нет дома. И, конечно, нельзя забывать про романтику опасности и чувство геополитического братства. Крепкие связи между людьми образуются очень быстро. Кто-нибудь точно так же, как и ты, хорошо понимает, что вы находитесь в центре чего-то большого, важного и опасного и весь остальной мир смотрит на это. Мы часто повторяли ужасно исковерканную фразу Уинстона Черчилля: «Ничто в жизни так не воодушевляет, как то, что в тебя стреляли и промахнулись».
   Это все мне нравилось и казалось настолько важным, что я вступал во все более знаменитые распри внутри АВС только для того, чтобы быть в игре. Со стороны кажется, что журналисты проводят почти все время, сражаясь с конкурентами. В действительности мы тратим много энергии на борьбу со своими собственными коллегами. Чтобы вернуть свое положение на первой полосе, я бился с другими корреспондентами – например с Дэвидом Райтом, молодым репортером, недавно пришедшим из студии местных новостей. Он был молодым и агрессивным, и я очень боялся, что он лучше меня.
   Я уже не мог позволить старшим корреспондентам сражаться за лучшие сюжеты, я стал гораздо более напорист. Конкуренция превратилась в откровенное плетение интриг. В ход пошли звонки и письма руководству, которое распределяло задания. Репортерам, включая меня, свойственно закатывать истерики просто для усиления эффекта. Конечно, эта кутерьма свидетельствовала о том, что компания у нас здоровая и активная. Но для меня это означало еще и сильный стресс. Я посвятил кучу времени сравнению себя с остальными. Например, когда Дэвид на ура работал в Афганистане, а я застрял в Нью-Йорке, я просто слонялся по офису и пытался заставить себя хотя бы включить новости.
   Конечно, драться за место в эфире, когда вокруг умирают люди – извращение, но такова природа нашего дела, думал я. В конце концов, у меня не было другого примера для подражания. Питер постоянно вступал в схватки с другими ведущими вроде Теда Коппела. Предыдущий президент всей нашей службы новостей, легендарный Рун Арледж, все построил по образцу феодального государства. Все сражались за ограниченные ресурсы вроде больших интервью и лучших корреспондентов. Когда Райт и я одновременно закинули удочки, чтобы первыми оказаться в Багдаде после его катастрофы, Питер даже позвонил мне и бросил пару одобрительных шуток о том, какие у меня острые локти.
   В мире, где можно было играть чувствами, я иногда давал волю своему темпераменту, чего не случалось с тех пор, как мне было 20. Работая ведущим в Бостоне, я однажды бросил в воздух бумаги во время рекламной паузы, чтобы выразить недовольство из-за какого-то технического сбоя. Сразу после этого начальник вызвал меня к себе и сказал: «Ты не нравишься людям». Эта реплика меня устыдила и заставила поменять поведение. Здесь мне было, куда расти. Я мог быть заносчивым с коллегами, а пару раз в других странах даже вел себя откровенно глупо. Один раз в толпе на яростной демонстрации в Пакистане я ввязался в глупую перепалку с одним из недовольных, который сказал мне, что 11 сентября подготовили израильтяне. Единственной ситуацией, когда моя гордость была за дверью и я держал свои острые локти прижатыми, было, конечно, общение в Питером Дженнингсом.
* * *
   В один душный июльский день 2003 года я вышел из такси перед своим домом в Верхнем Вест-Сайде. Я только что вернулся из Ирака, где провел 5 месяцев. Я приехал туда перед вводом американских войск и уехал в начале восстания. Было немного странно возвращаться из пустыни в мир лиственных деревьев, где мне больше не нужно было искать подходящий антураж. Швейцары посмотрели на меня с удивлением. Я понял, что они пытались вспомнить мое имя. Я прикатил чемодан через коридор на 14-м этаже и открыл дверь в «дом». Я почти не был здесь последние два года. Квартира была убогой, украшена как комната студенческого общежития, на полу кучей лежала нераспечатанная почта. Меня не было так долго, что я пропустил переход на DVD – у меня все еще стоял огромный кассетный видеомагнитофон. У меня еще были запланированы заграничные поездки, но пришло время сосредоточиться на домашних делах. Например, сделать репортажи о президентских кампаниях 2003 года или попробовать себя в роли ведущего.
   Но, если серьезно, моя личная жизнь ничего собой не представляла. Пока я заигрывал с дамами за границей, мой и без того короткий список знакомых сократился почти до нуля. Мне было за 30, мои друзья уже обзавелись семьями. И вообще, люди моего возраста уже взрослели, оседали и воспитывали детей. Я же переживал пафосный разрыв короткого и пылкого романа с испанской журналисткой, которую я встретил в Ираке. Я настолько был поглощен работой, что стабильные отношения не входили в список моих важных дел.
   Почти сразу после возвращения у меня появилась какая-то странная болезнь, симптомами похожая на грипп. Я постоянно чувствовал себя уставшим и болезненным, бесконечно мерз и с огромным трудом выбирался из постели. Я всегда был ипохондриком, но это была совсем другая история. Такое состояние продолжалось несколько месяцев. Я устраивал долгие медицинские консилиумы по телефону со своими родителями. Я тестировался на тропические болезни, боррелиоз, СПИД. Разговор шел даже о синдроме хронической усталости.
   Когда все тесты дали отрицательный результат, я решил, что в моей квартире утечка газа и заплатил астрономическую сумму, чтобы это проверить. Несколько ночей я спал на полу в доме моей подруги Регины. Каждую ночь ее карликовый пинчер издевался надо мной: он притаскивал миску к моей голове и чавкал у меня над ухом. В конце концов оказалось, что никакой утечки нет. Я в шутку сказал Регине, что если мне скоро не поставят какой-нибудь диагноз, я должен буду признать себя сумасшедшим.
   А потом я сдался и действительно пошел к психологу. За 5 минут он поставил мне диагноз: депрессия. Я сидел на диване в уютном кабинете в Верхнем Ист-Сайде и уверял добродушного психолога в свитере, что мне совершенно не грустно. Я говорил, что знаю вкус депрессии. В моей семье были такие истории, и я сам сталкивался с этим несколько раз. Самый сильный случай произошел со мной в возрасте 10 лет – я настолько испугался ядерной войны, что родителям пришлось вести меня к детскому психологу (и это в конечном итоге подтолкнуло меня к профессии военного корреспондента). Психолог в свитере объяснил мне, что вполне можно быть в депрессии и не знать об этом. «Когда ты отключаешь свои эмоции, – сказал он, – они проявляются через твое тело».
   Это было довольно унизительно. Я всегда был уверен, что хорошо себя понимаю. А оказалось, мой разум, машина непрерывного движения, сравнения, развития, планирования и оценки работала без какой-то очень важной детали. Теория моего психолога заключалась в том, что я нуждался в адреналине горячих точек. Он прописал мне анти-депрессанты. К сожалению, я еще до этого начал самолечение.
* * *
   Я окончил школу, колледж и дожил до 30 лет, ни разу не попробовав тяжелые наркотики, хотя большинство моих друзей делали это. Алкоголь и немного травки, но ничего больше. Мне никогда не хотелось – а если признаться честно, было страшновато. Пару раз марихуана вызывала у меня такие параноидальные мысли, что я чувствовал себя заключенным своего внутреннего Мордора. Три или четыре раза мне казалось, что я лежу связанный в падающем самолете. Тяжелые наркотики, думал я, нанесут еще больший вред.
   Однако моя психосоматическая болезнь сделала меня слабым и безвольным. Однажды вечером я пошел на вечеринку с приятелем из офиса. На самом деле не так уж он мне и нравился, но никакой альтернативы не было. Мы зашли к нему, чтобы выпить перед встречей с его друзьями. Он заговорщицки посмотрел на меня и сказал: «Хочешь кокаина?» Он и раньше предлагал, и я каждый раз отказывался, но в этот раз я поддался. В каком-то порыве я наобум пересек запретную черту. Мне было 33 года.
   Наркотик подействовал через 15 секунд. Сперва я почувствовал приятный электрический разряд, пробежавшийся по конечностям. Затем я заметил в носу мерзкое течение жидкости, которая пахла аммиаком. Это меня не слишком смутило, потому что в это же время триумфальными фанфарами зазвучала эйфорическая энергия. После нескольких месяцев усталости и истрепанности я снова почувствовал себя нормально. Даже лучше, чем нормально. Я был обновленным. Восстановленным. Из меня посыпались слова. Я сказал очень много всего в тот вечер, в том числе «Где же раньше был этот наркотик?»
   Так началось то, что моя подруга Регина иронически называла «Яркие огни, большой город». Тем вечером я пошел на вечеринку с приятелем, который мне не очень нравился, и встретил там людей, которые были очень хороши. И все они употребляли кокаин.
   Кока-колой невозможно утолить жажду. Она волной накатывает и уходит, и быстрее, чем ты успеваешь это понять, каждая клетка твоего организма хочет еще. Похоже на строчку из стихотворения Рильке – «быстрое приобретение, приближающаяся потеря». Я гонялся за этой химерой как новоиспеченный религиозный фанатик. Однажды поздним вечером я был на вечеринке со своим новым другом Саймоном – человеком, мягко говоря, опытным по части наркотиков. Он хотел идти спать, но я настаивал, чтобы мы продолжали. Он посмотрел на меня устало и сказал: «Ты прирожденный наркоман».
   Потом я открыл для себя экстази. Я был с друзьями в Новом Орлеане, когда кто-то начал раздавать синие таблетки. Сказали, что я почувствую что-либо только через полчаса. Я пошел гулять по французскому кварталу. Стало ясно, что я под кайфом, когда мы проходили мимо бара, в котором играли песню «Жизнь по молитве» Джона Бон Джови. Она звучала как музыка сфер.
   Я не мог поверить, что одна таблетка сумела сделать меня настолько счастливым. Я чувствовал, что мое туловище завернуто в теплые ватные шарики. Даже собственный голос, вибрация голосовых связок, были настоящим счастьем. Шаги были симфонией чувственного удовольствия. Волны эйфории разрушали окаменевшие барьеры самосознания. Я мог выйти из собственного ума и почувствовать теплоту и доброту людей, чего мне не удавалось сделать в обычной жизни.
   К сожалению, боль падения была не меньше силы взлета. Реальность возвращалась ко мне, держа в руках острый топор. Урок для наркомана-новичка заключался в том, что, как шутят неврологи, бесплатного обеда не будет. Весь день после принятия экстази уровень серотонина находится на нуле. Я часто был переполнен ощущением всепоглощающей пустоты, чувствовал себя пустой скорлупкой.
   Отчасти это было из-за тяжести наркотического похмелья. Кокаин оставлял меня разрушенным на 24 часа. Я был очень осторожен и никогда не принимал наркотики, если на следующий день должен был работать. То есть я не только оставлял прием веществ на выходные, но и полностью воздерживался во время рабочих поездок – например, когда делал репортаж о выдвижении кандидатов в президенты от демократической партии в 2004-м. Наркотики манили меня, но тяга к эфиру была сильнее. На самом деле, именно в те годы, когда я принимал наркотики, меня назвали самым продуктивным корреспондентом новостей. Все это только подкармливало мой комплекс Хозяина Вселенной. Я чувствовал, что я могу всех вокруг обмануть и выйти сухим из воды.
   Где-то внутри я понимал, что это большой профессиональный риск. Если бы мой развеселый образ жизни раскрылся, я бы потерял работу. И все же я продолжал слепо идти вперед, моим здравым смыслом управляли центры удовольствия в мозгу. Я продолжал принимать наркотики даже после того, как мне диагностировали депрессию. Я не смог – или просто отказался – соединить эти вещи.
   Это был не только профессиональный риск. У меня начались постоянные боли в груди, и один раз меня отвезли в реанимацию. Молодая женщина-врач сказала, что это может быть вызвано употреблением кокаина. Я неохотно признался. Несмотря на ее уговоры, я ушел из больницы и притворился, что никогда к ним не обращался.
* * *
   В каждой истории про избавление от наркотиков есть момент, когда герой опускается на самое дно. Для меня этим дном – или, по крайней мере, первым из них – было теплое июньское утро в передаче «Доброе утро, Америка», когда я развалился на части в прямом эфире. Со времени возвращения из Ирака я замещал Робина Робертса на месте ведущего новостей. Это была отличная возможность, которую я высоко ценил и из которой собирался извлечь как можно больше. Я привык к этой работе, потому что был в эфире более или менее регулярно в течение нескольких месяцев. Ничто не предвещало, что это утро будет отличаться от остальных. Именно поэтому, когда в голове поднялась волна ужаса, я потерял контроль.
   Мой мозг был в состоянии открытого протеста. Легкие сжались, началось «кислородное голодание», как это называют врачи-пульмонологи. Я видел слова на экране телесуфлера, но просто не мог заставить себя произнести их. Каждый раз, когда я спотыкался, экран замедлялся. Я мог представить себе женщину, которая управляла этим телесуфлером из угла студии, и я знал, что она, скорее всего, очень удивилась. На какую-то долю секунды среди урагана всех моих мыслей мелькнул интерес о том, что она подумала.
   Я пытался биться до конца, но не получалось. Я был беспомощен. В западне на глазах миллионов людей. После эпизода про лекарства, снижающие уровень холестерина и их влияние на «производство рака», я решился на трюк, который никогда раньше не делал на телевидении. Я спасовал. Урезав программу, на несколько минут раньше запланированного времени я кое-как пропищал «Эмм, это все новости на сегодня. А теперь мы переходим обратно к Робину и Чарли». Конечно, я должен был сказать «к Диане и Чарли».
   В голосе Чарли слышалось удивление, когда он принял слово и начал представлять ведущего погоды, Тони Перкинса. Диана в этот момент выглядела очень обеспокоенно, она кусала губы и смотрела в свои бумаги, изредка бросая в мою сторону быстрый и тревожный взгляд.
   Когда начался прогноз погоды, Чарли вскочил со своего места и подбежал ко мне проверить, в порядке ли я. Продюсеры жужжали в моем наушнике. Помощники и операторы столпились вокруг. Никто, кажется, не понимал, что произошло. Я думаю, они решили, что у меня инсульт или что-то в этом роде. Я настаивал, что не знаю, что пошло не так. Но когда паника отхлынула, появился стыд. Я со стопроцентной уверенностью понял, что после 10 лет профессиональной жизни в попытках завоевать авторитет в эфире, я потерял его перед национальной аудиторией.
   Мое руководство не на шутку обеспокоилось из-за этого инцидента. Когда они спросили, что случилось, я солгал, что не знаю и что это просто провал. Мне было стыдно и страшно. Если бы я признался в том, что пережил приступ паники в эфире, они бы решили, что я ни в коем случае не должен вести новости. По какой-то причине они поверили моим объяснениям. Я до сих пор не знаю, почему. Может быть, из-за того, что все случилось очень быстро. Может быть, потому что это очень уж выходило за рамки. Может быть, потому что я взял себя в руки ко времени следующей передачи через час и провел ее безо всяких заминок. В мире новостей все забывается очень быстро, и все переключаются на какую-нибудь очередную проблему.
   Я позвонил маме из-за кулис. Она смотрела передачу и точно знала, что произошло. Она нашла в своей больнице в Бостоне специалиста, разбирающегося в панике, и дала поговорить с ним. Это был второй психолог, с которым я разговаривал после возвращения из Ирака. Мне даже в голову не пришло упомянуть наркотики, потому что я не принимал ничего за несколько недель до инцидента.
   Страх сцены, казалось, был исчерпывающим объяснением. На самом деле, волнение всегда преследовало меня, и это обстоятельство делает мой выбор профессии слегка странным. Моя карьера до этого момента была победой самолюбования над страхом. Я пережил несколько небольших моментов паники раньше. В Бангоре в 1993 году я чуть не упал в обморок, когда моя начальница сказала мне, что я должен буду первый раз выйти в прямой эфир вечером. Но провал такого масштаба был просто беспрецедентным. Доктор из Бостона по телефону посоветовал мне постоянно принимать клополин – это транквилизатор, который должен был привести меня в порядок. Через неделю я попривык в клополину, и он давал мне приятное расслабление. Можно было войти в мою квартиру с армией шимпанзе, вооруженных нунчаками и сюрикенами[9], я был бы совершенно спокоен.
   Тем не менее, я продолжал ходить на вечеринки. Поэтому через несколько месяцев ситуация повторилась. Тот же самый сценарий – я был за столом передачи «Доброе утро, Америка». Страх пробился через стену клополина еще перед тем, как я начал читать первую тему. Ведущие передали мне слово, и с самого первого слова было слышно, как мой голос становится тоньше, оттого что горло сжималось. У меня было 5 сюжетов и ни единой паузы, ни единой передышки. Однако я решил в любом случае дочитать до конца.
   Несколько раз мне нужно было остановиться, чтоб перевести дыхание, и каждый раз я силой поднимал лицо к камере и начинал говорить снова. Этот словесный марш смерти продолжался все 4 истории, а затем я перешел к «кикеру», так называется заключительная часть. Сюжет был о компании Миракл-про, которая выращивала растение, цветущее надписью «Я люблю тебя». Прочитав последние слова на телесуфлере, я почувствовал в себе достаточно уверенности для небольшой импровизации, хотя она вышла глупой. «Мы остаемся с вами, и вы оставайтесь с нами [сдавленный смех, неловкая пауза] А сейчас Тони расскажет вам о погоде».
   На этот раз вокруг меня не собралась толпа. Никто из моих коллег или друзей не сказал вообще ничего. Не думаю, что вообще кто-либо заметил, что что-то произошло.
   Я мог бы забыть об этом, но однажды я просто осознал, что потерял что-то очень важное, и пора переходить в состояние полной боеготовности. Если я больше не мог без трудностей говорить в эфире, даже принимая транквилизаторы, все мое будущее на телевидении было выставлено на продажу по смешной цене. С профессиональной точки зрения это было вопросом существования.
   Мои родители нашли нового психолога – он был уже третьим после моего возвращения из Ирака и якобы «самым лучшим парнем» в Нью-Йорке по части панических приступов. Это был высокий и крепкий мужчина – доктор Эндрю Бротман, ему было за 50. У него была искорка в глазах и довольно серьезного вида бородка с проседью. На нашей первой встрече он задал мне несколько вопросов, пытаясь найти источник проблемы. Одним из этих вопросов был «Принимаете ли Вы наркотики?»
   Я пугливо ответил: «Да».
   Он откинулся на большом стуле и бросил взгляд, который, вероятно, означал: «Что ж, болван, я тебя раскусил».
   Он объяснил мне, что частое употребление кокаина повышает уровень адреналина в мозгу, что сильно утяжеляет последствия панической атаки. Он сказал мне, что в эфире я пережил слишком сильный толчок человеческой реакции «пан или пропал», которая помогает нам действовать в случае столкновения с саблезубым тигром или чем-нибудь в этом роде. Но в моем случае я сам был одновременно и тигром, и парнем, которому не хочется стать обедом.
   Доктор открытым текстом вынес ультиматум: я должен перестать принимать наркотики. Немедленно. Перед лицом возможного краха моей карьеры это было довольно резонно. Я пообещал навсегда завязать, прямо здесь и сейчас. Он не думал, что я пристрастился настолько, чтобы переживать это в реабилитации. Но он потребовал, чтобы я приходил к нему два раза в неделю.
   Пока я сидел в кабинете доктора Бротмана, вся глубина моего легкомыслия стала потихоньку открываться. От высокомерного решения отправиться в «горячие точки» без единой мысли о психологических последствиях до употребления кокаина и экстази ради искусственного замещения адреналина. Это было похоже на хождение во сне по полям собственного идиотского поведения.
   Теперь на меня громом обрушилось осознание необходимости перемен, и это касалось не только наркотиков. Психотерапия казалась довольно разумным решением. Люди ведь делают это, когда им очень плохо, верно? Даже у Тони Сопрано был психиатр. Я решил, что буду ходить к нему два раза в неделю.
   Одной из главных тем наших встреч были, конечно, наркотики. Физически я не был зависим, зато психологически – совершенно одержим. Мне настолько хотелось принять их, что это было первой мыслью после пробуждения и последней, когда я ложился спать. Я пережил несколько самых счастливых моментов жизни под действием наркотиков, и выдергивать этот провод было довольно неприятно. Отношения с людьми немного пострадали, потому что находиться с приятелями с вечеринок теперь было слишком рискованно. Я прошел через все стадии принятия, о которых писала Элизабет Кюблер-Росс, включая депрессию, гнев и ярко выраженные торги, когда я безуспешно пытался убедить доктора разрешить мне дать себе волю хотя бы раз в месяц.
   Были и более серьезные вещи. Я не мог пережить, что подверг риску все то, чего так долго добивался. Я был разочарован в себе и даже считал себя ущербным. Упрашивал Бротмана дать мне какое-то решающее откровение. Я надеялся дать ему волшебный набор фактов из прошлого и получить взамен момент «Эврика». Он должен был все объяснить: мое безрассудство и постоянную обеспокоенность, и тот факт, что я в свои 35 не имею обозримых перспектив вступить в брак. Примерно миллион раз Бротман пытался донести до меня, что он не верит в такие прозрения и не может выдать один ответ на все вопросы. Меня это не убеждало.
   И все же сам факт того, что есть мудрый человек, с которым можно поговорить (и который убедится в том, что я не принимал кокаина в барах нижнего Манхэттэна) был очень ценен. Но приближалось кое-что еще. Другая стадия развития, которая тоже подтолкнула меня к извилистой тропе, уводящей от собственного безрассудства. Этим новым Х-фактором было неожиданное и долго игнорируемое задание от Питера Дженнингса.

Отлученный


   Мо-та-ре-си-ко-ма-ма-ма-ха-си-та!
   Ко-шо-то-то-ла-ла-ла-хи-то-джи!

   Она пугала меня до дрожи в коленках. Я повернулся, чтобы посмотреть на нее, но она этого даже не заметила, потому что стояла с закрытыми глазами, подняв руки и лицо к небу. Через пару секунд я понял, что она в трансе.
   Я окинул взглядом огромную евангелическую церковь, забитую толпой из 7500 человек, и понял, что многие из этих людей делали то же самое. Некоторые пели вместе с неожиданно хорошей группой, бренчавшей на сцене христианский рок.
   Мужчина лет сорока шел сквозь толпу, люди радостно жали ему руку и одобрительно хлопали по плечу. Заметив меня, он сразу направился в мою сторону. Протянул руку и сказал: «Привет, я пастор Тед». Я оглядел его белозубую улыбку, слегка детское лицо и свежевыглаженный костюм и мгновенно сделал несколько выводов об этом человеке. Все эти выводы полагалось выпалить в помпезной и слегка неприличной манере.
* * *
   После выборов 2004 года религия уже не была глухой темой для «конца книги». Евангелическая церковь вышла на новый уровень воздействия на электорат, помогая Джорджу Бушу сохранять позицию в Белом Доме. Вопросы веры, казалось, вросли во все, начиная с культурных войн на кухне, заканчивая настоящими войнами, о которых я рассказывал.
   Теперь я видел хорошую возможность в задании Питера, которое он назначил мне годами ранее. Тем не менее это не изменило моего личного отношения к вере – это было равнодушие, граничившее с враждебностью. Строго говоря, я не был атеистом, как сказал Питеру в тот день, когда он попросил меня заместить Пегги Вемейер. Много лет назад, возможно, после очередных дебатов дома, я решил, что агностицизм – единственная разумная позиция, и с тех пор я почти не думал об этом. Мое достаточно жесткое мнение заключалось в том, что любая организованная религия – просто ахинея, и все верующие (не важно, кричат ли они про Иисуса или про джихад), скорее всего, ментально ограничены.
   Я вырос в самой нерелигиозной среде – народной республике Массачусетс. Мои родители познакомились в медицинском колледже (им достался один труп, я серьезно). Это было в Сан-Франциско в конце 60-х. Позже они переехали на восток и воспитывали меня и моего брата, смешав доброту настоящих хиппи и политику Троцкого. Наше детство – это пластинки Битлз, джинсы «варенки» и душещипательные разговоры о наших чувствах. И никакой веры. Однажды, когда мне было, кажется, 9 лет, мама усадила меня перед собой и открыла правду о том, что не существует не только Санта-Клауса, но и Бога.
   В седьмом классе я уговорил родителей разрешить мне пойти в еврейскую школу и стать бар-мицва, но это не имело никакого отношения к религии. Я просто пытался влиться в общество в нашем еврейском городке. Ну и, конечно, там были девочки и веселье. Наша семья была смешанной, поэтому пришлось найти либеральную синагогу Шалом, в которой не стали требовать, чтобы моя мама стала еврейкой. Там я изучил основы иврита, выучил несколько еврейских народных песен и начал неловко заигрывать с девочками на ежегодном празднике Пурим. Не помню, чтобы там много говорили о Боге. Пожалуй, только раввин каким-то образом затрагивал метафизические темы, и с тех пор я вообще ни с кем толком не разговаривал о вере. До тех пор, пока Питер не поручил мне эту обязанность.

   Три года я откладывал приговор, освещая 11 сентября и проигрыш Джона Керри на президентских выборах, и теперь был уверен, что пора погрузиться в тему религии. Через несколько недель после перевыборов Буша я поехал в очень консервативную церковь во Флориде, чтоб взять интервью у воодушевленных и самоуверенных прихожан. Один из них сказал мне: «Я уверен, что Господь выбрал нашего президента». Другой заявил, что хотел бы такой Верховный Суд, благодаря которому можно было бы взять детей на бейсбольный матч и не видеть при этом «гомосексуалистов, демонстрирующих свои отношения».
   Я взял интервью у пастора и телепроповедника по имени доктор Джеймс Кеннеди. У него была очень примечательная внешность: высокий импозантный мужчина в облачении и с поставленным голосом. Я спросил: «Что бы Вы сказали людям, которые обеспокоены влиянием христианских консерваторов на наше правительство?» Я ожидал, что он ответит что-нибудь хоть немного примирительное. Он же бросил сдавленный смешок и сказал: «Покайтесь».
   В тот самый момент я трансформировался из военного репортера в репортера культурных войн. Сюжет вышел, и он очень понравился Питеру и остальному начальству. Я понял, что тема, которой я совершенно не хотел заниматься, равносильна контракту на полное трудоустройство. Она могла регулярно выводить меня в эфир, а это крупная купюра в нашем государстве.
   В течение нескольких лет я не пропускал ни одной судороги и ни одного спазма – или, как сказал Иисус в Нагорной проповеди, «ни одной йоты и ни одной черты». Ни одна дискуссия про аборты, однополые браки или роль веры в публичной жизни не оставалась без моего внимания. Каждый день где-нибудь собирались кричащие толпы. Я рассказывал обо всем, начиная с христиан, бойкотирующих Procter & Gamble за спонсорство программы «Queer Eye for the Straight Guy», заканчивая скандалом вокруг девяностокилограммовой анатомически точной шоколадной скульптуры Иисуса. Статую назвали «Милостивый Иисус»[10], чем вызвали негодование верующих.
   Когда я не объедался культурными войнами, я делал легкие сюжеты о евангелистах и чувствовал себя при этом туристом в национальном парке. Я собирал материалы о христианских реалити-шоу, христианских рок-фестивалях, христианских финансистах, христианских сантехниках, христианских группах поддержки, христианских страховых компаниях – всего не перечесть. Когда я делал репортаж о христианском фитнесс-клубе в Калифорнии, мне попалась надпись: «Ты можешь работать над бедрами, пока обращаешь других в свою веру». Это был не лучший момент. Но на самом деле эта тематика была довольно веселой, хотя и слегка странной. Я знакомился с интересными людьми, с которыми я бы иначе никогда не встретился. Я часто был в эфире. В конце концов, если честно, я не очень много об этом задумывался. Я продолжал заниматься этим из тех же корыстных побуждений и с той же отстраненностью, с которойым ходил в детстве в еврейскую школу.
   После этой продолжительной гонки продюсер, назначенный работать со мной, начал уставать от моего подхода. Это был молодой мужчина с приятным мелодичным именем Вонбо Ву. Так же, как и я, он вряд ли был лучшей кандидатурой для работы с религиозной тематикой. Он вырос в Бостоне в семье корейских иммигрантов. И к тому же был открытым геем. Мы устраивали довольно пафосные дискуссии, проезжая через библейский пояс[11]. В то же время мы брали интервью у многочисленных гомофобов, но Вонбо был достаточно профессионален, чтобы это его задевало. Он никак не мог принять мою тягу к сюжетам, полным конфликтами и нелепостями. Он не хотел, чтобы я был скандальным журналистом религиозной тематики… Он не одобрял мою тактику, говорил, что я подсовываю публике самый странный материал из всех возможных. Ему не нужны были культурные войны. Он хотел сконцентрироваться не на том, как люди кричат о своей вере, а на том, как вера влияет на их повседневную жизнь. Одним словом, он хотел копать вглубь. Я предложил ему пойти на NPR[12].
* * *
   Я гнался за очередной историей из разряда «посмотрите, что еще придумали эти странные евангелисты», когда оказался в той огромной церкви, заполненной людьми в трансе. Мы со съемочной группой приехали в Церковь Новой Жизни в Колорадо-сити. Церковь была комплексом больших зданий на вершине холма с прекрасной панорамой. Мы должны были увидеть «молитвенный НОРАД»[13]. Нас должен был сопровождать невероятно заботливый священник – пастор Тед Хаггард.
   Через несколько минут после того, как меня стал раздражать один из почтенных прихожан, пастор вывел нашу команду из главного зала. Мы вдохнули свежий колорадский воздух и направились к новому сияющему зданию за 5,5 млн долларов в 90-метрах от нас. Оно занимало площадь порядка 5000 квадратных метров. Мы протиснулись через стеклянную дверь в длинный коридор, украшенный предметами религиозного культа. Команда бежала передо мной и Тедом и снимала наш разговор. Затем мы вошли в главный зал, он был довольно впечатляющим. В центре гигантского окна помещался большой вращающийся глобус. Он должен был контролировать человеческое общение с Богом, связываться с компьютером и собирать новости со всего мира. «Мы непрерывно ищем по всему миру события, о которых необходимо помолиться», сказал мне пастор серьезно и взволнованно. Тед был одним из тех «воинов молитвы», которые верят, что заступническая молитва влияет на то, что происходит в мире. «Если до нас доходит сигнал сигнал о том, что где-то есть проблема, мы сразу сообщаем об этом сотням тысяч молящихся».
   Это место очень воодушевляло Теда, хотя мне казалось, что он с таким же энтузиазмом мог рассказывать о пастернаке или страховых рентах. Должен признать, он выглядел как человек, который мог бы быть отличным региональным топ-менеджером в страховой компании. Короткие волосы разделены напробор, огонек в глазах – у него была способность (почти как у Клинтона) убеждать собеседника, что по крайней мере в этот момент он для него самый важный человек в мире.
   Со своей женой Гейл и командой из 22 человек он основал Новую Жизнь в своем районе несколькими десятилетиями ранее. Со временем они становились все активнее – Тед водил своих последователей в своеобразный патруль по городу. Они молились возле правительственных зданий, гей-баров и домов, где жили женщины, подозреваемые в колдовстве. Вместе со своей дружиной он обошел почти все улицы города и даже молился за случайных людей из телефонной книги. Он надеялся выгнать дьявола из города. Тед умел в разговоре непринужденно и беззаботно упомянуть Сатану, что, несомненно, добавляло ему шарма.
   Ко времени нашего визита число прихожан церкви насчитывало 40 000 человек, и Тед был одним из главных людей в Колорадо-сити. Этот город даже называли «Евангелическим Ватиканом», потому что в нем возникли такие крупные христианские организации, как «Campus Crusade for Christ» и «Focus on the Family». Но Тед легко относился к своему авторитету и настаивал, чтобы все называли его просто «пастор Тед».
   Когда мы пришли в главный зал, чтобы снять интервью, прихожане уже разошлись. По ходу разговора стало ясно, что Тед из другой породы проповедников. Он не был похож на своих яростных предшественников из партии консерваторов, отличался от фигур вроде Джерри Фалуэлла, Пэта Робертсона и Джеймса Кеннеди. Он был из нового поколения священников и пытался включить в список острых тем что-нибудь кроме абортов и однополых браков. В некотором смысле он больше напоминал гуру самостоятельной психологической помощи. Он написал несколько книг о том, как сохранить брак или спасти своих соседей от адского пламени. Он даже написал книгу о питании и назвал ее «Иерусалимская диета». На всякий случай, он был против абортов и однополых браков, но не заставлял себя говорить об этом.
   После интервью, пока съемочная бригада гасила прожекторы и складывала оборудование, Тед уселся на ступени перед сценой и жестом пригласил меня сесть рядом. Сначала я хотел извиниться и отказаться, предчувствуя религиозную агитацию. Но ради приличия я остался и неохотно плюхнулся на ступеньку рядом с Тедом. Проповедник меня очень удивил. Без камер он чуть-чуть снизил уровень энтузиазма в голосе и с подкупающей искренностью заговорил о положении евангелической церкви в Америке.
   – Мы можем поговорить не для репортажа? – спросил он.
   – Разумеется, – ответил я и подумал: «Это уже интересно».
   – Есть огромная разница между тем, чем я занимаюсь как пастор и тем, что делают люди вроде Джима Добсона.
   Добсон был главой организации «Focus on the Family», главный штаб которой располагался ниже по улице. Этот офис был настолько большим, что у него был собственный почтовый индекс. Добсон был представителем старой ортодоксальной школы и убежденным критиком геев и сторонников легализации абортов.
   – У меня своя паства, которую я вижу каждую неделю, – добавил Тед. – И я знаю, что их волнует – например брак, дети или финансы. Если я все время говорю о негативных вещах, им это не помогает. А Добсон занимается так называемой «церковной организацией». И его организация растет из конфликтов, потому что это привлекает интерес и капитал.
   Было немного странно слушать, как известный пастор говорит о конкуренции с другой важной фигурой евангельской церкви. Это было слегка… не по-христиански. Но это было очень интригующе, и этот человек начинал мне нравиться. В нем был некий парадокс: слишком дружелюбный, но не отталкивающий, елейный, но ироничный. Я сидел на ступеньках и уже далеко зашел за границу того, о чем прилично говорить. Тед терпеливо отвечал на все вопросы о евангелизме, которые я постеснялся бы задавать кому-нибудь другому. При нем я не чувствовал себя неловко и не ощущал себя «невоцерковленным», как они это называют. И уж тем более Тед не пытался обратить меня в веру. Он даже нормально воспринял мой вопрос о том, как библеисты мирятся с тем фактом, что в разных книгах Библии отличаются ключевые подробности жизни Иисуса. Он загадочно улыбнулся и сказал: «У нас свои правила».
   Во время разговора с пастором Тедом я со стыдом осознал, насколько сильны были мои предрассудки – не только о Теде, но и вообще о верующих. Меня поразило, что я так слепо поддался влиянию стереотипов. Газета «Вашингтон пост» однажды назвала религиозных людей «бедными, необразованными и управляемыми». История пастора Теда о внутренних столкновениях шла вразрез с управляемостью. Что касается интеллекта, Тед совершенно очевидно был умен. И потом, сколько было умных верующих людей – Толстой, Линкольн, Микеланджело, не говоря уже о современных священниках вроде Френсиса Коллинза, евангелиста и ученого, ведущего проект по расшифровке генома человека.
   Я не только был несправедлив к верующим людям, делая все эти узкие выводы, я еще и вредил самому себе. Большинство людей в Америке – да и на всей планете – смотрели на жизнь через призму веры. Мне не нужно было принимать их позицию, но я мог попытаться встать рядом с ними и посмотреть на мир их глазами. Более того, тема религии могла бы зажечь свет вместо того, чтоб накалять страсти. Когда религия стала предметом распри, глубокое освещение событий открыло бы аудитории новый взгляд на происходящее – более понятный, человечный и ясный.
   Вскоре после этого я признался Вонбо в том, что он прав. Мы могли бы делать более вдумчивые репортажи, не вступая в ряды общественного радио.
* * *
   Я так воодушевился идеей улучшения своих репортажей, что весной 2005 года положил в чемодан Библию и отправился в рабочую поездку в Израиль, Египет и Ирак. Я решил, что если уж быть отличным репортером, то нужно изучить первоисточники.
   Как раз перед этой поездкой состоялась моя последняя стычка с Питером Дженнингсом. Мы собрались в его кабинете якобы для того, чтобы он рассказал мне, к чему я должен стремиться в работе. В своей обычной манере он начал с пощечины. «Есть мнение, – сказал он, – что ты не очень хорошо делаешь заграничные репортажи». Хотя я был уверен, что это не так (скорее всего, это просто часть психологических операций Питера), я чувствовал, что должен защищаться. Но как только я начал бормотать какие-то аргументы, он сразу же перебил меня и прочитал целую лекцию о том, какие разнообразные сюжеты я должен был сделать для передачи, находясь за границей. Затем ему позвонила его жена Каис. После продолжительного воркования он повесил трубку, посмотрел на меня и сказал: «Вот что я тебе скажу, Харрис. Женись удачно хотя бы один раз».
   Через пару недель я сидел на веранде нашего офиса в Багдаде с Библией в руках, пытаясь пробраться через Левит с его бесконечными объяснениями, как правильно убить козу. Разочарованный, я встал и пошел в офис, чтобы проверить компьютер, и получил сообщение от Питера. Это была рассылка о том, что у него рак легких.
   Больше я его ни разу не видел. Когда я вернулся, он был уже в больнице. Через 5 месяцев он умер. Несмотря на то, что в течение 5 лет он вызывал у меня страх и обиду, я невероятно привязался к нему. Ночь, когда он умер, – один из немногих моментов моей взрослой жизни, когда я плакал.
   Возможно, он поменял мою жизнь больше, чем кто бы то ни было, за исключением моей семьи. Он сделал из меня лучшего журналиста, чем я мог себе представить. Он отправлял меня в поездки по всему миру, давая шанс получить суровый полевой опыт – такой же, как получил он сам, когда работал иностранным корреспондентом сразу после университета. Временами он доставлял кучу неприятностей, но по-своему был очень добрым. Постоянный искатель, идеалист, перфекционист, несомненно, следующий девизу моего отца о «плате за безопасность». Он мог быть строг ко мне, но я всегда знал, что к себе он во много раз строже.
   Интересно, но Питер никогда не говорил о своей вере. Лишь спустя несколько лет после его смерти я узнал, что Питер совершенно не был религиозным. Ему не нужна была вера, чтобы знать, что религия – действительно важная тема. Он просто был ненасытным журналистом с безукоризненным чутьем на зрительский интерес.
* * *
   Смерть Питера вызвала перемещения в коллективе. Первыми кандидатами на его место оказался дуэт ведущих Элизабет Варгас и Боба Вудрафа. Боб был корреспондентом, которого я впервые увидел в президентском люксе в отеле «Мариотт Исламабад». Но через пару недель после назначения Боб налетел на дорожную мину в Ираке и чуть не умер. Тогда Чарли Гибсона из передачи «Доброе утро, Америка» переместили в вечерние новости, а Робин Робертс стал соведущим Дайаны Сойер.
   Тем временем Теда Коппел сместили из «Ночного контура» и заменили тройкой ведущих: Синтией МакФадден, Мартином Бэширом и Терри Мораном. Меня поставили на место Терри в воскресном выпуске «Мировых новостей» – это повышение я посчитал неизмеримым преимуществом.
   Шаг вверх по карьерной лестнице не уменьшил моей нервозности, даже наоборот. Да, чертовски приятно стоять у руля службы новостей каждый воскресный вечер – выбирать сюжеты, составлять из них передачу и вести ее прямо с того самого места, на котором когда-то сидел Питер Дженнингс. Когда меня спрашивали, я говорил, что у меня лучшая работа в мире. И я не кривил душой. Но моя удача означала, что теперь я гораздо больше беспокоился о том, что могу потерять.
   Конкуренция тоже обострилась. Я был в АВС уже 5 лет, и вдруг число молодых людей резко возросло. Теперь я должен был следить не только за Дэвидом Райтом. Появился Крис Куомо, харизматичный и привлекательный, выходец из известной семьи нью-йоркских политиков. Он заместил Робина Робертса в «Доброе утро, Америка». На арену вышел Билл Вейр, удивительно остроумный ведущий местных спортивных новостей, его назначили соведущим недавно созданного воскресного выпуска «Доброе утро, Америка». А еще был Дэвид Мьюир, всеми любимый и очень трудолюбивый ведущий, которому посвятили чудесную полосу в «Men’s Vogue», и который теперь возглавлял субботний выпуск «Мировых новостей».
   Мои отношения с этими молодыми людьми были отличными. Мы стали друзьями. Но это не отменяло того, что мы были обречены отвоевывать друг у друга ограниченный ресурс эфирного времени, а точнее, задания на крупные репортажи, а также возможность заменить основных ведущих, когда они куда-то уезжали.
   Мои мысли постоянно бегали по кругу: «Сколько сюжетов я сделал на этой неделе?» Этот бег начался, когда я перебрался сюда из местных новостей, и теперь он перешел в ускоренный режим, но с новым оттенком личного отношения. Раньше я боялся, что меня растопчет кто-то из ветеранов, сейчас же меня обжигала вероятность оказаться хуже кого-то из ровесников. Каждый день я смотрел краткие изложения передач (компьютер составлял список сюжетов), чтобы быть в курсе, кто что делает. Если кто-то получал сюжет, который я хотел сделать, я чувствовал горячий поток возмущения, как будто вытекающий из солнечного сплетения.
   Я получал данные.

   Вейр готовит репортаж о выборах нового Папы? Мьюир замещает Куомо?

   Из этого мгновенно вырабатывались далеко идущие выводы.

   Это означает, что директор Х или ведущий Y ненавидит менямоя карьера обреченая сгину в трущобах где-нибудь в Миннесоте.

   Иногда еще до того, как я успевал об этом подумать, я обнаруживал, что говорю совершенно неподобающие вещи по телефону кому-нибудь из руководства.
   На наших регулярных встречах доктор Бротман внимательно выслушивал мои проблемы. У него тоже была непростая работа, полная конкуренции и переговоров с начальством больницы. Но он часто думал, что я явно слишком близко к сердцу принимаю внутренние события АВС. Согласно его теории, если раньше я использовал наркотики, чтобы заменить эмоции от войны, теперь я раздуваю переживания на работе, чтобы заместить наркотики.
   Возможно. Я же всерьез верил, что заламывание рук и скрежет зубовный неизбежны в гонке за успехом, и не собирался оставлять идею «платы за безопасность».
* * *
   Я продолжал бороться с последствиями панических атак, наркотической зависимости и усиливающимся давлением на работе. Я даже подумать не мог, что религиозные традиции, о которых я рассказывал в репортажах, могут оказаться хотя бы немного полезными для меня лично. Вера была для меня просто рабочей темой. Она не представляла для меня той же ценности, что и для верующих, не отвечала на вечные вопросы и не была связана с духовными потребностями.
   При этом я продолжал работать над глубиной своих репортажей, оставляя без внимания острые моменты культурных войн. Я ездил в Солт-Лейк-Сити рассказать об Апостолах мормонской церкви, я разговаривал с главой викканской[14] общины в Массачусетсе, я даже делал репортаж о ежегодном собрании организации Американских Атеистов. По настоянию Вонбо мы сделали серию репортажей под названием «Проверка веры». В числе прочих там была история о том, как совет Унитарианской церкви в Калифорнии не мог решить, принять ли к себе человека, совершившего в прошлом преступление сексуального характера. Другой сюжет касался женщины-священника Англиканской церкви, которая после глубокого покаяния призналась в том, что она верит как в христианство, так и в ислам.
   Я развивал тему духовного возрождения. Она была слишком сочной и богатой, чтоб ее пропускать. Знакомство с Тедом Хаггардом очень пригодилось при проверке точности и полноты моих репортажей. Он стал моим первым советником, когда мне нужны были ответы на вопросы о евангелистах. Он всегда был готов поговорить со мной без камеры и моментально отвечал на электронные письма.
   Когда Пэт Робертсон публично заявил, что США должны послать «тайных агентов» для убийства венесуэльского диктатора Хьюго Чавеса, Тед единственный среди евангелистских лидеров ответил, что «Пэт выразил не христианскую мысль». Я проводил интервью с ним из нашего офиса в Нью-Йорке и видел Теда на экране по спутниковой связи из Колорадо. После окончания беседы мы обменялись любезностями, и Тед в дружеской манере посмеялся над уродливым зеленым галстуком, который был на мне прошлым вечером.
   Вскоре после этого он приехал в Нью-Йорк вместе со своим ближайшим помощником, курчавым светловолосым парнем по имени Роб. Я пригласил их на ужин в дорогой ресторан. Кажется, Тед был впечатлен Манхэттеном. Позвякивая серебряными приборами и глядя на вид Центрального Парка, он продолжал рассказывать о том, что происходит за кулисами американского евангелизма. Он поведал мне, как он сталкивался с Джимом Добсоном, потому что хотел обращать внимание людей на важные вещи вроде глобального потепления. По мнению Теда, в этой скрытой борьбе ему приходилось сталкиваться с совершенно безжалостным поведением.
   С Тедом было интересно разговаривать. Можно вообразить себе культурную и философскую пропасть между нами – ведь, в конце концов, он верил, что ведет непрерывный диалог с Иисусом. Казалось, это должно уничтожить возможность искреннего разговора, но это был не тот случай.
   Мне нравился Тед, но в то же время было очевидно, что он ведет двойную игру: он продвигал не только веру, но и себя. Я был не единственным репортером, с которым он общался. На самом деле, он пользовался нами, делая интервью с Томом Брокау и Барбарой Уолтерс. После нашего знакомства Теда избрали главой Национальной Ассоциации Евангелистов, которая насчитывала 30 млн членов и 45 000 церквей. Каждый понедельник он участвовал в телеконференции с Белым Домом и другими высокопоставленными христианами. Журнал «Time» включил его в список «25 самых влиятельных евангелистов».
   Иногда Тед заходил слишком далеко. Он снялся в эпизодической роли в документальном фильме об американской религиозной жизни. В этом фильме он произнес, возможно, незапланированную фразу: «Знаете, согласно исследованиям, евангелисты более успешны в постели, чем любые другие христиане». В одном из интервью я расспрашивал его о горячих социальных темах, и он внезапно остановился на полуслове. Затем, прямо перед работающей камерой, сказал: «Надеюсь, я не слишком жестко говорю. Не слишком, нет? Я скажу, какой Дэн хорошенький, и тогда не буду казаться жестким». Я не знал, как отреагировать на эту ремарку, кроме как рассмеяться и нервно поерзать на стуле.
   Если закрыть глаза на его заскоки, Тед помог мне найти общий язык с людьми, которые не только в Пасху говорили, что Христос воскрес. Более того, я начал защищать евангелистов в спорах с друзьями и близкими. Однажды я упомянул в разговоре «мыслящих евангелистов» и получил едкое замечание: «Кажется, в этой фразе кроется некоторое противоречие». Другой стереотип, который я долго разрушал, касался убежденности в том, что христиане плюются ядом и разжигают ненависть. Да, я встречал таких в своих поездках, но они явно были в меньшинстве. Мы с Вонбо – два атеиста из Нью-Йорка, один из нас к тому же был геем, а другой ничего не имел против. И, несмотря на это, к нам никогда не относились пренебрежительно. Я бы сказал, что нас везде встречали с добротой, гостеприимством и вниманием. Конечно, люди спрашивали нас, верим ли мы в Бога, но когда мы отвечали, что не верим, не было ни вздохов, ни косых взглядов. Возможно, они думали, что мы отправимся в ад, но выглядело все довольно мило.
   Одним ноябрьским утром 2006 года я рассеянно бродил по Интернету в поисках сюжета. Со своей вечной тягой к эфиру я каждый день начинал с письма главным продюсерам «Мировых новостей», в которых предлагал темы для репортажей. И тут я наткнулся на статью, в которой говорилось, что Теда Хаггарда обвинили в использовании услуг жиголо и употреблении метамфетамина. Я сразу подумал, что это какая-то ошибка или клевета. Я был уверен, что это неправда, поэтому даже не подумал включать это в письмо. Через некоторое время мне перезвонила одна из главных продюсеров «Доброе утро, Америка» и спросила об этом. Я заверил ее, что это неправда.
   Но потом история развернулась в полную силу. Майк Джонс – мускулистый мужчина c неожиданно приятным голосом – выглядел вполне правдоподобно. Он сказал, что регулярно встречался с мужчиной, который называл себя «Арт». В интервью с представителем АВС в Денвере Джонс заявил, что «никакой эмоциональной близости не было, все это было исключительно ради секса». Он объяснил, что встречи продолжались несколько лет, пока однажды он не увидел по телевизору, как Тед/Арт поддерживает запрет однополых браков. Тогда Майкл решил действовать. «Он воздействует на миллионы людей и проповедует запрет однополых браков, – говорил Джонс. – А за спиной у всех этих людей сам занимается тем, что предлагает запретить». Что еще хуже для Теда, у Майкла были записи автоответчика с предложениями встреч и покупки наркотиков. На одной из них мужской голос говорил: «Привет, Майк, это Арт. Я хотел узнать, можем ли мы раздобыть еще веществ». Голос совершенно точно принадлежал Теду.
   Я был поражен. Никто никогда не удивлял меня так сильно. Причесанный, богобоязненный парень из Индианы Тед Хаггард, отец пятерых детей и духовных наставник тысяч людей, вел двойную жизнь. Я постоянно общался с этим человеком в течение нескольких лет и никогда бы не подумал, что он способен на такое. Задним числом я замечал малейшие намеки: все его помощники были молоды, и как-то он назвал меня «хорошеньким». Но ничто из этого не могло быть знаком катастрофы, которая разворачивалась.
   Разоблачение Теда Хаггарда стало всеобщей, национальной историей. Мало что журналисты любят так же сильно, как истории о падших ангелах. Местные репортеры поймали Хаггарда, когда он уезжал из своего дома с женой и детьми. У меня было впечатление, что он выглядит как ребенок, которого поймали за каким-нибудь ужасным поступком, но который все равно надеется каким-то образом оправдаться. Он наклонился к рулю и сказал подбежавшим репортерам: «У меня никогда не было никаких однополых отношений, и я постоянно нахожусь со своей женой».
   «И Вы не знаете Майка Джонса?» – спросил один из репортеров.
   «Нет, не знаю», – ответил Тед. Через пару секунд он выдал ужасный пример плохой актерской игры: «Как, Вы говорите, было его имя?»
   Скандал набирал обороты. Тед оставил свои посты в Национальной Ассоциации Евангелистов и Церкви Новой Жизни. В обращении к своим последователям он сказал: «Есть сторона моей жизни настолько омерзительная и черная, что я боролся с ней всю свою взрослую жизнь».
   Скандал вызвал поток ядовитых публикаций, и американцы в очередной раз утвердились в своем не лучшем отношении к евангелистам. В конце концов, это был человек, который называл гомосексуальность грехом и «жизнью против Бога». Мои знакомые геи были довольны, за исключением Вонбо. Он никогда не вел себя как стервятник. Так же, как и я, он был поражен и слегка опечален. Мы сошлись во мнении, что хоть Тед и был виновен в лицемерии, все же была и какая-то боль в том, что моральные устои в сочетании с верой заставляли его подавлять важную часть самого себя. Мы сделали довольно агрессивный сюжет, но упомянули и то, что Хаггард был не таким рьяным противником гомосексуализма, как большинство его коллег. На самом деле, однажды он уверял Барбару Уолтерс в прямом эфире, что геи тоже могут попасть в рай.
   Во время всего этого кошмара я постоянно звонил и писал Хаггарду. Никакого ответа. Человек, который обычно отвечал мне за несколько секунд, совершенно пропал.
   Через несколько дней история изжила себя, как это всегда происходит. Как сказал тогда еще сенатор Барак Обама после урагана «Катрина», Америка «переходит от шока к трансу» быстрее, чем любая другая нация в мире.
* * *
   В то время, как мир Теда разваливался на части, мой начинал возрождаться. Вскоре после всей этой истории Боб Вудраф сказал, что может организовать мне свидание. Через два года после того, как он пережил взрывную волну бомбы в Ираке, Вуди – так называли его друзья – стал заниматься сводничеством.
   Сначала я был настроен скептически. Сама идея свидания вслепую казалась мне жалкой, но трудно было сказать нет герою Америки, чья история стала книгой-бестселлером и которого Джон Стюарт в своей передаче «The Daily Show» встретил вопросом: «-Почему ты красивее меня?»
   Жене Боба, забавной бесцеремонной блондинке Ли, тоже трудно было возразить. Вот как она обрисовала ситуация: «Ее зовут Бьянка, она красивая, она доктор, а ты просто идиот, если откажешься». Эта Бьянка, согласно Бобу и Ли, была доктором в Колумбийском Университете. Вудрафы были друзьями ее родителей, что мне оставалось? Я согласился.
   В вечер свидания я выбегал из спортзала на пути в ресторан, когда зазвонил телефон. Это был Боб, который проверял, не собираюсь ли я удрать. «Послушай, парень, – сказал он мне. – Она просто красотка».
   Мы встречались в итальянском дворике в Верхнем Вест-Сайде. Патологически пунктуальный, я приехал раньше времени и сел в наблюдательную позицию в баре рядом с какими-то банкирами, попивающими шоты. Была середина декабря, поэтому все вокруг было красиво украшено, царил праздничный дух. По плану я должен был развалившись сидеть у барной стойки, глядя в телефон. Бьянка вошла бы и похлопала меня по плечу, а я посмотрел бы на нее спокойно и беззаботно. Конечно же, я слишком сильно нервничал для всего этого и в итоге тревожно уставился на дверь.
   Она появилась через несколько минут, и я подумал примерно то же, что мой двоюродный брат, когда впервые увидел свою будущую жену: «Она моя». Боб не преувеличивал – она была красивой: светлые волосы и пронзительные голубые глаза – как у лайки, только гораздо нежнее. Как выяснилось позже этим же вечером, она была еще и умной, увлеченной своей работой, скромной, оптимистичной, веселой и любила животных и сладости. Вскоре мы уже пили текилу вместе с банкирами.
   Выпивка перешла в ужин. Первое свидание перешло во второе. Три месяца спустя Бьянка переехала ко мне. Еще через два месяца мы завели двух кошек. Когда мы позвонили моим родителям, чтобы спросить рекомендацию хорошего ветеринара, мой отец (который не только постоянно беспокоился, но говорил умные вещи) поинтересовался, когда у нас помолвка. Кошки тут же стали темой для шуток среди моих друзей на работе, которые думали, что это все женские штучки (забывая про знаменитых любителей кошек среди мужчин вроде Эрнеста Хемингуэя, Уинстона Черчилля и Доктора Зло). Когда Крис Куомо услышал про моих питомцев, он прислал письмо с фразой: «Ты теперь писаешь сидя?»
   Будучи вечным ипохондриком, полезно иметь под рукой врача.
   Что еще важнее, после 10 лет одинокой жизни мне было странным образом приятно возвращаться в постель после ночной пробежки в уборную и видеть там двух кошек и человека, которые имели полное право на эту территорию.
   Бьянка превращала меня в балагура. Мне никогда и ни с кем не было так легко. Я пел песни, маршируя по квартире с недовольными кошками на плечах. Я придумывал им глупые прозвища. Когда она сидела в гостиной и пыталась работать, я исподтишка с помощью приложения включал в той комнате «Steppenwolf»[15] и с дурацкой улыбкой ждал, когда она войдет, цокая языком.
   Она была великолепной во всех возможных смыслах. Мои родители ее обожали (конечно, профессиональная общность имела большое значение). К ней я обращался раньше, чем к остальным, с любым вопросом – от выбора галстука до конфликтов на работе. Она была единственной женщиной, с которой я мог представить себе создание семьи.
   Я никогда до этого не влюблялся – я миллион раз жаловался на это Бротману. Я боялся, что просто не способен на это чувство, будучи слишком занятым собой. Все говорили: «Еще увидишь», но я никогда не «видел». А теперь внезапно это случилось. Огромным облегчением было найти в себе искреннее желание заботиться о Бьянке, о ее жизни и карьере, а не все время посвящать себе. Я чувствовал, что она мудрее и добрее меня, и я мог у нее этому научиться.
   Романтическая история после десятилетий бесцельной холостяцкой жизни была глотком свежей воды посреди пустыни существования. С другой стороны, теперь я сосредоточил все свои невротические силы в работе. Бьянка не могла не заметить, что иногда по ночам я вставал и мрачный выходил из комнаты. «Что случилось?» – спрашивала она. «Ничего», – бурчал я, в один прыжок оказывался на диване, включал телевизор и пересматривал свой последний репортаж, который меня неизменно разочаровывал. Иногда я погружался в себя на несколько часов или – что еще хуже – срывался на нее без причины. Понятно, почему Бьянку огорчало такое поведение. Она не принимала это на свой счет, но как врач хотела привести все в порядок, и ее расстраивало, что она не может этого сделать.
   Нельзя сказать, что она не понимала моей идеи «платы за успех». Все-таки эта женщина была лучшей студенткой в медицинском колледже и попала в специальную программу ординатуры, но все еще чувствовала, что должна стараться больше, чем остальные. Разумеется, она тоже приходила домой выжатой, но ее стресс был совершенно другого свойства. Она могла плакать из-за горя какого-нибудь пациента, я же жаловался на то, что кто-то из корреспондентов получил сюжет, который я хотел сделать.
   Больше всего в моей работе Бьянку раздражала моя ненормальная привязанность к телефону. Я не выпускал его из рук, когда мы обедали, когда мы смотрели телевизор на диване. Он даже ночью лежал на тумбочке возле кровати. Она замечала, как я поглядываю на экран во время разговора, и бросала неодобряющий взгляд. Она говорила, что это все равно как выйти из комнаты в этот момент. В конце концов она убедила меня убирать ненавистный предмет (вместе с зарядным устройством) подальше, пока мы спали.
* * *
   Одной из тех вещей, для которых мне нужен был телефон, были письма Теду Хаггарду. Примерно раз в месяц я писал ему, отчаянно пытаясь добиться эксклюзивного интервью, надеясь, что он вышел из своего укрытия. Помимо журналистики, меня очень интересовало, где он и чем занимается.
   Почти через год он ответил мне. Когда мне удалось до него дозвониться, он рассказал невероятные вещи. Человек, помещенный на 11-е место в списке самых влиятельных евангелистов Америки, теперь жил со своей семьей в убогой лачуге в Аризоне, продавая страховки, чтобы прокормить себя. Что примечательно, его жена Гейл решила остаться с ним.
   Несколькими месяцами позже, студеным январским утром в Нью-Йорке мы с Тедом начали его первое интервью для службы новостей со времени скандала.
   Я сильно нервничал, и это было заметно. Явный признак того, что я нервничаю – мое лицо выглядит уставшим. И в тот день я действительно выглядел очень уставшим. Я пытался подпрыгивать и приседать, хлопать себя по щекам и стоять на морозе, но это не помогало. Мне просто было скверно думать, что предстоит интервью, в котором нужно будет противостоять человеку, которого я знаю и люблю.
   Для съемки Вонбо арендовал студию в даунтауне, я сел в мягкое кресло напротив Теда, которого усадили на диван. В отличие от меня он выглядел совершенно спокойным перед ожидавшей его инквизицией. Он сидел в блейзере, но без галстука, отклонился назад и скрестил ноги.
   Я сразу нырнул с головой. «Правильно было бы назвать Вас лицемером и лжецом?» – спросил я.
   «Да. Верно», – сказал он с готовностью, словно ему не терпелось сбросить с себя этот груз.
   «Считаете ли Вы, что должны извиниться перед геями?» – спросил я.
   «Конечно. И я действительно прошу у них прощения. – сказал он. – Я глубоко сожалею, что так к ним относился. Думаю, отчасти я был таким яростным противником гомосексуализма как раз из-за своей личной войны».
   Поразительно, но Тед продолжал говорить, что он не гей. Два года психотерапии, по его словам, избавили его от прошлых увлечений. «Сейчас я убедился в своей гетеросексуальности, хотя и нельзя не обращать внимания на то, что случилось, – добавил он. – Так что это простое и ясное определение мне не подходит».
   Он сказал, что у него нет никаких проблем с женой. «У меня нет внутреннего конфликта».
   «Почему бы просто не признать себя геем?» – спросил я.
   «Потому что я люблю мою женю. Мне нравятся интимные отношения с ней. Я не гей».
   Вы можете представить себе людей, которые думают: «Хм, кажется, этот человек не очень честен с самим собой»?
   «Да, но у каждого свой путь. Люди могут меня осуждать. Я думаю даже, будет справедливо, если они осудят меня и если они подумают, что я не честен с собой».
   Самым тяжелым в интервью для меня был момент, когда мы поставили запись, которую нам удалось достать. На ней молодой человек, бывший прихожанин Теда, рассказывал, как подвергся домогательству. Он описывал, как однажды ночью Тед забрался к нему в постель в номере отеля и начал мастурбировать.
   Когда видео закончилось, Тед сказал: «Это правда. У нас никогда не было сексуального контакта, но я нарушил границу отношений, и это было недопустимо».
   «Что Вы чувствуете?» – спросил я.
   «Стыд. Это очень стыдно. Я просто… неудачник».
   Когда все это закончилось, Тед не выглядел обиженным из-за того, что я устроил ему западню. Мы выпили кофе с ним и его женой, как если бы ничего этого не произошло. Мы много говорили о том, что Тед будет делать дальше. Он говорил, что уж точно не будет проповедовать в церкви. Спустя пару месяцев он попросил меня встретиться с ним и Гейл пообедать в отеле. Они придумали реалити-шоу и хотели спросить совета, как его запустить. Когда план не сработал, они начали новую церковь.
   Больше всего в этом интервью меня поразило не то, как невнятно говорил Тед, не его странные заявления о собственной сексуальной ориентации и даже не решение его жены не подавать на развод. Было что-то еще более интересное. За ложью Теда была одна вещь, в которой он не сомневался: его вера. «Я никогда не чувствовал себя изгоем Бога», – сказал он мне. Я указал на то, что как раз из-за своих религиозных принципов он жил во лжи долгие годы. А он ответил, что дело не в учении Иисуса, а в «культуре ненависти», которую создала современная церковь. Даже в самые ужасные моменты жизни в Аризоне, рыдая каждый день в течение полутора лет и задумываясь о самоубийстве, он не отходил от веры и находил в ней утешение. Она давала ему ощущение, что эти муки – часть какого-то более глобального плана. И пусть все на Земле его ненавидят, но только не Создатель. «Я был уверен, – сказал Тед, – что Господь заботится обо мне».
   В течение нескольких месяцев после интервью я возвращался к этой мысли. У меня был свой кризис. В истории Теда были наркотики и измена жене, в моей – наркотики и нервный приступ на национальном телевидении. Я даже слегка завидовал Теду, и это не было снисхождением из разряда «ах, лучше бы я был достаточно глупым, чтобы верить в эту чепуху». Мне бы очень помогло чувство, что мои проблемы имеют какое-то отношение к высшей цели. Я читал об исследовании, в котором говорилось, что люди, регулярно посещающие церковь, обычно счастливее остальных. Отчасти это объяснялось чувством осмысленности мира и уверенностью, что страдание имеет свои причины. Это помогало им справляться с жизненными трудностями.
   До интервью с Тедом, я наслаждался самодовольным ощущением превосходства. В отличие от верующих, с которыми я разговаривал, я не мучился поисками ответов на Большие Вопросы, мне было комфортно не думать о том, откуда мы пришли и что будет после смерти. Но теперь я увидел это безразличие, это атрофированное чувство благоговения. Я мог не соглашаться с выводами других людей о вере, но по крайней мере у них работала эта часть мозга. Каждую неделю у них было время, когда они думали о своем месте во Вселенной и устремляли глубокий взгляд в будущее. Если ты никогда не смотришь вверх, тебе остается только озираться по сторонам. У меня были лишь амбиции, жажда какого-то успеха в мерцающем будущем. Что это, если не своя версия христианского спасения?
   Тед Хаггард научил меня видеть верующих в новом свете и открыл ценность другого взгляда на мир, который превосходит обычное земное понимание. Конечно, я не собирался оставлять свои амбиции или заставлять себя верить во что-то, чему, на мой взгляд, нет достаточных доказательств. Но мне предстояло сделать сюжет, который впервые с тех пор, как Питер Дженнингс поручил мне тему религии, сломал мою оборону. Послание я получил весьма странным и неловким образом.

Гений или сумасшедший?

   И все же он говорил необыкновенные вещи. Вещи, которые меняют жизнь. Его утверждения заставляли меня усомниться в своей идее «платы за безопасность». И не просто усомниться, а, может быть, даже пойти дальше простого сомнения.
   Но вот что сбивало меня с толку. Он говорил что-то ценное, а следом выдавал какую-нибудь нелепость. Он как по маслу скользил между бесподобным и бессмысленным, обезоруживающим и обескураживающим.
   Вот как это выглядело.
   Вверх: мгновенный диагноз состояния человека.
   Вниз: странное, псевдонаучное суждение.
   Вверх: проникновенный монолог о том, как мы заставляем самих себя страдать.
   Вниз: история о том, как два года он жил на улице в состоянии одухотворения.
   Он сказал, что знает, как я мог бы стать счастливее. Несмотря на налет абсурда, я подумал, что, может быть, он и правда знает.
* * *
   За пару недель до того, как я впервые услышал имя Экхарта Толле, я стоял в туалете самолета и беспокойно разглядывал себя в зеркале. Я возвращался домой после съемок репортажа в Бразилии для «Ночного контура». Мы провели неделю в изолированном племени возле Амазонки. Это было невероятно. Люди жили точно так же, как их предки в каменном веке. Они почти не видели никого из внешнего мира. При этом они разрешили мне и моему продюсеру спать в гамаках в хижинах. Я в ответ на эту любезность поразил их воображение, показав им айфон. Но тогда в туалете, наклонившись над металлической раковиной, я отнюдь не переваривал новый фантастический опыт и не обдумывал, как лучше написать об этом репортаж, который должен был выйти через пару недель. Вместо этого я, откинув назад челку, нервно разглядывал линию роста волос. Она была настолько же стабильной, как брак Элизабет Тейлор.
   Бьянка миллион раз заставала меня за этим занятием. Она смотрела на мои страдания с некоторой смесью сочувствия и нарастающего утомления. Ей приходилось показывать мне, что за исключением небольшой зоны на затылке и возле пробора волосы сохраняют густоту, но меня невозможно было остановить. Достаточно было кому-нибудь лишь взглянуть на мои волосы, и я падал в пропасть, полную отчаяния. Однажды споткнувшись, я не мог прекратить лететь вниз. И в том туалете перед моими глазами проносились картины моего будущего:

   Лысинапотеря работытрущобы в Миннесоте.

   Рано или поздно, более здравомыслящая часть моего мозга выдавала в ответ:

   Господи, что за ничтожество.
   Возьми себя в руки.

   «Но Вы не понимаете, – говорил я ему. – Если я облысею, моей карьере конец».
   «Нет, это Вы не понимаете, – отвечал он, кидая через стол взгляд на мою голову. – Вы совершенно не лысеете».
   Но по всем рациональным показателям моя жизнь становилась все лучше. Со времени панических атак прошло три года. Я больше не принимал клополин и к доктору Бротману ходил всего раз в месяц. Мысли о наркотиках изредка нападали на меня, но тяга была практически уничтожена, хотя я и держал в голове фразу моего приятеля: «Ты, конечно, вышвырнул своих чертей из дома, но они на парковке занимаются физкультурой». Дома дела шли еще лучше: мы с Бьянкой помолвились и планировали свадьбу на Багамах. На работе мне все еще нравилось вести воскресный выпуск «Мировых новостей». И хотя интерес к войнам в Ираке и Афганистане шел на убыль, открылось новое поле для работы. После отставки Теда Коппела в «Ночном контуре» стало меньше интервью и больше развернутых репортажей из разных уголков мира. Продюсеры разрешали мне проводить расследования про детскую работорговлю на Гаити и браконьеров, убивающих носорогов в Непале. Мне очень нравилось старое журналистское клише об «успокаивании возмущенных и возмущении спокойных», хотя, возможно, оно и было слишком избитым.
   При этом моя тревожность из-за работы усилилась, и история с волосами была только симптомом. Я все лучше понимал, что наше дело строится на нетвердой почве. За 8 лет в АВС я видел, как самые важные фигуры уходили на второй план или вовсе исчезали. Помимо Питера Дженнингса ушли Том Брокау и Дэн Разер. Когда я пришел на АВС News в 2000 году, я был самым молодым корреспондентом на 5 этаже. Сейчас же, в свои 37, я был почти самым старшим. Все корреспонденты более солидного возраста, кроме одного, ушли, и чаще всего они уходили без каких-то церемоний. Эти люди посвятили свою жизнь профессии, которая могла привести как к щедрой награде, так и к неожиданному разочарованию. Я столько раз видел людей в ситуации «пан или пропал», когда все зависело только от случайностей вроде изменения внешности, личного отношения какого-нибудь начальника или даже потребности в более ярком персонаже. Когда я говорил об этом со своим братом, он рассказал мне про научный эксперимент, в котором крысам давали награду в случайное время безо всякой закономерности. Крысы сходили с ума.
   Еще больше усугубляло ситуацию то, что страна пришла в состояние самого серьезного экономического спада со времен Великой Депрессии. Один за другим обрушивались инвестиционные банки. Фондовый рынок находился в свободном падении. Казалось, что весь мир свалился с обрыва, которого никто вовремя не заметил. В АВС начались мучительные раунды сокращений. Моя позиция была вне опасности, но мне было обидно за коллег и страшно за свое будущее. Когда я обдумывал другие варианты карьеры, в голову ничего не приходило. Что я еще мог делать профессионально, кроме как наносить грим и белугой реветь в камеру? Это несколько сентиментально, но иногда я ложился на диван в своем кабинете, смотрел на изображение океана на стене и размышлял о слове «скоротечность».
   В один из таких моментов в мою дверь постучали. Это был Дэвид Мьюир, который хотел поговорить. Мне отчаянно хотелось компании, поэтому я в порыве спросил его, что бы он делал, если бы весь новостной бизнес развалился. Он пожал плечами и сказал: «Э, найду что-нибудь другое». Я позавидовал его беззаботности.
   Эта сцена вертелась в моей голове в туалете самолета из Бразилии. А я продолжал разглядывать свои волосы.
   Легко тебе говорить, Мьюир, – уж с твоей-то роскошной шевелюрой.
   Я стоял перед зеркалом минут десять. Затем я со стыдом понял, что снаружи, вероятно, уже собралась очередь, опустил челку на лоб и уныло поплелся на свое место.
* * *
   Месяц спустя одним солнечным сентябрьским днем я был на вечеринке в Нью-Джерси. Там были шашлыки, батут для детей и музыканты (басист был в бандане). Когда музыка закончилась, пастор взял микрофон и сказал: «Сегодня для всех найдется место возле креста».
   Я приехал туда ради репортажа о Саре Пэйлин – недавно стало известно, что она станет сотрудничать с Джоном МакКейном. По Интернету ходил ролик, в котором Пэйлин молится Господу и просит Его помочь построить газопровод в ее родном штате Аляска. Это вызвало бурю дискуссий о том, что она из пятидесятников. Эту ветвь христианства называют «евангелизм на стероидах». Ближайшая церковь пятидесятников находилась в Нью-Джерси, и они как раз устроили вечеринку.
   Чтобы уйти от шума, оператор, звукорежиссер и продюсер установили оборудование для интервью дальше по улице. Все трое были вовлечены в оживленную беседу. Фелиция – продюсер, миниатюрная розовощекая блондинка, мать двоих детей, с которой я работал много лет, – рассказывала про книгу, которую она только прочитала. Автора звали Экхарт Толле. Когда я подошел к ним, она обратилась ко мне: «Ты читал его? Думаю, он тебе понравится. Это про контроль над своим эго».
   Съемочная бригада расхохоталась. Так же, как и я, они восприняли ее слова как шутку над вечно раздутым чувством собственной важности любого ведущего. Серьезная и очень вежливая Фелиция покраснела и скороговоркой принялась уверять нас, что она имела в виду совсем другое. Она хотела сказать что книги Толле показались ей очень полезными. Более того, Опра[17] широко рекламировала его последнее издание, и ей казалось, что о нем можно сделать неплохой сюжет.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →