Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Бабушку Леонардо Ди Каприо звали Елена Смирнова.

Еще   [X]

 0 

Битва за Атлантику. Эскорты кораблей британских ВМС. 1939-1945 (Райнер Денис)

Эта книга – воспоминания коммандера британских ВМС Д. А. Райнера, который в течение пяти лет командовал различными кораблями эскорта, пройдя путь от командира крошечного траулера до командира группы современных эскортных кораблей. Он рассказывает о людях, служивших в Британском флоте на небольших кораблях, и о морских сражениях Второй мировой войны в Атлантике.

Год издания: 2004

Цена: 99.9 руб.

Об авторе: Денис Райнер (Denys Arthur Rayner, 9.02.1908 - 4.01.1967) - коммандер британских ВМС. В течение пяти лет командовал различными кораблями эскорта, пройдя путь от командира крошечного траулера до командира группы современных эскортных кораблей. еще…



С книгой «Битва за Атлантику. Эскорты кораблей британских ВМС. 1939-1945» также читают:

Предпросмотр книги «Битва за Атлантику. Эскорты кораблей британских ВМС. 1939-1945»

Битва за Атлантику. Эскорты кораблей британских ВМС. 1939-1945

   Эта книга – воспоминания коммандера британских ВМС Д. А. Райнера, который в течение пяти лет командовал различными кораблями эскорта, пройдя путь от командира крошечного траулера до командира группы современных эскортных кораблей. Он рассказывает о людях, служивших в Британском флоте на небольших кораблях, и о морских сражениях Второй мировой войны в Атлантике.


Денис Райнер Битва за Атлантику. Эскорты кораблей британских ВМС

ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРА

   После войны я часто встречался с коммандером Райнером и всякий раз с удовольствием слушал его замечательные рассказы. Но до недавнего времени ни одному из нас не приходило в голову, что на их основе можно написать книгу. Много переживший человек зачастую очень неохотно идет на это. Да и в любом случае должно пройти время, которое, как известно, позволяет смотреть в прошлое более беспристрастно. Шрамы, конечно, все равно остаются, но раны уже затягиваются, и воспоминания о былом уже не доставляют сильной боли. Признаюсь честно, это я предложил коммандеру Райнеру описать войну на море такой, как ее видел он. Обдумав мое предложение, Райнер согласился.
   Я вовсе не считаю, что эта история уникальна и неповторима. Были командиры эскортных групп, которые провели намного больше конвоев, чем Райнер, и потопили несравненно больше немецких подводных лодок. Однако я уверен, что в одном его история если и не уникальна, то, во всяком случае, очень близка к этому. Я не знаю ни одного другого морского офицера, не говоря уже о резервистах, которые находились в море, командуя разными кораблями эскорта непрерывно в течение более пяти лет. Также я не знаю другого человека, прошедшего путь от командира крошечного траулера до командира группы новых современных эскортных кораблей так стремительно. Именно этот редкий опыт и удивительная выносливость дали коммандеру Райнеру право говорить о войне на море от своего имени, и это право вряд ли может быть подвергнуто сомнению.
   В течение длительного времени Райнер входил в грозную 12-ю эскортную группу коммандера Говарда-Джонстона, его корабли прошли все испытания под контролем коммодора (вице-адмирала в отставке) Г. О. Стефенсона в Тобермори. Райнера уважал, даже испытывал привязанность выдающийся флотоводец и чрезвычайно взыскательный командир адмирал сэр Макс Хортон.
   У меня есть и другая причина радоваться тому, что этот рассказ станет доступным широкому кругу читателей. Мы, англичане, не любим, когда нам напоминают, как близко мы были к страшной катастрофе, причем благодаря собственной недальновидности и преступной халатности. Не радует нас и упоминание о беспечном эгоизме, с которым мы доверяли свою безопасность небольшой горстке людей. Но ведь это были специалисты высокого класса, обладавшие проницательностью, чтобы понять, что нужно делать, и самоотверженностью, чтобы претворить это в жизнь. Не подлежит сомнению, что офицеры, пришедшие перед войной в Королевский военно-морской добровольческий резерв (далее КВДР), а Райнер – один из них, были именно такими людьми. Он и его товарищи – первые обученные резервисты, из которых формировали команды небольших кораблей, образовали ядро, вокруг которого оформился и разросся КВДР. Даже если бы эта книга явилась только напоминанием об этих простых фактах, ее все равно стоило бы написать.
   Я не добавил ничего важного в рассказ коммандера Райнера и ничего оттуда не вычеркнул. Я лишь уточнил время и место отдельных событий, а также внес некоторые редакторские правки. Книга коммандера Райнера исторически достоверна и абсолютно правдива, хотя, конечно, он описывает события такими, как видит участвующий в них человек, взгляд которого не может охватить всей их грандиозности и масштабности. И еще я должен подчеркнуть, что, когда отношение к происходящему неоднозначно, приведенная в повествовании точка зрения всегда принадлежит коммандеру Райнеру и вовсе не обязательно совпадает с моей. Я не считаю, что обязанностью редактора является изменение или приукрашивание честно изложенного мнения по таким вопросам, как противолодочная тактика и оружие, предвоенная политика или конструкция отдельных типов кораблей. И хотя я далеко не всегда согласен со спорными взглядами Райнера, но все равно твердо убежден, что, проведя столько лет в море, он завоевал право их иметь, и они достойны уважения, даже если кто-то с ними не согласен.
   В книге интересно представлены характеры людей, служивших на небольших кораблях. Их выносливость, упорство в достижении поставленной задачи, неиссякаемый оптимизм и острое чувство юмора, великодушие, человечность. Конечно, не обходилось без недовольного ропота. Да и какой британский моряк не любит поворчать? Правда, жаловались они редко и никогда не унывали. Очевидно, именно эти человеческие качества, которые так живо описывает коммандер Райнер, помогли англичанам выиграть сражение за Атлантику.
   Я был очень польщен, когда мне оказали честь, предложив отредактировать эту книгу – отличное дополнение к истории Королевского военно-морского флота в 1939–1945 годах.
   Капитан С. У. Роскилл, кавалер креста «За выдающиеся заслуги», автор официального труда «Война на море» 1939–1945 гг., Королевский флот

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

   На мой взгляд, существовало три альтернативных подхода: роман, документальная повесть о войне на море и автобиография. Роман – это произведение художественной литературы, в котором всегда присутствует доля вымысла. Читатель никогда не знает, как велика эта доля, где заканчивается правда и начинается вымысел, поэтому не воспринимает роман как исторически достоверное произведение. Пытаться написать серьезное историческое исследование на тему Западных Подходов – значит вторгнуться на заповедную территорию официальных историков адмиралтейства. Но даже если бы я на это решился, то не смог бы упомянуть о многих личностях, которых считал достойными этого, потому что никак не мог представить их персонажами исторической монографии. Поэтому я хотя и весьма неохотно, но все же склонился к третьему варианту. Я говорю «неохотно», поскольку предпочел бы писать о ком угодно, только не о себе. Но если я наделю своими чертами характера и опытом кого-то другого, сразу же создастся впечатление, что я пишу роман.
   Итак, перед вами история войны на море в том виде, в каком она затронула лично меня. Я не включил в свою книгу ни одного эпизода, в котором не участвовал бы лично. Если бы я хотел написать обо всем том, что, насколько мне известно, случалось с другими людьми, понадобилось бы не менее двух десятков книг. А если бы я включил в повествование хотя бы один эпизод, в котором не участвовал сам, это было бы несправедливо по отношению как к себе, так и ко всем тем, кому повезло меньше, чем мне, и они остались в море навечно.
   Имена и звания людей я оставил такими, какими они были во время описываемых событий. Иными словами, я почти всегда воздерживался от прерывания рассказа, вставляя, к примеру, после имени коммандера Блэнка слова «сейчас адмирал сэр Джон Блэнк, кавалер…». Вполне понятно, что с возрастом офицеры Королевского флота приобретали новые звания и награды.
   Во многих официальных изданиях после названия корабля, встречающегося в тексте впервые, в скобках помещают фамилию его капитана. Я так поступал только если такой человек фигурировал в моем рассказе. Моя книга о кораблях и о людях, которых я знал лично. Я не пишу о море, ибо море не бывает ни жестоким, ни добрым. Оно совершенно бесчувственно и безразлично ко всем и ко всему. Гигантская водная поверхность приходит в движение только под влиянием ветра, но и тогда она только кажется взволнованной. Самый большой корабль, когда-либо построенный человеком, – жалкая щепка на его безбрежных просторах. Конечно, морская стихия может быть и разноликой. В Северной Атлантике она показывает одно лицо, в Индийском океане являет людям другое, но только ее суть от этого не меняется. Ее достоинства и пороки видны только в связи с душевным состоянием человека, который, находясь на корабле, противопоставляет себя ее бездушной мощи. Считать иначе – значит приуменьшить величие этой вечной борьбы.
   Книга посвящена всем тем, кто сложил свои головы или лишился здоровья в Западных Подходах, и в первую очередь офицерам и матросам, погибшим 20 февраля 1944 года на эсминце «Уорвик».
Бургхклер, июнь 1955 года
Д. А. Райнер

К ЧИТАТЕЛЮ

   В процессе написания этой книги я заметил, что некоторые сокращения и термины, вполне понятные специалисту, могут стать загадкой для сухопутного читателя. Если объяснять их по ходу дела, придется прерывать повествование, что не очень удобно. Поэтому, поскольку специальных терминов и аббревиатур в моей книге немного, я решил дать соответствующие пояснения сразу и поместить «глоссарий» вначале, чтобы читатель получил возможность познакомиться с непонятными словами раньше, чем приступит к ознакомлению с рассказом.

   Командующий флотом. Осуществляет командование в морском районе или на флоте.
   Ответственный флаг-офицер (адмирал, коммодор, командующий в звании адмирала). Осуществляет командование в конкретном порту.
   Ответственный военно-морской офицер. Осуществляет управленческие функции в порту.
   Капитан (Э). Осуществляет управленческие функции в рамках одной или нескольких флотилий эсминцев. В военное время в составе флота Западных Подходов он также осуществлял административные функции по отношению к корветам, траулерам и фрегатам. В Лондондерри после назначения на эту должность коммодора Г. У. Дж. Симпсона его стали называть коммодором (Э).
   Первый лейтенант (номер один, Джимми, Джимми номер один). Все эти термины обозначают старшего помощника капитана на любом военном корабле, включая эсминец. Этот офицер отвечает перед капитаном за нормальный ход повседневной жизни корабля.
   Рулевой. Главный старшина, выполняющий функции рулевого во время сражений, а также при входе и выходе из порта. Одновременно он является корабельным «полицейским», а на маленьких судах также отвечает за обеспечение команды продовольствием. Выполняет конфиденциальные поручения капитана и старшего помощника.
   Старшина сигнальщиков. Еще одно доверенное лицо капитана, особенно в военное время, когда передаются и принимаются сигналы, содержание которых не подлежит разглашению.
   Старшина-рулевой. Чин, выполняющий в море функции рулевого, а в порту – вахтенного у трапа. По одному человеку на каждую вахту.
   Помощник боцмана. Посыльный на мостике в море и помощник вахтенного у трапа в порту.
   Орудие с высоким углом возвышения (зенитное). Его дуло поднимается для ведения огня по самолетам.
   Орудие с низким углом возвышения. Используется против кораблей и для обстрела береговых объектов.


Глава 1
ПОДГОТОВКА

   Как трудно бывает определить, с чего началось то или иное событие, особенно если оно повлияло на всю твою последующую жизнь. Погружаясь в глубины памяти, можно попытаться проследить истоки, но чем дальше вы будете двигаться, тем тоньше станет нить воспоминаний, пока не оборвется совсем. Когда я пытаюсь заняться этим сам, воспоминания теряются в самом раннем возрасте, когда я, восьмилетний малец, всерьез решил топить вражеские подводные лодки. Это было во время Первой мировой войны. Я старательно рисовал машину, которая должна была уничтожить врага, за что нередко бывал бит родителями, поскольку для своего художественного творчества использовал учебник геометрии. Нельзя сказать, что я очень уже не любил геометрию, просто в этом учебнике были страницы большого формата, не перегруженные текстом – там еще оставалось так много свободного места! Грех не использовать. Адская машина, из-за которой я столько страдал в детстве, представляла собой всего лишь бутылку с бензином, которую таинственный незнакомец, закутанный в плащ и сжимающий в руке кинжал, опускал в карман командира вражеской подводной лодки. Когда не ведающий об опасности враг подносил к карману зажженную трубку, лодка взрывалась. Тщательно изобразив все детали процесса, я, конечно, испортил книгу, теперь я это отлично понимаю. Но тогда меня постигло горькое разочарование. Я искренне верил, что являюсь автором открытия, за которое надо награждать, а не наказывать.
   Помню, моя тетя вышла замуж за самого настоящего старшего помощника, служившего на самом настоящем эсминце. Знакомство с новым родственником послужило причиной появления на страницах моих школьных учебников бесконечной череды эсминцев. Став немного старше, я увлекся моделированием. Первые модели были настолько маленькими, что флотилия из восьми кораблей легко умещалась в спичечном коробке. Правда, они имели существенный недостаток – не плавали. Более поздние и крупные модели уже могли плавать и даже были снабжены моторчиками.
   Переход в среднюю школу не уменьшил моей тяги к кораблям. А потом меня постиг тяжелый удар – я был признан негодным к службе на флоте из-за плоскостопия. Однако суровая фортуна все-таки оставила мне лазейку. Как-то я пришел на выставку Уэмбли посмотреть экспозицию, посвященную сражению в Зеебрюгге. После того как посетители ее осмотрели, на сцену поднялся морской офицер и прочитал интереснейшую лекцию о деятельности Королевского военно-морского добровольческого резерва – КВДР. Внимательно прослушав ее, я сразу же решил: окончив школу, поступаю туда, какими бы ни были мои ноги – плоскими, кривыми или вообще круглыми. Вернувшись в школу, я отказался сдавать экзамен на сертификат. А в офицерском учебном корпусе твердо заявил командиру, что по окончании школы собираюсь поступить в КВДР. Чего бы мне это ни стоило, я буду служить на флоте.
   Через месяц после окончания школы я уже стоял у дверей капитанской каюты корабля «Иглет» – учебного судна «дивизиона Мерси» КВДР. Штат офицеров был укомплектован полностью – ни одной вакансии. Я вернулся в следующем месяце, после чего повторял свои визиты регулярно на первой неделе каждого месяца с марта по июнь 1925 года. К концу этого периода капитан Мейплз уже успел неплохо меня узнать.
   В те дни поступить в военно-морской добровольческий резерв было очень сложно. Желающих было намного больше, чем вакансий. Новые офицеры в «дивизионе Мерси» обычно появлялись следующим образом: когда открывалась очередная вакансия, капитан просил младших офицеров назвать двух-трех своих друзей, из числа которых он выбирал самого достойного. К сожалению, моя семья только недавно переехала в этот район и у меня не было друзей среди младших офицеров. И тем не менее, мое упорство в конце концов было вознаграждено. В июле, когда я явился в очередной раз, мне сказали, что вакансия есть и если я пройду медицинскую комиссию, то могу считать себя корабельным гардемарином, принятым на испытательный срок.
   Так началась моя 24-летняя служба в КВДР. В 1939 году благодаря выслуге лет и успешно сданным экзаменам я получил звание лейтенант-коммандер. Все предвоенные годы я был вынужден посещать подготовительные курсы один-два вечера в неделю. Мне пришлось жертвовать службе на флоте сначала месяц, а потом две недели ежегодного отпуска. Но в то время это не казалось слишком большой платой. По правде говоря, пока мы оставались неженатыми, все это вовсе не было обременительным. После женитьбы такая жизнь для многих оказалась непосильной ношей. Те из нас, кто не изменил образ жизни, даже обзаведясь семьей, заручились согласием жен. Именно молодым женщинам, безропотно сносившим участь соломенных вдов одну-две ночи каждую неделю и никогда не проводившим с любимыми мужьями весь отпуск, КВДР обязан своей высокой боеспособностью в начале войны.
   У каждого поколения есть корабли, которые благодаря удачному названию, некой особой красоте и элегантности или же примечательным делам становятся популярнее других. В дальнейшем слава «прилипала» к таким кораблям без особого труда. Они становились любимцами флота. Из офиса второго морского лорда, ведающего назначениями, на эти корабли направляли лучших офицеров, а в учебных лагерях Портсмута, Плимута и Чатема для них специально подбирали рядовых и старшин. Они становились стартовыми площадками для карьерного взлета и офицеров, и рядовых. Молодой офицер, получивший назначение на один из таких кораблей, вполне мог считать, что вокруг его головы уже начал формироваться некий венец, пока еще незаметный, но имеющий все шансы со временем превратиться в «медную шапку» и принести ее обладателю чин коммандера.
   Я могу вспомнить пять таких кораблей: «Куин Элизабет», «Уорспайт», «Тайгер», «Арк Ройял», а также самый мощный из всех, самый совершенный корабль, когда-либо построенный человеком, – несравненный «Худ».
   Мне посчастливилось служить на двух кораблях из счастливой пятерки. В 1926 году в течение месяца я был гардемарином на «Тайгере», а в 1932 году мне довелось три месяца пробыть на «Худе». Здесь я познакомился с лучшим, что есть в Королевском военно-морском флоте. Я имею в виду высокий профессионализм моряков, веселый, даже, пожалуй, бесшабашный их нрав, облаченный в доспехи строгой приверженности старым традициям, их доброжелательность и сознательную дисциплину. Как-то раз уже в 1945 году мне в руки попал список кораблей и командного состава военно-морских сил. Почти все уцелевшие гардемарины из кают-компании младших офицеров «Тайгера» и все без исключения лейтенанты 1932 года с «Худа» к тому времени стали коммандерами. Даже со скидкой на военное время это был впечатляющий результат.
   Среди офицеров резерва бытовало мнение, что специализироваться стоит прежде всего в артиллерийском деле. Так сложилось не только в силу того, что артиллерийские орудия были самым очевидным и действенным оружием флота, но еще и потому, что на учебном судне получить качественную подготовку в этой области проще, чем в любой другой. У нас на «Иглете» была прекрасная артиллерийская батарея, где были представлены все управляемые вручную орудия от больших шестидюймовок до скорострельных четырехдюймовок. Наводка велась из башни, связанной с хитроумным прибором, предназначенным специально для обучения офицеров принципам управления огнем. В артиллерийском деле и офицеры, и матросы могли достичь высокой степени профессионализма, даже несмотря на неизбежные ограничения, всегда присутствующие на учебном судне.
   Для получения чина лейтенанта необходимо было не только сдать экзамен, но и пройти квалификационную подготовку в одной из областей – артиллерийском деле, навигации, сигналах или обращении с торпедами. Беру на себя смелость утверждать, что в начале войны 97 процентов офицеров из списка действующих офицеров резерва были артиллеристами. Я был одним из оставшихся 3 процентов.
   В начале 1932 года я обратился к капитану «дивизиона Мерси» (тогда эту должность занимал капитан Э. Элгуд, поскольку капитан Мейплз незадолго до этого оставил действительную службу) с просьбой разрешить мне изучать навигацию. Он ответил сначала вполне доброжелательно, затем, видя мое упрямство, раздраженно, указывая при этом, что для меня было бы лучше посвятить себя артиллерии. Он утверждал, что на флоте никто и никогда не доверит корабль офицеру резерва и мне предстоит навсегда остаться мальчиком на побегушках, то бишь помощником штурмана. Если это меня устраивает, то я круглый дурак и он не желает тратить на меня время. В заключение он в сердцах заявил, что если я желаю всю будущую войну горбиться над картами, то я на правильном пути.
   В принципе это было то же самое, что спрашивать у капитана разрешение отпустить бороду. Получение разрешения является формальностью, введенной для того, чтобы лишить всех лентяев, не желающих каждый день бриться, отговорки, что их трехдневная щетина является началом будущей бороды. Капитан мог только принять факт к сведению, но не воспрепятствовать его воплощению в жизнь. И я стал готовиться к экзамену по навигации.
   Никогда ни до, ни после этого мне не приходилось работать так напряженно. К всеобщему удивлению (равно как и к моему собственному), мои результаты в двух экзаменационных работах оказались очень высокими – 94 и 98 процентов. Адмирал, командующий резервом, написал капитану Элгуду благодарственное письмо, и последний был вынужден замолчать. Ему пришлось смириться с фактом, что в его дивизионе появился эмбрион штурмана.
   Позже, с приближением войны, адмиралтейство стало предлагать и другие интересные курсы. На «Иглете» установили новое спаренное 4-дюймовое зенитное орудие, и началось обучение, целью которого была подготовка офицеров-артиллеристов резерва. В случае войны они вместе со своими расчетами должны были отправиться на один и тот же корабль.
   Из сотен резервистов было только несколько специалистов в области навигации, но и они не были забыты. В 1936 году для противолодочной школы в Портленде потребовались офицеры для подготовки на должность командиров противолодочных подразделений траулеров. Такие подразделения было намечено в случае войны создать из обширного флота исландских и беломорских траулеров. Для каждой группы из пяти траулеров следовало подготовить одного командира группы и двух командиров подразделений. Командирами групп должны были стать кадровые офицеры флота в отставке, а командиров подразделений можно было набирать из числа резервистов.
   Я решил, что такую прекрасную возможность никак нельзя упустить, и снова отправился к Элгуду. Он, как и раньше, сообщил, что я, по всей вероятности, спятил, что война вот-вот начнется и даже сейчас, хотя уже поздно, я еще могу, если постараюсь, успеть получить квалификацию артиллериста и наверняка стать артиллерийским офицером на эсминце, а быть может, даже и на крейсере. На эту гневную тираду я ответил, что хочу получить под командование противолодочный корабль, причем ходили слухи, что именно из числа будущих командиров групп и подразделений в военное время будут формироваться кадры для новых кораблей, построенных в соответствии с военной судостроительной программой.
   – Вы никогда не станете командиром корабля, Райнер, – вздохнул Элгуд, – сколько бы ни продлилась война. На нашем флоте никогда не доверят военный корабль выходцу из добровольческого резерва.
   Элгуд старался, как мог, но я остался тверд в своем решении. В 1937 году я приступил к занятиям и успешно завершил первую часть курса. Осенью 1938 года я намеревался его продолжить, но подоспел мюнхенский кризис.
   Я получил телеграмму с приказом немедленно явиться к ответственному военно-морскому офицеру в Киркуолле. Все остальные офицеры Мерси тоже уходили на действующий или резервный флот. Единственная разница между их телеграммами и моей заключалась в том, что мне предписывалось явиться немедленно, а всем остальным – срочно. Между этими терминами существует нешуточная разница. Срочно у моряков означает не теряя времени. Понятие «немедленно» намного строже. Оно означает, что вы должны явиться туда, куда вас вызывают, что бы ни случилось. Если, к примеру, вы находитесь на корабле и получаете приказ прибыть немедленно, это означает, что, если нет другого выхода, для исполнения приказа вы можете выйти за пределы, диктуемые благоразумием. Предполагается, что отдавший подобный приказ берет на себя ответственность за возможные последствия. Я объясняю это так подробно именно потому, что в моем случае последствия оказались довольно-таки неожиданными.
   По пути на север я встретился со своим коллегой – офицером КВДР лейтенантом Дж. Блэком, тоже специалистом по навигации. Он направлялся в тот же пункт назначения, что и я, и имел точно такую же телеграмму. Мы вместе проехали из Глазго в Перт. Оттуда мы намеревались попасть в Инвернесс, затем поездом до Терсо, где, судя по имеющейся информации, нас ожидал минный тральщик для переправки в Скапа.
   По прибытии в Инвернесс мы узнали, что Чемберлен вылетел в Мюнхен, а последний поезд на Терсо уже ушел и следующий будет только завтра. Вокзал в Инвернессе был переполнен офицерами и матросами, шансов раздобыть какой-нибудь еды было немного, а шансов найти ночлег не было вообще.
   Тут Блэк продемонстрировал свое хорошее знакомство с организацией железнодорожного движения. Он разыскал некую странную личность, отзывавшуюся на обращение «господин инспектор», мы показали сему индивиду наши телеграммы и объяснили, что, если существует хотя бы одна возможность отправиться на север, мы должны ею воспользоваться. Он заверил нас, что, если нам действительно необходимо на север, это вполне можно устроить. Для этого всего лишь нужно на местном поезде добраться до станции Хелмсдейл, откуда на север вот-вот отправится товарный состав. Прицепить к нему пассажирский вагон – задача вполне выполнимая. Правда, он не будет отапливаться. Посовещавшись, мы решили, что это все же лучше, чем провести ночь на вокзале, да и более соответствовало приказу. Прихватив с собой уоррент-офицера, с которым мы познакомились по дороге, мы погрузились в пригородный поезд. В положенное время он прибыл на крошечную станцию Хелмсдейл, где выяснилось, что товарняк на север уже ушел. Мы оказались в куда худшем положении, чем были раньше. Но делать нечего, и я пошел переговорить с машинистом. Он позвонил своему начальству и получил приказ везти нас дальше. Так мы и поехали – три офицера в поезде из трех вагонов. Блэк и я уже начали ощущать смутное беспокойство, но уоррент-офицера все устраивало – он казался вполне довольным жизнью. Делать все равно было нечего – мы обозревали окрестности, махали из окон детям, собравшимся поглазеть на неведомо откуда взявшийся поезд, в общем, убивали время, как могли. Стемнело. И наш медленно катившийся вперед поезд наконец остановился. Я снова отправился к машинисту. Уж не знаю, как называется место, куда он нас привез, но это было точно не Терсо. Над раскинувшимися со всех сторон от железной дороги болотами гулял холодный, пронизывающий ветер. Всюду, насколько хватало глаз, виднелись буйные заросли вереска, среди которых одиноко скучало небольшое кирпичное строение – очевидно, местная железнодорожная станция.
   – Простите, сэр, – как заведенный повторял машинист, – но дальше я везти вас не могу. Я имею право вести поезд только до Уика.
   Споры и уговоры оказались бесполезными. В этом месте железнодорожная линия раздваивалась. Законопослушный машинист доставил нас в Уик. Ехать дальше он действительно не имел права.
   Мы выгрузились из поезда и остановились, дрожа на ветру. В это время из мрака, сгустившегося вокруг здания станции, возникла человеческая фигура.
   – Кто-то звонит по телефону, – сообщила она, – и хочет поговорить со старшим офицером спецпоезда.
   Я взглянул поочередно на своих спутников, не проявивших при этих словах видимого энтузиазма, и тяжело вздохнул:
   – Это я. – Посоветовав своим товарищам по несчастью, пока я буду разговаривать, присматривать место для ночлега на вересковой пустоши, я отправился к телефону: – Алло…
   – Говорит ответственный за регулирование движения из Терсо. Вы старший офицер спецпоезда?
   – Да, сэр.
   – С вами 200 человек, не так ли?
   – Никак нет, сэр.
   – А сколько?
   – Один лейтенант из КВДР и еще один уоррент-офицер. – Это явно было не слишком солидно для целого спецпоезда.
   – Боже мой, и это все?
   – Да, сэр.
   – Назовите ваше имя.
   – Райнер, сэр.
   – Что? Райнер из Мерси?
   – Да, сэр. – Должен признаться, у меня отлегло от сердца. Обладатель строгого голоса знал меня! Да и голос сразу показался мне более дружелюбным.
   – Какого черта вы делаете на спецпоезде с одним уоррент-офицером и одним лейтенантом?
   – Это долгая история, сэр. Но кто вы, сэр?
   – Крик с «Гусара».
   Конечно, я его знал. За несколько месяцев до описываемых событий в Ливерпуль заходила 1-я флотилия минных тральщиков. Лейтенант-коммандер Т. Г. П. Крик командовал кораблем «Гусар».
   – Но что вы делаете в Терсо, сэр?
   – Перевожу народ в Скапа. Может быть, вам лучше провести ночь на борту? У меня еще осталась пара свободных коек.
   – С радостью, но как мы отсюда выберемся?
   – Тут в моем распоряжении имеется теплушка, я, собственно говоря, уже отправил ее за вами, даже раньше, чем дозвонился. Только сразу же сюда, договорились? – В его голосе прозвучало беспокойство.
   Вскоре наше личное железнодорожное транспортное средство прибыло, и мы отправились в Терсо.
   – Что ж, – философски заметил я, удобно расположившись в теплом вагоне. – В военное время мы бы наверняка угодили под трибунал, ну и что же? По крайней мере мы едем с комфортом.
   Ночь мы провели в тепле, а утром решили лететь из Терсо в Киркуолл гражданским самолетом. Мы здраво рассудили, что Скапа-Флоу нам лучше миновать, и оказались правы – позже до нас дошли слухи, что кто-то из командования наводил справки о не вполне понятных железнодорожных перевозках. Но Крик нас не выдал, а до запроса в Киркуолл дело, слава богу, не дошло. Очень скоро Чемберлен вернулся из Мюнхена, и мы все разъехались по домам. Благодаря этому случаю Крик меня запомнил. Когда в 1941 году ему понадобилась группа корветов для выполнения специального задания, он выбрал мои.
   Как выяснилось, в Киркуолле нам предстояло заниматься предотвращением контрабанды. Будучи штурманами, мы должны были ходить на досмотровых судах. Такая перспектива меня совершенно не радовала, и я дал себе слово при первой возможности завершить противолодочный курс.
   Поскольку я оказался одним из двух офицеров, прибывших первыми, мне поручили заняться размещением людей на частных квартирах у хозяев, выразивших желание принять постояльцев. Правда, сумма в 3 шиллинга и 6 пенсов в день, которую платили за постой, ни у кого не вызывала энтузиазма. И я только зря растрачивал свое красноречие, объясняя, что эта сумма установлена правительством еще в 1870 году и наш казначей не может ничего изменить. Домовладельцы продолжали упорно молчать, даже когда я приводил свой последний, самый весомый аргумент: эта сумма была определена для платы за вооруженного человека и его лошадь. А мы же никому не предлагали принять еще и лошадь!
   Когда я вернулся на «Иглет», капитан Элгуд возобновил свои попытки убедить меня в ошибочности сделанного выбора. Я оказался единственным из офицеров, еще не получившим интересного назначения. Он настаивал, чтобы я, пока не поздно, изменил свое решение. Но я был тверд и отправился в Портленд завершать противолодочную подготовку.
   Наступившая зима для КВДР была трудной. Адмиралтейство дало добро на увеличение численности дивизиона свыше установленной ранее (1100 человек). Вскоре у нас уже насчитывалось 1600 человек.
   В период между мировыми войнами в составе КВДР, вопреки общепринятому мнению, было очень мало яхтсменов. Оба занятия требовали свободного времени, и совмещать их было почти невозможно. Лично мне такое совмещение удавалось, но с большим трудом. Спохватившись, адмиралтейство поспешило охватить своим вниманием и яхтсменов, создав дополнительный резерв. Многие яхтсмены теперь проводили на флоте две недели отпуска и обучались основам навигации и артиллерийского дела на учебных судах, когда последние не были заняты добровольческим резервом. По большей части никакого толку от этого обучения не было. Элгуд поручил мне обучать этих дополнительных резервистов основам навигации, так что я теперь проводил на учебном судне два-три вечера каждую неделю. В последние годы мне уже приходилось учить наших младших офицеров, поэтому новая работа показалась мне несложной. Конечно, если бы не очевидная неизбежность войны, я бы не стал уделять всем этим обязанностям так много времени. Теперь все, что мы делали, стало срочным – раньше ничего подобного не было. Процесс обучения быстро набирал обороты, и, когда началась мобилизация, капитан Элгуд смог дать флоту 40 квалифицированных офицеров и 1600 матросов.

Глава 2
ТАК ЭТО БЫЛО

   За четверо суток до начала войны я получил приказ явиться на базу траулеров «Спарроу Нест» в Лоустофте. Согласно весьма туманному распоряжению адмиралтейства я «поступал в распоряжение» ее руководства в качестве командира подразделения противолодочных траулеров. Я уже упаковал вещи, привел в порядок дела и проследил за постановкой на прикол своей яхты. Я был мобилизован в числе последних, поэтому мне на все с лихвой хватило времени. Тут мне явно повезло больше других.
   Прибыв на «Спарроу Нест», я сразу понял, почему моя мобилизация так задержалась. Базы, как таковой, попросту не существовало. Даже таксист на вокзале в Лоустофте ничего не слышал о военно-морской базе. Он только вспомнил, что перед войной был парк развлечений вроде бы именно с таким названием, где устраивались представления. Он сказал, что ему известно, в каком здании разместились морские офицеры, и я решил узнать, слышали ли там что-нибудь о базе траулеров его величества.
   Выяснилось, что базы действительно еще нет – ее только предстоит создать. Расхаживая по коридорам, я встретил коммандера Гардинера. Мы с ним оказались единственными представителями персонала будущей базы. В 4 часа пополудни ожидали еще капитана, а через сутки должны были начать прибывать люди. Таким образом, в нашем распоряжении оказалось 24 часа, чтобы база заработала. Мы пристроили свои вещи в одной из комнат и пошли вдоль дороги к парку. Войдя в ворота, мы увидели большой концертный зал. Не заметить его было невозможно – оттуда доносились звуки музыки, слышались веселые голоса. Мы обошли дом с той стороны, где, по нашему разумению, должна была находиться сцена, и сразу увидели артистов. Они грелись на солнышке, пили кофе и о чем-то оживленно беседовали. На сцене шла репетиция. Вежливо, но твердо мы объявили, что вечером представления не будет – мы занимаем здание.
   К ленчу прибыло еще два офицера, а также казначей базы и его люди. Вечером из Чатема пришли грузовики – доставили столы, канцелярские принадлежности, бланки, а также небольшую команду рабочих, писарей, буфетчиков и поваров.
   Конечно, нам был дан поздний старт, но нельзя не признать, что все организационные вопросы были продуманы до мелочей. В ящиках, которые мы распаковывали, было абсолютно все, что могло понадобиться, даже корзины для бумаг. Все было предусмотрено и спланировано. Единственное, чего нам не хватало в первые 24 часа, это рабочей силы. Очевидно, где-то кто-то сказал: на подготовку траулеров уйдет еще неделя или две. Командирам групп и подразделений, которых мы направили, все равно нечем будет заняться. Вот они и обеспечат функционирование базы, пока не будут готовы корабли.
   Всю ночь и следующий день дюжина офицеров и примерно такое же количество рядовых работали, засучив рукава, не обращая внимания на звания и заслуги. Так на пустом месте появилась работающая база. Мы страшно устали, но к вечеру второго дня уже были готовы принимать людей. На мою долю выпала участь заниматься комплектованием личного состава. Первый экипаж отправился на судно на второй день. Моим заместителем был лейтенант лорд Чарстон, тоже прибывший из КВДР. В течение недели мы без устали формировали экипажи для траулеров – минных тральщиков. К концу этого срока наша база стала процветающим предприятием. Мы разместили более 600 человек, сформировали команды для 80 траулеров и построили убежища на случай воздушной тревоги для людей, ожидающих назначения. Материалом для них послужили коробки для рыбы, засыпанные песком, реквизированные в рыбном порту Лоустофта. Архитектура этих сооружений была совершенно уникальной. Запах тоже. Вероятно, всем нам повезло, что они так и не были испытаны на прочность. Через некоторое время до нас дошли слухи, что скоро будут готовы и противолодочные траулеры. На оборудование будущего охотника за подводными лодками уходит больше времени, чем на установку приспособлений для траления мин. Траулеры, выбранные для первой цели, были современными 900-тонными судами арктического класса, они базировались в основном в Гуле. Для траления мин приспосабливали 600-тонные траулеры из Флитвуда и Гримсби. Между отдельными судами одного класса тоже существовала разница. Все они, безусловно, обладали индивидуальностью, особыми чертами, хорошо известными только тем, кто уже на них ходил.
   Лорд Чарстон и я были бы святыми, если бы не попытались извлечь выгоду из своего особого положения. Формируя команды для очередных судов, мы старались разжиться самой подробной информацией о людях и кораблях и выбрать местечко получше для себя. В конце концов мы вовсе не собирались всю войну провести за канцелярской работой на берегу. Нас ожидало море. Оно звало… оно манило… Наверняка найдется немало парней, которые по той или иной причине с радостью займут наши нынешние места.
   С особой тщательностью мы подбирали капитана – каждый для своего корабля. Мне посчастливилось сделать удивительно удачный выбор. Шкипер Ланг был превосходным образцом капитана траулера из Девона. И хотя ему нечасто приходилось управлять большими 900-тонными траулерами, такими, как наш будущий «лайнер» «Лох-Тулла», он значительную часть своей жизни провел на траулерах, пройдя все ступеньки лестницы от юнги до капитана. Затем он некоторое время ходил на паровых траулерах, после чего был назначен капитаном порта, причем в удивительно молодом для такой должности возрасте. Помимо всего прочего, капитан порта обязан быть очень тактичным человеком, именно таким и был Ланг.
   Ему было вовсе не трудно заставить людей работать, он отлично понимал возможности каждого члена команды. Кроме того, все имели возможность убедиться, что любую работу на траулере Ланг мог при необходимости выполнить быстрее и лучше, чем человек, за нее отвечающий.
   Он был первоклассным моряком и знал все о поведении корабля в море. Такими знаниями обладают только люди, получившие хорошую практику хождения под парусом. Тренировка на парусниках позволяет по-настоящему почувствовать корабль. В прошлые века он наверняка стал бы знаменитым мореплавателем. Его высокую сухопарую фигуру, увенчанную лохматой шевелюрой – он почти никогда не носил головных уборов, – можно было легко представить в коротких штанах на одном из английских кораблей, преследующих Армаду, или в белых бриджах и голубом камзоле на мостике быстроходного капера. От него я узнал огромное количество всяческих народных примет и был потрясен их безошибочностью. Позже мне приходилось неоднократно ими пользоваться, чтобы, к примеру, решить, отправлять ли корабли эскорта получать топливо в море или подождать улучшения погоды.
   – Ветер с юга усилится еще до полудня, сэр.
   – Откуда вы знаете?
   – Так посмотрите на чаек! Видите, они бросают воду себе за спину, а это верный признак южного ветра.
   Или по-другому.
   – Погода будет ясная или пасмурная? – интересовался я.
   – Пасмурная, сэр, да еще и с дождем. Вы заметили, какой красной была ржавчина на буйке, который мы только что прошли? Можно сказать, кроваво-красная. Так что ясной погоды не ждите.
   Такая беседа вполне могла иметь место в ясный, солнечный полдень без каких бы то ни было признаков надвигающегося «теплого фронта», как любят вещать наши метеорологи. Позже, напряженно, до боли в глазах вглядываясь в туманную дымку, оседающую каплями на ресницах, я всегда вспоминал его слова. Неожиданно опустившаяся вроде бы ниоткуда пасмурная мгла не давала разглядеть неосвещенный мыс – северную границу нашей зоны патрулирования.
   Таких примет было у него великое множество, и все, как одна, точные. Они были важны и полезны для меня, имеющего в своем распоряжении 1000 лошадиных сил в паровом котле, а лет сто – сто пятьдесят назад были и вовсе бесценными.
   Ланг категорически не доверял всем без исключения навигационным приборам, и даже компас являлся для него вещицей удобной, но не слишком необходимой. За 12 месяцев нашей совместной работы я ни разу не видел, чтобы он определял местоположение судна с применением навигационных методов. Похоже, в море им руководил инстинкт, а не знания. Помню, как-то раз я решил подразнить его, продемонстрировав виртуозное владение навигационными методами. Он долго следил за моими действиями, причем с откровенным любопытством, после чего не выдержал.
   – К чему столько сложностей, сэр? Мы же находимся вот здесь, – удивленно сказал он и ткнул толстым пальцем в точку на карте.
   Самая тщательная проверка только подтвердила его правоту. Не иначе в его мозг был чудесным образом вживлен треугольник-построитель со всеми навигационными приборами, вместе взятыми.
   Помню случай, когда после атаки глубинными бомбами в условиях крайне стесненного пространства наш компас начал давать необъяснимые сбои. Я решил, что его необходимо тщательно проверить и провести корректировку. Ланг снова удивился:
   – Зачем же с этим возиться, сэр, если мы и так знаем ошибку? Господь с вами, сэр! На моем прежнем траулере мы, бывало, шли по Каналу на норд-норд-вест и возвращались домой на норд-норд-ост. И все было нормально. Просто надо знать поправку!
   За время совместной службы мы успели хорошо узнать друг друга. Питались мы обычно вместе в моей каюте. Так я заочно познакомился и с его супругой, которую так никогда и не видел. Ланг был очень привязан к жене, и все его высказывания по поводу качества пищи, которая зачастую была приготовлена не так вкусно, как хотелось бы, казалось, были произнесены ее устами. Я понял, что супруга Ланга – очень добрая женщина, превосходная хозяйка и отличный повар. Как нам не хватало ее пирогов!
   Итак, мы с Чарстоном пропустили две или три группы траулеров, прежде чем для нас загорелся зеленый свет.
   – Эта «Лох-Тулла», сэр, прекрасное судно. На ней все самое лучшее. «Регал», «Бронте» и «Истрия», сэр, тоже хороши. Может быть, вам, сэр, они покажутся не слишком современными, но это надежные посудины, на них не страшно выйти в море. «Дейви», сэр? Не знаю, не слышал. Наверное, это что-то новое.
   И вот Чарстон и я назначили себя на корабли. Рядом находилось достаточно офицеров, ничего не имеющих против того, чтобы занять наши места. Мы оформили документы и отправились попрощаться с коммандером Гардинером и капитаном.
   – Но вы не можете так поступить! – хором воскликнули они. – По крайней мере не сейчас!
   Очевидно, никому и в голову не могло прийти, что двое молодых людей, занимающих положение, подобное нашему, могут использовать его столь нетрадиционным образом. Дело было сделано. Мы сдали дела и отбыли на суда. Позже я слышал, что сменивший меня лейтенант-коммандер Бруфорд подыскал себе судно в течение 24 часов. После этого на базу прибыл настоящий кадровик и все пошло своим чередом.
   Прекрасная погода, установившаяся с самого начала войны, все еще держалась, и это было для нас настоящим подарком. Дело в том, что, когда мы прибыли в Биркенхед, оказалось, что на судах пока еще нет никаких условий для жизни. На палубе «Лох-Туллы» работало 92 человека, причем как минимум у половины из них в руках были электрические или пневматические инструменты. В целом верхняя палуба «Лох-Туллы» выглядела так, словно гигантский паук, обладающий своеобразным чувством юмора или изрядно выпивший, пытался ткать на ней огромную паутину. Еще человек сорок – сорок пять, вооружившись кистями и емкостями с краской, сновали по палубе и заново красили те места, где только что поработал сварщик или была поставлена новая заклепка.
   Нас никто не встретил, никто не позаботился о том, чтобы хоть как-то удовлетворить наши нужды, коих было немало. Хотя если объявлено, что корабль в определенный день готов принять экипаж, это значит, что в этот день на нем должны уже существовать условия для жизни. К счастью, на помощь пришла фирма «Кэмел Лэрд». Для нас открыли столовую, где мы питались в течение трех суток, да и после этого помогали всем, чем могли. Следовало позаботиться о сотнях разных вещей. В первую очередь было необходимо составить расписание вахт, боевое расписание, разместить людей. Каждый член команды должен знать свою вахту, должность по боевому расписанию, койку и место в столовой. Также не следовало забывать о приказах-инструкциях, касающихся постоянного распорядка, о принятии на борт припасов и многих других вещах. Выполнение этих обязанностей постоянно прерывалось испытаниями орудий и сбрасывателей глубинных бомб, водонепроницаемости обтекателя асдика, бесчисленных приборов и устройств на борту. При каждом испытании присутствие офицера было обязательным, а поскольку офицеров на борту было только двое – Ланг и я, – забот хватало. Был еще один старшина – помощник капитана, – который должен был нести вахту и считался скорее офицером, чем нижним чином. Но этот чин на флоте не был популярным и, когда патрульная служба как следует развернулась, был упразднен. Вместо него на судах появились молодые младшие лейтенанты. Некоторые помощники капитана-старшины остались только на рыболовных траулерах. Им достаточно было иметь только удостоверение помощника капитана, выданное министерством торговли. Помощник на арктическом траулере должен был иметь удостоверение капитана, а значит, мог стать капитаном в патрульной службе, получая далеко не лишнее ежегодное денежное вознаграждение из сумм, выделяемых военно-морским резервом (ВМР). Наш, который был лучше многих, выглядел довольно бледно, впервые познакомившись с морской болезнью. Ланг и я решили, что для несения вахты он совершенно непригоден, и для нас потянулись долгие месяцы «вахты и вахты».
   С кормы от нас в доке стоял большой пассажирский лайнер, который переоборудовали в вооруженный вспомогательный крейсер. Возле него на причале возвышалась груда восхитительных матрасов – их выбросили, когда ликвидировали пассажирские каюты. Как-то раз, вернувшись вечером на судно, я остановился поговорить со старшиной-рулевым.
   – Не правда ли, сэр, жалко эти чудесные матрасы. Ведь они пропадут – их вот-вот отвезут на свалку на радость крысам.
   – Конечно.
   – А как вы считаете, сэр…
   – Я не желаю ничего знать о ваших греховных желаниях, старшина, – перебил я его и решительно направился к трапу. Правда, по пути я все же слегка притормозил: – Старшина!
   – Сэр?
   – Надеюсь, вы понимаете, что я могу не заходить на жилую палубу, пока мы не уйдем из Ливерпуля? Доброй ночи!
   Моя каюта располагалась в кормовом конце старого рыбного трюма. От жилых помещений команды ее отделяла тонкая переборка. Следующие полчаса сквозь перегородку до меня доносились характерные звуки, свидетельствующие о том, что люди таскают что-то громоздкое и неудобное. Топот многочисленных ног долго не стихал.
   На следующее утро груда матрасов на причале изрядно уменьшилась, причем большинство из них теперь выглядели слишком грязными и изодранными, чтобы можно было заподозрить их недавнюю принадлежность комфортабельному лайнеру. Очевидно, местные крысы проявили завидную оперативность.
   Как только корабль был готов, мы вышли в реку Мерси для проверки компаса и испытания орудий, затем вернулись к причалу в доке Биркенхеда. На следующее утро мы получили приказ следовать в другой док принимать запасы. Поскольку это было довольно далеко, я позвонил в штаб флаг-офицера в Ливерпуле и попросил прислать лоцмана. Мне ответили, что пока все лоцманы заняты, да и траулеры обычно переходят с места на место самостоятельно, не прибегая к посторонней помощи.
   Пришлось отправляться в путь. Вообще-то я считал, что знаю район доков достаточно хорошо, как-никак они находились совсем рядом с моим домом.
   – Ничего страшного, – гордо заявил я Лангу, – я сам сработаю за лоцмана, раз уж нам никого не дают.
   Это было не только самонадеянно с моей стороны, но и глупо, поскольку в нашем распоряжении имелся только схематичный план доков на общей карте Мерси. На нем был изображен проход, в который мы направились, причем довольно-таки резво, испытывая законную гордость своей недюжинной самостоятельностью.
   Обойдя док, мы обнаружили кирпичную стену, преграждавшую путь. Местные власти по неизвестной причине решили закрыть именно этот проход, не удосужившись внести соответствующие изменения в карты. Остановка была, мягко говоря, вынужденной. Стена оказалась прочной, и после соприкосновения с ней «Лох-Тулла» стала на 10 футов короче, чем раньше.
   К счастью, такие траулеры, как «Лох-Тулла», имеют так называемый «мягкий нос». Это означает, что собственно судно начинается с носовой водонепроницаемой переборки. Идея заключалась в том, что, если такой траулер во время промысла в Белом море и в арктических водах в районе острова Медвежий попадет в паковый лед, его нос будет не ломаться, а сминаться. Поэтому мы, конечно, слегка испортили внешний вид судна и отсрочили свой выход в район боевых действий, но никаких серьезных повреждений не нанесли.
   Уже на следующий день судно поставили в сухой док для производства ремонта. На замену форштевня и пластин обшивки носовой части ушло четверо суток. Я опасался, что от сотрясения при ударе могли пострадать опоры двигателей, но все оказалось нормально. «Мягкий нос» траулера принял весь удар на себя и пострадал только сам.
   Пока шел ремонт, меня вызвали в следственную комиссию, созданную в штабе флаг-офицера. Обратившись ко мне, председатель задал вопрос:
   – Вы командуете траулером его величества «Лох-Тулла»?
   – Нет, сэр.
   – Что значит – нет? – Он раздраженно взглянул на меня поверх очков. – Конечно вы.
   – Нет, сэр. Я – ответственное лицо, но не командир корабля. Его командиром является шкипер Ланг.
   – Как это? Вы находитесь на траулере, вы – старший офицер…
   – Я – командир подразделения, сэр, и отвечаю за действия подразделения противолодочных траулеров. Я живу на «Лох-Тулле», потому что здесь созданы соответствующие условия, которых нет на другом судне моего подразделения, но при необходимости могу выходить в море и на нем.
   – Ну ладно, это все формальности. Расскажите, что случилось.
   – Мы обратились с просьбой о выделении лоцмана и получили отказ. «Лох-Тулла» – 900-тонный траулер, сэр. Мне кажется, здесь в штабе не понимают, насколько велики арктические траулеры. Все думают, что это обычные 120-тонные дрифтеры. С «Лох-Туллы» снята вся рыболовная оснастка, а на носу установлено орудие. При этом она сидит в воде носом на два фута выше своего нормального дифферента. Управлять ею приходится очень быстро, иначе нос сносит по ветру. Как командир подразделения могу вас заверить, что Ланг превосходно справляется с капитанскими обязанностями. Убежден, что после того, как мы выполнили неверный поворот, избежать столкновения было невозможно. – Я вещал очень уверенно, чувствуя себя уже не узником дока, а многоопытным и велеречивым адвокатом.
   Слово взял секретарь комиссии:
   – Думаю, нам придется отложить рассмотрение вопроса до возвращения адмирала. Комиссия собралась, чтобы рассмотреть дело лейтенанта-коммандера Райнера. Не думаю, что мы можем так легко переключиться на шкипера Ланга.
   – Когда он возвращается?
   – Завтра вечером.
   – А мы завтра утром уходим в Портленд, – радостно проинформировал я.
   – Ну что ж, – засмеялся председатель комиссии, – считайте, что вам повезло.
   Утром мы вышли в море, и больше никто и никогда не напоминал нам об этом злосчастном эпизоде. Хотя я еще несколько недель самым внимательным образом исследовал почту, опасаясь обнаружить в ней конверт от адмирала из Ливерпуля.
   Вечером после заседания комиссии я отправился на «Иглет» навестить капитана Элгуда. Там все оставалось по-прежнему, только на корабле теперь был поднят флаг адмирала. Здесь проходили обучения команды торговых судов, на которых для самозащиты было установлено вооружение. Когда на доселе мирный сухогруз устанавливали орудие, его команда отправлялась на «Иглет», чтобы научиться им пользоваться. На орудийной палубе слышались лязганье затворов и отрывистые команды офицеров-артиллеристов. Народу было очень много.
   Ничего не успело измениться – ведь с тех пор, как я покинул корабль, не прошло и месяца. А мне казалось, что уже миновала вечность.
   Командирство Элгуда перестало быть обременительным. Он выполнил свою миссию, подготовив людей для мобилизации. Однако он оставался человеком действия и ненавидел тихий омут, в котором оказался. Мне кажется, уже в то время тяжелая болезнь начала опутывать его своими холодными щупальцами. Когда я пожаловался на свое неопределенное положение – отвечаю, но не командую, – он сказал:
   – Райнер, я вам много раз говорил, но вы не желали меня слушать. На военно-морском флоте никогда не доверят командование офицеру добровольческого резерва. Теперь вы убедились в этом сами. Военный трибунал для нас ничего не значит. Если завтра вас уволят со службы, Элизабет и ваши дети голодать не будут. Вы просто вернетесь к своей работе на берегу. С кадровыми офицерами все обстоит иначе. Суровое наказание навсегда лишит их шанса продвинуться по службе. А офицер ВМР может потерять сертификат министерства торговли.
   – Что ж, все равно уже поздно что-то менять. Да и, честно говоря, у меня, как и раньше, нет желания.
   – Вы всегда были чертовски упрямым ослом, – улыбнулся Элгуд и крепко пожал мне руку.
   Этот человек всегда был искренним. Он умел убеждать и, если был уверен в своей правоте, не брезговал и крепким словцом. Он был превосходным наставником и при этом умел уважать чужое мнение. Он научил меня обращению со старшими офицерами, что сослужило мне неоценимую службу позже, когда я служил в составе флота, защищавшего Западные Подходы к нашим островам под командованием адмирала сэра Макса Хортона. Как эти люди были похожи! К сожалению, эта наша встреча с Элгудом была последней.

Глава 3
«ЛОХ-ТУЛЛА» И СТАРШИЙ ОФИЦЕР 14-Й ПРОТИВОЛОДОЧНОЙ ГРУППЫ

   Пока мы стояли в ремонте, остальные траулеры группы ушли, поэтому из Ливерпуля в Портленд мы отправились в одиночестве. По плану мы должны были провести там около недели и после заключительного этапа тренировок выйти на боевые позиции. Однако после гибели «Атении» Черчилль в своем радиообращении к народу пообещал, что в течение двух недель к противолодочному патрулированию приступит 80 противолодочных кораблей. В итоге началась спешка, сломавшая тщательно разработанные планы. В Портленд мы прибыли в 5 часов пополудни, а уже на следующий день в полдень вышли в море, являясь сертифицированным боевым противолодочным кораблем.
   Старшего офицера группы с нами не было. Его судно отстало из-за какой-то поломки. Поэтому роль ведущего судна 14-й противолодочной группы досталась «Лох-Тулле». Вот мы и повели остальные траулеры между волноломами бухты Портленда. Нокрея была расцвечена новенькими яркими флагами.
   «Идем строем кильватера, скорость 10 узлов» – таков был мой первый приказ, отданный группе кораблей, и я чрезвычайно гордился своим положением командира. За кормой «Лох-Туллы» шли три судна. Я стоял в кормовой части мостика и внимательно следил за ними. Сразу за нами шла «Истрия», за ней – «Регал», на котором находился Чарстон, командир второго подразделения. Замыкал строй траулер «Дейви».
   «Лох-Тулла» была уникальным судном среди траулеров. Но если бы я сказал, что это было самое красивое судно из всех когда-либо построенных, остальные капитаны меня бы попросту растерзали. Поэтому я проявлю сдержанность и скажу только, что оно отличалось от других. «Лох-Тулла» была создана для необычного человека. «Регал», «Истрия» и «Бронте» были похожи, как близнецы. С течением времени, конечно, и у них появились отличительные черты, которые дали возможность различать их между собой. Под командованием разных людей даже одинаковые корабли ведут себя по-разному. «Дейви» тоже отличался от всех. Насколько нам было известно, это было новое судно, только что принятое у строителей. Глядя на него, невольно думалось, что конструктор замыслил нечто особенное, однако стрела его мысли в цель явно не попала. Бывалому моряку казалось, что нос одного судна приставили к корме другого. Обводы корпуса были резкими, даже, пожалуй, угловатыми. Корабль почему-то казался голодным, а еще легкомысленным и безответственным. При этом я вовсе не хочу сказать ничего плохого о его капитане и команде. Капитан «Дейви» по фамилии Макинтош, как специалист, был ничуть не хуже Ланга. Родом Макинтош был с берегов Мори-Ферта. У него была хорошая, опытная команда, но я знал, как часто «Дейви» доводил их до отчаяния. Этот корабль был нашим общим кошмаром. Без всякой видимой причины его высокий тонкий нос внезапно сносило по ветру, и с этим ничего невозможно было поделать – только отработать назад и попробовать еще раз. Высота его надводного борта была на два фута больше, чем у остальных траулеров, и тем не менее, это было самое «мокрое» судно из пяти. Во время волнения, что отнюдь не редкость в Пентленд-Ферте, если ему приходилось идти против ветра, судно принимало просто-таки фантастическое количество воды. Как и все выходцы с северо-восточного побережья, Макинтош был добрым пресвитерианцем, поэтому никто и никогда не слышал, чтобы он ругался, хотя «Дейви» постоянно испытывал его терпение.
   14-я противолодочная группа направлялась в Розайт, чтобы приступить к патрулированию входа в Ферт-оф-Форт. Наш единственный вечер в Портленде выдался беспокойным. Стоянка противолодочных траулеров была переполнена. По четыре-пять судов швартовались борт к борту. Большинство командиров групп и подразделений были знакомы. Всем хотелось провести как можно больше времени вместе, узнать, куда отправляются друзья. Группы шли в самые разные порты – в Александрию, на Мальту, в Гибралтар, Розайт, Плимут, Портсмут, Ливерпуль, Белфаст. Специальные группы для охраны прибрежных конвоев ожидали сигнала, чтобы выйти в Гарвич и Плимут. Короче говоря, возможностей было множество.
   Когда стемнело, мы обогнули мыс Норт-Форленд, прошли мимо каналов и песчаных банок на входе в лондонский порт и взяли курс на север. Погода испортилась, поднялся свежий восточный ветер. Около 10 часов вечера одна из шпилек, которыми крепился компас в рулевой рубке, ослабла и вылетела из гнезда. Не имея рулевого компаса, я не мог возглавлять группу и выслал вперед Чарстона. Однако и держаться за кормой последнего судна в группе, не имея компаса, тоже оказалось нелегко. Поэтому я решил лечь в дрейф и дождаться рассвета.
   Утром мы легко отыскали пропавшую шпильку и вернули ее на место. Рулевой компас на этом судне не был новым, он стоял здесь еще до переоборудования. Это была старая модель, использовавшаяся на торговом флоте, а не настоящий адмиралтейский компас, вроде того, что был установлен на капитанском мостике.
   Выполнив этот несложный, но необходимый ремонт, мы поспешили на север, теперь уже в одиночестве. Вечером прошли Хамбер. Ветер, свирепствовавший накануне ночью, стих. Море было освещено огнями многочисленных рыболовных судов, и это навело на интересную мысль. Зачем идти без навигационных огней, словно объявляя всему миру, что мы – военный корабль, если можно зажечь все огни и слиться с массой рыбаков, ровным счетом ничем из нее не выделяясь. Никто ведь не гарантирован от встречи с немецкой подводной лодкой. И мы зажгли навигационные огни. Часом позже акустик доложил, что слышит отчетливое эхо на расстоянии 1000 ярдов. Сколько я ни вглядывался в темноту, в указанном мне направлении ничего не было видно – ни одного надводного корабля. Я скомандовал самый малый вперед и спустился к асдику. Все выглядело достаточно достоверным. Именно такое эхо должна давать подводная лодка. Я надел наушники и прислушался. Оператор асдика, сидя рядом, тоже не снимал наушников. Мы услышали отчетливый лязг, шум винтов, удары двигателя, потом шум винтов стих и снова раздался лязг. Я объявил боевую тревогу, и «Лох-Тулла» устремилась вперед, чтобы сбросить свою первую в этой войне серию глубинных бомб. Потом мы описали несколько кругов по месту нашей первой атаки. Чувствовался сильный запах нефти, вокруг плавали деревянные обломки, покрытые серой краской. В целом картина показалась мне весьма убедительной. В принципе это вполне могла быть вражеская подводная лодка, устанавливающая минное заграждение, и, возможно, мы ее уничтожили. Но в тот момент мы даже не подозревали, как близко к подлодке должна разорваться бомба, чтобы вызвать летальные разрушения. Позже до нас дошла информация, что в тот район было отправлено два траулера – минных тральщика, один из которых сам подорвался на мине. Это было косвенным признаком, но не доказательством факта нашей первой встречи с противником.
   Наутро мы прибыли в Розайт. Мне пришлось сойти на берег, чтобы доложить о прибытии. Остальные корабли уже находились в море на патрулировании. Еще до наступления ночи мы были там же. И в течение следующих шести месяцев в полном смысле не знали ни сна ни отдыха.
   Бесконечные вереницы судов конвоев шли вдоль восточного побережья. Вокруг них суетились эсминцы из сил прикрытия Восточных Подходов. Иногда среди кораблей эскорта встречались и противолодочные траулеры, на которые мы взирали с нескрываемой завистью. По крайней мере, они переходили из порта в порт, в то время как мы уже в который раз «перепахивали» один и тот же участок моря. Мы начали понимать, что война – это может быть очень скучно. Конечно, мы не ожидали особого веселья, но хотя бы что-то все-таки должно происходить! Разве мы не являемся частью патрульной службы? Безусловно, являемся. И именно патрулированием занимаемся изо дня в день – патрулирование, патрулирование и снова патрулирование. Туда-сюда, взад-вперед, и так дни и ночи напролет, под монотонный аккомпанемент шума волн и звяканья асдика – пинг, пинг, пинг… Участок береговой линии, вдоль которого велось патрулирование, мы изучили до мельчайших деталей и даже успели возненавидеть. В тумане берег был виден неясно, только иногда он вдруг становился неожиданно близким. Ночью же нам приходилось вглядываться до боли в глазах, выискивая во мраке ночи береговые ориентиры, на которые днем и смотреть-то не хотелось.
   В Розайте мы пробыли недолго. Кстати, оказалось, что эта база – неплохой, можно даже сказать – завидный вариант. Недалеко располагался Эдинбург, и, если нам выпадала ночь на берегу, можно было развлечься в большом городе. Но, получив срочный приказ, мы отправились дальше на север. Немецкий подводник Прин сумел провести свою лодку в святая святых флота метрополии – на территорию якорной стоянки Скапа-Флоу и потопить линкор «Ройял Оук». В тот момент в Скапа не оказалось ни одной противолодочной группы! Впрочем, не мое дело обсуждать решения высшего командования. Неразумно, когда этим занимаются младшие офицеры – нам же не известны все факторы, на основании которых принимаются решения. Возможно, противолодочных групп в том районе не было вообще, или охрана сотни торговых судов в Ферт-оф-Форт была признана более важной, чем защита военного флота его величества – не знаю. И поэтому воздержусь от комментариев.
   Я как раз находился на патрулировании, когда поступил приказ готовиться к выходу в море. «Лох-Тулла», «Регал», «Истрия» и «Дейви» собрались вместе. Впервые за неделю мы находились в пределах видимости друг друга. Постепенно мы становились единой командой и испытывали теплое чувство, замечая в темноте вспышки сигнальной лампы, отвечающей на сигнал, и зная, что это семафорят с одного из наших кораблей. К восточному входу в Пентленд-Ферт мы подошли в 4 часа утра и стали ждать рассвета. Когда рассвело, мы увидели еще один противолодочный траулер, приближающийся с юга. Это был наш командир группы на «Бронте». Он и повел группу в Скапа, а после прихода немедленно приступил к ремонту, потому что на его траулере в очередной раз что-то вышло из строя. Думаю, все же стоит сказать правду.
   Наш командир, я уверен, был храбр как лев, однако его здоровье оставляло желать лучшего. Участвовать в военных действиях на траулерах он не мог физически. Он проводил долгие часы в своей каюте, заваривая сложные травяные сборы, и выманить траулер «Бронте» с якорной стоянки не было никакой возможности. Прошла неделя, прежде чем он был списан на берег по состоянию здоровья, а должность старшего офицера 14-й противолодочной группы досталась мне.
   Патрулирование подходов к продуваемой всеми ветрами и подверженной приливно-отливным течениям якорной стоянке флота метрополии Скапа-Флоу было задачей трудной и неблагодарной. Если паче чаяния день выдавался безветренным, все вокруг непременно заволакивал белый густой туман. В любую погоду приливно-отливные течения со скоростью не менее 8 узлов с завидным постоянством стремились сначала в одну сторону, а потом в противоположную по загроможденному скалами проливу Пентленд-Ферт. Когда ветер дул против течения, море вело себя так, что описать это не смог бы даже самый талантливый беллетрист. Если же ветер и течение были направлены в одну сторону, против их объединенной мощи идти было совершенно невозможно. Береговые огни горели только в экстренных случаях – нам было настоятельно рекомендовано обходиться без них. Поэтому для нас стало делом чести справляться собственными силами. Кстати, я не могу припомнить, чтобы кто-то из моей группы обращался с просьбой об огнях.
   Условия работы были чрезвычайно тяжелыми. Имея в своем распоряжении пять судов, я должен был обеспечить три линии патрулирования, а два судна должны были постоянно находиться в стратегически важных точках в пределах Скапа-Флоу, обеспечивая защиту против немецких подводных лодок, если им удастся пробраться мимо внешних патрулей и обойти боновые заграждения и «петли». Последние представляли собой отрезки электрического кабеля, проложенные по дну моря и соединенные с гальванометром на берегу. Они регистрировали прохождение над ними любого крупного металлического объекта. При такой мощной защите держать здесь еще и противолодочные траулеры вполне можно было бы счесть лишним, если бы не одно немаловажное обстоятельство: как минимум половина заграждений находилась в зачаточном состоянии – их едва начали сооружать.
   Держать траулеры на якоре в постоянной готовности к действию было задачей не менее сложной, чем осуществлять патрулирование. Из-за нарушенного дифферента, как я уже говорил, они имели большую парусность носовой части, которая еще больше увеличивалась находящимся в носу орудием и платформой. Поэтому их сносило ветром даже при хорошей удерживающей способности грунта, чего в Скапа-Флоу не было. Траулеры легко волочили якоря за собой, и приходилось нести постоянную вахту и на мостике, и в машинном отделении. Якорной стоянке мы все предпочитали патрулирование в море, да и судно вело себя лучше, весело бороздя пусть и изрядно надоевшие, но все-таки морские просторы, чем скучая на привязи.
   Свежие продукты оставались для нас недоступной роскошью. Увольнительных мы не получали, а если бы и получали, то идти все равно было некуда. Позже Линесс стал большой благоустроенной базой, где были созданы условия для жизни и отдыха людей. А в наше время там стояло только несколько полуразрушенных лачуг времен Первой мировой войны, старый ангар и многие мили разбитых грунтовых дорог. Впервые отправившись по вызову к адмиралу Френчу, командующему флотом на Оркнейских и Шетлендских островах, я обнаружил его в небольшой лачуге, больше всего напоминающей сельский туалет, каких было немало в маленьких деревушках до того, как всеобщее улучшение санитарных условий позволило перенести удобства в дом. Адмирал и его штаб должны были обосноваться на «Айрон Дюке», но корабль был сильно поврежден бомбежкой и теперь стоял в ожидании ремонта, непригодный даже для жилья. Позже его слегка подремонтировали и перегнали в Лонг-Хоуп, где он еще долго выполнял функции плавучей гостиницы для экипажей вспомогательных судов.
   С октября 1939-го до января 1940 года силами пяти траулеров я обеспечивал патрулирование района, где впоследствии использовалось уже пятнадцать судов. Из первых ста дней в Скапа девяносто шесть я провел в море. Только четыре ночи мы стояли на якоре и ничего не делали. Все остальное время Ланг и я сменяли друг друга на вахте: четыре часа он, четыре часа я. Тот, кто свободен от вахты утром, должен обеспечить выполнение людьми необходимых работ. Если я не был занят после полудня, всегда находилась бумажная работа. Если мы подходили к берегу принять уголь или воду, я обычно отправлялся к кому-нибудь из командования. Спать мне приходилось или с 8 часов вечера до полуночи и с 4 до 7 часов утра, или с полуночи до 4 часов утра и, если везло, урывками до полудня. Мы ни разу не пропустили патрулирование. Не знаю, как люди выдерживали такой ритм. Вероятно, из-за свойственной морякам необычно высокой, пожалуй даже фанатичной преданности долгу. Моральный дух команды был всегда на высоте. Пошатнулся он на моей памяти лишь однажды, да и то на очень короткое время. Все вернулось «на круги своя» так быстро, что мне даже не верилось, что были какие-то недоразумения.
   Из-за поломки на одном из наших судов мы выбились из графика и провели четыре кошмарных дня в западной части Пентленд-Ферта вместо обычных двух на этой ставшей уже ненавистной патрульной линии. В гавань мы вернулись, когда уже стемнело. На судах закончился уголь, а у людей силы. За сто суток только четыре мирных ночи! Мы уже подходили к месту своей якорной стоянки в Лонг-Хоуп, когда поступило сообщение с сигнальной башни: «Принять уголь с „Геклы“ в Гутта-Саунд. Приготовьтесь сопровождать суда в Лох-Ю. Приказ получите позже».
   Мы развернулись и пошли в Гутта-Саунд. Ланг мастерски пришвартовался возле грязного, покрытого пылью угольщика. Однако уже во время швартовки я почувствовал: люди недовольны. Нет, никто не роптал и ничего не говорил вслух. Все дело было в том, как бросали швартовные концы. Я вообще уверен, что о настроении команды можно судить по тому, как бросают концы. Если конец бросают точно и уже готов другой, чтобы бросить его, если первый все-таки не долетел, значит, все в порядке. Если же его швыряют небрежно, словно говоря: «хочешь – лови, нет – пусть валяется» – тогда что-то не так. Вот и у нас явно что-то назревало. Когда первый грейфер с углем раскрылся над палубой, Ланг ушел в свою каюту. Я тоже направился к себе, намереваясь немного отдохнуть. Люди стояли и смотрели на растущую гору угля – просто смотрели, не двигаясь с места. Лопаты были аккуратно сложены у борта, никто даже не шевельнулся, чтобы взять лопату и приступить к работе. Я внимательно посмотрел по сторонам и понял, что у нас появились проблемы.
   Следовало быстро что-то придумать. Я не чувствовал злости на людей. Все они были рыбаками, воспитанными по правилам и обычаям профессиональных союзов. Любого из лидеров профсоюза моряков хватил бы удар, проведи он месяц на корабле группы, не говоря уже о ста сутках.
   Мы находились рядом с сигнальной башней. Неподалеку стояло несколько эсминцев. Достаточно послать короткое сообщение, и на траулер тут же прислали бы вооруженную охрану и арестовали всю команду. Ну и чего бы я добился? Пожалуй, только бездеятельности на неопределенный срок, который понадобится на подбор другой команды. Нет, так дело не пойдет. И я быстро пошел в каюту Ланга.
   – Простите, капитан, но люди не хотят грузить уголь. Вы должны мне помочь. Мы начнем, а они, я уверен, присоединятся. Ничего не говорите, просто берите лопату и начинайте работать.
   Смертельно уставший Ланг немедленно спустил длинные ноги с койки – он уже успел уснуть, очень уж тяжело приходилось нам последние дни, – зевнул и пошел за мной.
   Мы взяли каждый по лопате и начали работать. Люди молча наблюдали. Первым не выдержал маленький рыжеволосый кочегар – известный сквернослов. Его высказывание было абсолютно непечатным и посему не может быть приведено здесь дословно. Смысл его сводился к следующему: с ним (кочегаром) должно произойти нечто вовсе уж неестественное, прежде чем он позволит двум меднолобым донжуанам выполнять его работу. Спустя пять минут буря в стакане воды утихла, так и не разыгравшись, и погрузка угля пошла своим чередом.
   В тот момент, когда я решил разобраться с неприятным инцидентом самостоятельно, я сделал еще один шаг к зрелости. Я почувствовал, что, если появится шанс, смогу командовать кораблем, потому что больше не испытывал страха перед людьми.
   Хватало проблем и с одеждой. Люди пришли на войну, имея только форму и ничего теплого. В Скапа-Флоу нам ничем не могли помочь, во всяком случае в требуемых количествах. Моя мать в Лондоне решила организовать «поставку» бравым морякам носков и свитеров. Когда прибыла первая партия, оказалось, что эти весьма полезные вещи так плохо связаны, что пользоваться ими совершенно невозможно. Все носки оказались крошечного размера – у нормальных мужчин в них влезали разве что кончики пальцев, зато их длина превышала все мыслимые пределы и они нередко доходили до подмышек. В один свитер свободно помещались двое, а другой с превеликим трудом натягивал один, чувствуя себя в чем-то среднем между корсетом и смирительной рубашкой.
   Тетки моей жены, коих у нее было великое множество, присылали нам очень неплохие вязаные вещи, но у них не было шерсти. Как-то раз вечером, когда мы стояли на якоре у ворот в Скапа-Флоу и откровенно маялись от безделья, я вытащил на палубу все бесполезные носки, свитера и жилетки и показал людям, как их распускать. 28 человек распустили 28 предметов одежды. Гора мотков шерсти быстро росла. «Тети» были обеспечены работой на месяцы вперед. Очень скоро начали ощущаться плоды столь удачно проведенного мною мероприятия. Из рук трудолюбивых тетушек в наш адрес устремился поток отлично связанных носков и свитеров. Команда «Лох-Туллы» неплохо утеплилась и даже получила возможность поделиться излишками с товарищами с других траулеров.
   Конечно, жизнь на противолодочном траулере была не только бесконечной и беспросветной чередой патрулей и сражений с непогодой. В команде любого корабля всегда найдется человек, способный поднять настроение, как бы ни было тяжело, а у нас таких весельчаков было немало. Мы часто смеялись и много пели. У одного матроса нашлось банджо, у другого была губная гармошка, а уж голоса имелись у всех поголовно.
   Мне было очень жаль нашего сигнальщика. Это был хороший парень из Лондонского дивизиона КВДР – в патрульной службе сигнальщиков не было. В мирное время он работал клерком в одном из лондонских офисов, а это значило, что каждое утро и каждый вечер он ездил на работу и домой общественным транспортом по ярко освещенным городским улицам. Первое же появление в Скапа ввергло его в состояние глубокой депрессии. Когда я поинтересовался его впечатлениями от базы, он с детской непосредственностью воскликнул:
   – Это ужасно, сэр! Здесь же нет трамваев! И ни одного фонаря!
   Он был в общем-то неплохим сигнальщиком, но продемонстрировал абсолютную неспособность отличить один корабль от другого. Даже несколько недель в море, в течение которых ему приходилось постоянно наблюдать за всяческими кораблями, то и дело снующими по проливу Пентленд-Ферт, ничего не изменили. Все серое и плавающее было судном, причем, вполне вероятно, именно тем, на которое ему следовало передать сигнал. Ему только нужно было увидеть ответную вспышку света в конце каждого слова, и он чувствовал себя совершенно счастливым, испытывая законную гордость человека, исполнившего свой долг.
   Как-то раз, когда группу отозвали с патрульной линии, чтобы прочесать район, где была замечена немецкая подводная лодка, я велел ему передать на «Бронте» сигнал следующего содержания: «Вам следует занять более удобную позицию». В это время я был очень занят, намечая на карте схему поиска, и не сразу осознал, что мой сигнальщик передает команду кому-то, находящемуся по правому борту от нас, в то время как «Бронте» определенно находился слева. Подняв голову, я с ужасом убедился, что мой сигнал передан на крейсер класса «Таун», быстро приближающийся справа.
   – Ну и на какой ответ вы рассчитывали? – полюбопытствовал я.
   – А я получил ответ, – признался бесхитростный юноша. – Они просемафорили, что наш сигнал непонятен.
   В подобных обстоятельствах это было еще мягко сказано. Пришлось срочно «отрабатывать назад». «Извините, ошибка при идентификации. Мой сигнальщик не может отличить клотик от елки».
   В другой раз во время патрулирования в районе Хой-Саунд в густом тумане мы заметили эсминец.
   – Быстро, – велел я сигнальщику, – передавайте: «Вы можете сказать, где я?»
   Он взял лампу и передал сигнал. Почти сразу же на эсминце, который уже исчезал в тумане, замигала сигнальная лампа – нам передавали ответ. Я прочитал его сам: «К сожалению, знаю вас не достаточно долго, чтобы составить определенное мнение».
   – Весьма любопытно, – резюмировал я. – И что же, черт возьми, вы им передали?
   Оказалось, что на эсминец было передано следующее: «Вы можете сказать, кто я?» Так что их ответ был вполне логичен, хотя мне и не помог.
   Продовольственную проблему мы в какой-то мере решили с помощью «расходной бочки с провизией». Я где-то прочитал, что суда, работающие в районах, где снабжение свежим мясом не производится, могут потребовать такую вещь. Она представляет собой большую емкость из тика или дуба, в которой мясо засаливают при помощи обычной соли и селитры. Мне показалось, что это замечательная идея, и я отправился к казначею базы Линесс.
   – Сэр, я бы хотел получить расходную бочку.


   – Бог мой, я уж и не помню, когда ко мне в последний раз обращались с подобной просьбой.
   – Ну попробовать-то можно, сэр.
   На флоте многое организовано довольно четко, особенно в департаменте шкиперского имущества. Не прошло и месяца, как на «Лох-Туллу» прибыла требуемая бочка, а с ней и запас селитры на несколько лет вперед. Теперь, если у нас появлялась возможность раздобыть свежее мясо, мы запросто обеспечивали для себя недельный запас. Мы брали все мясо, которое нам доставалось по случаю, и не волновались, что оно может испортиться.
   Рождество 1939 года ожидалось весьма скудным в части трапезы. Рождественский ужин был устроен во время якорной стоянки у Хокс-Гейт. С немалым удивлением я узнал, что нам удалось достать немного печени, когда же я вышел к накрытому столу, глаз приятно порадовали тарелки, наполненные печенью и беконом. Мое удивление возросло еще больше, когда буфетчик подал печень и бекон на завтрак вместо обычного и давно осточертевшего блюда – бекона с консервированными томатами. Когда же печень появилась и на обеденном столе, я понял, что необходимо принимать меры. Следовало во что бы то ни стало выяснить ее происхождение. Представлялось маловероятным, что честными методами можно раздобыть такое количество деликатеса, да и, честно говоря, захотелось обрести уверенность, что сия печень была частью животного, традиционно предназначенного для употребления в пищу.
   Как я и опасался, мы ели краденые продукты. В результате проведенного нами расследования стало известно, что группа моряков линкора была послана на базу Линесс, чтобы получить три плетеных емкости с печенью для своей команды, в которой насчитывалось ни много ни мало 1200 человек.
   Причал в Линессе сделан из досок, промежуток между которыми составлял не менее двух дюймов. Моряки с линкора поставили плетенки с печенью на причал, причем по чистой случайности как раз в том месте, где стояла шлюпка с «Лох-Туллы» в ожидании своих снабженцев, отправившихся получать свою обычную порцию говядины. Такое искушение стерпеть было невозможно – человек, в особенности имеющий острый нож, на такой подвиг не способен. В плетеных емкостях, установленных прямо над головами ожидающих моряков, были незамедлительно проделаны дыры, через которые сочный деликатес перекочевал в лодку предприимчивых матросов.
   Несмотря на систематически повторяющиеся тревоги, мы пока не обнаружили ни одной немецкой подводной лодки. Возможно, немцы не считали этот район достойным внимания, а быть может, отмеченные асдиками контакты действительно были вражескими субмаринами, которым удалось уйти, получив подтверждение того, что мы настороже. Мне всегда очень хотелось разобраться, как удалось Прину проникнуть в Скапа-Флоу. И хотя боновые заграждения в проходах Хокса и Хой в то время, когда произошла знаменитая атака, еще не были сплошными, я не сомневался, что его должны были обнаружить петли, если он воспользовался одним из них. Как только патрульный траулер приближался к одной из петель, мы почти сразу же получали сигнал: «Исследуйте подозрительное пересечение в районе петли номер…», после чего нам приходилось некоторое время убеждать соответствующие службы, что в районе указанной петли не было никого, кроме нас – именно нас она и засекла.
   Поэтому я воспользовался первой же подвернувшейся возможностью, чтобы тщательно обследовать Восточные Подходы к Скапа. Предполагалось, что они блокированы кораблями. При себе я имел статью немецкого адмирала, где он описывал проход через Холм-Саунд на яхте. Яхта была крупной, и адмирал отметил, что яростное течение промыло рядом с кораблями глубокий канал. Если идти по этому каналу против течения, как это сделал он, относительно дна перемещаешься так медленно, что есть время обойти все препятствия. Так получилось, что утро того дня, когда я решил обследовать Восточные Подходы, началось с весьма темпераментного объяснения с персоналом ворот Хокса. Теперь я уже не помню, кто был прав, а кто виноват и из-за чего вообще возник спор, но зато точно помню, что находился в препаскуднейшем настроении и клял ворота вместе с персоналом на чем свет стоит. Я знал, что после полудня течение устремится из Скапа, и решил примерно за час до достижения максимального уровня воды войти в Холм-Саунд и проверить все лично. Призвав на помощь лотового, я повел судно вперед. Задача оказалась настолько простой, что, когда подошла наша очередь провести ночь на якоре в Скапа, я снова воспользовался этим маршрутом, а не стучался в Хокс-Гейт.
   Еще не совсем стемнело, когда поступил сигнал с башни:
   «От адмирала, командующего флотом Оркнейских и Шетлендских островов, старшему офицеру 14-й эскортной группы. Немедленно сообщите свое местонахождение».
   Я послушно ответил:
   «На якоре в 1-й миле от Хокс-Гейт».
   Затем, должно быть, последовал обмен телефонными звонками между офицерами штаба и персоналом ворот, потому что следующий запрос поступил только через час.
   «Каким путем вы прошли?»
   «Через Холм-Саунд».
   «За вами выслан мой катер. Ждите».
   Возможно я слегка спятил, но, тем не менее, был твердо убежден, что Прин прошел тем же путем. «Лох-Тулла» имела примерно ту же длину и водоизмещение, что и подводная лодка, но нам было легче, все-таки траулер шел днем. Прин же двигался ночью, не забывая ни на минуту, что его окружают враги.
   Нет необходимости говорить, что моя наглая эскапада произвела настоящую сенсацию. Зато она наверняка ускорила надлежащее блокирование восточного входа. Как бы то ни было, ожидаемого нагоняя я не получил.
   К моему величайшему удивлению, я обнаружил свое имя в списке награжденных. Но, признаюсь честно, до сих пор не знаю, за что мне вручили крест «За выдающиеся заслуги». Сначала я думал, что меня наградили за действия в районе Флэмборо-Хед, я имею в виду нашу атаку на подводную лодку. По крайней мере, мне хотелось так думать. Позже я узнал, как трудно уничтожить современную немецкую субмарину. Не приходится сомневаться, что при планировании противолодочных операций мы не учитывали в должной мере быстрый прогресс в области техники сварных конструкций. Считалось, что прочный корпус немецкой подлодки значительно менее прочен, чем он был в действительности. Мы думали, что хорошо организованная атака противолодочным кораблем в прибрежных водах наверняка завершится гибелью лодки. В первые месяцы войны мы непоколебимо верили, что глубинная бомба, взорванная в 20 ярдах от корпуса субмарины, гарантированно приведет к ее гибели. И только много позже выяснилось, что это расстояние следует изрядно сократить.
   Короче говоря, уж не знаю, по каким именно причинам их лордства приняли решение о моем награждении, но уверен: все достигнутое мною было бы невозможно без помощи моих людей. Они обладали совершенно особенным темпераментом. Все они были добровольцами и проявляли типичное для англичан стремление выстоять, не важно с какими трудностями это было сопряжено, до тех пор, пока чувствовали, что действуют по своей свободной воле. После мобилизации значительная часть этого ценного качества была утрачена. Людей брали по большей части из рыболовецкого флота, где их товарищи зарабатывали приличные деньги, обеспечивая страну продуктами питания. Да и рыбаки, оставшиеся дома, работали не так много, как матросы на траулерах его величества. Их высокий боевой дух, безусловно, являлся положительной чертой. Но не обошлось и без отрицательных качеств, одним из которых было необъяснимое, на мой взгляд, упорное нежелание заниматься техническим обслуживанием своих же собственных судов. И пока я не понял причину этого явления, оно постоянно являлось поводом для беспокойства. Я обнаружил, что очевидное нежелание заботиться о двигателях, приборах и орудиях, от которых зависела жизнь людей, было связано с годами укоренившейся привычкой рыбаков покидать судно в тот момент, когда оно входит в док, и возвращаться только после завершения всех работ. На время пребывания у берега корабль переходил в руки группы людей, метко именуемых «судовыми земледельцами», которые выполняли техническое обслуживание, ремонтировали и обновляли все, что необходимо. Поэтому рыбаки просто-напросто не были приучены к выполнению каких бы то ни было ремонтных работ и, когда оборудование выходило из строя, всегда стремились переложить заботу о нем на плечи берегового персонала. Им не повезло – в первые месяцы войны такого персонала просто не было, а наши надежды на ремонт связывались только с мастерскими Кокса и Данкса, которые занимались подъемом немецких кораблей, затонувших во время Первой мировой войны. Чтобы обеспечить бесперебойное патрулирование, мне предстояло решить сложнейшую и абсолютно нерешаемую задачу – приучить судовые команды полагаться только на себя. Конечно, существовали некоторые технические проблемы, с которыми мы не могли справиться собственными силами, к примеру касающиеся асдиков. Но в Скапа работал исключительно трудолюбивый противолодочный офицер – лейтенант М. Ф. Исаак – сущее благословение для нас. Он делал абсолютно все возможное, чтобы обеспечить бесперебойную работу асдиков на наших кораблях. Для него ничего не стоило прибыть на катере к борту судна в 2 часа ночи, когда мы стояли на якоре в 6 милях от базы. Подобные люди всегда оказывают на окружающих хорошее влияние. Если он не гнушается среди ночи отправиться через пролив, чтобы привести в порядок наш асдик, значит, считает наше дело важным, а нас – достойными. Команда это понимала – люди же не глупы. Такой пример достоин подражания. Глядя на него, орудийные расчеты начинали обихаживать свои орудия, а механики – машины. Даже небольшого увеличения внимания, уделяемого механизмам корабля, было достаточно, чтобы предотвратить множество поломок. А вообще боеспособность корабля или группы кораблей является величиной очень зависимой от внимания и четкого исполнения своих обязанностей берегового персонала. На протяжении всей войны я не переставал восхищаться бескорыстным, самоотверженным и зачастую неблагодарным трудом тех, кто, оставаясь на берегу в условиях нередко более тяжелых, чем наши, обеспечивал готовность кораблей выйти в море. На нашу долю выпадало волнение – непременный спутник сражения, сознание того, что мы делаем настоящее мужское дело. На их долю – долгие часы не менее изнурительных сражений с электрическими цепями, причем в то время, когда мы спали.
   К середине января 1940 года мы получили небольшую передышку, освободившись от осточертевших стояночных вахт у ворот. «Айрон Дюк» стал базой для флота небольших дрифтеров, офицерами на которых были выходцы из Королевского военно-морского добровольческого вспомогательного резерва, о котором я уже упоминал, а рядовыми и старшинами стали лица, мобилизованные в военное время. Дрифтеры были оснащены первыми, еще несовершенными моделями асдиков и без устали сновали взад-вперед в пределах боновых заграждений. Они имели по две глубинных бомбы, подвешенных на корме, а их команды нередко строили догадки, что произойдет, если придется сбросить хотя бы одну из них. «Крестным отцом» вспомогательных патрулей стал коммандер Шиллингтон из Белфаста. Он безраздельно правил своими подданными из капитанской каюты «Айрон Дюка».
   Появление вспомогательных патрулей освободило нас для выполнения своих непосредственных обязанностей, и теперь мы могли принять участие в эскортировании конвоев. Невозможно выразить нашу радость, когда мы наконец получили возможность пройти больше шести миль по одной прямой после того, как многие месяцы елозили взад-вперед по одному и тому же опостылевшему участку. Нашей любимой работой стало сопровождение судна «Тринити Хаус»[1] по отдаленным маякам. Во время одного из таких походов «Лох-Туллу» атаковала немецкая подводная лодка, хотя береговой персонал упорно утверждал, что мы преследовали кита. Между тем она всплыла на поверхность как раз между нами и судном «Тринити Хаус» и была отчетливо видна с обоих судов. К сожалению, мы не смогли развить атаку из-за неисправности асдика, а после устранения неполадки, к сожалению, так и не обнаружили лодку. К этому же периоду относится охота за подводной лодкой, обнаруженной с воздуха в районе Хой-Саунд. На поиски отрядили два совершенно разных корабля – корабль его величества «Келли» (капитан лорд Луис Маунтбеттен) и траулер «Лох-Тулла». Выбор пал на нас, по-видимому, потому, что в тот момент мы были единственными кораблями с асдиками, имеющимися в наличии. Разумеется, мы ничего не нашли – к моменту нашего подхода ее и след уже давно простыл. В то время – и так было до тех пор, пока нам не удалось наладить эффективное сотрудничество с авиацией, – промежуток времени между поступлением информации с самолета и прибытием «морских охотников» был настолько велик, что шансы установить контакт у последних были ничтожны. В описываемом мною случае этот промежуток составил 24 часа.
   Предположим, с самолета заметили подводную лодку в положении Х. При этом мы пренебрежем фактом, что летчики из-за несовершенного навигационного оборудования, установленного на самолетах, могут весьма существенно ошибиться при определении географических координат цели (иногда ошибка достигала 10 миль). Но даже если летчик сообщил координаты правильно, вражеская подводная лодка, для командира которой обнаружение противником вовсе не является тайной, будет продолжать двигаться в подводном положении со скоростью около 4 узлов до тех пор, пока воздушные патрули будут вынуждать ее оставаться под водой. Когда же с наступлением темноты у нее появится возможность всплыть, она увеличит скорость, задействовав дизеля, а значит, о ее обнаружении говорить уже не придется. Если же предположить, что лодка останется в подводном положении, а охотники прибудут уже через час, им понадобится прочесать 50 квадратных миль пространства вокруг предполагаемой точки обнаружения. Спустя еще час площадь поиска возрастет до 200 квадратных миль, а через два часа составит уже 800 квадратных миль. Отсюда ясно, что даже чисто теоретически бесполезно отправляться на поиски по сигналу авиации, если не можешь прибыть в нужную точку в течение одного-двух часов. За час группа противолодочных траулеров может основательно прочесать участок длиной 10 миль и шириной 8 миль, но затем площадь поиска начинает увеличиваться быстрее, чем возможности траулеров. К счастью, практика более благоволит к охотникам, чем теория. В прибрежных водах земля часто сужает район поиска или же делает определенные участки территории менее вероятными. Кроме того, перед немецкой подводной лодкой стоит не единственная задача уклониться от преследования. Она пришла с вполне определенными целями и будет пытаться их реализовать, а значит, будет держаться вблизи маршрутов конвоев. Если же ее заметят на пути к базе или к оперативному району, можно предположить, что она продолжит движение в том же направлении. И тем не менее, отправляться на охоту через 24 часа после обнаружения подлодки – жест, противоречащий здравому смыслу. Обнаружить противника к тому времени уже практически невозможно. Подобным поискам вообще крайне редко сопутствовал успех до тех самых пор, пока, уже намного позже, вопросы взаимодействия не были урегулированы, военно-морские и военно-воздушные силы не стали подчиняться одному оперативному командованию, а на самолетах не появилось оборудование, позволяющее обнаружить подводную лодку и направить к ней корабли эскорта.
   Между тем, судя по всему, немецкая подводная лодка действительно находилась вблизи Скапа-Флоу. За сутки до нашего совместного с «Келли» мероприятия ее присутствие зафиксировала одна из петель, а еще за сутки или двое до этого «Дейви» зафиксировал контакт и произвел атаку. К тому моменту, как капитан «Келли» решил отказаться от совместных поисков и передал мне сигнал «следую самостоятельно», я находился на ногах уже 70 часов. Такое для меня было впервые. Кстати, самым тяжелым оказался период между 24 и 36 часами. Затем я почувствовал себя бодрее и даже восстановил утраченную было работоспособность.
   Вернувшись в Скапа, мы пришвартовались у борта «Келли», и лорд Луис пригласил меня на ужин. Еще более порадовал меня тот факт, что он пригласил и Ланга. Меня довольно часто приглашали на военные корабли – выпить, поужинать, принять душ или сделать все три дела сразу, но капитан «Келли» был первым, кто пригласил и моего шкипера. Ланг, извинившись, отклонил приглашение, но явно был польщен.
   В феврале было решено, что корабли группы по очереди отправятся в Абердин для дегауссинга – размагничивания для защиты от магнитных мин. Когда освободился первый причал, я поставил к нему «Лох-Туллу» и посетил в Букингемском дворце первую военную церемонию пожалования звания. Я оказался единственным представителем КВДР и самым последним офицером в шеренге. Когда до меня дошла очередь, его величество сказал: «Я так рад видеть сегодня здесь одного из вас». Я был настолько удивлен, что, лишь только он отошел, непроизвольно отошел назад и сделал поворот вправо, так что стоящему прямо за мной чрезвычайно важному армейскому офицеру пришлось предпринимать срочный уклоняющий маневр, чтобы избежать столкновения.
   В Лондоне я провел два дня с женой и снова вернулся в Абердин, чтобы вести «Лох-Туллу» на север.
   Когда одно судно из группы постоянно отсутствует, на долю остальных четырех остается больше работы, и к середине марта 1940 года люди изрядно устали. К концу месяца я и сам отправился к врачу – появились проблемы со зрением. Ночью я плохо видел огни, да к тому же они двоились. Мне был дан трехнедельный отпуск по болезни, а в помощь Лангу направлен еще один вахтенный офицер.
   Дома меня осмотрел наш домашний доктор и прописал для начала трехсуточный сон. Затем приехал отчим и привез новости: в Норвегии назревают большие проблемы. Я не мог допустить, чтобы мои корабли отправились в бой без меня, и, отдохнув одну неделю, поспешил обратно. Пока я находился в дороге, Гитлер ввел войска в Норвегию. Я отправил Лангу телеграмму с приказом любыми правдами и неправдами удержать «Лох-Туллу» на западном патрулировании до моего прибытия и выслать за мной в Терсо шлюпку. Я не собирался показываться на базе Линесс, так как опасался, что мне не позволят подняться на борт. Все вышло, как я и задумал. Пока основная масса офицеров и матросов спешили на пароме в Скапа, я на судовой шлюпке добрался до «Лох-Туллы», откуда отправил сообщение адмиралу: «Принял командование группой». Полагаю, на мои проблемы командованию было глубоко наплевать. Все были слишком заняты.
   Каждый день приходили новые группы противолодочных траулеров. Они получали топливо и следовали дальше – в Норвегию. Как же мы им завидовали! К кому мы только не обращались с просьбой послать нас туда же! Тщетно.
   Месяцем позже траулеры потянулись назад. Вернее, то, что от них осталось. Они приходили по одному или по два, ненадолго задерживались, чтобы выгрузить самый невообразимый набор оружия и оборудования, спасенного с погибших кораблей, и шли дальше на юг. Я беседовал со многими знакомыми капитанами. Все твердили одно и то же: нас разбила авиация – не военные корабли немцев, не наземные силы, а именно авиация. За прошедший период наши моряки успели познакомиться с методами действий немецких летчиков и нашли их смертельно опасными. Оказалось, что немцы практически не обращают внимания на пулеметы Люиса – наше единственное орудие ПВО. Зато они не выдерживают огня четырехдюймовок. И не важно, что это орудия с малым углом возвышения. Немчура же этого не знает. И если такая пушка направлена примерно в нужном направлении и выплевывает снаряд за снарядом, сопровождая это действо надлежащим шумовым и дымовым оформлением, фашисты обычно не выдерживали представления и улетали на поиски более спокойной мишени. Побывавшие в Норвегии моряки также рассказали, что естественное желание выжить заставило их отказаться от существующей традиции открывать огонь только по приказу командира. В бою события разворачиваются настолько быстро – немцы выныривают из облаков прямо над мачтами корабля, – что артиллеристы должны иметь разрешение открывать огонь, не дожидаясь приказа, по любому самолету, идентифицированному как вражеский. То, что я узнал, убедило меня в правильности такой постановки вопроса. И я сразу же отдал соответствующие приказы на своих кораблях. Впоследствии на всех кораблях, которыми мне доводилось командовать, устанавливалось это незыблемое правило. Трижды оно помогло нам спастись. И никто не стремился злоупотреблять этой возможностью.
   Норвегия доказала несовершенство системы командиров групп и подразделений. Эта система неплохо работала, когда у нас было много людей и мало кораблей. Она была чрезмерно расточительной, когда речь шла о людях, способных командовать. В группе из пяти кораблей был командир группы, два командира подразделения и еще пять капитанов. В общем, три командира были явно лишними. Когда начали поступать новые корабли, командиры групп и подразделений из числа КВР стали командирами корветов. На флот прибывали и новые, получившие боевое крещение офицеры. На каждом траулере появился еще один вахтенный офицер. Теперь уже не было нужды в нашем старом расписании «вахта и вахта». Вахту попеременно несли трое. В наши группы поступало подкрепление из расформированных и распавшихся старых групп. Мы получили два новых судна, а также обещание еще двух в июле и пяти зимой. Одновременно произошло некоторое смещение акцентов в противолодочной тактике. До сих пор мы патрулировали подходы к портам. Теперь безопасность портов обеспечивалась кабельными петлями, боновыми заграждениями и вспомогательными патрулями. Упор медленно, но верно стал смещаться к эскортной работе. Где вероятнее всего обнаружить вражескую подлодку? Возле конвоя. Конвой стал нашим подопечным и в то же время… приманкой.
   Теперь, когда группа состояла из семи судов, а некоторые из них постоянно находились в море, я не мог отвечать за все, оставаясь на «Лох-Тулле». Наступил момент, когда мне пришлось оттуда убраться. Теперь у меня была небольшая каюта на новой плавбазе «Данлюс-Касл», место в расширенном оборонном отделе (РОО) и должность противолодочного офицера штаба. Было решено, что в случае организации охоты я выйду в море на любом судне группы, которое в это время будет на базе. Дюнкерк прошел для нас незаметно – ничего нового в нашей повседневной рутине не появилось. В июле пришла еще одна группа под командованием лейтенанта-коммандера И. Дж. Тайсона из КВР. Хотя он был старше меня по званию, я был обладателем штабной должности и продолжал управлять патрулями. Теперь у меня вообще не было нужды выходить в море – Тайсон отлично справлялся со всеми задачами. Так волею судьбы я оказался оторванным от моих возлюбленных кораблей и стал береговой штабной крысой. Такое положение меня совершенно не устраивало, и я стал разрабатывать план по своему освобождению. Первым делом я написал рапорт адмиралу. По неизвестной причине мой рапорт, совершив путешествие по кабинетам, вернулся ко мне на рассмотрение. Недолго думая я наложил резолюцию «думаю, его можно отпустить» и расписался. К сожалению, больше я сего документа не видел – должно быть, он где-то затерялся.
   По правде говоря, без работы я не скучал. В гавани всегда находилось по меньшей мере два судна, и я убедил руководство РОО, которому мы подчинялись, когда нашей единственной задачей было патрулирование, в необходимости регулярно инспектировать суда во время стоянки. Моя собственная группа находилась в Скапа уже 10 месяцев, и за это время там не видели ни одного штабного офицера. Я считал, что официальный визит поможет людям ощутить свою значимость, почувствовать принадлежность к событиям. Инспекции обычно проходили гладко – и команды, и корабли показывали себя с самой лучшей стороны, а коммандер Хит проявил себя превосходным инспектором. Стать хорошим инспектирующим офицером далеко не просто. Слишком уж велик соблазн продемонстрировать собственное превосходство, скатиться к мелким придиркам и язвительным замечаниям. Тогда инспекции приносят больше вреда, чем пользы. Но Хит был настолько обаятелен, что всегда пользовался успехом. У нас была только одна проблема с судном, если и не самым плохим, то наверняка самым беспокойным. Странно, но в любой группе всегда со временем появляется судно, передовое во всех отношениях, и одна «паршивая овца». У нас такой паршивой овцой была «Истрия», и, когда дошло до ее инспекторской проверки, я заранее не ждал ничего хорошего. С самого начала все пошло не так, как хотелось бы. Когда шлюпка с коммандером Хитом и со мной пошла к борту судна, нас никто не встретил. Выяснилось, что там неправильно поняли сообщение и ожидали нас часом позже. Дальше было только хуже. На судне было грязно, а в кладовке обнаружился голый человек, которого запихнули туда, поскольку для всех членов команды не хватало форменной одежды. Когда коммандер Хит открыл дверь кладовой, голый крепко спал, причем довольно громко храпел. Осторожно прикрыв дверь, коммандер Хит высказал вполне обоснованное мнение, что здесь нужен не он, а санитарный инспектор.
   Я написал еще один рапорт адмиралу с просьбой рекомендовать меня на новый корвет и получил короткий, но вполне ясный ответ – «нет».
   Лорд Чарстон покинул нас как раз перед Дюнкерком – он принял траулер. Думаю, тогда у меня тоже была такая возможность, но я грезил о корвете, а их еще было слишком мало, чтобы на него мог надеяться представитель КВДР. Иногда я встречал Чарстона – его траулер в основном курсировал между северо-восточными портами и Исландией. После падения Норвегии было особенно важно обеспечить для нас возможность пользоваться портами Фарерских островов и Исландии, а еще более важно – не допустить туда противника. Мне всегда казалось, что Верховное командование Германии допустило существенную ошибку, когда не стало развивать успех, достигнутый в Норвегии, и не совершило стремительный бросок в Исландию. База вражеских подводных лодок в Исландии наверняка создала бы для нас нешуточные трудности в битве за Атлантику. Можно только предположить, что немец – зверь сухопутный и не любит воды. Для него сложно прыгнуть в лодку и пересечь водное пространство. Нерешительность, проявленная немцами в отношении северных островов, была снова продемонстрирована двумя месяцами позже, когда они вышли к побережью Английского канала и остановились. Они заколебались, потребовали невозможного от своей авиации и в конце концов утратили инициативу. То же самое получилось и с северными островами. Немцы сражались как львы, только если чувствовали перевес на своей стороне. Слава богу, у нас дела обстоят иначе.
   Снабжение гарнизона в Исландии велось урывками. Как правило, на этой работе было занято одно судно и еще один-два траулера в качестве океанского эскорта. Я всячески старался добиться для своих траулеров права участвовать в этой работе, но к этому времени уже сформировалась устойчивая тенденция использовать траулеры под командованием шкиперов патрульной службы для каботажа, а те, которыми командовали офицеры КВР и избранные офицеры КВДР, – для океанского эскорта.
   На траулере «Престон Норт Энд» был совершенно особенный питомец. Это – не привычные кошечка или собачка, но существо столь же странное, как и название корабля. Однажды старший помощник с «Престона» прогуливался по холмам в окрестностях Линесса и встретил там молодого бычка. Совместная прогулка, должно быть, понравилась обоим, потому что бычок проводил своего нового друга до самого берега и еще долго и с большим чувством мычал, глядя вслед удаляющейся шлюпке. Всю ночь он продолжал звать своего обретенного и вновь потерянного друга на бычьем языке. Утром он стоял на том же месте у кромки воды и не сводил тоскующих глаз с покачивающегося неподалеку от берега траулера. Старпом, ночной сон которого неоднократно прерывался доносившимся с берега трагическим мычанием, утром отправился к капитану. Не знаю, какие аргументы он использовал для убеждения, но только тем же утром он купил бычка, после чего они вместе переправились на судно. Животное было зачислено в команду и поставлено на довольствие как матрос Баллок[2] и питалось в полном соответствии с рационом матроса. Травоядное существо с видимым удовольствием поглощало говяжьи бифштексы. Бык ловко передвигался по палубе, даже в море, и чувствовал себя в новой обстановке весьма комфортно.
   Выражение «я не поверил своим глазам» вовсе не было преувеличением, когда я, поднявшись на борт траулера, увидел упитанный зад быка, неторопливо скрывшийся за машинным отделением (его голову мне увидеть не довелось). Это было через несколько месяцев после появления на траулере матроса Баллока. К тому времени бык уже начал вызывать беспокойство команды, потому что стал слишком тяжел для транспортировки шлюпкой на берег. Чем кончилось дело, я не знаю. Я видел этого необычного питомца только один раз, когда траулер шел в Исландию. Когда же он возвращался, меня уже не было в Скапа-Флоу.
   В августе и сентябре корветов стало больше. Я написал лейтенанту-коммандеру Мэннингу из КВДР, который, насколько мне было известно, работал у второго морского лорда и занимался подбором офицеров на новые корабли. В письме я старательно перечислил все свои заслуги – все же я был одним из первых командиров подразделений, впоследствии возглавивших группу, отметил, что меня используют на штабной работе, которую может выполнить любой другой офицер.
   Прошла неделя, миновала другая – ответа не было. Я знал, что Мэннинг – человек занятый и что в любом случае он, скорее всего, пошлет запрос адмиралу, после чего я обязательно получу выговор за то, что действовал в обход командира. Так и не дождавшись от Мэннинга ни ответа, ни выговора, я ушел на неделю в море, а по возвращении обнаружил у себя на столе загадочный конверт. Вскрыв его, я прочитал долгожданные слова: «Вы назначены командиром „Фиалки“, дату сообщим дополнительно». В ту же ночь я передал группу Тайсону и уехал в Мидлсборо.
   По прибытии я выяснил в офисе ответственного военно-морского офицера, что постройка «Фиалки» ведется в Смит-Докс, и снял комнату в отеле. На следующее утро я взял такси и поехал наводить справки. Меня проводили в док. Здесь повсюду высились красные скелеты корпусов будущих корветов. В соседнем плавучем доке корпуса уже находились на плаву. Один из них принадлежал «Фиалке». Ее постройка должна была завершиться через шесть – восемь недель, в зависимости от того, как пойдут дела. Мне посоветовали пока вернуться назад и обратиться с просьбой о месячном отпуске. В Мидлсборо пока делать было нечего. Я попросил менеджера показать мне корвет, на котором строительные работы уже близились к завершению. Мы подошли к реке, и я впервые увидел корвет с удлиненным баком – красавицу «Вербену».
   – Кто ее капитан? – спросил я дрожащим голосом, замирая от восторга.
   – Знаете, – ответил менеджер, – самое интересное, что на нее пока никого не прислали.
   – Найдите мне, пожалуйста, такси, – завопил я, – только побыстрее!
   Такси приехало быстро и через полчаса я уже входил в офис ответственного военно-морского офицера, находившийся в шести милях от Мидлсборо.
   Оттуда я позвонил Мэннингу:
   – Вы знаете, что «Фиалка» еще не достроена, а «Вербена» уже готова и на ней нет капитана?
   – Вы просите изменить назначение?
   – Да, конечно.
   Последовала пауза, во время которой я слышал только шелест бумаг.
   – Вы правы, туда еще никто не назначен. Спасибо, что сообщили. Сейчас я все устрою.
   Я снова сел в такси и поехал в Смит-Докс. Я хотел сделать первые шаги по палубе моего собственного корабля. С менеджером я переговорю позже – это подождет. В такой торжественный момент мне нужно было побыть одному. И я поспешил к своей красавице. Она стояла у сборочного причала. Судя по легкому дымку, вьющемуся над трубой, хотя бы один из котлов был в рабочем состоянии. Везде виднелись лабиринты труб и хитросплетения проводов. Запах свежей краски смешивался с запахом нефти. Стук клепальных молотков смешивался в непрерывную какофонию. Но я видел только, какой моя красавица станет в будущем, как она будет плавно скользить сквозь дымку северного тумана, рассекая темную морскую гладь своим изящным форштевнем, а шум ее винтов станет биением сердца. В ней не было недостатков. Она была совершенна.

Глава 4
«ВЕРБЕНА» В ЗАПАДНОМ ОКЕАНЕ

   Вряд ли есть зрелище более волнующее и впечатляющее, чем превращение груды металла в военный корабль. Мало-помалу серые краски зрелости приходили на смену красному цвету юности. День ото дня рядом с кораблем становилось все меньше трубопроводов и электрических кабелей. Будь на то моя воля, я бы дневал и ночевал на моей обожаемой «Вербене», но, к сожалению, это было невозможно. Слишком многое следовало сделать. Но всякий раз, когда я сходил на берег, пусть даже на час, мне доставляло ни с чем не сравнимое наслаждение представлять, какой я найду свою красавицу, когда вернусь, что еще на ней появится, чтобы мой корвет стал еще более совершенным. Должен признать, постройка завершилась восхитительно быстро. Вскоре на корвете стали появляться и другие офицеры, кроме меня. То офицер-артиллерист проверял исправность орудий, то торпедист инспектировал состояние сбрасывателей для глубинных бомб. Когда люди вокруг постоянно меняются, никогда не знаешь, как обращаться к незнакомцам. Странные фигуры в робах машинистов то и дело выползали из самых неожиданных мест. Инженер-капитан, на четвереньках выбравшийся из тоннеля гребного вала, в момент своего появления больше всего смахивал на чумазого докового рабочего, но вряд ли мог прийти в восторг от обращения, соответствующего внешности.
   «Вербена» уже стала настоящим кораблем. День ее выхода в море стремительно приближался, а несделанные дела все еще оставались. Я был очень занят, но все никак не мог наглядеться, нарадоваться на свою красавицу. Стоя на палубе, я без труда представлял ее полностью законченным кораблем. Неожиданно для самого себя я осознал, что, как только «Вербена» выйдет в море, самым главным звуком в моей жизни станет свисток боцмана. Ничто не значит так много для морского офицера, как пронзительные слегка дрожащие ноты боцманской дудки. Именно они неразрывно связывают офицера сегодняшнего дня с давно ушедшими в мир иной капитанами прошлого, да и со всеми, кто придет после нас. Эта вековая традиция не только стимулирует, ободряет, она даже немного пугает. Немногие молодые капитаны испытывают такую несокрушимую уверенность в своих силах, что даже в самых сокровенных мыслях не допускают возможности своей несостоятельности. И тут на помощь приходят традиции военно-морского флота. Если вдуматься, самый надежный способ помочь человеку обрести уверенность в себе – напомнить, кем он теперь стал, на кого должен равняться.
   Я вызвал из Ливерпуля жену и детей, и в ожидании сдачи корабля мы провели вместе две восхитительные недели в отеле «Редкар». Впервые за год мне удалось побыть с детьми. Тогда я еще не знал, что и в будущем году увижу их всего один раз во время короткого захода «Вербены» в Ливерпуль. Я рассчитывал, что «Вербена» будет базироваться в Ливерпуле и я смогу проводить время с семьей при каждом заходе в порт. Оказалось, что нам предстояло работать из Лондондерри. Нам с женой следовало решить: переедет ли она с детьми туда или останется в нашем доме в Ливерпуле, чтобы детям не пришлось менять школу. Мы выбрали второй вариант, и, я уверен, поступили правильно. Некоторые капитаны перевезли своих жен, но я не думаю, что в обстановке, когда никто не знает, где будет корабль завтра, справедливо обрекать жен на жизнь, полную тревоги и неопределенности. Я хорошо помню, как «Петунья» отделилась от группы для выполнения специального задания и мы в течение шести долгих недель ничего о ней не слышали. Жена капитана корвета страшно тревожилась, а мы ничем не могли ей помочь, потому что не имели ни малейшего представления, куда делась «Петунья».
   В день приемки корабля приехали офицеры – два младших лейтенанта КВДР и корабельный гардемарин тоже из КВДР. Все они прибыли прямо с «Кинг Альфреда» – учебной базы офицерского личного состава. Ни один из них не имел сертификата на несение вахты. Все они были спешно выбраны из рядов мобилизованного рядового и старшинского состава и прошли ускоренную подготовку – слишком ускоренную. Я надеялся, что мне пришлют хотя бы одного лейтенанта из КВР или хотя бы из числа старослужащих КВДР, который мог бы стать старшим помощником. Не дождавшись, я отправился на берег и позвонил Мэннингу.
   – Приношу свои извинения, – сказал он, – но мне пришлось выделить по дополнительному офицеру на все траулеры Западных Подходов. Мой портфель пуст. Я отправлю вам старпома при первой возможности. Надеюсь, вам подберут кого-нибудь подходящего на Ливерпульской базе. Если да, сообщите мне.
   Мне оставалось только вернуться на корабль. Похоже, капитаном «Вербены» и ее старшим помощником придется стать одному и тому же человеку. Что ж, по крайней мере одна положительная черта в этом есть. Если уж капитан и старпом знают друг друга 30 лет, должны сработаться.
   Перспектива меня отнюдь не радовала. Капитан и старший помощник должны дополнять друг друга. Как бы ни был хорош капитан, от корабля нельзя ожидать многого без квалифицированного старпома. Можно сказать, что капитан отвечает за тело корабля, а старший помощник за его душу. Он также является проводником капитанской власти в команде и одновременно представителем команды перед капитаном. Во многих отношениях стать хорошим старпомом труднее, чем хорошим капитаном. Капитан смотрит только вперед, старший помощник – во все стороны сразу.
   К счастью, персонал офиса второго морского лорда на своем опыте знал, как тяжело найти хорошего старшего помощника и насколько тяжело на корабле без него. Поэтому офицеры делали все возможное, чтобы помочь, а если были уверены, что, в свою очередь, могут рассчитывать и на твою ответную помощь в виде рекомендаций толковых офицеров на выдвижение, они еще и быстро заменяли тех, кто проявил себя не с лучшей стороны. Они не помогали капитанам двух типов: тем, кто придерживал хороших офицеров, чтобы не лишиться квалифицированных подчиненных, и тем, кто давал превосходные рекомендации бездарностям, чтобы только от них избавиться. За время войны я неоднократно получал возможность убедиться: чем больше ты помогаешь персоналу адмиралтейства, тем больше помощи получаешь сам.
   В создавшейся ситуации я ничего не мог поделать. Мне оставалось только надеяться, что я сумею провести «Вербену» через бесчисленные рифы Тобермори – нашей тренировочной базы. В противолодочной «тусовке» уже давно ходили ужасные слухи о предъявляемых там чрезмерно высоких требованиях. Говорили, что совершенно безжалостный и изрядно чудаковатый, но, тем не менее, абсолютно справедливый коммодор (вицеадмирал в отставке) Г. О. Стефенсон – правящий на базе диктатор – твердой рукой снимал с кораблей капитанов, так же как и старших и младших офицеров, а сами корабли возвращал на достройку.
   Понимая, что тренировки и еще раз тренировки являются основой боеспособности любого корабля, адмирал Данбар, командующий флотом Западных Подходов, создал в спокойных водах Тобермори эту базу. Во главе ее был поставлен очень опытный, въедливый, принципиальный и до крайности придирчивый служака, идеально подходивший для этой должности. Он мог наводить страх – и нередко откровенно стремился к этому. Между прочим, многие офицеры так и не сумели преодолеть установленную им высоко планку. Но он ни разу не отверг офицера, отдававшего делу всю свою душу. Очень скоро мы убедились, что жестокий тиран и хладнокровный деспот – в действительности человек добрейшей души.
   «Вербена» была введена в эксплуатацию, когда «портфель» офицеров был первозданно пуст. На траулеры команды набирались из патрульной службы, имевшей базу «Спарроу Нест». На корветы, которые были настоящими военными кораблями, людей брали из экипажей Девенпорта, Портсмута и Чатема. На «Вербену» взяли людей из Девенпорта. В ее команде были более или менее равномерно смешаны и старослужащие матросы, и старшины, и недавно мобилизованные. Я сразу понял, что получил первоклассного рулевого, за что был искренне признателен. На маленьком судне рулевой – третий по значимости человек после капитана и старпома. А уж в отсутствие старшего помощника без хорошего рулевого обойтись вообще невозможно. Список команды у меня был, а значит, можно было составлять вахтенное и боевое расписание еще до прибытия людей. Я был исполнен желания с первых же часов дать понять всем и каждому, что на «Вербене» будет порядок. Кстати, команда ни разу не дала повода для беспокойства. Офицеры были со мной, и мы быстро разместили прибывших. Уже через полчаса после этого мы имели возможность отпустить команду в увольнительную. Однако желающих сойти на берег нашлось немного. Всем хотелось освоиться на новом месте, почувствовать себя командой настоящего военного корабля. Было 4 октября 1940 года.
   На следующий день начались приемные испытания. «Вербена» двигалась – боже, как восхитительно она двигалась! Мой корабль впервые пошел вниз по реке! С северо-востока дул пронизывающий ветер, но мне было тепло, пожалуй даже жарко. Я отчаянно мечтал взять управление в свои руки, заставить ее слушаться… Но пока моей красавицей владел лоцман. Она станет моей только когда покажет, на что способна, а я подпишу акт. Три дня подряд мы выходили в море на ходовые испытания, стрельбы и проверку компаса. Из-за наличия опасности встречи с магнитными и акустическими минами нам не разрешили идти со скоростью больше 8 узлов, поэтому двигатели не запускали. Это вызвало у старшего механика и у меня некоторое беспокойство. Дело в том, что наши двигатели имели одну особенность, о которой я расскажу подробнее.
   В поршневом двигателе самый важный сальник тот, через который проходит соединительный стержень, поднимающийся и опускающийся при движении поршня вверх и вниз. В большинстве двухтактных двигателей этот сальник сделан из специальных металлических частей, удерживаемых на месте спиральными пружинами. На «Вербене» в порядке эксперимента были использованы сегментовидные детали с тарельчатыми пружинами. Предполагалось, что такая набивка сальника более эффективна, как оно и оказалось в действительности. Однако, как это часто бывает с мелкими экспериментальными нововведениями, вопрос не был продуман до конца. В результате при движении на большой скорости мы всегда страдали от болезни, известной под названием «горячие стержни», справиться с которой мог только механик, постоянно протирающий стержни промасленной тряпкой. Наша работа в составе флота Западных Подходов редко требовала от нас длительных пробегов на большой скорости, но все же однажды нам пришлось совершить такой «пробег» на восток, и мы вплотную столкнулись с проблемой. Протирку стержней пришлось вести непрерывно, масло попало в питательный резервуар с водой и вызвало проблемы с котлами. Этот очень мелкий дефект в конце концов привел корабль на девятимесячный ремонт в доки Бомбея.
   Но проблемы с двигателями пока еще были в будущем, а в настоящем у меня появился не менее серьезный повод для беспокойства – вовремя не прибыли карты. Оказалось, что они погибли в разбомбленном поезде. Не зная, что делать, я взял карты, подготовленные для «Фиалки», но на них не были нанесены текущие изменения, что чрезвычайно важно в военное время. Пришлось спешно корректировать карты, необходимые для перехода в Тобермори, сверяясь с имеющимися в военно-морском офисе.
   Мы были готовы к выходу в море. Я подписал акт, попрощался с менеджером верфи. «Вербена» стала моей! Утром я поведу ее в море.
   Проснувшись, я услышал завывание ветра и почувствовал, как корабль дергается у причала. Не было необходимости выходить на палубу, чтобы понять: дует сильный ветер с северо-востока. Так я оказался перед необходимостью принять первое самостоятельное решение: плыть или не плыть. В моем распоряжении был новый корабль, двигатели которого были, по существу, не испытаны. Путь до Питерхеда нам предстояло идти вдоль подветренного берега. В такую погоду, случись что с машинами, я не смогу ни на минуту остановить их для ремонта. Я сошел на берег и отправился к ответственному военно-морскому офицеру. Он был удивлен, увидев меня. Я объяснил ситуацию.
   Он был очень занятым человеком, желавшим как можно быстрее избавиться от кораблей, загромождавших порт.
   – Если вы не в состоянии вывести корабль из порта, я легко найду того, кто умеет это делать.
   Я решил не обижаться и настоял, чтобы вопрос изложили начальнику штаба флота Западных Подходов. В ожидании звонка хозяин кабинета и я сверлили друг друга злыми глазами. Я чувствовал, что прав, но, тем не менее, испытывал некоторую неловкость. В отличие от меня начштаба не испытывал никаких сомнений.
   – Вы нам очень нужны, но в целости. Действуйте по обстановке и постарайтесь прибыть в Тобермори как только сможете.
   Обратно на «Вербену» я шел с легким сердцем. После полудня сменилось течение, одновременно стих и ветер. Ровно в 3 часа мы отправились в путь. В устье реки лоцман перешел на свою шлюпку и «Вербена», наконец, стала моей. Я повел ее на север по Каналу и почувствовал себя самым счастливым человеком на земле.
   Мой корабль обладал превосходными мореходными качествами. У меня было достаточно опыта, чтобы это почувствовать, как только мы вышли в море. Этот корвет был первым, имевший удлиненный бак. Все ранее построенные корабли этой серии, а их было около пятидесяти, имели проход между баком и мостиком. Это означало, что человек, идущий к жилым помещениям, должен сначала пройти по открытой палубе перед мостиком и только тогда попадет по назначению. На «Вербене» бак доходил до трубы, обеспечивая нам укрытие, куда могла свободно вместиться вся команда из 70 человек. Такое новшество давало людям возможность не промокнуть до нитки, идя на вахту, и, что еще более существенно, коки могли нести еду из камбуза в столовую (а камбуз находился между трубой и мостиком), не рискуя выбросить ее за борт при качке. Первые корветы были очень подвижны и легко подвержены качке. Бытовала поговорка, что, находясь на борту во время шторма, невозможно попасть ногой в штанину. Дополнительный вес носовой надстройки сделал корабль более остойчивым и улучшил его мореходные качества. Кроме того, увеличившийся вес носовой части скорректировал дифферент, поэтому скорость не снизилась. Более того, при необходимости «Вербена» могла баз особого труда превысить свою проектную скорость. На остальных корветах картина была такой же.
   Первоначально корвет был спроектирован как противолодочный корабль для действий в открытом море. Никто не предполагал, что их станут использовать для охраны конвоев на дальних океанских переходах. Теперь-то мы понимаем, что лучший способ топить подводные лодки и одновременно охранять конвои – это строить специальные эскортные корабли. А в то время для этого широко использовались корветы, иными словами, они выполняли функции, для которых не были предназначены. Тем не менее после появления удлиненного бака они стали отличными небольшими кораблями. Их почти никогда не заливало при волнении, да и вообще ущерб от погоды несли минимальный. В целом они были замечательными кораблями и, действуя в пределах своих возможностей, активно участвовали в битве за Атлантику.
   

notes

Примечания

1

2

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →