Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Певица Бейонсе Ноулз (р. 1981) – девятиюродная праправнучатая племянница композитора Густава Малера (1860–1911).

Еще   [X]

 0 

«Странная война» в Черном море (август – октябрь 1914 года) (Козлов Денис)

16 (29) октября 1914 г. Германия руками контр-адмирала Вильгельма Сушона, занявшего пост командующего флотом султана Мехмеда V, втянула Турцию в мировую войну, в результате которой многовековая империя османов исчезла с политической карты мира. События трех месяцев, которые разделили открытие военных действий в Европе и начало войны между Турцией и державами Антанты, и являются предметом настоящего исследования.

В работе предпринята попытка воссоздать целостную картину событий, непосредственно предшествовавших началу военных действий в Черном море, и нападения германо-турецкого флота на российские порты, вовлекшего Турцию в Первую мировую войну. Опираясь на широкий круг отечественных и зарубежных источников и отойдя от идеологических клише, автор осветил принимаемые противниками решения и оценил их последствия.

Год издания: 2009

Цена: 170 руб.



С книгой ««Странная война» в Черном море (август – октябрь 1914 года)» также читают:

Предпросмотр книги ««Странная война» в Черном море (август – октябрь 1914 года)»

«Странная война» в Черном море (август – октябрь 1914 года)

   16 (29) октября 1914 г. Германия руками контр-адмирала Вильгельма Сушона, занявшего пост командующего флотом султана Мехмеда V, втянула Турцию в мировую войну, в результате которой многовековая империя османов исчезла с политической карты мира. События трех месяцев, которые разделили открытие военных действий в Европе и начало войны между Турцией и державами Антанты, и являются предметом настоящего исследования.
   В работе предпринята попытка воссоздать целостную картину событий, непосредственно предшествовавших началу военных действий в Черном море, и нападения германо-турецкого флота на российские порты, вовлекшего Турцию в Первую мировую войну. Опираясь на широкий круг отечественных и зарубежных источников и отойдя от идеологических клише, автор осветил принимаемые противниками решения и оценил их последствия.


Денис Козлов «Странная война» в Черном море (август – октябрь 1914 года)

   Достойную осуждения ошибку совершает тот, кто не учитывает своих возможностей и стремится к завоеваниям любой ценой.
Никколо Макиавелли
   Люди всегда останутся людьми, и надо брать их такими, какие они есть. Поэтому признаемся откровенно, что корабли в мирное время к войне не готовы.
Степан Осипович Макаров
   © Козлов Д. Ю., 2009
   © Издательство «Квадрига», оформление, 2009
   © Никулин А. Ю., дизайн переплета, 2009
   Рецензенты: доктор исторических наук, профессор А. В. Усиков, кандидат исторических наук М. М. Слинкин

Введение

   «Итак, все действительно началось. Ура», – такую запись 17 (30) октября 1914 г. сделал в своем дневнике контр-адмирал Альберт фон Хопман, состоявший флотским представителем в главной квартире кайзеровской армии[1]. В этот день в германской ставке стало известно о состоявшемся накануне нападении оттоманского флота на Одессу, Севастополь, Феодосию и Новороссийск. 16 (29) октября Германия руками командира Средиземноморской дивизии контр-адмирала Вильгельма Сушона, незадолго перед этим занявшего пост командующего флотом султана Мехмеда V, втянула Турцию в мировую войну, в результате которой многовековая империя османов исчезнет с политической карты мира. События трех месяцев, которые разделили открытие военных действий в Европе и начало войны между Турцией и державами Антанты, спровоцированное нападением германо-турецких морских сил на российские порты, и являются предметом настоящего исследования.
   Нельзя, разумеется, сказать, что эта тема является «белым пятном» в истории Великой войны. Напротив, к событиям августа – октября 1914 г. на Черном море время от времени возвращаются как отечественные, так и зарубежные историки. Не претендуя на подробный и всесторонний анализ историографии вопроса, отметим лишь наиболее, на наш взгляд, значимые достижения специалистов, в той или иной мере затрагивавших военно-морские аспекты предыстории последней войны между Россией и Турцией.
   К сожалению, учрежденной осенью 1918 г. Морской исторической комиссии (Мориском[2]) не удалось подготовить полного и качественного описания военных действий в Черном море: успев выпустить в свет лишь два сборника трудов[3], комиссия была перепрофилирована на изучение опыта Гражданской войны, а в 1923 г., после нескольких реорганизаций, упразднена. Кроме того, большая часть научного наследия Морискома посвящена истории военных действий на Балтийском морском театре. Здесь, вероятно, сыграло свою роль и то обстоятельство, что в числе специалистов, привлеченных к исследовательской работе руководителем комиссии – выдающимся военно-морским теоретиком и историком, начальником Морской академии профессором Н. Л. Кладо, абсолютное большинство составляли бывшие адмиралы и офицеры Балтийского флота. Руководящий же состав флота Черного моря в комиссии представлял лишь В. К. Лукин, который встретил Первую мировую войну в должности командира линкора «Три Святителя», затем возглавил 2-ю бригаду линейных кораблей и получил контр-адмиральский чин, а летом 1917 г. временно исполнял должность командующего флотом.
   Этот пробел был в некоторой степени восполнен во второй половине 1920-х годов, когда Военно-морская академия РККФ выпустила в свет серию книг «Борьба флота против берега в мировую войну». В рамках этого цикла была опубликована монография Н. В. Новикова «Операции флота против берега на Черном море в 1914–1917 гг.» (первое издание – в 1927 г.), содержащая первое развернутое описание событий, непосредственно предшествовавших началу военных действий между Россией и Турцией, и собственно набеговой операции оттоманского флота 16 (29) октября 1914 г. Автору – свидетелю и отчасти участнику «странной войны» в Черном море – удалось привлечь к исследованию широкую источниковую базу, состоявшую главным образом из документов штаба командующего Черноморским флотом, и создать достаточно полную и достоверную картину подготовки и нападения германо-турецкого флота. В том же – 1927 г. – этого сюжета коснулся М. А. Петров в заключительных главах своего ретроспективного труда «Обзор главнейших кампаний и сражений парового флота в связи с эволюцией военно-морского искусства».
   Основной пафос сделанных Н. В. Новиковым, М. А. Петровым, а затем и их последователями выводов в отношении начала Первой мировой войны в Черном море вполне укладывался в общую схему, сформировавшуюся в советской военно-морской историографии в 1920–30-х годах. Суть этой схемы состояла в безоговорочном доминировании весьма критических, а иногда уничижительных оценок деятельности отечественного военно-морского флота в 1914–1917 гг., хотя, конечно, некоторые очевидные успехи не могли не признаваться советскими морскими историками, значительную часть которых составляли бывшие офицеры царского флота. Однако, ориентируясь на политические аксиомы того времени, носившие агрессивный классовый характер, исследователи в большинстве своем сходилось во мнении, что «гнилостный» самодержавный режим был a priori неспособен выработать адекватную направленность строительства флота, должным образом подготовить его в войне и эффективно применять в военное время. При этом, как полагали советские специалисты, спорадические попытки немногочисленных «передовых» офицеров (к ним относились, как правило, те, кто после 1917 г. продолжил службу в РККФ и уцелел при последующих «фильтрациях» и «чистках») и единственного «прогрессивного» представителя высшего морского руководства (таковым был признан не доживший до революции командующий Балтийским флотом адмирал Н. О. фон Эссен) не могли преодолеть повсеместной «косности» и «бездарности».
   Квинтэссенцией подобных взглядов можно считать выдержку из работы бывшего офицера оперативной части штаба командующего Балтфлотом А. А. Саковича, опубликованной в 1931 г. на страницах флотского официоза – журнала «Морской сборник»: «Искусственный уклон русской довоенной военно-морской политики, не согласованной ни с реальной политико-стратегической обстановкой того времени, ни с экономическими возможностями царской России, – уклон, выразившийся в империалистических мечтах о выходе на океанский простор и повлекший за собой усиленное линейное кораблестроение, привел к тому, что к началу войны русский флот оказался и идеологически (доктрина, планы кампаний и операций, подготовка), и материально (корабельный состав) совершенно неподготовленным к разрешению вставших перед ним в действительности боевых задач»[4].
   Впрочем, жесткая идеологическая подоплека рассмотрения действий Российского флота в Первой мировой войне принесла и определенный позитивный результат – целенаправленно и безжалостно вскрывались малейшие ошибки и недостатки, чего нельзя сказать, например, о советской историографии Великой отечественной войны 1941–1945 гг. Все это в полной мере относится и к теме настоящей работы, тем более что в августе – октябре 1914 г. в действиях и военно-политического руководства империи, и российской дипломатии, и командования Черноморского флота просчетов и промахов было действительно более чем достаточно. Поэтому вполне естественно, что тезис о «беззаботности и некультурности»[5] командования русского Черноморского флота как главной причине успеха В. Сушона стал общим местом в отечественной военно-исторической литературе. В томе III учебника для военно-морских училищ «История военно-морского искусства» (1953 г.) вводится в оборот тезис о «преступном попустительстве» командующего Черноморским флотом адмирала А. А. Эбергарда, не обеспечившего должного уровня боеготовности вверенных ему сил в угрожаемый период.
   В 1964 году, к 50-летию начала войны, вышел в свет двухтомник «Флот в первой мировой войне», подготовленный коллективом ведущих советских военно-морских историков под редакцией Н. Б. Павловича. Авторы этого капитального труда, который, несмотря на многократное сокращение его объема при подготовке к изданию, по сей день остается лучшим достижением отечественной военно-морской историографии Великой войны, воздержались от столь огульной критики решений командования Черноморского флота и, более того, справедливо отметили, что вследствие невнятной позиции державного вождя, правительства и ставки флот «оказался вынужденным пассивно ждать нападения врага»[6]. Более подробный анализ управленческих решений ставки и командования флота Черного моря проведен в работе В. А. Золотарева и И. А. Козлова «Российский военный флот на Черном море и в Восточном Средиземноморье» (1988 г.). Не снимая ответственности с правительства и штаба Верховного главнокомандующего, которые «всячески препятствовали» командованию флота должным образом реагировать на эскалацию отношений с Турцией, авторы подвергли резкой критике и командующего флотом, который, по мнению В. А. Золотарева и И. А. Козлова, действовал «пассивно, нерешительно и принимал решения с большим опозданием»[7].
   Подобной точки зрения придерживаются, как правило, и современные исследователи. Так, авторы исторического очерка «Черноморский флот России» (2002 г.) указывают на то, что «отказ флотского командования от усиления разведки и дозоров оказал неоценимую услугу неприятелю», и упрекают А. А. Эбергарда в непринятии «активных и достаточных мер по обороне главной базы»[8].
   Весомый вклад в освещение обстоятельств начала войны в Черном море внесли представители русского военно-морского зарубежья. Оказавшиеся в изгнании моряки добились существенных успехов в изучении опыта Первой мировой войны, однако создать самостоятельную военно-историческую школу им не удалось. Причины этого, на наш взгляд, заключались в том, что исторические изыскания в эмигрантской среде велись разрозненно, фрагментарно и, главное, без опоры на полноценную источниковую базу. Как писал в 1927 г. бывший начальник Морского генерального штаба и Морского штаба ставки А. И. Русин, «все приходится набрасывать без документов, по памяти, что, конечно, очень трудно»[9]. Первую попытку создания сводного описания начала военных действий в Черном море предпринял в 1922 г. редактор издаваемого в Бизерте журнала «Морской сборник» Н. А. Монастырев, однако эта публикация носила чрезмерно конспективный характер и содержала целый ряд фактологических неточностей[10]. Этих недостатков в значительной мере лишена работа Н. С. Чирикова и Н. Р. Гутана «Материалы по истории войны на Черном море в 1914–1917 годах», созданная, по-видимому, во второй половине 1930-х годов, с использованием некоторых боевых документов, личных дневниковых записей авторов и опубликованных к тому времени зарубежных военно-исторических сочинений. Рукопись Н. С. Чирикова и Н. Р. Гутана, весьма обстоятельно исследовавших предвоенную обстановку и начало военных действий в Черном море, в 2002 г. была возвращена в нашу страну русским парижанином А. В. Плотто и ныне хранится в фондах Российского государственного архива военно-морского флота[11].
   В отличие от советских историков, представители военно-морской эмиграции в своих работах обыкновенно не демонстрировали стремления к чрезмерно критическому анализу боевого прошлого Российского Императорского флота. Такой подход, естественно, распространялся и на период Первой мировой войны, в которой принимало непосредственное участие подавляющее большинство оказавшихся за рубежом адмиралов и флотских офицеров. Тем не менее, признание того, что Российский флот «с честью выдержал экзамен Великой войны»[12], вовсе не исключало появления в эмигрантской литературе и периодике аргументированных суждений о недостатках в подготовке и применении флота в 1914–1917 гг. Правда, ответственность за эти просчеты бывшие морские офицеры возлагали, как правило, на высшее государственное руководство и верховное командование, не сумевшее должным образом управлять подчиненными ему морскими силами.
   Среди германских исследований истории военных действий в Черном море центральное место занимает труд отставного контр-адмирала Германа Лорея «Die Krieg in den Tükischen Gewässern. Die Mittekmeer-division» («Война в турецких водах. Средиземноморская дивизия»), опубликованный в 1928 г. в числе работ известного 22-томного цикла «Das Marine-ArchivWerk: Der Krieg zur See 1914–1918» и выдержавший несколько изданий на русском языке под названием «Операции германо-турецких морских сил в 1914–1918 гг.». Результаты научных изысканий Г. Лорея, принимавшего непосредственное участие в боевых действиях в Черном море (в 1915–1917 гг. автор командовал линейными кораблями «Барбаросс Хайреддин», затем «Торгуд Рейс»), позволяют составить достаточно полное представление о работе немцев в турецком флоте накануне мировой войны, о подготовке и проведении набеговой операции, открывшей военные действия против России.
   Материалы Г. Лорея были существенно дополнены и отчасти уточнены в целом ряде современных зарубежных исследований. В 1995 г. известным германским историком Б. Лангензипеном и его турецким коллегой А. Гёлёрузом была выпущена в свет ретроспективная работа «The Ottoman Steam Navy 1828–1923» («Оттоманский паровой военный флот 1828–1923»), содержащая, в частности, подробную хронику интересующих нас событий. Немецкие исследователи Б. Лангензипен, Д. Ноттельман и И. Крюсман в 1999 г. опубликовали книгу «Halbmond und Kaiseradler: Goeben und Breslau am Bosporus 1914–1918» («Полумесяц и Орел: «Гебен» и «Бреслау» в Босфоре 1914–1918»). Введя в оборот целый ряд документов из германских, турецких и английских архивов, а также иных уникальных источников (главным образом, личного происхождения), авторы конкретизировали многие детали обстановки, сложившейся в черноморском регионе в преддверии вооруженного выступления Османской империи.
   Кратко характеризуя источниковую базу настоящего исследования, заметим, что ее основу составили документы из фондов Государственного архива Российской Федерации (ГА Р Ф), Российского государственного архива военно-морского флота (РГАВМФ), Российского государственного военно-исторического архива (РГВИА), Архива внешней политики Российской империи (АВПРИ) и других документальных коллекций. Наиболее репрезентативными в контексте нашей темы являются планирующие, директивные и отчетно-информационные боевые документы Военно-морского управления при Верховном главнокомандующем, Морского министерства (главным образом, Морского генерального штаба), штаба флота Черного моря и его основных соединений, а также переписка морских органов управления с Министерством иностранных дел и штабами взаимодействующих объединений сухопутных войск (в нашем случае – 7-й и Кавказской армий).
   К сожалению, по сию пору в нашей стране не издано ни одного специализированного сборника «морских» документов периода Первой мировой войны (исключение составляют документальные сборники по истории революционного движения в недрах царского флота). Тем ценнее публикации отдельных «флотских» документов или их небольших тематических подборок, увидевшие свет в сборниках общеполитического характера, а также в некоторых отечественных и эмигрантских периодических изданиях. Некоторые чрезвычайно значимые сведения, существенно дополняющие наши представления о подготовке войны на Черноморском театре, содержатся в опубликованных дипломатических документах[13]. Примером может служить изданный в конце 1914 г. сборник материалов об отношениях России и Османской империи в преддверии военных действий – так называемая Вторая оранжевая книга[14]. Мнение видного советского историографа К. Б. Виноградова, который назвал подобные издания «книгами лжи» и полагал, что «такие подборки не могут быть использованы в качестве источника»[15], представляется нам излишне категоричным. В частности, документы «оранжевой книги» в значительной мере иллюстрируют процесс эскалации военно-политической обстановки на черноморских рубежах России и, что особенно важно в контексте настоящего исследования, полностью разоблачают вздорные измышления турецкой и германской пропаганды о якобы имевшей место провокации русского флота, повлекшей за собой нападение германо-турецких военно-морских сил на российские порты 16 (29) октября 1914 г.
   Исключительный научный интерес представляет новейшее достижение наших немецких коллег – четырехтомный документальный сборник «Die deutsche Seekriegsleitung im Ersten Weltkrieg» («Германское военно-морское командование в Первой мировой войне»), выпущенный Бундесархивом в 1999–2004 гг. Издание включает весьма содержательную подборку документов кайзера Вильгельма II, начальника его морского кабинета адмирала Г. фон Мюллера, начальников адмирал-штаба адмиралов Г. фон Поля, Г. Бахмана и Х. фон Хольцендорфа, статс-секретарей имперского морского управления (морских министров) гросс-адмирала А. фон Тирпица и адмирала Э. фон Капелле, а также командира Средиземноморской дивизии контр-адмирала В. Сушона и германского посла в Константинополе Г. фон Вангенхайма. Эти материалы проливают свет на весьма важные политические и военные аспекты событий августа – сентября 1914 г., ранее остававшиеся на периферии исследований истории Первой мировой войны.
   Многие подробности событий лета и осени 1914 г., не запечатленные в официальных служебных бумагах, изложены на страницах воспоминаний адмиралов и офицеров, участвовавших в Первой мировой войне. Несомненную ценность представляют произведения ветеранов Великой войны Б. П. Апрелева[16], В. В. Безуара[17], А. Д. Бубнова[18], А. П. Лукина[19], Н. А. Монастырева[20], М. М. Четверухина[21]. Нельзя не упомянуть и о зарубежной мемуарной литературе – воспоминаниях и дневниках А. фон Тирпица, Джемаль-паши, В. Сушона, А. фон Хопмана, И. Помянковски, Т. Брауна, Р. Фирле, А. Байтина, Г. Коопа и других участников или очевидцев «странной войны» в Черном море. Безусловно, авторы этих и других подобных сочинений преследовали различные цели и, вероятно, не всегда были до конца откровенны, что, однако, не умаляет научной ценности упомянутых текстов как непосредственных свидетельств одной из самых драматических страниц всемирной истории.
   В предлагаемой вниманию читателя работе предпринята попытка воссоздать целостную картину событий, непосредственно предшествовавших началу военных действий в Черном море, и нападения германо-турецкого флота на российские порты 16 (29) октября 1914 г., вовлекшего Турцию в войну с Россией и ее союзниками. Мы постарались, опираясь на широкий круг доступных ныне отечественных и зарубежных источников и отойдя от идеологических клише, осветить принимаемые противниками решения и оценить их последствия.
* * *
   Автор выражает глубокую благодарность Д. М. Воробьеву, А. С. Гутану, К. Л. Кулагину, С. А. Липатову, Д. Г. Мартиросяну и А. А. Савиновой за помощь в подготовке рукописи и иллюстраций.

Глава 1
Российские планы войны на Черноморском театре в 1906–1914 гг

   Первым из них следует, по-видимому, полагать явно обозначившееся снижение значимости «проблемы черноморских проливов», которая на рубеже XIX–XX вв. утратила статус приоритетной общегосударственной военно-политической задачи, каковой она являлась на протяжении последней четверти XIX столетия.
   Во-вторых, признание Германии главным вероятным противником, предопределившее выбор Балтийского моря как главного театра военных действий отечественного военно-морского флота и, как следствие, снижение внимания государственного и военно-морского руководства к Черноморскому театру.
   В-третьих, сохранение русским Черноморским флотом, который в недавней войне с Японией не понес потерь в корабельном составе, превосходства в силах над всеми сопредельными державами, достигнутого в царствование Александра III. Среди черноморских государств лишь Османская империя располагала сколь-нибудь значимым военно-морским потенциалом, но и ее морские силы безоговорочно уступали русскому Черноморскому флоту. К исходу 1905 г. командующий турецким флотом Хасан Рами-паша располагал единственным сравнительно современным броненосцем, двумя новыми крейсерами, 17 миноносцами (из них лишь семь водоизмещением более 100 тонн) и 16 мореходными канонерскими лодками. Кроме того, в составе оттоманского флота числилось 16 совершенно устаревших броненосных кораблей и паровых корветов, построенных в 70–80-х годах XIX столетия[22]. Российский же Черноморский флот (главный командир флота и портов – вице-адмирал Г. П. Чухнин) насчитывал в это время восемь эскадренных броненосцев, два крейсера, три минных крейсера, 36 миноносцев (из них девять больших), шесть мореходных канонерских лодок[23].

   Линейный корабли и миноносцы морских сил Черного моря в походе. На переднем плане – линкор «Ростислав»

   Уверенность в том, что «разложение Турции представляется только вопросом времени»[24], нашла свое отражение в Программе развития и реформ морских вооруженных сил России (октябрь 1906 г.) – первом концептуальном документе, который был подготовлен только что созданным Морским генеральным штабом. Согласно Программе Черноморский флот «по приведении его в порядок будет представлять достаточную силу, и в ближайшем будущем не потребуется его усиление»[25].
   Существовала, правда, гипотетическая возможность наращивания неприятельских сил путем ввода в Черное море корабельной группировки австро-венгерского флота, и эта возможность учитывалась российским командованием вплоть до начала военных действий между Россией и Турцией в октябре 1914 г.[26]. Однако подобные действия затруднялась географической конфигурацией театра, облегчавшей русскому флоту блокирование единственного входа в Черное море – пролива Босфор.
   Наконец, в-четвертых, провал нескольких попыток российской дипломатии добиться пересмотра международно-правового статуса проливов, регламентированного Парижским трактатом 1856 г. и Лондонской конвенцией 1871 г. В результате Россия не могла усилить свой Черноморский флот иначе, как сооружением кораблей на отечественных верфях, в то время как Турция имела возможность заказывать или покупать готовые корабли за границей[27]. При этом российское командование отдавало себе отчет в том, что темпы строительства кораблей на российских верфях были существенно ниже, чем на заводах Англии или Германии (для линкора-дредноута – в среднем четыре года против двух)[28].
   Все эти обстоятельства нашли свое отражение как в постановке задач Черноморскому флоту[29], так и в определении форм и способов его действий.
   Впервые после Русско-японской войны взгляды высшего военного и военно-морского руководства империи на роль и место Черноморского флота в будущей войне были сформулированы в журнале совместного совещания начальников генеральных штабов генерал-лейтенанта Ф. Ф. Палицына и капитана I ранга Л. А. Брусилова от 15 (28) декабря 1906 г. и их совместном всеподданнейшем докладе от 9 (22) января 1907 г.: «Обеспечение господства на водах Черного моря требует, чтобы флот был могущественным и характера активного, дабы быть в состоянии исполнить важнейшую в судьбе России задачу – открыть и обеспечить за нею проливы»[30].
   Эти соображения получили развитие в «стратегических основаниях» для составления плана войны 1907 г.: перед Черноморским флотом ставилась цель создания и поддержания устойчивого благоприятного оперативного режима на театре – «возможно дольше сохранить обладание морем». Для ее достижения предполагалось решить две основные задачи: овладеть проливами или, во всяком случае, не допустить проход в Черное море морских сил враждебных государств. В обоих случаях основным силам флота следовало развернуться в предпроливную зону для разрушения укреплений противника, высадки десанта с последующей поддержкой его действий на берегу или для блокирования пролива путем постановки минного заграждения в Верхнем Босфоре и защиты его от траления[31].
   Однако уже в том же году, несмотря на сохранение десантной операции в числе возможных задач флота, вопрос о «босфорской экспедиции», был, по существу, переведен в сугубо теоретическую плоскость. Об этом, в частности, свидетельствует высочайшее повеление об упразднении особого артиллерийского экспедиционного запаса и крепостного артиллерийского батальона, сформированных в рамках начавшейся в 1881 г. заблаговременной подготовки к десантной операции[32].
   Очевидно, именно из-за фактического отказа от идеи овладения проливами соответствующая задача морским силам Черного моря в плане 1908 г. формулировалась предельно осторожно: «оказать в случае надобности содействие возможной десантной экспедиции». В остальном цель действий («сохранить обладание морем») и задачи («постараться уничтожить турецкий флот, если таковой войдет в Черное море, или же блокировать пролив с севера») флота принципиальных изменений не претерпели. Отметим, что с этого времени именно на «блокирование Босфора при широком использовании мин заграждения» были целеустремленны флотские маневры морских сил Черного моря[33].
   Между тем реальная способность Черноморского флота решить перечисленные задачи весьма скептически оценивалась военным и военно-морским руководством страны. В частности, на совещании, проведенном председателем Совета министров П. А. Столыпиным 21 января (3 февраля) 1908 г. для выработки мер «на случай осложнений в Малой Азии», морской министр адмирал И. М. Диков констатировал: «Черноморский флот в настоящее время не готов к военным действиям и для сего потребовалось бы пополнить его личный состав и число подводных лодок, а главное запасы угля, снарядов артиллерийских и мин заграждения, без которых действия против Босфора, если турецкий флот увеличится покупкой новых судов, невозможно»[34]. Состоявшееся неделю спустя заседание Совета государственной обороны подтвердило неудовлетворительное состояние вооруженных сил и рекомендовало «избегать принятия таких агрессивных действий, которые могут вызвать политические осложнения»[35].
   При обсуждении возможных военных мер для разрешения «боснийского кризиса» 21 июля (3 августа) того же года морской министр сообщил о готовности отправить в Средиземное море два линкора и два крейсера Балтийского флота, однако возможность занятия Верхнего Босфора представлялась И. М. Дикову вопросом неопределенного будущего[36].
   Событием, весьма серьезно повлиявшим на направленность оперативного планирования на Черноморском театре, стал состоявшийся в 1908 г. приход к власти в Османской империи «младотурок», верхушка которых явно тяготела к Центральным державам и, что особенно важно в контексте настоящего исследования, обнаружила намерения к значительному усилению своих военно-морских сил. Прогерманская ориентация новых турецких властей заставила российский Морской генеральный штаб приступить к разработке плана войны на Черном море на более продолжительный срок с учетом возможных изменений внешнеполитической ситуации. В этой связи было признано целесообразным безотлагательно составить два варианта «плана операций»: против турецкого флота и против флотов коалиции враждебных государств. План применения 1908 г. был оставлен в силе как вариант на случай войны с одной Турцией. Составленный же особый План войны на Черном море России с западной коалицией на 1909–1913 гг., предусматривавший возможность образования враждебного России военного союза в составе Германии, Австро-Венгрии, Румынии и Турции, ставил перед Черноморским флотом цель «временного сохранения обладания Черным морем для прикрытия беспрепятственного производства мобилизации нашими войсками и отправления их на главный театр, на что потребно около 19 дней»[37]. В последующем флоту надлежало пресечь попытки военно-морских сил противника проникнуть в северо-западный район Черного моря и в Азовское море.

   Турецкий линейный корабль «Торгуд Рейс»

   С оперативной точки зрения документ интересен прежде всего тем, что предусматривал комплексное применение надводных (ударных и минно-заградительных) сил, подводных лодок, а также «воздухоплавательного парка» – дирижаблей, на которые предполагалось возложить разведывательное обеспечение развернутой к Босфору корабельной группировки. Причем подводные лодки планировалось использовать не только в предпроливной зоне, но и в глубине пролива (в районе залива Золотой Рог) и даже в Мраморном море. Это обстоятельство заставляет усомниться в корректности установившейся точки зрения, согласно которой накануне Первой мировой войны подводные лодки рассматривались только как средство позиционной обороны и ближней разведки[38].
   Замысел российского командования предусматривал сосредоточение главных сил флота к устью пролива не позднее чем через 36 часов с момента получения приказа о выходе в море; постановку минного заграждения в Босфоре предполагалось начать с получением сведений о появлении неприятельского флота в Дарданеллах и провести в три очереди. Первую очередь (400 мин в восемь линий) предстояло поставить с эскадренных миноносцев по возможности в глубине пролива или с поплавками с расчетом на снос их в пролив течением. Постановка мин второй очереди между мысами Юм-Бурну и Румели-Бурну (900 мин в три линии) возлагалась на крейсера и эсминцы. Тысячу мин в три линии третьей очереди должны были выставить пароходы и транспорты на внешнем босфорском рейде в 5–20 кабельтовых от входа в пролив.
   При попытке противника прорвать блокаду Черноморскому флоту следовало дать бой на заранее подготовленной в предпроливной зоне минной позиции и в случае успеха возобновить блокирующие действия с опорой на маневренные пункты базирования, созданные на прилегающих рейдах (Кефкен, Инада и др.). Если же бой не даст желаемых результатов, считалось целесообразным отойти к своим берегам для пресечения попыток прорыва неприятельских сил в северо-западный район Черного моря и в Азовское море. Для нейтрализации угрозы со стороны румынского флота предполагалось сосредоточить резервные корабельные силы, включая часть подводных лодок, к устьям Дуная и выставить 300 мин у Сулины и Констанцы.
   Очевидно, что слабым местом плана 1909–1913 гг. являлся чрезмерно оптимистический расчет на своевременное упреждение противника. Рискованной была и постановка столь крупного заграждения – 2300 мин – в зоне досягаемости турецких береговых батарей. Кроме того, трудно полагать оправданным расчет на возможность базирования флота в неприятельских водах в течение оперативно значимого промежутка времени без надлежащего тылового и технического обеспечения столь значительных сил соответствующей группировкой плавучего тыла.

   Эсминцы «Лейтенант Зацаренный», «Капитан Сакен» и плавмастерская «Кронштадт» в Севастополе

   Укрепление морских сил эвентуального противника потребовало пересмотра взглядов на задачи Черноморского флота в будущей войне, заставив российское военное руководство умерить свои наступательные амбиции. В 1911 г. на особом совещании в Одессе, рассматривавшем вопрос о подготовке к высадке морского десанта в район Босфора в связи с напряженной обстановкой на Балканах, командование флота признало, что господство на море «недостижимо для Черноморского флота при его современном состоянии даже в том случае, если противником нашим явится одна Турция. Флот не может гарантировать обладание морем даже в течение 12 суток, так как превосходство его над турецким флотом весьма незначительно»[39]. К подобным выводам пришло и состоявшееся в том же году совещание в Главном управлении Генерального штаба с участием представителей Генмора: «Десантная экспедиция к Босфору при современном соотношении морских сил наших и турецких невыполнима»[40]. Это обстоятельство, по-видимому, вполне осознавали и у Певческого моста. В июле 1911 г. советник Министерства иностранных дел А. А. Гирс, предлагавший отказаться от отстаивания принципа закрытия проливов и инициировать их нейтрализацию, писал, что до «занятия и укрепления нами Верхнего Босфора» дело дойдет не скоро[41].
   Между тем перспективы пополнения турецкого флота линкорами английской постройки, первый из которых должен был вступить в строй двумя годами головного российского черноморского дредноута, придавали ситуации на Черном море угрожающий для России характер. В январе 1914 г. морской министр генерал-адъютант адмирал И. К. Григорович, расписавшись в бессилии своего ведомства «соответственно ответить» на рост османских морских вооружений, просил министра иностранных дел С. Д. Сазонова «дипломатическими путями добиться задержки их (двух строящихся для Турции линкоров. – Д. К.) в Англии при заводах по крайней мере на год, то есть с расчетом, что они появятся в Константинополе не ранее осени 1915 года»[42]. Через два месяца С. Д. Сазонов, адресуясь к послу в Лондоне А. К. Бенкендорфу с поручением выяснить возможность конфискации или хотя бы задержки английским правительством турецких кораблей, указывал на опасность «нарушения равновесия морских сил на Черном море, которое могло бы оказаться у Турции относительно нашего флота»[43].
   В 1912 г. Морским генеральным штабом были разработаны основания для составления нового плана войны с Турцией, в которых учитывалось усиление ее флота. Исходя из оценки изменившейся обстановки Генмор посчитал блокаду Босфора, которая красной нитью проходила через все оперативные планы Черноморского флота в предшествующие годы, невозможной и предложил ограничиться эпизодическими действиями корабельных сил в предпроливной зоне. «Эта операция (блокада пролива. – Д. К.) не по силам нашему флоту, потому что наша база Севастополь слишком удалена от Босфора и флот больше проводил бы времени на переходах от места блокады к порту для погрузки угля, чем нес бы блокадную службу. Кроме того, наш флот не имеет достаточного преимущества в силах, чтобы рисковать боем с германо-турецким в непосредственной близости от его порта, то есть при обстоятельствах, явно благоприятствующих неприятелю», – писал в январе 1915 г. Д. В. Ненюков, состоявший перед войной помощником начальника Морского генерального штаба[44].
   Таким образом, впервые с 1881 г. вопрос о «десантной экспедиции» к Босфору был вовсе снят с повестки дня, причем по причинам не только оперативно-стратегическим, но и сугубо техническим. Осенью 1912 г. возникла реальная угроза захвата Константинополя болгарскими войсками, и новому морскому министру адмиралу И. К. Григоровичу было высочайше предписано быть готовым к высадке пятитысячного десанта для защиты христианского населения в случае анархии в турецкой столице. Выяснилось, однако, что Черноморский флот не располагает количеством транспортов, потребным для перевозки даже столь незначительного воинского формирования[45]. 14 (27) марта 1913 г., когда С. Д. Сазонов вновь возбудил вопрос о «посылке отряда» в связи с успехами болгар во Фракии, командующий морскими силами Черного моря вице-адмирал А. А. Эбергард доложил: «Надлежит иметь в виду, что в указанном случае я могу двинуть лишь 750 человек на транспорте «Кронштадт». Через две недели начальник Морского генерального штаба вице-адмирал светлейший князь А. А. Ливен сообщил, что флот способен перевести в Константинополь 2 тыс. человек и еще 3 тыс. через пять – шесть дней[46]. И это притом, что минимальный состав только первого эшелона «босфорского» десанта оценивался в один армейский корпус трехдивизионного состава численностью около 40 тыс. человек[47].

   Адмирал А. А. Эбергард – командующий морскими силами (1911–1914) и флотом (1914–1916) Черного моря

   Несмотря на это, замысел Генмора, предоставлявший неприятелю возможность беспрепятственного ввода своего флота в Черное море и предполагавший «переход в наступление» только в случае «ослабления флота противника миноносцами, подводными лодками и минами заграждения»[48], не встретил поддержки со стороны А. А. Эбергарда[49]. Последний настаивал на идее «закупорки» Босфора минами и блокировании пролива корабельными силами. Принципиальный спор между Генмором и черноморским командованием по поводу основной идеи «плана операций» так и не был разрешен до начала военных действий[50].
   Весьма вероятно, что трансформация позиции Морского генерального штаба в «босфорском вопросе» была обусловлена и обстоятельством субъективного характера – смертью первого начальника Генмора вице-адмирала Л. А. Брусилова. Лев Алексеевич в 1889 г. планировался к назначению на проектируемою должность морского агента в Турции[51], в 1890-х годах состоял адъютантом главного командира Черноморского флота и портов Черного и Каспийского морей вице-адмирала Н.В. Копытова, лично занимался изучением прибосфорского района, стоял у истоков подготовки десантной экспедиции и являлся одним их наиболее последовательных апологетов идеи овладения Черноморскими проливами.
   Проект оперативного плана на 1914 г., разработанный оперативной частью штаба морских сил Черного моря во главе со старшим лейтенантом И. А. Кононовым и утвержденный адмиралом А. А. Эбергардом 15 (28) декабря 1913 г., исходил из предположения, что война будет наступательной со стороны Турции и оборонительной для России при нейтралитете Румынии и Болгарии, во всяком случае на начальном этапе войны. Командование флота предполагало, что превосходящие турецкие морские силы для обеспечения действий своих сухопутных войск на Кавказе попытаются предварительно нанести поражение русскому флоту или заблокировать его в Севастополе. Поэтому А.А. Эбергард видел свою задачу в «борьбе за господство на море», для чего предполагал всеми вверенными силами «занять выгодную позицию для боя вблизи своей главной базы и на этой позиции дать решительный бой»[52]. Замысел командующего морскими силами предусматривал совместное применение разнородных сил, поэтому удаление позиции от Севастополя определялось возможностью использования подводных лодок, гидроавиации и старых маломореходных миноносцев. Постановки минных заграждений у Одессы, на подходах к Керченскому проливу и у Босфора оценивались как «вспомогательные операции», не имеющие решающего значения. Постановка заграждения в предпроливной зоне должна была по возможности иметь упреждающий характер, то есть выполняться до выхода в Черное море главных сил неприятеля. Это заграждение, по мнению командования флота, должно было в дальнейшем затруднить неприятельское грузовое судоходство, а в случае успешного для русских боя у Севастополя препятствовать возвращению турецкого флота в Босфор.

   Первый начальник Морского генерального штаба вице-адмирал Л. А. Брусилов

   Очевидно, что суждения о политической обстановке, положенные командованием морских сил Черного моря в основу «плана операций» на 1914 г., совершенно не соответствовали реальному положению дел. Это относится прежде всего к основному постулату документа, согласно которому «Россия, не усилив своей армии параллельно с усилением в 1913 году германской и австрийской армий, не имея на Черном море ни сильного флота, ни достаточных средств для перевозки крупного десанта, также боясь внутренних потрясений, сама войны не начнет (выделено мной – Д. К.[53]. Эти «ошибочные, но логичные» рассуждения стали следствием неспособности высшего государственного руководства ориентировать военное и военно-морское командование в своих внешнеполитических приоритетах, иными словами – «поразительного несоответствия политики и стратегии»[54].
   При рассмотрении оперативной сущности документа обращает на себя внимание то обстоятельство, что сформулированной в нем цели действий флота – завоеванию господства на море – не соответствовал замысел, предусматривавший не активные действия по поиску и поражению неприятельских сил, а ожидание турецкого флота на позиции вблизи своей главной базы. При этом других вариантов решения разработано не было, хотя идея о непреклонной решимости противника «наступать к Севастополю» и дать сражение в невыгодных для него условиях являлась явно предвзятой.
   Наконец, «план операций» не предусматривал никакого взаимодействия с действующими на Кавказе сухопутными войсками, не планировалось выделение сил и средств для обороны побережья вне районов базирования сил флота, в чем, прочем, следует упрекать не столько командование флота, сколько высшее военное руководство империи. Весьма показательна в этом смысле выдержка из телеграммы командующего флотом наместнику на Кавказе графу И. И. Воронцову-Дашкову от 8 (21) сентября 1914 г.: «Сожалею о скудости средств флота, которому до войны никаких требований не ставилось, почему теперь приходится уделять из средств, назначенных для других целей»[55].
   Не удалось создать условий и для организации эффективного взаимодействия с военно-морскими силами союзных держав, сосредоточенными в Средиземном море. После подписания 3(16) июля 1912 г. русско-французской морской конвенции[56] российский МГШ приступил к обмену информацией с морским генштабом Франции, в зону ответственности которой входило, по соглашению с англичанами, Средиземное море. Результатом совещаний светлейшего князя А. А. Ливена с его французским коллегой вице-адмиралом К. Обером стало взаимное признание необходимости заблаговременной подготовки к координации действий союзных флотов путем «непосредственных сношений» морских генеральных штабов, включая ежегодные встречи их начальников, систематический обмен сведениями и даже согласование оперативно-стратегических планов; механизм этих контактов регулировался специальным соглашением.

   Вице-адмирал светлейший князь А. А. Ливен, возглавлявший Морской генеральный штаб в 1911–1914 гг.

   Тем не менее сотрудничество российских и французских морских генштабов, как и в целом подписание конвенции 1912 г., существенных результатов не принесли. Так, председатель Совета министров В. Н. Коковцов, ознакомившись с протоколом первого обмена «стратегическими взглядами», счел необходимым отметить, что «изложение это страдает в некоторых своих частях недостаточной определенностью и может при известных условиях дать повод к различному пониманию»[57]. Премьер находил желательным, чтобы «последующий обмен мыслей имел своим предметов более точное изложение как состоявшихся постановлений, так и последующего их развития». Однако и в дальнейшем прикладное «военное» значение этих контактов оставалось весьма ограниченным. Показательно, что во время посещения Франции группой морских офицеров во главе с вице-адмиралом А. И. Русиным[58] в июне 1914 г. «вопросов стратегического характера ни с той, ни с другой стороны почти не имелось; нас взаимно интересовали, главным образом, тактически-организационные принципы наших флотов и их технические особенности»[59].
   Правда, на состоявшемся в 1912 г. совещании начальников морских генеральных штабов французы взяли на себя обязательство в случае войны воспрепятствовать прорыву в Дарданеллы австрийских и итальянских морских сил. Однако, как было показано выше, на содержание нашего оперативного планирования на Черноморском театре обещания союзников сколь-нибудь существенного влияния не оказали. По существу, Черноморский флот, подобно Балтийскому, полагался лишь на собственные силы.
   Оперативный план, подготовленный штабом морских сил Черного моря, не был утвержден морским министром, однако другого оперативного плана Генмор не разработал. В итоге к лету 1914 г. план применения Черноморского флота фактически не существовал, отсутствовали и единые взгляды на ведение войны на этом театре. Как следствие, флоту не были поставлены конкретные задачи на случай начала военных действий. «Это, с одной стороны, развязывало руки… Эбергарду, а с другой – характеризовало отсутствие вполне сложившихся идей в самом [Морском] генеральном штабе. Черноморскому флоту была поставлена условная задача и не дано определенного указания для составления плана кампании», – замечает по этому поводу выдающийся советский военно-морской историк и теоретик М. А. Петров[60].

   Черноморская эскадра в море. В кильватер линкору «Евстафий» идет однотипный «Иоанн Златоуст»
* * *
   Итак, в ходе оперативного планирования на Черноморском театре в 1906–1914 гг. при сохранении неизменной цели действий, заключавшейся в завоевании и удержании господства на театре, способы ее достижения претерпели принципиальные изменения. В первые годы после окончания войны с Японией для обеспечения благоприятного оперативного режима предполагалось воспрепятствовать проникновению в Черное море неприятельского флота, будь то турецкого или коалиционного, путем захвата проливов или блокады Босфора. При этом наступательные действия в предпроливной зоне характеризовались Морским генеральным штабом (во всяком случае, влиятельной группой операторов – сторонников «похода на Константинополь» – М. И. Каськовым, Е. Н. Квашниным-Самариным, А. В. Немитцем и др.) как «главная» и «единственная» операция и «природная задача» Черноморского флота. В последние же предвоенные годы изменение соотношения морских сил не в пользу России привело к преобладанию точки зрения о «недействительности операции закупорки Босфора»[61]. В результате, как писал А. Н. Щеглов, «ясная историческая цель начала все более тускнеть и наконец вовсе поблекла»[62]. Суть замысла «плана операций» эволюционировала от стремления упредить флот противника, то есть пресечь его вход в Черное море, к идее нанесения неприятелю поражения в эскадренном сражении на позиции вблизи Севастополя.
   Отметим, что наши выводы вполне корреспондируются с периодизацией предвоенной «политики России в проливах», предложенной профессором К. Ф. Шацилло. Последний выделяет три «ясно заметных этапа» российской политики в «Босфорском вопросе». Первый этап (конец 1907 г. – весна 1909 г.) характеризовался активизацией политики Санкт-Петербурга, обусловленной главным образом соглашением с Англией, заключенным летом 1907 г. Основным содержанием второго этапа (апрель 1909 г. – конец 1911 г.) стал отказ от активной политики в Балканском регионе. Наконец, на третьем этапе обозначилась тенденция возвращения к силовой политике в отношении Турции, однако изменение режима проливов откладывалось на сравнительно отдаленное будущее (1917–1919 гг.) и мыслилось уже не как военное или политическое единоборство с Османской империей, а как один из актов общеевропейской войны[63].
   Безусловным положительным достижением российского Морского ведомства следует полагать почти ежегодную корректировку планов применения флота с учетом изменений военно-политической обстановки в регионе, что придавало оперативному планированию известную гибкость. Серьезнейшим же недостатком в деятельности Морского генерального штаба стало отсутствие к началу военных действий утвержденного оперативного плана Черноморского флота, что поставило его командование в весьма затруднительное положение.
   Особого внимания заслуживают последствия снятия с повестки дня вопроса о проведении десантной операции в районе Босфора, которое было, по существу, окончательно оформлено решением особого совещания, созванного по инициативе министра иностранных дел 8 (21) февраля 1914 г.[64]. На наш взгляд, «сухой остаток» состоявшихся на совещании прений аккумулирован в словах помощника начальника Морского генерального штаба капитана I ранга Д. В. Ненюкова: «Самая возможность десантной операции отпадает, пока наши морские силы не приобретут перевеса».
   Оставив в стороне общеполитические, культурно-религиозные и иные аспекты проблемы «возвращения креста на Святую Софию», отметим важное обстоятельство военно-экономического характера. Отказ от планов овладения проливами в случае войны с Турцией неизбежно вел к прекращению российских экономических перевозок через Босфор и Дарданеллы, которые имели колоссальное хозяйственное значение. Накануне войны через Черное и Азовское моря осуществлялось 44,1 % внешнеэкономического оборота страны, причем особенно велика была роль южных морей в российском экспорте, так как именно причерноморские губернии являлись основными производителями зерна и муки – главной экспортной статьи. Не следует приуменьшать роль этого торгового пути и для российской добывающей промышленности – Донецкого каменноугольного бассейна, Кавказского нефтепромышленного и рудоносного районов[65]. Достаточно сказать, что в 1913 г. через порты Черного и Азовского морей было вывезено товаров на 630,4 млн руб., что составило 56,5 % российского экспорта[66]. Зависимость экономики России от бесперебойного мореплавания через Босфор и Дарданеллы была наглядно продемонстрирована во время итало-турецкой войны 1911–1912 гг. и Балканских войн 1912–1913 гг., когда проливы временно закрывались Портой. Это, как выразился капитан I ранга А. Н. Щеглов, состоявший в то время морским агентом в Турции, «подняло вопль по всей России»[67]. По подсчетам российского Министерства финансов, паралич хлебной торговли наносил стране ежемесячные убытки в размере около 30 млн руб.[68].
   Кстати, закрытие проливов создавало множество проблем и для союзников России. В годы мировой войны, лишившись основного источника снабжения зерном, государства Антанты вынуждены были импортировать его главным образом из США и Аргентины, что, естественно, многократно увеличивало протяженность экономических коммуникационных линий и делало их весьма уязвимыми от воздействия неприятельских военно-морских сил. Последнее обстоятельство, по наблюдению германского историка Э. Хайделя, стало «существенной поддержкой для подводной войны»[69]. Наконец, с закрытием проливной зоны Россия лишалась наиболее удобного пути получения военных материалов от союзников.
   Несмотря на очевидные последствия такого положения, весьма опасные с точки зрения обеспечения экономической безопасности государства и поддержания его способности вести войну, важность этой проблемы не была в полной мере осознана высшим государственным и военным руководством. «Задача завладения Босфором для обеспечения наших морских сообщений через проливы (выделено мной. – Д. К.) ни правительством, ни Главным управлением Генерального штаба нашему Морскому ведомству ни в какой форме перед войной и не ставилась», – свидетельствует А. Д. Бубнов[70]. В самом же Морском генеральном штабе полагали возможным перевести вопрос о захвате проливов в практическую плоскость в лучшем случае к 1918–1919 гг.[71].
   Важно иметь в виду и то, что отказ от проведения каких-либо заблаговременных (в мирное время) подготовительных мероприятий к десантной «экспедиции» привел к тому, что в ходе войны, когда идея проведения операции была вновь поставлена на повестку дня, многие проблемы организационного, технического и иного характера приняли весьма серьезный, а в некоторых случаях неразрешимый характер.

Глава 2
Оттоманский флот на пороге мировой войны

   С началом Первой мировой войны – 21 июля (3 августа) 1914 г. – турецкое правительство объявило о своем нейтралитете[72], однако эта декларация имела не более чем формальный характер. Османская империя готовилась взяться за оружие и извлечь из разгорающегося общеевропейского военного конфликта свои выгоды – об этом говорили сведения, поступавшие с берегов Босфора в Россию как по разведывательным, так и дипломатическим каналам.
   20 июля (2 августа) командующий флотом Черного моря адмирал А. А. Эбергард телеграфировал морскому министру генерал-адъютанту И. К. Григоровичу: «Из перехваченной радиограммы: Турция объявила полную мобилизацию и примкнула к нашим противникам. От посла ни слова. Прошу сообщить отзыв министерства иностранных дел»[73]. В тот же день великий визирь (глава Высокой Порты – оттоманского правительства) принц Саид Халим-паша заверил российского посла в Константинополе М. Н. Гирса в том, что мобилизация ограничена сосредоточением войск во Фракии и на Босфоре, то есть направлена исключительно против «возможного движения» Болгарии. Однако турецкий сановник явно лукавил: вектор внешнеполитического движения Османской империи к этому времени вполне определился. В тот же день в резиденции великого визиря Саид Халим-паша и германский посол в Турции барон Г. фон Вангенхайм в присутствии младотурецкого триумвирата (Энвер – Талаат – Джемаль) подписали тайное соглашение, обязывающее Порту объявить войну России, в случае если Петербург вмешается в австро-сербский конфликт и Германия выступит на стороне Австро-Венгрии[74]. Одновременно турецкий военный министр и по совместительству начальник генштаба Энвер-паша подписал конвенцию, по существу передающую оттоманскую армию под германское командование[75]. Поэтому последовавшее 23 июля (5 августа) обращение Энвера к российскому, а затем к великобританскому и французскому послам с предложением военного союза в обмен на гарантии возвращения Турции Западной Фракии и островов в Эгейском море было не более чем отвлекающим политическим маневром.
   Для военно-политического руководства России прогерманская ориентация младотурецкой верхушки не являлась откровением. Еще в феврале 1912 г. в докладе на имя начальника Главного управления Генерального штаба (ГУГШ) генерала от кавалерии Я. К. Жилинского генерал-квартирмейстер ГУГШ генерал-лейтенант Ю. Н. Данилов указывал на то, что «Турция под давлением Германии может выступить… в числе наших активных противников»[76]. Как значилось в Записке о силах и вероятных планах наших западных противников, составленной в отделе генерал-квартирмейстера в апреле 1914 г., «в этом государстве, как известно, в настоящее время весьма сильно влияние Германии; работа последней вероятно приведет к тому, что в случае Европейской войны Турция будет на стороне Тройственного союза; и если Турция, по каким-либо причинам, не выступит активно, то, во всяком случае, державам этого союза будет обеспечен ее дружественный нейтралитет»[77]. Однако боеспособность сухопутной армии оттоманцев оценивалась с некоторым скептицизмом и руководством российского военного ведомства, и военным агентом в Турции генерал-майором М. Н. Леонтьевым, который неоднократно докладывал об «относительной слабости» войск султана; о «неготовности турецкой армии» доносил в Министерство иностранных дел и посол М. Н. Гирс. Иное дело – османский флот, который буквально со дня на день должен был пополниться двумя новыми дредноутами английской постройки…

   Энвер-паша, в годы Великой войны – военный министр и начальник генерального штаба турецкой армии
* * *
   «Младотурецкая» революция 1908 г., свергнувшая феодально-теократический режим султана Абдул Хамида II, застала оттоманский флот в удручающем состоянии. Низложенный султан (по выражению лорда У. Гладстона – «убийца на троне») пренебрегал своими морскими силами, пришедшими за годы правления тирана в полный упадок. «Иттихадисты»[78] же видели в мощном флоте эффективный инструмент вывода Османской империи из-под полуколониальной зависимости от великих держав – главной цели своей революции. Поэтому в том же – 1908 г. – Порта приняла десятилетнюю программу строительства нового флота из шести линкоров, 12 эсминцев, восьми подводных лодок, минного транспорта, двух минных заградителей, учебного и госпитального судов и шести транспортов, не считая десяти канонерских лодок для Красного моря, плавучих доков для Константинополя и Басры и «устройства искрового телеграфа»[79].

   Турецкий линейный корабль «Барбаросс Хайреддин»

   Эсминцы типа «Муавенет-И Миллийе», вошедшие в состав оттоманского флота в 1910 году

   Линейный корабль «Евстафий»

   Однако на первых порах туркам пришлось ограничиться покупкой в Германии старых, хотя и модернизированных в 1902–1904 гг. броненосцев «Вайссенбург» и «Курфюрст Фридрих Вильгельм» (1890 г. закладки, водоизмещение в полном грузу 10 670 тонн, вооружение – шесть 280-миллиметровых, по восемь 105-миллиметровых и 88-миллиметровых орудий, фактическая скорость -10 узлов), которые в сентябре 1910 г. вошли в состав оттоманского флота под названиями «Торгуд Рейс» и «Барбаросс Хайреддин» соответственно. Около этого времени турецкий флот пополнился четырьмя новыми эсминцами типа «Муавенет-и Миллие» (765 тонн, по два 75-миллиметровых и 57-миллиметровых орудия, три однотрубных торпедных аппарата, 26 узлов) – бывшими германскими «S165» – «S168», построенными в 1908–1910 гг. фирмой «Шихау» в Эльбинге. К началу мировой войны «шихауские» эскадренные миноносцы (в обиходе наши моряки называли их «милетами») являлись единственными сравнительно современными, хотя и довольно слабыми на фоне лучших представителей своего класса боевыми единицами флота султана. Шесть германских кораблей обошлись казне Османской империи в 25 млн марок.
   Впрочем, весной 1911 г. в состав русского Черноморского флота вошли линейные корабли «Иоанн Златоуст» и «Евстафий», которые, хотя и являлись устаревшими еще на стапелях «долгостроями» доцусимских времен, с лихвой компенсировали усиление флота Порты устаревшими германскими броненосцами и вернули российскому флоту превосходство в силах. В этих условиях младотурки сделали ставку на покупку за границей крупных кораблей новейших типов. Предпринятая Портой в том же году попытка приобрести за 44 млн марок один из немецких «больших крейсеров»[80] – во время предварительного зондажа речь шла о «Блюхере», а затем о строящихся линейных крейсерах «Фон дер Танн», «Мольтке» или «Гебен» – успехом не увенчалась[81]. Не удалось Турции и перекупить у бразильцев строящиеся в Англии дредноуты «Минас Жерайс» и «Рио-де-Жанейро» – запрошенная фирмой «Армстронг» сумма оказалась неподъемной для бюджета Османской империи.
   Тем не менее вскоре военно-морские амбиции младотурок начали, как казалось, претворяться в жизнь. Контракт на постройку первого линейного корабля дредноутного типа, названного «Мехмед Решад V» (еще на стапеле переименован в «Решадие»), был заключен Блистательной Портой с английской фирмой «Виккерс» 26 мая (8 июня) 1911 г., за два месяца до выдачи русским Морским ведомством наряда на строительство головного черноморского дредноута – будущего линкора «Императрица Мария». Потенциальный русский оппонент «Решадие» имел машины такой же мощности (26 500 л.с.) и, весьма вероятно, той же системы (заказывались тоже Виккерсу), почти равное водоизмещение (проектное нормальное «Марии» – 22 600 тонн, «Решадие» – 23 783 тонн) и одинаковую скорость (21 узел), однако существенно уступал турецкому кораблю в вооружении. Двенадцати 305-миллиметровым и двадцати 130-миллиметровым орудиям русского линкора турецкий «сверхдредноут»[82] мог противопоставить десять 343-миллиметровых и шестнадцать 152-миллиметровых орудий – «Решадие» весьма походил архитектурой и составом артиллерии на своих британских ровесников – корабли типа «Кинг Джорж V». На практике это означало превосходство в поражающей способности снарядов: английский 13,5-дюмовый снаряд весил 565,5 кг, а русский 12-дюймовый – 470 кг. Правда, за счет меньшего количества орудий вес бортового залпа главного калибра будущего турецкого линкора не столь существенно превосходил аналогичный показатель русского корабля – 5675 кг («Решадие») против 5640 кг («Императрица Мария»)[83]. Но особенно опасным было то обстоятельство, что завод Виккерса обязался закончить корабль постройкой к апрелю 1913 г., то есть более чем двумя годами ранее готовности «Марии». Как не без оснований полагали в российском Морском генеральном штабе, «Турция старается получить господство в Черном море, основывая свой расчет на необорудованности русских заводов, плохой и медленной постройке судов русскими»[84].

   Схема наружного вида линейных кораблей «Решадие» и «Императрица Мария»

   Через несколько месяцев после «Решадие» был заказан, на сей раз Армстронгу, второй однотипный дредноут – «Решад и Хамисс». Кроме того, имелись сведения о планах Германии передать Турции в случае войны линейный крейсер и один – два современных легких крейсера[85]. Из агентурных источников в Петербурге стало известно и о том, что турецкое морское министерство по настоянию главы британской военно-морской миссии адмирала Вильямса приступило к отбору и подготовке офицеров и команд для будущих дредноутов[86]. Однако войны с Италией, а затем с Балканским союзом истощили и без того не богатую казну султана, так что в 1912 г. Турции пришлось отказаться от второго линкора. А строительство «Решадие», прерванное с началом первой Балканской войны, было возобновлено в мае 1913 г. лишь благодаря великобританскому правительству, которое гарантировало Виккерсу покупку корабля английским адмиралтейством в случае отсутствия денег у оттоманцев.
   После поражения в первой Балканской войне в Турции появилась новая, куда более скромная и реалистичная, программа военного кораблестроения – речь шла о двух 5500-тонных крейсерах, четырех эсминцах по 1000 тонн, двух подводных лодках и минном заградителе. Некоторые члены младотурецкой верхушки вновь обратили свои взоры к Германии, которая была не прочь продать два оставшихся броненосца типа «Бранденбург». Командование флота, однако, предпочитало ориентироваться на приобретение современных кораблей, и вскоре положение в черноморском регионе вновь приобрело весьма угрожающий для России характер.
   В январе 1914 г. воинственные младотурки при посредстве Дрезден-Банка все же перекупили за 2 725 000 фунтов стерлингов линкор «Рио-де-Жанейро», строящийся на верфи Армстронга в Ньюкасле[87]. Корабль, получивший название «Султан Осман I», имел полные водоизмещение 27 500 тонн был оснащен главной энергетической установкой производства фирмы «Виккерс Лтд.» мощностью 34 000 л.с. (проектная скорость – 22 узла) и вооружен четырнадцатью 305-миллиметровыми и восемнадцатью 152-миллиметровыми орудиями. «Рио-де-Жанейро», заложенный в сентябре 1911 г., в январе 1913 г. был спущен на воду, однако через год проблемы политического и экономического характера заставили правительство Бразилии продать недостроенный линкор. Кстати, в борьбе за бразильский дредноут Порта одержала верх над греческим и итальянским правительствами во многом благодаря тому, что предоставило Армстронгу право строительства верфи на территории Турции и гарантировало ему дальнейшие контракты на постройку военных кораблей. Действительно, в мае 1914 г. британская фирма получила заказы на два крейсера-скаута и две подводные лодки, а два из четырех 1100-тонных эсминцев, переданных Армстрогном своим субподрядчикам, предполагалось строить в Турции. Кроме того, шесть эсминцев турки заказали во Франции, еще четыре – в Италии. «В настоящее время Россия утрачивает свое господство над Черным морем, которое переходит к Турции на несколько лет и из которого Турция не замедлит извлечь все происходящие отсюда политические и стратегические выводы», – констатировал в декабре 1913 г. морской агент в Константинополе А. Н. Щеглов[88]. Однако вопрос о том, смогла бы казна Османской империи оплатить эти корабли, так и не перешел в практическую плоскость – в августе 1914 г. контракты на постройку крейсеров, эсминцев и подводных лодок были аннулированы.
   Буквально за неделю до начала мировой войны в Девонпорте англичане предъявили к испытаниям линкор «Султан Осман I», и турецкий морской министр Джемаль-паша принял решение в первых числах августа вывести флот в Средиземное море, намереваясь встретить новый линкор в районе Крита (Порта располагала сведениями о планах греков взорвать «Осман» в Гибралтаре или напасть на него всем своим флотом в водах Архипелага)[89]. На борту «Султана Османа I» уже находились около 500 турецких моряков во главе с албаем (контр-адмиралом) Хусейном Рауфом – известным революционером-иттихадистом и героем Балканской войны 1912–1913 гг.[90], а в недалеком будущем – морским министром, сподвижником Мустафы Кемаля (Ататюрка) и главой анкарского правительства.

   Джемаль-паша – морской министр Османской империи накануне и в начале Первой мировой войны

   В сложной и динамичной обстановке, складывающейся в черноморском регионе в последних числах июля 1914 г., недопущение усиления оттоманского флота построенными в Англии линкорами стало, без преувеличения, одной из важнейших задач министерства у Певческого моста. «Я полагал бы… крайне желательным, чтобы Англия или Франция не допустили прихода сюда дредноута «Осман», – настаивал М. Н. Гирс, адресуясь в Министерство иностранных дел 21 июля (3 августа)[91]. Однако хлопоты дипломатов, энергично поддержанных Морским генеральным штабом, оказались, по-видимому, излишними. Британцы, и сами стремившиеся всемерно усилить свои морские силы перед лицом германского Флота открытого моря, приняли решение о конфискации турецких линкоров, пообещав Порте предоставить равноценную замену по окончании войны. Об этом в Петербурге с большим, надо полагать, облегчением узнали уже 22 июля (4 августа) от морского агента в Великобритании флигель-адъютанта капитана I ранга Н. А. Волкова. Удержанный английским правительством «Султан Осман I» вошел в состав 4-й эскадры Гранд Флита под именем «Эйджинкорт», та же судьба постигла «Решадие», который превратился в «Эрин» и поступил во 2-ю эскадру.
   Тогда же англичане свернули едва начавшиеся работы и на однотипном корабле «Фатих Султан Мехмед», который был заказан турецким правительством в апреле 1914 г. и через полтора месяца заложен на верфи Виккерса в Бэрроу[92]. Через месяц корабль был разобран на стапеле не только из-за низкой степени готовности, но и потому, что его характеристики уже не удовлетворяли британское адмиралтейство, которое с 1912 г. строило быстроходные линкоры с 15-дюймовой артиллерией[93]. Таким образом, из четырех дредноутов, фигурировавших в честолюбивых планах Порты, турки не получили ни одного.

   Морской агент в Великобритании флигель-адъютант Н.А. Волков

   Известие о «краже» (выражение Джемаля) англичанами двух линейных кораблей подданные султана встретили с возмущением и гневом. «Наложенный великобританским правительством секвестр на эти дредноуты, притом через несколько часов после получения от оттоманского правительства последнего следуемого за них взноса, … нанес сильный удар самолюбию турок и вызвал в стране взрыв всеобщего негодования как против Англии, так и вообще против держав Тройственного Согласия», – доносил в Петроград М. Н. Гирс 22 сентября (5 октября)[94]. Кроме «национального унижения» очень многие османы понесли личные материальные потери – для строительства «Решадие» все чиновники и другие служащие, состоявшие на государственном жаловании, были обложены специальным налогом.
   Однако едва миновала угроза усиления оттоманского флота новейшими дредноутами, как возникла опасность появления в Черном море нового противника – императорского и королевского флота Австро-Венгрии[95].

Глава 3
Несостоявшаяся «черноморская экспедиция» австро-венгерского флота в августе 1914 г

   Военно-морские силы империи Габсбургов в качестве потенциального противника на Черном море фигурировали в русских планах войны на «южном театре» начиная с 1908 г. Напомним, что именно тогда российский Морской генеральный штаб приступил к разработке «плана операций» Черноморского флота против морских сил коалиции враждебных государств. Результатом работы Генмора стал План войны на Черном море России с западной коалицией на 1909–13 гг., предусматривавший возможность образования направленного против России военного союза в составе Германии, Австро-Венгрии, Румынии и Турции. Уж е в 1909 г. на итоговых осенних маневрах морских сил Черного моря, где отрабатывались действия по недопущению выхода из Босфора неприятельской эскадры, в числе сил «противника» учитывалась дивизия австрийских броненосцев типа «эрцгерцог»[96].

   Австро-венгерский линейный корабль «Эрцгерцог Фридрих»

   Монархи Центральных держав – германский кайзер Вильгельм II, болгарский царь Фердинанд, император Австрии и король Венгрии Франц-Иосиф и турецкий султан Мехмед V

   Опасения Морского генерального штаба не были беспочвенными: еще в 1887 г. на переговорах о заключении австро-турецкого антироссийского военного союза обсуждался вопрос о пропуске австрийского флота в Черное море, тогда же группа австрийских морских офицеров прибыла в Турцию для изучения нового театра военных действий[97]. Да и в последние предвоенные годы официальная Вена рассматривала Турцию как своего возможного союзника в войне с Россией и всеми мерами стремилась склонить на свою сторону другие причерноморские государства[98].
   Кстати, именно необходимость нейтрализовать угрозу со стороны австро-венгерского флота стала одной из важных предпосылок появления планов сосредоточения корабельной группировки русского флота в Средиземном море. Этой мерой предполагалось в случае войны с Турцией воздействовать на противника с нового стратегического направления, создать благоприятные условия для действий Черноморского флота в направлении Босфора и, что важно в контексте данной темы, воспрепятствовать появлению в Черном море флотов враждебных государств – Австро-Венгрии и Италии. Эта мысль, заключавшаяся, по существу, в возврате к практике последней четверти XIX столетия, имела в последние предвоенные годы широкое хождение в российских военно-морских и дипломатических кругах.
   По-видимому, впервые в сколь-нибудь систематизированном и аргументированном виде «средиземноморский проект» был изложен в записке вице-директора канцелярии Министерства иностранных дел Н. А. Базили, датированной июлем 1913 г. Автор документа констатировал, что «утрата нами господства на Черном море требует безотлагательных мер для восстановления столь необходимого нам во всех отношениях решительного преобладания наших морских сил». Для достижения этой цели Николай Александрович предлагал провести в жизнь целый ряд весьма радикальных мер, среди которых отметим скорейшую, не позднее весны 1914 г., закладку на черноморских верфях новой серии дредноутов (три – четыре единицы) и «образование, по примеру прошлого, русской эскадры в Средиземном море». Характерно, что необходимость столь решительного пересмотра дислокации сил военного флота предопределялось, по мнению автора записки, всей логикой российской международной политики того времени: «Если вспомнить, что упразднение нашей средиземноморской эскадры вызвано было перенесением на Дальний Восток центра тяжести нашей политики, то возвращение ныне к историческим нашим задачам на Ближнем Востоке должно иметь своим последствием появление вновь нашего флота в Средиземном море»[99]. Ядро нового соединения, по мнению Н. А. Базили, должны были образовать четыре линейных корабля, строившиеся для Балтийского моря, а также достраивающийся в Англии по заказу Бразилии линкор «Рио-де-Жанейро»[100] и еще один «предполагаемый к продаже южно-американский дредноут»[101].
   Еще дальше пошли специалисты руководимой капитаном II ранга А. В. Немитцем 2-й оперативной части Морского генерального штаба, которой в том же месяце был подготовлен доклад «О политических и стратегических задачах России в вопросе проливов и Черного моря». В документе обосновывалась целесообразность сосредоточения в Эгейском море в 1915–1918 гг. «всего русского флота, то есть Черноморского и Балтийского». Отметим, что в перечень мероприятий «стратегической подготовки захвата проливов» операторы Генмора включили пункт о «подготовке, на случай войны, наступательной операции сосредоточенного в Средиземном море русского флота против австрийского и других, которые окажутся на его стороне (выделено мной. – Д. К.[102].
   Что же касается обороны Финского залива и вообще балтийского побережья, то таковую, по мнению специалистов Генмора, следовало возложить на «армию и Ревель-Поркалаудскую крепость со всем резервным флотом». Непременным условием успешного решения столь масштабной задачи составители доклада полагали «оборудование в Эгейском море театра и базы своему флоту в пределах, допустимых международными соглашениями вообще и союзом с Грецией в частности. Здесь придется соорудить для нашего флота плавучую базу, которая и будет стоять в греческих портах»[103].
   В декабре 1913 г. вопрос о переводе на юг бригады балтийских дредноутов сразу по вступлении их в строй обсуждался в высших сферах Морского министерства. Более того, И. К. Григорович ставил перед внешнеполитическим ведомством вопрос о дипломатическом обеспечении прохода этих кораблей через Дарданеллы и Босфор[104]. Иван Константинович ссылался на то, что «представители Министерства иностранных дел в сношениях с Морским генеральным штабом высказывались, что при исключительных обстоятельствах и в случае крайней необходимости вопрос о частичном нарушении конвенции о проливах – пропуске нашей бригады дредноутов в Черное море – мог бы быть поставлен на международно-политическое обсуждение не без надежды на успешное его для России решение»[105].
   Лагерь противников чрезмерного увлечения средиземноморскими делами возглавил, естественно, командующий морскими силами Балтийского моря адмирал Н. О. фон Эссен. 2 (15) февраля 1914 г. Николай Оттович представил морскому министру рапорт, в котором обрисовал удручающее состояние вверенного ему флота и настаивал на безотлагательной покупке аргентинских и чилийских линкоров, но не для перевода их в Средиземное море, а для формирования полноценной «боевой эскадры» на главном – Балтийском – морском театре. 1 (14) апреля Н. О. фон Эссен вновь обратился к министру, резюмировав свои рассуждения выводом, согласно которому только «осуществление заграничных заказов одновременно с постройкой на отечественных стапелях новых судов» может стать единственным выходом из «настоящего положения нашей морской силы в Балтийском театре»[106].

   Н. О. фон Эссен – командующий морскими силами, затем флотом Балтийского моря

   Кстати, за отправку предположенных к покупке «южно-американских» кораблей на Балтику еще в 1912 г. выступало и командование морских сил Черного моря. Черноморцы, однако, полагали полезным в этом случае передислоцировать в Черное море балтийскую бригаду линкоров-додредноутов («Андрей Первозванный», «Император Павел I», «Слава» и «Цесаревич»). Флаг-капитан оперативной части штаба командующего морскими силами Черного моря старший лейтенант И. А. Кононов предлагал сосредоточить эти корабли в Босфоре под предлогом участия в международной эскадре в связи с Балканской войной и при необходимости явочным порядком ввести в Черное море[107].
   Категорически против «средиземноморского проекта» высказался и морской агент в Турции. «Создавать Средиземноморскую эскадру ценою оголения Балтийского моря я полагаю совершенно недопустимым и ВЕЛИЧАЙШЕЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ОПАСНОСТЬЮ (выделено в документе. – Д. К.)», – писал А. Н. Щеглов в декабре 1913 г. Будучи автором замысла предвоенного «плана операций» морских сил Балтийского моря, Александр Николаевич смотрел на дело не столько с политической, сколько с оперативной точки зрения и поэтому предостерегал от перевода лучших линейных сил из Балтики: «Этим будет исключен самый главный элемент обороны, и, следовательно, вся система будет основана на минном заграждении и укреплениях, то есть недостаточных и ненадежных данных, и столица вместе с Балтийскими водами будет опять в опасном и беззащитном положении»[108].
   Провал попыток покупки аргентинских и чилийских дредноутов и «преждевременное»[109] начало мировой войны, заставшее линейные корабли типа «Севастополь» и линейные крейсера типа «Измаил» в процессе постройки, так и не позволили вывести вопрос о формировании средиземноморской эскадры из области теоретических рассуждений. Однако возникшая в этой связи полемика в полной мере отражает многообразие взглядов на цели, задачи и формы применения сил флота в будущей войне, имевших хождение в российском военно-морском истеблишменте. По нашему мнению, такое положение стало следствием отсутствия внятных указаний со стороны высшего государственного руководства с постановкой военно-морскому флоту конкретных и выполнимых стратегических задач. Здесь же, как нам кажется, следует искать и причину возникших в 1912 г. сбоев в оперативном планировании действий Черноморского флота.
   Отметим, однако, что опасения российского военно-политического руководства по поводу вторжения австрийских морских сил в Черное море имели под собой некоторые основания. В ноябре 1913 г. внешнеполитическое ведомство получило «из агентурного источника» информацию о том, что «германское правительство берет на себя обязательство подготовить, на случай осложнений с Россией, беспрепятственный пропуск турецким правительством австрийской или соединенной австро-итальянской эскадры через Проливы». При этом «ближайшей задачей австрийского флота должно быть отвлечение… русской черноморской эскадры от участия в борьбе за Проливы»[110].
   События первых дней Великой войны, казалось, подтверждали уместность этих предположений. 22 июля (4 августа) 1914 г. в Тешене начальник австрийского полевого генштаба фельдмаршал граф Ф. Конрад фон Гетцендорф принял флотского представителя в ставке контр-адмирала Респа. Последний, исходя из объявленного Италией нейтралитета и практически предрешенного выступления Англии, констатировал крах предвоенных планов применения «союзных» австро-итальянских военно-морских сил. Напомним, что морское соглашение между державами Тройственного союза, вступившее в силу в ноябре 1913 г., предусматривало сосредоточение с началом войны союзных флотов в центральной части Средиземного моря (Неаполь, Мессина, Аугуста), с тем чтобы отсюда контролировать все морские коммуникации на театре[111].