Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

31 января 1865 Менделеев защитил докторскую диссертацию «О соединение спирта с водой».

Еще   [X]

 0 

Дом ужасов (Кунц Дин)

В ту страшную ночь под Рождество Конраду Стрейкеру было всего двенадцать лет… Последующие годы только добавили ему яда в душу и навсегда отвратили его от Бога, а затем и вовсе бросили в объятия Сатаны. Из всех аттракционов бродячего ярмарочного шоу, среди артистов которого он рос, Конрад полюбил «Дом ужасов», подсознательно стремясь погрузить в пучину боли и ужаса весь окружающий мир. Он не страшился возмездия, считая, что лишь в Аду он обретет покой. Целью его жизни стала Месть…

Год издания: 2007

Цена: 89.9 руб.



С книгой «Дом ужасов» также читают:

Предпросмотр книги «Дом ужасов»

Дом ужасов

   В ту страшную ночь под Рождество Конраду Стрейкеру было всего двенадцать лет… Последующие годы только добавили ему яда в душу и навсегда отвратили его от Бога, а затем и вовсе бросили в объятия Сатаны. Из всех аттракционов бродячего ярмарочного шоу, среди артистов которого он рос, Конрад полюбил «Дом ужасов», подсознательно стремясь погрузить в пучину боли и ужаса весь окружающий мир. Он не страшился возмездия, считая, что лишь в Аду он обретет покой. Целью его жизни стала Месть…


Дин Кунц Дом ужасов

   Эта книга посвящается Марион Буш и Френку Скафати, двум людям, души которых теплее калифорнийского климата.
   Ты обретаешь силу, мужество и уверенность в себе всякий раз, когда действительно перестаешь смотреть страху в лицо. Ты способен сказать себе: «Я пережил весь этот ужас. Я смогу пережить и то, что грядет следом». Ты должен делать то, без чего, по твоему разумению, обойтись нельзя.
Энн Рузвельт
   Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.
Лев Толстой
   Не оглядывайтесь. Что-то, возможно, вас настигает.
Сатчел Пейдж

Пролог

   Высокие дубы, клены, березы покачивались в темной роще, где припарковался трейлер. Листья шуршали, как накрахмаленные черные юбки колдуний. Ветер слетал с затянутого облаками пенсильванского неба, проталкивая августовскую темноту сквозь деревья, мягко покачивая трейлер, постанывая, нашептывая, вздыхая, пропитанный запахом надвигающегося ливня. Он подхватывал перемешанные звуки ярмарочного шоу, благо находились шатры и павильоны неподалеку, отрывал их друг от друга, словно листочки бумаги, а потом бросал в сетчатый экран, вставленный в открытое окно над кухонным столом.
   Несмотря на несмолкающий голос ветра, Эллен все равно слышала этот нервирующий шум, доносящийся из детской кроватки, которая стояла в дальнем конце двадцатифутового трейлера. Поскрипывание, потрескивание, сухое шуршание, хруст. Чем больше она прилагала усилий, чтобы отсечь эти звуки, тем громче и отчетливее их слышала.
   Она испытывала легкое головокружение. Возможно, начало действовать спиртное. Обычно она пила мало, но за последний час уговорила четыре стопки бурбона. Может, и шесть стопок. Она не помнила, сколько раз подходила к бутылке, три или только два.
   Посмотрела на свои трясущиеся руки и задалась вопросом, достаточно ли она выпила, чтобы что-то сделать с ребенком.
   За окном полыхнула далекая молния. От темного горизонта долетел раскат грома.
   Эллен медленно перевела взгляд на детскую кроватку, стоявшую в тени у изножия кровати, страх, который охватывал ее, постепенно уступал место злости. Она злилась на Конрада, своего мужа, и злилась на себя за то, что влипла в такую вот историю. Но больше всего злилась на младенца, потому что младенец был отвратительным, наглядным свидетельством ее греха. Она хотела убить эту тварь… убить, похоронить и забыть о том, что оно вообще существовало… но знала, что должна достаточно выпить для того, чтобы лишить жизни ребенка.
   Эллен подумала, что уже достигла требуемой кондиции.
   Не без труда она поднялась и направилась к кухонной раковине. Вывалила наполовину расплавившиеся кубики льда, включила воду, помыла стопку.
   Хотя струя воды с грохотом разбивалась о металлическую раковину, Эллен все равно слышала младенца. Слышала, как он шипел. Слышала, как перебирал маленькими пальчиками по плетеным стенкам, пытаясь выбраться из кроватки.
   Нет. У нее слишком разыгралось воображение. Не могла она слышать этих звуков за грохотом льющейся из крана воды.
   Она закрыла кран.
   На мгновение трейлер заполнила абсолютная, могильная тишина. Потом она вновь услышала ветер, который на этот раз донес и отчаянный автомобильный гудок: на трассе кто-то то ли требовал, чтобы ему уступили дорогу, то ли выражал недовольство по поводу того, что дорогу ему не уступают.
   А из кроватки доносилось поскрипывание.
   Внезапно младенец вскрикнул.
   Грубо, резко, издал вопль раздражения и злобы. Потом замолчал. На несколько секунд застыл, не шевелился, после чего из кроватки вновь послышались эти странные, неприятные звуки.
   Дрожащими руками Эллен положила в стакан несколько кубиков льда, добавила пару порций бурбона. Она не собиралась больше пить, но крик ребенка, словно мощный тепловой выброс, сжег алкогольный туман, который окутывал ее. Она разом протрезвела, а с трезвостью пришел страх.
   Хотя ночь выдалась жаркой и влажной, Эллен трясло.
   Она уже не могла убить ребенка. Более того, ей недоставало храбрости даже для того, чтобы подойти к кроватке.
   «Но я должна это сделать!» – подумала она.
   Вернулась к диванчику, на три четверти охватывающему кухонный стол, села и маленькими глотками принялась опустошать стакан, чтобы вернуть храбрость, приходящую с опьянением, единственный вид храбрости, который был ей доступен.
   «Я слишком молода, чтобы нести такую ношу, – думала она. – У меня нет для этого сил. Я это признаю, у меня просто нет для этого сил».
   В двадцать лет Эллен Стрейкер была не только слишком молода, чтобы попасться в ловушку того безрадостного будущего, которое теперь лежало перед ней, но и слишком красива и жизнерадостна, чтобы приговорить себя к такой ответственности. Стройная, фигуристая девушка-женщина, она была бабочкой, которая еще не имела шанса расправить крылышки и продемонстрировать их великолепие. Темно-каштановые, почти черные волосы так хорошо гармонировали с темно-карими, почти черными большими глазами. Естественный румянец щечек отлично ложился на смуглую кожу. Прежде чем выйти замуж за Конрада Стрейкера, она была Эллен Терезой Марией Джавенетто, дочерью симпатичного италоамериканца и очаровательной, с лицом Мадонны, италоамериканки. Ее национальные корни определялись не только средиземноморской красотой: она обладала редким даром находить радость в мелочах, встречала людей с улыбкой и открытым сердцем, как это и свойственно итальянцам. Такая женщина по определению должна жить легко и весело, наслаждаясь танцами и вечеринками. Но в первые двадцать лет жизни смеяться Эллен приходилось нечасто.
   Детство ей выпало мрачное.
   Подростковые годы стали тяжелым испытанием.
   Хотя Джозефа Джавенетто отличала душевная теплота и доброе сердце, он не мог похвалиться твердым характером. Никогда не был хозяином в собственном доме, не мог сказать веского слова в вопросах воспитания дочери. Добрый юмор отца и его спокойная любовь не уравновешивали яростного религиозного фанатизма матери.
   В семье Джавенетто всем заправляла Джина, и перед ней Эллен приходилось держать ответ за любую провинность, истинную или мнимую. Существовали правила, бесконечный список правил, которые регламентировали жизнь Эллен, и девочке не дозволялось выйти за жесткие рамки любого из них. Джина поставила перед собой цель: воспитать дочь высоконравственной, правильной, богобоязненной.
   Джину всегда отличала религиозность, но после смерти ее единственного сына она стала набожной до фанатичности. Энтони, старший брат Эллен, умер от рака в семь лет. Эллен тогда только-только исполнилось четыре, она еще не могла понимать, что происходит с братом, но видела, как быстро ухудшается его состояние. Джина восприняла трагедию как кару Божью, насланное на нее наказание. Она чувствовала, что чем-то вызвала неудовольствие Господа, вот он и забрал ее маленького сына. Начала ходить к мессе каждое утро, не только по воскресеньям, и тащила с собой дочь. Зажигала свечку за упокой души Энтони каждый день недели. Дома она перечитывала Библию от корки до корки, снова и снова. Часто заставляла Эллен сидеть и часами слушать Святое Писание, даже до того, как девочка достаточно повзрослела и могла воспринимать услышанное. Джина не переставала говорить об аде: как там ужасно, какие жуткие страдания ждут грешника, как легко непослушный ребенок может оказаться в этом провонявшем серой месте. Так что по ночам маленькой Эллен постоянно снились отвратительные, кровавые кошмары, вызванные рассказами матери об адском огне и осуждении на вечные муки. И по мере того, как религиозный фанатизм Джины набирал силу, она добавляла все новые правила к уже существующему списку тех, по которым жила Эллен. И любое отклонение от них, по словам Джины, являло собой еще один шаг по дороге в ад.
   Джозеф, уступив жене главенство в семье, и раньше не решался ей перечить, а уж теперь, когда она стала религиозной фанатичкой, даже не пытался повлиять на ее решения. Поставленный в тупик происходящими в Джине изменениями, не зная, как вести себя с новой женщиной, какой она стала, Джозеф проводил дома все меньше и меньше времени. Ему принадлежала портняжная мастерская (не слишком прибыльный бизнес, но и не подвластный конъюнктуре), и он значительно удлинил свой рабочий день. А когда не работал, проводил время с друзьями – не с семьей, поэтому Эллен доставалась лишь малая толика его любви и добродушия. Зато с избытком хватало материнской жесткости, даже жестокости.
   Долгие годы Эллен мечтала о том дне, когда сможет покинуть родительский дом; мечтала точно так же, как заключенный мечтает об освобождении из тюрьмы. Но теперь, когда она жила самостоятельно, уже более года как вырвалась из-под железного контроля матери, ее будущее (а ведь казалось, что такого просто быть не может) выглядело еще более мрачным, чем прежде. Куда как более мрачным.
   Что-то постучало в сетчатый экран в окне над кухонным столом.
   Эллен повернулась, посмотрела вверх. Поначалу ничего не увидела. Только темноту.
   Тук-тук-тук.
   – Кто там? – испуганно спросила она, сердце учащенно забилось.
   Молния исчертила небо ослепительно яркими венами и артериями. В пульсирующем свете Эллен увидела больших белых бабочек, бьющихся об экран.
   – Господи, – выдохнула она. – Всего лишь бабочки.
   Она содрогнулась, отвернулась от окна, выпила бурбона.
   Она не могла жить в таком напряжении. Во всяком случае, так долго. Она не могла жить в постоянном страхе. Ей не оставалось ничего другого, как что-то с этим сделать.
   Убить ребенка.
   В плетеной кроватке младенец вновь вскрикнул; коротко, резко, словно гавкнула собака.
   Далекий раскат грома вроде бы ответил ребенку; небесный грохот на мгновение заглушил усиливающийся голос ветра и отразился от металлических стен трейлера.
   Ночные бабочки продолжали биться о сетчатый экран: тук-тук-тук.
   Эллен быстро допила оставшийся бурбон и добавила в стакан еще пару унций.
   Она с трудом могла поверить, что действительно находится в таком жалком жилище, тоскующая и несчастная; казалось, все это дурной сон. Лишь четырнадцать месяцев тому назад она начала новую жизнь, полная радужных надежд, за которыми, как выяснилось, не стояло ничего, кроме наивного оптимизма. Мир, который она себе построила, превратился в руины так внезапно и столь быстро, что Эллен до сих пор не могла прийти в себя.
   За шесть недель до своего девятнадцатого дня рождения она покинула отчий дом. Выскользнула из него ночью, не потрудившись сообщить об отъезде, не решившись объявить об этом матери. Оставила Джине короткую злую записку и сбежала с мужчиной, в которого влюбилась.
   Ничего не знающая и не умеющая девушка из маленького городка, жаждущая удрать из-под родительского гнета, не могла устоять перед Конрадом Стрейкером. Высоким, стройным, с густыми, иссиня-черными волосами, аристократическим лицом: высокие скулы, патрицианский нос, сильный подбородок плюс ярко-синие глаза, да еще и двигался он с грацией танцора.
   Но больше всего Эллен поразила даже не внешность Конрада, а его обходительность, обаяние. Как он говорил! В его устах даже запредельная лесть звучала так искренне, что ему хотелось поверить.
   Да и сама идея убежать с участником ярмарочного шоу казалась такой романтичной. Они будут колесить по стране. И за год она увидит больше, чем могла бы увидеть за всю свою жизнь, если б осталась дома. И никакой тебе скуки! Только дни, наполненные весельем, музыкой, светом. И мир карни[1], так разительно отличающийся от рутины ее маленького городка в сельской глубинке штата Иллинойс. В этом мире не могло быть бесконечного списка правил, отступление от которых жестоко каралось.
   Она и Конрад поженились в лучших традициях карнавального шоу. Церемония заключалась в том, что после завершения рабочего дня и закрытия ярмарочного городка они вдвоем прокатились на карусели в присутствии остальных участников ярмарочного шоу. И этот ритуал, по мнению карни, освятил и скрепил их союз точно так же, как и венчание в церкви.
   Став миссис Конрад Стрейкер, Эллен не сомневалась, что впереди ее ждет только хорошее. И ошиблась.
   До того, как сбежать с Конрадом, она знала его только две недели. Слишком поздно выяснилось, что за этот короткий промежуток времени она познакомилась лишь с его хорошей стороной. И только после свадьбы узнала, что он частенько пребывает в отвратительном настроении, жизнь с ним – не сахар, да еще он дает волю рукам. Иногда он бывал таким же обаятельным, как в те недели, когда ухаживал за ней, но обаяние на удивление резко могло смениться злобой. И в первый год их совместной жизни периоды мрачного настроения повторялись все чаще. Голос сочился сарказмом, лицо напоминало грозовую тучу, и он использовал любой повод, чтобы причинить Эллен боль. Обожал отвешивать ей оплеухи, бить, щипать. В самом начале их совместной жизни, до того, как Эллен забеременела, даже несколько раз ударил кулаком в живот. Узнав, что у них будет ребенок, Конрад стал сдерживать силу ударов, но руки пускал в ход по-прежнему.
   На сроке в два месяца Эллен уже отчаянно хотелось вернуться домой к родителям. Но когда она представляла себе, какие ее ждут унижения, как ей придется вымаливать у Джины еще один шанс, какой самодовольной усмешкой встретит ее мать, становилось понятным, что нет у нее никакой возможности покинуть Стрейкера.
   Потому что идти ей было некуда.
   По мере того, как младенец рос у нее в животе, она убедила себя, что его рождение окажет на Конрада благотворное влияние. Он любил детей: глядя на то, как он возится с отпрысками других карни, двух мнений тут быть не могло. Опять же, перспектива самому стать отцом зачаровывала его. Вот Эллен и думала, что в присутствии малыша Конрад станет мягче, его характер изменится к лучшему.
   Но шестью неделями раньше, когда ребенок родился, эта надежда рухнула. Эллен не поехала в больницу. В мире карни действовали свои законы. Она родила дома, в трейлере, с помощью повитухи-карни. Роды прошли относительно легко. Угрозы ее здоровью не возникло. Все обошлось без осложнений. За исключением…
   Младенца.
   Она содрогнулась от отвращения, подумав о младенце, и вновь взялась за стакан.
   И, словно почувствовав, что она думает о нем, младенец в очередной раз подал голос.
   – Заткнись! – крикнула она, зажав уши руками. – Заткнись, заткнись!
   Куда там.
   Кроватка тряслась и раскачивалась, потому что младенец извивался и сучил ножками от злобы.
   Эллен допила налитый в стакан бурбон, нервно облизала губы и опять почувствовала прилив пьяной храбрости. Вылезла из-за столика. Покачиваясь, стояла в крошечной кухне.
   Гром гремел все чаще, накладываясь на музыку ярмарочного шоу, заглушая ее.
   Она двинулась к детской кроватке, остановилась у изножия. Включила лампу. Мягкий янтарный свет заполнил трейлер, разогнав тени по углам.
   Младенец перестал дергаться. Уставился на нее, глаза сверкали ненавистью.
   Ей стало дурно.
   «Убей его», – сказала она себе.
   Но злобный взгляд младенца гипнотизировал, Эллен не могла отвести глаза, не могла шевельнуться, у нее возникло ощущение, что она обратилась в камень.
   Молния осветила окно, первые большие капли дождя упали на крышу трейлера вместе с докатившимся раскатом грома.
   Она в ужасе смотрела на своего ребенка, капли холодного пота выступили на лбу. Младенец не был нормальным, о нормальности вообще не могло быть и речи. Для его отклонений от нормы еще даже не нашли медицинского термина. Собственно, его нельзя было называть ребенком. Он был не человеческим младенцем, а неким существом, не уродом, а представителем разумной цивилизации, кардинально отличающейся от человеческой.
   Он был отвратительным.
   – Господи, – язык Эллен заплетался. – Господи, ну почему я? Что я сделала, чтобы заслужить такое?
   Большие, зеленые, нечеловеческие глаза чудовища по-прежнему злобно сверлили мать взглядом.
   Эллен хотела отвернуться от него. Хотела выбежать из трейлера, в грохочущую грозу, в темноту. Хотела вырваться из этого кошмара, начать жизнь с чистого листа.
   Существо дернулось, его ноздри шевельнулись, словно у волка или собаки, Эллен буквально услышала, как громко оно втягивает воздух, словно выделяя ее запах из других запахов трейлера.
   «Убей его!»
   В Библии сказано: «Не убий!» Убийство – грех. Если бы она задушила младенца, то попала бы в ад. Вереница жутких образов пролетела перед ее мысленным взором, образов ада, которые мать рисовала ей по ходу тысяч лекций об ужасных последствиях греха: улыбающиеся демоны сдирали плоть с костей живых, кричащих женщин, их кожистые черные губы пятнала человеческая кровь; жаркое пламя пожирало тела грешников; бледные черви кормились мясом мертвецов, пребывающих в сознании; агонизирующие люди корчились в озерах невероятно вонючей грязи. Эллен давно уже не ходила в церковь, более того, сердцем уже не была католичкой. Но годы ежедневных посещений мессы и вечерней молитвы, девятнадцать лет безумных проповедей Джины и суровых наказаний не могли так легко забыться. Эллен все еще верила в Бога, небеса и ад. Библейские заповеди не потеряли для нее прежней важности. «Не убий».
   Но, конечно же, спорила она с собой, эта заповедь не прилагалась к животным. Нам разрешалось убивать животных, убийство животных не было смертным грехом. И эта тварь в детской кроватке была всего лишь животным, чудовищем, монстром. Не человеческим младенцем. А потому его убийством она не могла обречь свою бессмертную душу на вечные муки.
   С другой стороны, откуда такая уверенность, что это не человеческий младенец? Родился-то он от мужчины и женщины. И разве можно найти более фундаментальный критерий принадлежности к человечеству? Ребенок был мутантом, но человеческим мутантом.
   Эта дилемма казалась неразрешимой.
   В детской кроватке маленькое смуглое существо подняло ручку, потянулось к Эллен. Нет, не ручку. Лапу. С длинными костистыми пальцами, слишком большими для шестимесячного младенца, пусть и крупного для своего возраста. Как и лапы животного, руки этого маленького чудовища не соответствовали размерам тела. Грубая черная шерсть покрывала тыльные стороны ладоней, особенно густо росла она около костяшек пальцев. Янтарный свет блеснул на острых кромках ногтей. Младенец цапанул воздух, но не смог добраться до Эллен.
   В голове у нее не укладывалось, как такая тварь могла выйти из ее чрева. Как вообще могла существовать? Она знала, что у людей иногда рождаются уроды. Некоторые работали в одном из павильонов их ярмарочного шоу. Действительно, выглядели более чем странно. Но разве можно было сравнить их с этим младенцем? Он мог дать сто очков форы любому из этих уродов. Почему такое случилось? Почему?
   Убийство этого ребенка стало бы актом милосердия. В конце концов, не было у него никакой возможности насладиться радостями нормальной жизни. Он всегда оставался бы уродом, объектом насмешек и презрения. Проводил бы дни в горечи и одиночестве. Ему бы отказывали во всех удовольствиях, у него не было шанса обрести счастье.
   Более того, если бы ей пришлось всю жизнь приглядывать за этим существом, она тоже не смогла бы найти своего счастья. Даже мысль о том, что она будет растить это чудовище, повергала Эллен в отчаяние. Убийство обещало стать актом милосердия и для нее, и для этого наводящего ужас мутанта, который сейчас смотрел на нее из детской кроватки.
   Но римская католическая церковь не признавала убийств из милосердия. Даже самые благие мотивы не спасли бы ее душу от ада. И Эллен знала, что мотивы ее далеко не чисты. Она хотела избавиться от тяжелой ноши, то есть частично старалась и ради себя.
   Существо продолжало смотреть на нее, и у нее возникло тревожное чувство, что эти странные глаза смотрят не только на, но и сквозь нее, читают ее мысли и душу, как раскрытую книгу. Существо знало, что она задумала, и ненавидело ее за это.
   Бледный язык твари медленно облизнул темные-темные губы.
   Монстр воинственно зашипел на нее.
   Человеческий это был мутант или нет, сочли бы его убийство за грех или нет, Эллен знала, что видит перед собой зло. Не просто деформированного младенца. Что-то другое. Гораздо худшее. Монстр таил в себе опасность. Зло. Эллен это чувствовала и сердцем, и разумом.
   Существо росло с пугающей скоростью. Ему всегда хотелось есть, и Эллен кормила его в два раза чаще, чем кормят обычного младенца. Неделю за неделей она наблюдала происходящие в нем изменения. С удивительной быстротой оно училось владеть своим телом. Вскоре могло начать ползать, потом ходить.
   И что дальше? Каким большим и подвижным станет это существо, прежде чем она потеряет над ним всякий контроль?
   Во рту пересохло, Эллен попыталась выработать хоть немного слюны, но напрасно.
   Струйка холодного пота скатилась по лбу в уголок глаза. Она моргнула, выжимая солоноватую жидкость.
   Если бы она могла сдать ребенка в приют для неполноценных детей, где ему и следовало быть, то убивать не было бы нужды. Но Конрад никогда не согласился бы отдать младенца. У мужа он не вызывал ни малейшего отвращения. Муж его совершенно не боялся. Более того, радовался ему больше, чем нормальному ребенку. Гордился тем, что стал отцом такого вот существа, а Эллен гордость эту воспринимала как признак безумия.
   Но даже если бы она сдала существо в приют, это решение не было бы окончательным. Зло осталось бы. Она знала, что ребенок – зло, не было у нее в этом ни малейших сомнений, и чувствовала свою ответственность за то, что дала жизнь такому существу. Не могла просто повернуться к нему спиной и уйти, чтобы кто-то другой имел с ним дело.
   А если, став больше, существо кого-то убьет? Не на нее ли ляжет вина за это убийство?
   После того как пошел дождь, температура воздуха, который проникал в трейлер через открытые окна, значительно понизилась. И теперь легкий ветерок обдувал шею Эллен арктическим холодом.
   Ребенок предпринимал первые попытки вылезти из кроватки.
   Наконец-то, собрав в кулак вселенную бурбоном храбрость, стуча зубами, Эллен дрожащими руками взяла младенца. Нет. Существо. Не следовало ей думать об этом монстре как о ребенке. Не могла она позволить себе сентиментальности. От нее требовались действия. Хладнокровие. Неумолимость. Непреклонность. Железная воля.
   Она собиралась поднять эту мерзкую тварь, достать из-под головы подушку с атласной наволочкой и задушить этой самой подушкой, не оставляя на теле следов насилия. Хотела, чтобы смерть выглядела естественной. Даже нормальные, здоровые дети умирали в кроватках без видимых причин. Никто бы не удивился и ничего бы не заподозрил, если бы этот жуткий уродец отошел во сне в мир иной.
   Но едва Эллен подняла тварь с подушки, та отреагировала с такой дикой яростью, что план разом рухнул. Существо завизжало. Полоснуло ее ногтями.
   Эллен вскрикнула от боли, когда острые ногти прорезали кожу.
   Кровь. Из глубоких порезов тут же потекла кровь.
   Младенец извивался, брыкался, и Эллен с трудом удерживала его на руках.
   Тварь поджала губы и плюнула в нее. Сгусток густой, дурно пахнущей, желтоватой слюны угодил ей в нос.
   Эллен содрогнулась, ее едва не вырвало.
   А младенец-монстр растянул губы, обнажив испещренные темными пятнами десны, и зашипел.
   Гром разорвал застывшую ночь, огни в трейлере мигнули, раз, другой, короткий период темноты подсветила молния, а потом вновь зажглись лампы.
   «Пожалуйста, Господи, – взмолилась Эллен, – не оставляй меня в темноте с этой тварью».
   Выпученные зеленые глаза, казалось, излучали какой-то особый, фосфоресцирующий свет, чего просто не могло быть.
   Тварь кричала и извивалась.
   Она обоссалась.
   Сердце Эллен стучало, как отбойный молоток.
   Тварь вырывалась из ее рук, царапаясь, нанося все новые раны. Рвала мягкую кожу ладоней, содрала один ноготь.
   Эллен услышала какие-то странные, пронзительные крики, каких раньше никогда не было, и прошло несколько секунд, прежде чем поняла, что кричит она сама, охваченная паникой.
   Если бы она могла бросить существо в кроватку, если б могла отделаться от него и убежать, она бы так и поступила, но внезапно выяснила, что не может освободиться от него. Тварь крепко держала ее руки и не отпускала.
   Она вступила в борьбу с этим нечеловечески яростным младенцем, и детская кроватка едва не перевернулась. Тень Эллен дико отплясывала по большой кровати, по стене, захватывала даже потолок. Ругаясь, выбиваясь из сил, стараясь держать монстра на расстоянии вытянутой руки, Эллен сумела переместить левую руку на шею твари, потом правую, и тут уж она принялась сдавливать шею обеими руками, изо всех сил, скрипя зубами, испытывая отвращение к той дикой жестокости, что поднималась из глубин ее сознания, испуганная собственной, вновь открывшейся способностью творить насилие, но с твердой решимостью лишить эту тварь жизни.
   Уродец умирать не соглашался. Эллен удивилась, какие у него на шее жесткие, неподатливые мышцы. Его пальцы ползли все выше по ее рукам, вновь и вновь протыкая ногтями кожу. Боль мешала Эллен вкладывать все силы в отчаянную попытку задушить тварь.
   Уродец закатил глаза, потом вновь остановил взгляд на ней, и ненависти во взгляде только добавилось.
   Серебряный поток густой слюны потянулся из уголка рта, вниз по подбородку.
   Перекошенный рот широко раскрылся, темные кожистые губы растянулись, змееобразный, бледный, остроконечный язык скручивался и раскручивался.
   Ребенок с невероятной силой тащил Эллен к себе. Она уже не могла удерживать его на безопасном расстоянии вытянутой руки. Он тянул ее к детской кроватке и одновременно поднимался ей навстречу.
   «Умри, черт бы тебя побрал! Умри!»
   Теперь она наклонилась над кроваткой. Ушла головой в кроватку. В таком положении хватка ее пальцев ослабела. Лицо Эллен отделяли от лица уродца какие-то восемь или десять дюймов. Его вонючее дыхание било ей в нос. Он вновь плюнул в нее.
   Что-то прошлось по ее животу.
   Она ахнула, дернулась.
   Затрещала рвущаяся материя. Блузка.
   Ребенок пинался ногой с длинными пальцами, с острыми ногтями. Пытался расцарапать ей груди и живот. Она хотела бы отпрянуть, но тварь держала ее крепко, наделенная демонической силой и упорством.
   У Эллен начала кружиться голова, от бурбона, от ужаса, перед глазами все поплыло, шум собственного дыхания оглушал, но как раз воздуха-то ей и не хватало: она понимала, что вот-вот лишится чувств. Пот лился со лба и капал на ребенка, с которым она боролась.
   Тварь заулыбалась, предчувствуя победу.
   «Я проигрываю, – в отчаянии подумала Эллен. – Как такое может быть? Господи, он же намерен убить меня!»
   Громыхнул гром. Молния разорвала ночь. Порыв ветра качнул трейлер. Свет погас.
   И не зажегся.
   Ребенок продолжал яростно бороться за свою жизнь.
   Он не был слабым, как человеческий младенец. При рождении весил одиннадцать фунтов, а за шесть недель набрал (такое трудно себе даже представить) еще двенадцать. И в этих двадцати трех фунтах не было ни жиринки. Только мышцы. Крепкий, жилистый младенец, прямо-таки юная горилла. Силой и энергией он не уступал шестимесячному шимпанзе, который выступал в одном из самых популярных номеров их ярмарочного шоу.
   Детская кроватка с грохотом перевернулась. Эллен споткнулась об нее, упала на пол. Со вцепившимся в нее ребенком. Теперь он оказался в непосредственной близости. Какая там вытянутая рука! И он был наверху. В горле у него булькало. Он рычал. Его ноги упирались ей в бедра, и ногтями он пытался порвать плотную материю джинсов, которые были на ней.
   – Нет! – закричала она.
   В голове сверкнула мысль: «Я должна проснуться!»
   Но Эллен знала, что она не спит.
   Монстр продолжал держать ее правую руку, ногти впились в плоть, но отпустил левую. В темноте она почувствовала, что его пальцы с острыми ногтями тянутся к ее шее, к уязвимой яремной вене. Она резко дернула головой. И маленькая, но с очень уж длинными пальцами ручонка скользнула мимо шеи, острые ногти лишь на доли дюйма разминулись с ней.
   Эллен перевернулась, и теперь ребенок-монстр оказался внизу. Всхлипывая, на грани истерики, она вырвала правую руку из пальцев твари, пусть и ценой новой боли, поймала в темноте маленькие запястья, развела в стороны, чтобы они никак не могли дотянуться до ее лица.
   Тварь попыталась вновь ударить в живот, но Эллен избежала контакта с короткими, сильными ножками. Ей удалось поставить колено на грудь монстра, прижать его к полу. Коленом она давила изо всей силы, всем своим весом, и ребра и грудина младенца не выдержали. Она услышала, как в нем что-то хрустнуло. И он завопил, как баньши. Вот тут Эллен поняла, что у нее есть шанс выжить. Грудь под ее коленом подалась, в ней чавкнуло, и младенец прекратил всякое сопротивление. Руки, которые только что вырывались из ее пальцев, обмякли. Оборвался и крик. Существо застыло.
   Эллен боялась убрать колено с груди. Она не сомневалась, что тварь только имитирует смерть. И, попытайся она встать, набросилась бы на нее, быстрая, как змея, вцепилась бы в горло, разорвала бы вены, артерии.
   Прошли секунды.
   Минуты.
   В темноте Эллен начала молиться: «Иисус, помоги мне. Святая Елена, личная моя заступница, замолви за меня слово. Мария, Матерь Божья, услышь меня, помоги мне. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Мария, помоги мне, Мария, пожалуйста…»
   Подача электричества восстановилась, Эллен вскрикнула, когда вспыхнул свет.
   Под ней, на спине, все еще с бегущей из ноздрей и рта кровью, лежал ребенок-монстр и смотрел на нее выпученными, налитыми кровью глазами. Но не видел ее. Потому что смотрел в другой мир, в ад, куда она отправила его душу, если у него изначально была душа.
   Крови было много. По большей части не Эллен.
   Она убрала колено с ребенка-монстра.
   Он не ожил, как с опаской ожидала она, не набросился на нее.
   Выглядел, как большой раздавленный жук.
   Эллен отползла от трупа, ни на секунду не выпуская его из виду, еще не в полной уверенности, что тварь мертва. Добралась до ближайшей стены, села, привалившись к ней спиной.
   Воздух пропитался медным запахом крови, вонью ее собственного пота, озоном грозы.
   Постепенно лихорадочное дыхание стало более упорядоченным: вдох-выдох, вдох-выдох…
   Страх уходил, сердцебиение замедлялось, зато возрастала боль. Болели все мышцы и суставы: сказывалось напряжение борьбы с ребенком. Болел палец с содранным ногтем. Открытые участки кожи щипало, словно их полили кислотой. Поцарапанные пальцы и ладонь правой руки жгло, как огнем. Обе руки до локтя были разодраны в кровь острыми ногтями твари. Глубокие кровоточащие царапины остались и выше локтя.
   Эллен заплакала. Не от физической боли. От душевной, от стресса, от страха. Слезами ей удалось снять значительную часть напряжения и малую – чувства вины.
   – Я – убийца.
   – Нет, он был животным.
   – Он был моим сыном.
   – Не сыном. Тварью. Проклятьем.
   Она еще спорила с собой, пытаясь найти рациональное объяснение случившемуся, которое позволило бы ей жить дальше, примирить совесть с содеянным, когда дверь трейлера распахнулась, и вошел Конрад, подсвеченный вспышками молний. На нем был пластиковый плащ, с которого стекала вода. Черные волосы промокли и прилипли ко лбу. Ветер влетел в трейлер вместе с ним, будто большая собака, обежал все закоулки, все обнюхал.
   Резкий, сжимающий горло страх вновь охватил Эллен.
   Конрад закрыл за собой дверь. Повернувшись, увидел, что она сидит на полу, привалившись спиной к стене, в разорванной блузке, с обагренными кровью руками.
   Она попыталась объяснить, почему убила ребенка. Но не смогла заговорить. Губы двигались, но ни одно слово с них не слетало, только сухой хрип. В синих глазах Конрада на мгновение застыло недоумение. Потом его взгляд сместился с Эллен на окровавленный труп ребенка, который лежал на полу в нескольких футах от нее.
   Могучие руки сжались в большущие кулаки.
   – Нет, – выдохнул он, не веря своим глазам. – Нет… нет… нет…
   И медленно направился к маленькому трупику.
   Эллен наблюдала за ним с нарастающей тревогой.
   Потрясенный, Конрад опустился на колени рядом с мертвым существом и, казалось, целую вечность смотрел на него. Потом по щекам Конрада потекли слезы. Эллен никогда не видела его плачущим. Наконец он поднял с пола обмякшее тельце, прижал к груди. Ярко-алые капли крови ребенка-монстра падали на пластиковый плащ.
   – Моя крошка, моя маленькая крошка, мой сладкий, маленький мальчик, – ворковал Конрад. – Мой мальчик… мой сын… что случилось с тобой? Что она с тобой сделала? Что она сделала?
   Нарастающий страх Эллен придал ей сил, пусть и не так много. Опираясь о стену одной рукой, она поднялась. Ноги еще плохо держали ее. Колени обещали подогнуться при первом же шаге.
   Конрад услышал ее движение. Вновь посмотрел на нее.
   – Я… мне пришлось это сделать, – ее голос дрожал.
   Синие глаза холодно смотрели на нее.
   – Он напал на меня.
   Конрад положил тельце на пол. Осторожно. Нежно.
   «Со мной он таким нежным не будет», – подумала Эллен.
   – Пожалуйста, Конрад. Пожалуйста, пойми.
   Он встал и двинулся на нее.
   Она хотела убежать. Не смогла.
   – Ты убила Виктора, – просипел Конрад.
   Он дал ребенку-монстру имя – Виктор Мартин Стрейкер. Эллен это казалось нелепым. Более чем нелепым. Опасным. Называя этого уродца по имени, ты начинаешь думать, что он – человеческий ребенок. А человеческим он не был. Не был, черт побери. Рядом с ним ни на секунду нельзя было терять бдительности. Сентиментальность делала уязвимым. Она отказывалась называть ребенка-монстра Виктором. Отказывалась признавать, что у него есть пол. Он не был маленьким мальчиком. Он был маленьким чудовищем.
   – Почему? Почему ты убила моего Виктора?
   – Он напал на меня, – повторила Эллен.
   – Лгунья!
   – Напал!
   – Лживая сука!
   – Посмотри на меня! – Она вытянула перед собой окровавленные руки. – Посмотри, что он со мной сделал.
   Горе, написанное на лице Конрада, уступило место черной ненависти.
   – Ты пыталась его убить, а он всего лишь защищал свою жизнь.
   – Нет. Это было ужасно. Ужасно. Он рвал меня ногтями. Он пытался разорвать мне горло. Он пытался…
   – Заткнись, – процедил Конрад сквозь зубы.
   – Конрад, ты знаешь, каким неистовым он был. Иногда царапал и тебя. Если ты посмотришь правде в лицо, если заглянешь в свое сердце, тебе придется признать, что я права. У нас родился не ребенок. У нас родился монстр. Страшный. Злой. Конрад…
   – Я велел тебе закрыть свой грязный рот, ты, гнусная сука!
   Его трясло от ярости. На губах появились капельки вспененной слюны.
   Эллен сжалась.
   – Ты собираешься вызвать полицию?
   – Тебе известно, что карни никогда не обращаются к копам. Карни сами решают свои проблемы. Я знаю, что делать с такой дрянью, как ты.
   Он собирался ее убить. Она в этом уже не сомневалась.
   – Подожди, послушай, позволь мне все объяснить. Какая у него могла быть жизнь? – пыталась она убедить его в своей правоте.
   Конрад мрачно сверлил ее взглядом. В глазах стояла ярость, густо замешенная на безумии. Эллен чувствовала, что дело идет к взрыву. Последние остатки здравомыслия покидали Конрада.
   Но телу Эллен пробежала дрожь.
   – Всю свою жизнь он был бы несчастным. Всеми презираемым выродком. Не смог бы наслаждаться самыми обыденными радостями жизни. Я не сделала ничего плохого. Лишь избавила это существо от несчастий, которые выпали бы на его долю. Вот что я сделала. Спасла от долгих лет одиночества, от…
   Конрад влепил ей крепкую пощечину.
   В испуге она посмотрела налево, направо… бежать было некуда.
   Его лицо более не выглядело аристократическим. Исказилось донельзя, стало волчьим, внушало дикий страх.
   Он придвинулся ближе, вновь отвесил пощечину. Потом пустил в ход кулаки, бил в живот и по ребрам.
   Она слишком ослабела, слишком вымоталась, чтобы сопротивляться. Соскользнула по стене на пол, как полагала, навстречу смерти.
   «Мария, Матерь Божья!»
   Конрад схватил ее одной рукой, поднял, принялся отвешивать пощечины. Эллен потеряла им счет, потом потеряла способность отличать новую боль от мириада старых болей и наконец потеряла сознание.
   После неопределенного периода времени очнулась, вернувшись из какого-то темного места, где гнусавые голоса угрожали ей на разных языках. Открыла глаза, не понимая, где находится.
   Потом увидела маленький жуткий трупик на полу, лишь в нескольких футах от себя. Уродливое лицо, с застывшей навеки злобной ухмылкой, смотрело на нее.
   Дождь барабанил по крыше трейлера.
   Она лежала на полу. Поднатужилась и села. Чувствовала себя ужасно. Внутри все болело.
   Конрад стоял у кровати, на которой Эллен увидела два открытых чемодана. В них он бросал ее одежду.
   Он ее не убил. Почему? Собирался же забить ее до смерти. Почему передумал?
   Со стоном она поднялась на колени. Во рту стоял вкус крови. Пара зубов шатались. С неимоверным усилием Эллен встала.
   Конрад захлопнул крышки чемоданов, пронес их мимо нее, распахнул дверь трейлера, вышвырнул наружу. Ее сумочка лежала на кухонном столике. С ней он поступил точно так же. Повернулся к Эллен:
   – Теперь ты. Убирайся отсюда и никогда не возвращайся.
   Она не могла поверить своим ушам. Он отпускает ее живой. Это какой-то подвох.
   Конрад возвысил голос:
   – Убирайся отсюда, шлюха! Шевелись! Быстро!
   Шатаясь из стороны в сторону, словно детеныш, делающий первые шаги, Эллен прошла мимо Конрада. В напряжении, ожидая, что сейчас на нее вновь посыпятся удары, но Конрад не поднял руки.
   Заговорил, лишь когда она добралась до порога, обильно поливаемого дождем:
   – И вот что еще.
   Она повернулась к нему, прикрылась рукой от удара, который, она знала, рано или поздно последует.
   Но он не собирался ее бить. По-прежнему кипел от ярости, но уже мог контролировать себя.
   – Рано или поздно ты выйдешь замуж за мужчину из обычного мира. Родишь ребенка. Может, двоих или троих.
   В его зловещем голосе ощущалась угроза, но она еще слишком плохо соображала, чтобы понять, о чем он. И молча ждала продолжения.
   Его тонкие, бескровные губы разошлись в ледяной улыбке.
   – Когда у тебя снова появятся дети, когда у тебя появятся дети, которых ты будешь любить и лелеять, я приду и заберу их. Куда бы ты ни уехала, как бы далеко ни поселилась, какое бы новое имя ни взяла, клянусь, что заберу. Найду тебя и заберу твоих детей, как ты забрала моего маленького мальчика. Я их убью.
   – Ты безумен, – выдохнула Эллен.
   Жестокая улыбка продолжала изгибать его губы.
   – Ты нигде от меня не спрячешься. Не будет для тебя в этом мире безопасного уголка. Ни одного. Всю жизнь тебе придется постоянно оглядываться. А теперь пошла вон, сука. Уберись отсюда прежде, чем я все-таки решу размозжить тебе голову.
   И Конрад шагнул к ней.
   Эллен как могла быстро покинула трейлер, спустилась по двум металлическим ступенькам в темноту. Трейлер стоял на поляне, вокруг росли деревья, но кроны не нависали над ним, не защищали от дождя. Так что промокла Эллен в считаные секунды.
   Конрад эти секунды простоял в дверном проеме, подсвеченный янтарным светом. В последний раз бросил на нее злобный взгляд и захлопнул дверь.
   Со всех сторон ветер тряс деревья. Листва шуршала, словно сминаемая и выбрасываемая надежда.
   Эллен подобрала сумочку и оба выпачканных в земле чемодана. Прошла через моторизированный городок карни, мимо других жилых трейлеров, грузовиков, легковушек, нещадно поливаемая дождем.
   В некоторых из трейлеров жили ее друзья. Ей нравились многие из встреченных ею карни, и она знала, что все они относились к ней хорошо. Шлепая по лужам, с надеждой смотрела на некоторые из освещенных окон, но не остановилась ни разу. Не знала, как отреагируют ее друзья-карни, узнав, что она убила Виктора Мартина Стрейкера. Большинство карни были изгоями, людьми, которые не смогли бы жить где-то еще, вне ярмарочных шоу. Вот почему они яростно защищали себе подобных, а во всех остальных видели чужаков. Их столь сильно развитое чувство общности могло распространяться и на ребенка-монстра. И они, скорее всего, встали бы на сторону Конрада, потому что его родителями были карни, то есть сам он с первого дня своей жизни находился среди карни, тогда как Эллен лишь четырнадцать месяцев тому назад избрала кочевой образ жизни.
   Эллен шла и шла.
   Оставила позади большую рощу, где расположился городок, вышла на центральную аллею между павильонами ярмарочного шоу. Дождь молотил по ней, по земле, по усыпанным гравием дорожкам, островкам опилок около некоторых павильонов.
   Павильоны уже закрылись. Горели лишь несколько фонарей. Подвешенные на гибких тросах, они мотались из стороны в сторону, под ними плясали тени. И сотрудников, и зрителей разогнала непогода. Эллен увидела только двух карликов в желтых дождевиках. Они сновали между темной каруселью и аттракционом «Большие шаги». Посмотрели на Эллен, их глаза вопросительно поблескивали под капюшонами, но ничего не спросили.
   Она направлялась к воротам. Несколько раз оглянулась, опасаясь, что Конрад передумает и бросится за ней.
   Парусиновые стены павильонов прогибались под напором ветра, рвались с колышков. В пелену дождя начали вплетаться щупальца тумана, темное «Чертово колесо» напоминало доисторический скелет, странный, загадочный, его знакомый контур искажался ночью и сгущающимся туманом.
   Она миновала и «Дом ужасов». Он принадлежал Конраду, который работал в нем каждый день. Сверху на нее смотрело гигантское, хитро-злобное лицо клоуна. Шутки ради художник взял за основу лицо Конрада. Сходство Эллен видела даже в густом сумраке. У нее возникло неприятное ощущение, будто громадные, нарисованные клоунские глаза наблюдают за ней. И она поспешила миновать «Дом ужасов».
   Добравшись до ворот ярмарочного комплекса, остановилась, внезапно осознав: она же не знает, что делать дальше. Не было места, куда бы она могла пойти, не было человека, к которому могла бы обратиться.
   А вокруг, будто насмехаясь над ней, завывал ветер.
* * *
   Той же ночью, только позже, когда грозовой фронт прошел и с неба накрапывал лишь мелкий дождик, Конрад залез на темную карусель. Сел на одну из весело раскрашенных скамей, не на лошадку.
   Кори Бейкер, который запускал и останавливал карусель, встал за пульт управления. Включил огни, большой двигатель, повернул рукоятку, карусель начала обратное вращение. Зазвучала веселенькая музыка, которая, однако, не развеяла мрачности церемонии.
   Деревянные жеребцы и кобылки мчались хвостами вперед, совершая круг за кругом.
   Конрад, единственный пассажир, смотрел прямо перед собой, поджав губы, с каменным лицом.
   Такая поездка на карусели символизировала семейный разрыв. Невеста и жених ехали в привычном направлении, вперед, если хотели пожениться. Любой из них мог получить развод, проехавшись на карусели задом наперед, в одиночку. Эти церемонии посторонним казались абсурдом, но карни в своих традициях видели куда меньше нелепого, чем в религиозных или юридических ритуалах окружающего их мира.
   Пять карни, свидетели развода, наблюдали за вращающейся в обратном направлении каруселью. Кори Бейкер и его жена, Зена Пенецки, молодая девушка, которая танцевала канкан, и два урода: невероятно толстая женщина, которая была еще и бородатой женщиной, и человек-крокодил, кожа которого действительно была очень толстой и чешуйчатой. Они стояли под моросящим дождем, молчаливо наблюдая, как Конрад кружится в холодном воздухе и тумане под веселенькую музыку.
   После того как карусель сделала полдюжины оборотов, Кори выключил двигатель. Карусель начала замедлять ход.
   И дожидаясь, пока она полностью остановится, Конрад думал о детях, которых со временем родит Эллен. Поднял руки и посмотрел на них, стараясь представить себе, как эти самые пальцы покраснеют от крови детей Эллен. Через пару лет она обязательно выйдет замуж, такие красотки не могут долго оставаться без мужского внимания. Через десять лет у нее будет хотя бы один ребенок. Через десять лет он, Конрад, начнет ее искать. Наймет частных детективов, за ценой не постоит. Он точно знал, что уже к утру Эллен не будет воспринимать его угрозу серьезно, но совсем не шутил. И найдя ее годы спустя, когда она будет ощущать себя в полной безопасности, он намеревался отнять у нее самое дорогое.
   Только ради этого Конрад Стрейкер и собирался жить дальше. Ради мести.
* * *
   Эллен провела ночь в мотеле неподалеку от территории окружной ярмарки.
   Спала плохо. Хотя перевязала раны, они горели, и она никак не могла найти удобного положения. Хуже того, стоило ей задремать на несколько минут, как ее начинали мучить кровавые кошмары.
   Просыпаясь, смотрела в потолок, тревожась о будущем, все глубже погружаясь в депрессию. Куда ей идти? Что делать? Денег у нее было немного.
   Однажды, в какой-то самый тяжелый для себя момент, подумала о самоубийстве. Но тут же отогнала эту мысль. Возможно, она не попала бы в ад за убийство ребенка-монстра, но вот, покончив с собой, прямиком отправилась бы туда. Для католика самоубийство – смертный грех.
   Религиозный фанатизм матери стал причиной того, что Эллен отвернулась от церкви, давно не переступала ее порог, но теперь вдруг осознала, что верит. Вновь стала католичкой, жаждала очистить душу исповедью, ощутить духовную поддержку мессы. Рождение этого чудовища, а особенно борьба с ним не на жизнь, а на смерть, убедили ее, что добро и зло – не абстрактные понятия, что Божьи силы и силы Сатаны сражаются в этом мире.
   Лежа в кровати в номере мотеля, натянув одеяло до подбородка, она часто молилась в ту ночь.
   И ближе к рассвету ей удалось на пару часов провалиться в глубокий, без сновидений, сон. Когда проснулась, депрессию сняло как рукой. Золотой солнечный свет вливался в окно, падал на нее, яркий и теплый, и Эллен почувствовала надежду на будущее. Конрад остался в прошлом. Навсегда. Ребенок-монстр умер. Навсегда. Перед ней открывался целый мир, предлагая ей разные возможности. После той печали, боли и страха, которые выпали на ее долю, она имела право на свою толику счастья.
   Угрозу Конрада она уже выкинула из головы.
   Происходило это во вторник, 16 августа 1955 года.

Часть 1
Эми Харпер

Глава 1

   Но Эми уже думала, что Джерри получил от нее очень много. Если на то пошло, слишком много. Она от него забеременела.
   Стоило ей подумать, что она беременна, и у нее начинало сосать под ложечкой. Она боялась всего того, с чем ей предстояло столкнуться в ближайшее время: унижение, разочарование отца, ярость матери… и по ее телу пробегала дрожь.
   По ходу вечера Джерри несколько раз замечал эту дрожь, даже подумал, что причина – слишком холодный воздух, который гнала в спортивный зал система кондиционирования. На Эми было платье из зеленого атласа с открытыми плечами, и он то и дело предлагал ей накинуть на плечи шаль.
   Они станцевали лишь несколько быстрых танцев, но не пропустили ни одного медленного. Джерри нравились медленные танцы. Нравилось крепко прижимать к себе Эми, когда они плыли по танцполу. Во время танца он обычно что-то шептал ей на ушко: и выглядит она потрясающе, и она самая сексуальная девчонка из всех, кого он когда-либо видел, и все парни с завистью заглядывают в вырез ее платья на груди, и она его возбуждает, еще как возбуждает. После чего прижимался к ней еще сильнее, чтобы она почувствовала стоящий колом член. Он хотел, чтобы она почувствовала, хотел, чтобы она знала, что возбуждает его. По разумению Джерри, стоящий член являл собой высший комплимент, который она могла от него получить.
   Каким же тупицей был этот Джерри.
   Разрешая Джерри вести ее по танцполу, разрешая тереться своим телом о ее, она задавалась вопросом: а почему вообще позволила ему прикоснуться к себе? Такому, если уж на то пошло, козлу.
   Разумеется, он был красавчиком. Одним из самых красивых парней среди выпускников. Многие девушки думали, что Эми сильно повезло, когда она заарканила Джерри Гэллоуэя.
   «Но ты же не отдаешь свое тело парню только потому, что он – красавчик, – думала она. – Господи, у тебя должны быть более высокие стандарты».
   Эми смотрела на других девушек, в шелке, атласе, кружеве, шифоне, с низкими вырезами на груди, с оголенными спинами, длинными юбками и туфельками. Прически, макияж, позаимствованные у матерей и тетушек драгоценности. Все эти девушки смеялись, прикидывались ультраискушенными, гламурными, даже уставшими от мирской суеты. Эми им завидовала. Они отлично проводили время.
   А она была беременна.
   Боялась, что вот-вот заплачет. Прикусывала язык, чтобы сдерживать слезы.
   Праздничный вечер намечали закончить в час ночи. Потом с половины второго до трех часов утра выпускников ждал роскошный шведский стол, накрытый в одном из лучших ресторанов города.
   Эми разрешили пойти на бал, но не в ресторан. Отец ее отпускал, но, как обычно, возразила мать. Отец говорил, что она может гулять до трех ночи, потому что случай особый, но мать хотела, чтобы она вернулась домой в десять вечера, за три часа до окончания бала. Эми всегда приходилось возвращаться домой в десять вечера по выходным, в девять – в дни школьных мероприятий. На этот раз отец твердо встал на ее сторону, и мать с неохотой пошла на компромисс: Эми может гулять до часу ночи. Мать не любила идти на уступки, и Эми знала, что потом она найдет много способов отыграться.
   «Если бы все было, как хотела мать, – думала Эми, – если бы папа иной раз не вступался за меня, мне бы не разрешали ходить на свидания. Мне бы никуда не разрешали ходить, за исключением церкви».
   – Ты просто динамит, – нашептывал ей Джерри Гэллоуэй, обнимая ее в следующем танце. – Ты так меня возбуждаешь, беби.
   «Дорогая, дорогая мама, – с горечью думала Эми, – ты только посмотри, сколько пользы принесли твои правила и наставления. Все твои молитвы, все годы, когда ты таскала меня к мессе три, четыре, а то и пять дней в неделю, все эти вечерние чтения Библии перед сном. Видишь, мама? Видишь, какой из этого вышел толк? Я беременна. Меня накачали. И что подумает об этом Иисус? И что подумаешь ты, когда узнаешь? Что ты подумаешь о незаконнорожденном внуке?»
   – Ты опять дрожишь, – заметил Джерри.
   – Вдруг стало холодно.
   В самом начале одиннадцатого, когда оркестр играл «Ярмарку в Скарборо»[3], Джерри, кружа Эми по танцполу, предложил ей покинуть зал и провести остаток вечера вдвоем, только он и она, доказывая (так это он назвал) свою любовь друг к другу. А ведь считалось, что бал по случаю окончания школы – это особый вечер для девушки, теплые воспоминания о котором должны остаться с ней на всю жизнь, а не просто еще одна возможность потрахаться на заднем сиденье автомобиля бойфренда. Кроме того, они пришли на танцы лишь два с половиной часа тому назад. Эгоистичность Джерри начинала зашкаливать. Но, с другой стороны, напомнила она себе, он – всего лишь озабоченный подросток, не настоящий мужчина и, уж конечно, не романтик. Опять же со всеми своими тревогами она не могла стать полноценной участницей царящего вокруг веселья. Вот Эми и согласилась уйти с ним, хотя собиралась продолжить вечер совсем не так, как рассчитывал Джерри.
   Покидая спортивный зал, на превращение которого в бальный организационный комитет потратил столько усилий, Эми оглянулась, чтобы бросить последний взгляд на гирлянды из фольги и гофрированной бумаги, на цветы из бумажных салфеток. Огни притушили. Под потолком медленно вращался зеркальный шар, разбрасывая тысячи отраженных лучиков. Зал выглядел экзотическим, таинственным. Но у Эми зрелище это вызывало только грусть.
   Джерри принадлежал «Шевроле», сошедший с конвейера двадцатью годами раньше. Он сам восстановил автомобиль и поддерживал его в идеальном рабочем состоянии. Они выехали из города по узкой, извилистой Блэк-Холлоу-роуд. Наконец он свернул на проселочную дорогу, ведущую к реке, и остановил «Шевроле» среди высоких кустов и редких деревьев. Выключил фары и подфарники, потом двигатель, на пару дюймов опустил стекло, чтобы в кабину поступал теплый ночной воздух.
   Обычно они приезжали сюда. Здесь Эми и забеременела.
   Джерри повернулся к ней. В лунном свете, который падал в кабину через ветровое стекло, зубы его, казалось, фосфоресцировали. Он взял правую руку Эми и положил себе на промежность.
   – Пощупай, беби. Видишь, что ты со мной делаешь?
   – Джерри…
   – Ни одна девушка не заводила меня, как ты.
   Вторая его рука уже нырнула в вырез платья, щупая груди.
   – Джерри, подожди минутку.
   Он наклонился к ней, поцеловал в шею. От него пахло «Олд спайс».
   Эми убрала руку с его промежности. Отодвинулась.
   Намека он не понял. Убрал руку из выреза только для того, чтобы взяться за застежку «молнии» на спине.
   – Джерри, черт побери! – Эми оттолкнула его.
   Он тупо вытаращился на нее.
   – А? Что не так?
   – Ты пыхтишь, как паровоз.
   – Ты меня возбудила.
   – Тебя возбудило бы и дупло.
   – Это ты о чем?
   – Нам нужно поговорить.
   – Поговорить?
   – Люди это делают, знаешь ли. Говорят перед тем, как трахаются.
   Он какое-то время смотрел на нее, потом вздохнул.
   – Ладно. И о чем ты хочешь поговорить?
   – Дело не в том, чего я хочу. Нам нужно об этом поговорить.
   – Что-то я тебя не понимаю, беби. Это загадка или что?
   Она глубоко вдохнула, а потом выдала плохую новость:
   – Я беременна.
   На несколько секунд ночь застыла, и Эми слышала тихое журчание реки, от которой их отделяли двадцать футов. Квакнула лягушка.
   – Это шутка? – наконец спросил Джерри.
   – Нет.
   – Ты действительно беременна?
   – Да.
   – Ох, дерьмо.
   – Да, да, – голос ее сочился сарказмом, – всеобъемлющая оценка сложившейся ситуации.
   – Не пришли месячные или что?
   – Не пришли в прошлом месяце и не пришли в этом.
   – Ты была у врача?
   – Нет.
   – Может, ты не беременна.
   – Беременна.
   – Живот у тебя не растет.
   – Еще слишком маленький срок.
   Он молчал, глядя на деревья и черную реку за ними.
   – Как ты могла так поступить со мной? – наконец вырвалось у него.
   Ее этот вопрос поразил. Она изумленно глянула на него, а когда увидела, что спрашивает Джерри на полном серьезе, горько рассмеялась.
   – Может, я что-то упустила на уроках биологии, но, насколько я это понимаю, так поступил со мной ты, а не наоборот. И не пытайся взвалить вину на партеногенез.
   – Парте… что?
   – Партеногенез. Когда женщина беременеет сама, не найдя мужчину, чтобы оплодотворить яйцеклетку.
   – Слушай, а такое возможно? – спросил он с ноткой надежды в голосе.
   «Господи, ну до чего же он тупой», – подумала Эми. Как только она могла отдаться ему? У них же не было ничего общего. Она увлекалась искусством, играла на флейте, любила рисовать. Джерри не интересовало искусство. Он обожал автомобили и спорт, а Эми едва терпела и первое, и второе. Ей нравилось читать, он полагал, что книги для девчонок и маменькиных сынков. Ни о чем не мог говорить дольше десяти минут, за исключением секса, автомобилей и футбола. Ну почему она ему отдалась? Почему?
   – Да, конечно, – ответила она на его вопрос. – Конечно, партеногенез возможен… будь я насекомым. Или одним из определенных видов растений.
   – Ты уверена, что у людей такого не бывает?
   – Джерри, не можешь же ты быть таким тупым. Ты меня разыгрываешь, так?
   – Я же никогда не слушал эту старую Амебу Петерсон, – ответил Джерри. – Биология – такая скучища. – Он помолчал, потом спросил: – И что ты собираешься делать?
   – Я собираюсь сделать аборт.
   Он мгновенно расцвел.
   – Да, да, так будет лучше всего. Действительно будет. Это правильно. Для нас с тобой это наилучший вариант. Я хочу сказать, ты понимаешь, мы слишком молоды, чтобы связывать себя ребенком.
   – С понедельника мы уже не учимся, – продолжила она. – Найдем врача, и он назначит нам день.
   – Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой?
   – Разумеется.
   – Почему?
   – Господи, Джерри, я не хочу идти сама. Не хочу взваливать все это только на себя.
   – Бояться тут нечего. Ты прекрасно со всем справишься. Я знаю, что справишься.
   Эми пристально смотрела на него.
   – Ты пойдешь со мной. Ты должен. Во-первых, ты должен одобрить гонорар врача. Может, нам придется заехать в несколько мест, чтобы найти наиболее подходящую цену, – она содрогнулась. – Это твое дело.
   – Ты… ты хочешь, чтобы я заплатил за аборт?
   – Я думаю, это справедливо.
   – Сколько?
   – Не знаю. Возможно, несколько сотен.
   – Я не могу.
   – Что?
   – Я не могу за это заплатить, Эми.
   – Два последних лета у тебя была неплохая работа. Ты работаешь по уик-эндам чуть ли не круглый год.
   – За то, что выставляешь товары на полку в бакалейном магазине, много не платят.
   – Минимум, установленный профсоюзом.
   – Да, но…
   – Ты купил этот автомобиль и отремонтировал его. У тебя приличная сумма на банковском счету. Ты частенько этим хвалился.
   Он отпрянул.
   – Я не могу тратить мои сбережения.
   – Почему?
   – В Калифорнии мне понадобится каждый доллар.
   – Не поняла.
   – Через две недели после получения свидетельства об окончании школы я уеду из этого глупого города. Здесь будущего для меня нет. Ройял-Сити. Смех, да и только. Что может быть королевского в этой дыре? И это, конечно, не сити[4]. Это пятнадцать тысяч человек, живущих в одной дыре в глубинке штата Огайо. Да и весь штат – тоже дыра, только больших размеров.
   – Мне тут нравится.
   – А мне – нет.
   – А на что ты рассчитываешь в Калифорнии?
   – Ты что, шутишь? Там на каждом углу миллион возможностей для любого парня с головой.
   – Но на что рассчитываешь в Калифорнии ты?
   Он не понял, о чем она спрашивает. Не почувствовал шпильки.
   – Я же только что сказал тебе, беби. В Калифорнии возможностей больше, чем где бы то ни было. Лос-Анджелес. Это мой город. Да! Такой парень, как я, может многого добиться в Лос-Анджелесе.
   – Делая что?
   – Все.
   – Например?
   – Абсолютно все.
   – И как давно ты решил, что после школы поедешь в Лос-Анджелес?
   – Где-то с год, – после паузы ответил он.
   – Мне ты ничего не говорил.
   – Не хотел тебя расстраивать.
   – То есть собирался исчезнуть по-тихому.
   – Черт, нет. Нет, собирался остаться на связи. Даже думал, что, возможно, ты поедешь со мной.
   – Думал, как же! Джерри, ты должен заплатить за аборт.
   – Почему ты не можешь за него заплатить? – Он чуть не плакал. – Ты работала прошлым летом. Ты работала по уик-эндам. Как и я.
   – Моя мать контролирует мой банковский счет. Я не могу снять с него наличные, не сказав, зачем они мне нужны. Ничего не выйдет.
   – Так скажи ей.
   – Господи, не могу. Она меня убьет.
   – Она на тебя накричит, может, на какое-то время не будет никуда выпускать из дома. Но переживет.
   – Нет. Она меня убьет.
   – Не говори глупостей. Она тебя не убьет.
   – Ты не знаешь моей матери. Она очень строгая. А иногда… и злая. Кроме того, у нас католическая семья. Моя мать очень набожная. Очень, очень набожная. А для верующего католика аборт – ужасный грех. Мой отец даже бесплатно консультировал по юридическим вопросам лигу «Право на жизнь»[5]. Он – парень нормальный, но тем не менее аборт тоже не одобрит. И я точно знаю, что не одобрит мать. Никогда в жизни. Она заставит меня родить. Я знаю, что заставит. А я не могу. Просто не могу. Господи, не могу.
   Эми начала плакать.
   – Эй, беби, это не конец света, – Джерри обнял ее. – Ты это переживешь. Все не так плохо, как ты думаешь. Жизнь продолжается, знаешь ли.
   Ей не хотелось обращаться к нему ни за духовной, ни за физической поддержкой. Только не к нему. Но деваться ей было некуда. Она положила голову ему на плечо, презирая себя за слабость.
   – Успокойся, – продолжил он. – Успокойся. Все будет хорошо.
   Наконец поток слез иссяк.
   – Джерри, ты должен мне помочь. Ты должен, вот и все.
   – Ну…
   – Джерри, пожалуйста.
   – Знаешь, будь у меня такая возможность, я бы помог.
   Она отпрянула от него, вытирая глаза носовым платком.
   – Джерри, часть ответственности твоя. Часть ответственности…
   – Не могу, – твердо заявил он, убирая руку, которой обнимал ее.
   – Ты только одолжи мне деньги. Я их верну.
   – Ты не сможешь вернуть их за две недели. А мне понадобится каждый доллар, когда первого июня я уеду в Калифорнию.
   – Только одолжи, – молить ей не хотелось, но выхода не было.
   – Не могу, не могу, не могу! – он кричал, как ребенок, устраивающий истерику. Высоким, пронзительным голосом. – Забудь об этом! Забудь об этом, Эми. Мне нужен каждый цент, чтобы выбраться из этого вонючего городка!
   «Боже, как я его ненавижу!»
   Она ненавидела и себя, за то что позволила ему это сделать.
   – Если ты как минимум не одолжишь мне деньги, я позвоню твоим родителям. Скажу им, что беременна твоим ребенком. Переведу стрелки на тебя, Джерри. – Она не думала, что ей достанет духа на такое, но надеялась, что угроза на него подействует. – Да поможет мне Бог, я даже заставлю тебя жениться на мне, если ничего другого не останется, но одна я ко дну не пойду.
   – Ради бога, чего ты от меня хочешь?
   – Помощи. Достойного поведения. Вот и все.
   – Ты не сможешь заставить меня жениться на тебе.
   – Может, и нет, – признала она. – Но проблем у тебя прибавится, и я наверняка смогу заставить тебя выплачивать деньги на содержание ребенка.
   – Ты не сможешь заставить меня что-либо делать, если я буду в другом штате. Ты не сможешь заставить меня присылать деньги из Калифорнии.
   – А вот это мы еще посмотрим, – хотя она полагала, что он прав.
   – И потом, ты не сможешь доказать, что отец ребенка – я.
   – А кто еще?
   – Откуда мне знать?
   – Ты – единственный, с кем я этим занималась.
   – Но я точно не был первым.
   – Мерзавец.
   – Эдди Толбот был первым.
   – Я ни с кем этим не занималась с тех пор, как начала встречаться с тобой шесть месяцев тому назад.
   – Откуда мне знать, что это правда?
   – Ты знаешь. – Эми презирала его. Хотела пинать его и царапать лицо, пока оно не превратится в кровавую маску, но сдерживала себя, надеясь, что сможет чего-то от него добиться. – Это твой ребенок, Джерри. В этом нет никаких сомнений.
   – Я никогда не кончал в тебя, – настаивал он.
   – Пару раз кончил. А достаточно и одного.
   – Если ты попытаешься подать на меня в суд, я представлю пять или шесть друзей, которые скажут, что за последние пару месяцев побывали у тебя в трусах.
   – За всю свою жизнь у меня это было только с Эдди и тобой!
   – В суде твое слово будет столь же весомым, что и их.
   – Они солгут под присягой, а это преступление.
   – У меня хорошие друзья, которые сделают все, чтобы защитить меня.
   – Даже уничтожив мою репутацию?
   – Какую репутацию? – фыркнул он.
   Эми стало дурно.
   Безнадега. Не было способа заставить его поступить правильно. Она осталась одна.
   – Отвези меня домой.
   – С удовольствием.
   Обратная дорога заняла полчаса. За это время они не перемолвились ни словом.
   Дом Харперов находился на Кленовой аллее, в облюбованном средним классом районе, с ухоженными лужайками, аккуратно подстриженными кустами, гаражами на два автомобиля. Харперы жили в двухэтажном особняке, построенном в неоколониальном стиле, с белыми стенами и зелеными наличниками. В гостиной на первом этаже горел свет.
   Эми заговорила, когда Джерри остановил «шеви» у тротуара перед домом:
   – Мы, вероятно, еще увидимся в школе на экзаменационной неделе. И мы обязательно увидимся на выпускной церемонии. Но, полагаю, говорим мы с тобой в последний раз.
   – Будь уверена, – холодно согласился он.
   – Поэтому я не хочу упустить этой возможности, чтобы сказать тебе, какой же ты мерзкий сукин сын. – Она прилагала все усилия к тому, чтобы голос оставался спокойным.
   Он смотрел на нее и молчал.
   – Ты инфантильный маленький мальчик, Джерри. Ты не мужчина и, скорее всего, никогда им не станешь.
   Он не отреагировал. Они стояли под уличным фонарем, и она ясно видела его лицо. Оно оставалось бесстрастным.
   Отсутствие реакции на ее слова разозлило Эми. Ей хотелось уйти, зная, что причинила ему душевную боль, какую причинил ей он. Но, увы, ни поливать грязью другого человека, ни ссориться она не умела. Обычно предпочитала жить и давать жить другим, но Джерри обошелся с ней очень уж несправедливо, вот она и хотела поквитаться. Потому и предприняла последнюю попытку ужалить его:
   – То, что я тебе сейчас скажу, возможно, пойдет на пользу твоей следующей подружке. Ты остался маленьким мальчиком и в другом, Джерри. Ты трахаешься, как маленький мальчик. Остался инфантильным и по этой части. Я все надеялась, что ты станешь лучше, но куда там. Ты знаешь, сколько раз тебе удалось довести меня до оргазма? Три раза. За все те вечера, которые мы занимались любовью, я кончила только три раза. Ты неуклюж, груб и очень уж быстр. Прямо-таки кролик какой-то. Чик-чирик, и полный абзац. Сделай одолжение своей следующей подружке, прочти пару книг по сексу. Эдди Толбот тоже не был половым гигантом, но в сравнении с ним ты – полный отстой.
   Она видела, как от ее слов каменело и наливалось кровью лицо Джерри, и поняла, что наконец-то задела его за живое. Внутренне торжествуя, она открыла дверцу, чтобы выбраться из салона.
   Он схватил ее за руку, удержал.
   – Знаешь, ты кто? Ты – свинья.
   – Отпусти меня, – она попыталась вырваться. – Если не отпустишь, я объясню тебе, какую жалкую штучку в сравнении с Эдди Толботом носишь ты между ног, а я уверена, тебе этого знать не хочется.
   Она слышала себя, чувствовала, что говорит как последняя шлюха, и тем не менее получала невероятное, какое-то звериное удовольствие от того шока, который отразился на его лице.
   За последние месяцы у нее несколько раз возникло ощущение, что Джерри и сам не уверен, что по этой части у него все в порядке, а теперь она в этом окончательно убедилась. Его охватила ярость. Он не просто отпустил ее руку, а отшвырнул, словно держал змею.
   И когда она выбралась из автомобиля, прошипел вслед:
   – Сука! Я надеюсь, твоя мамаша заставит тебя сохранить ребенка. И знаешь что? Я надеюсь, что это чертово отродье родится неполноценным. Да. Я надеюсь, он родится неполноценным. Я надеюсь, он не будет нормальным. Ты слишком уж говорливая сука, и я надеюсь, что у тебя на шее теперь будет висеть слюнявый маленький говнюк, который еще и не будет нормальным. И что бы ты сейчас ни сказала, никуда тебе от него не деться.
   Она посмотрела на Джерри:
   – Какой же ты подонок, – и прежде чем он успел ответить, захлопнула дверцу.
   Он тут же включил передачу, газанул и рванул с места в визге шин.
   А когда шум отъехавшего автомобиля стих, где-то неподалеку закричала ночная птица.
   Эми двинулась к дому сквозь облако сизого дыма, пахнущего жженой резиной. Через пару шагов ее начало трясти.
   Когда отец разрешил ей прийти домой позже, чем обычно, он сказал: «Выпускной бал – особый вечер в жизни девушки. Это событие. Как шестнадцатый или двадцать первый день рождения. Нет другого такого вечера, как выпускной бал».
   Так оно и вышло, пусть отец говорил совсем о другом. Такого вечера в жизни Эми никогда не было. И она надеялась, что больше и не будет.
   Выпускной бал, 17 мая 1980 года.
   Эми знала, что эта дата навеки останется у нее в памяти.
   Подойдя к двери, она замерла, взявшись за ручку. Ей не хотелось входить в дом. Не хотелось встречаться с матерью лицом к лицу.
   Эми не собиралась признаваться в том, что беременна. Пока не собиралась. Возможно, через несколько дней. Через неделю или две. Если только у нее не останется выхода. А пока она собиралась искать другой выход, пусть даже не питала особых надежд на то, что его удастся найти.
   В этот вечер она не хотела говорить с родителями, потому что очень нервничала, очень расстроилась из-за отношения к ней Джерри, и опасалась, что проговорится. Могла сказать лишнее, случайно или из-за подсознательного желания понести наказание за содеянное.
   Влажной от пота рукой она все держалась за ручку двери.
   Подумала о том, чтобы уйти. Покинуть город, начать новую жизнь. Да только идти ей было некуда. И денег у нее не было.
   Груз ответственности, который она взвалила на свои плечи, был слишком тяжел. И Джерри в своей попытке обидеть ее, когда пожелал ей родить неполноценного ребенка, только увеличил эту ношу. Разумеется, она не верила, что проклятие Джерри обладает реальной силой. Но если бы мать заставила ее сохранить ребенка, существовала вероятность того, что он родится неполноценным и до конца жизни будет зависеть от нее. Вероятность маленькая, но не настолько, чтобы она выкинула слова Джерри из головы. Такое случалось постоянно. Неполноценные дети рождались каждый день. Без ног и без рук. С деформированным телом и головой. Слабоумные. Список врожденных дефектов получался очень длинным… и пугающим.
   Вновь закричала ночная птица. Печальный крик полностью соответствовал ее настроению.
   Наконец Эми открыла дверь и вошла в дом.

Глава 2

   С платформы зазывалы «Дома ужасов», поднятой на четыре фута над центральной аллеей, Конрад Стрейкер наблюдал за альбиносом. Увидев приближающегося Призрака, он даже замолчал на полуслове, перестав расхваливать острые впечатления, ожидавшие тех, кто решался переступить порог «Дома». За спиной Стрейкера гремела зловещая музыка. Каждые тридцать секунд гигантское лицо клоуна (куда больших размеров, более сложное, более живое, чем то, что возвышалось над его первым «Домом ужасов» двадцатью семью годами раньше) подмигивало прохожим, и записанный на пленку голос хрипло хохотал: «Ха-а, ха-а, ха-а, ха-ха-ха-а-а».
   Дожидаясь альбиноса, Стрейкер закурил. Его руки тряслись. Спичка зажглась не сразу.
   Наконец Призрак добрался до «Дома ужасов» и поднялся на платформу зазывалы.
   – Все в ажуре, – доложил он. – Я дал ей бесплатный билет. – Его вроде бы тихий голос отчетливо слышался в ярмарочном шуме.
   – Она ничего не заподозрила?
   – Разумеется, нет. Обрадовалась тому, что судьбу ей предскажут бесплатно. Вела себя так, будто не сомневалась, что мадам Зена действительно может заглянуть в будущее.
   – Я бы не хотел, чтобы она думала, что ее выделили из всех, – озаботился Стрейкер.
   – Расслабься, – ответил Призрак. – Я рассказал ей обычную тупую байку, и она купилась. Мол, моя работа – слоняться по центральной аллее и время от времени раздавать бесплатные билетики, чтобы поддерживать интерес к нашим аттракционам. Рекламная акция.
   – Ты уверен, что дал билетик нужной девушке? – нахмурился Стрейкер.
   – Той, на которую ты указал.
   Над ними вновь расхохоталось огромное лицо клоуна.
   – Ей шестнадцать или семнадцать лет. – Стрейкер нервно затянулся. – Очень темные волосы. Почти черные. Темные глаза. Рост пять футов пять дюймов.
   – Конечно, – кивнул Призрак. – Как и другие, в прошлом сезоне.
   – Эта была в сине-сером свитере. С парнем-блондином примерно ее возраста.
   – Та самая. – Призрак пригладил белые волосы длинными, тонкими, молочно-белыми пальцами.
   – Ты уверен, что она использовала билет?
   – Да, я отвел ее к шатру Зены.
   – Может, на этот раз…
   – А что делает Зена с теми подростками, которых ты посылаешь к ней?
   – Предсказывая судьбу, выясняет о них все, что может: имена и фамилии, имена родителей, все такое.
   – Зачем?
   – Потому что я хочу знать.
   – Но зачем тебе это нужно знать?
   – Не твое дело.
   За их спинами в огромном «Доме ужасов» закричали несколько молоденьких девушек: должно быть, что-то выехало на них из темноты. В криках этих чувствовалась фальшь. Как и тысячи других девушек-подростков, они только имитировали страх, с тем чтобы получить повод крепче прижаться к юношам, которые их сопровождали.
   Игнорируя эти крики, Призрак пристально смотрел на Стрейкера. В почти бесцветных глазах альбиноса читалась тревога.
   – Давно хотел спросить. Ты когда-нибудь… прикасался к кому-то из детей, которых посылал к Зене?
   Стрейкер зыркнул на него.
   – Если ты спрашиваешь, занимался ли я растлением девушек и юношей, к которым проявлял интерес, ответ – нет. Это нелепо.
   – Я точно не хотел бы участвовать в таких делах.
   – У тебя в голове слишком много мерзких, гаденьких мыслишек, – в отвращении бросил ему Стрейкер. – Господи, я ищу не свежатину, а одного ребенка, особенного ребенка.
   – Кого?
   – И это не твое дело. – Взволнованный, как всегда, возможным завершением долгих поисков, Конрад добавил: – Пойду к Зене. Она, должно быть, уже все узнала о девушке. Возможно, именно она мне и нужна. Ее-то я и искал.
   Из «Дома ужасов», приглушенные стенами, вновь донеслись крики девушек.
   Когда Стрейкер повернулся к лесенке, чтобы спуститься с платформы, ему не терпелось услышать отчет Зены, альбинос остановил его, положив руку на плечо.
   – В прошлом сезоне в каждом городе, где мы останавливались, находился ребенок, который привлекал твое внимание. Иногда двое или трое. Как давно длятся твои поиски?
   – Пятнадцать лет.
   Призрак моргнул. На мгновение тонкие, почти прозрачные веки чуть ли не полностью закрыли эти странные, практически бесцветные глаза.
   – Пятнадцать лет? В этом нет никакого смысла.
   – Для меня очень даже есть, – холодно ответил Стрейкер.
   – Послушай, прошлый сезон был первым, который я отработал у тебя. Привыкал, разбирался, что к чему. Но эта история с детьми действительно ставила меня в тупик. От нее у меня мурашки бежали по коже. А в этом году та же история. Не нравится мне в этом участвовать.
   – Уходи, – резко ответил Стрейкер. – Работай у кого-нибудь еще.
   – Но, если не считать этого, меня все устраивает. Хорошая работа и хорошая оплата.
   – Тогда делай, что тебе говорят, получай заработанное и помалкивай, – мрачно глянул на него Стрейкер. – Или проваливай. Выбор за тобой.
   Стрейкер попытался отвернуться, но Призрак не убрал руку с его плеча. Его костлявая, мертвенно-бледная рука была на удивление цепкой.
   – Скажи мне только одно. Чтобы я успокоился.
   – Что именно? – в голосе Стрейкера отчетливо звучало нетерпение.
   – Если ты найдешь, кого ищешь… его или ее… ты не причинишь им вреда?
   – Разумеется, нет, – солгал Стрейкер. – Зачем мне причинять им вред?
   – Тогда я не понимаю, почему ты так одержим этими поисками, если…
   – Послушай, – прервал его Стрейкер, – есть одна женщина, перед которой я в большом долгу. Я давным-давно потерял ее след. Я знаю, что у нее должны быть дети, и всякий раз, когда вижу ребенка, похожего на нее, выясняю, кто его мать. Считаю, что когда-нибудь мне повезет, судьба сведет меня с ее сыном или дочерью, и я смогу вернуть долг.
   Призрак нахмурился.
   – Ты слишком уж много вкладываешь…
   – Долг чудовищно большой, – прервал его Стрейкер. – Совесть постоянно напоминает о нем. Не даст мне покоя, пока я не расплачусь.
   – Но шансы на то, что ее ребенок похож на нее, шанс, что ее ребенок пройдет мимо твоего «Дома ужасов»… Ты понимаешь, сколь они малы?
   – Да, тут ты прав, – кивнул Стрейкер. – Но мне не нужно платить ни цента за то, чтобы выискивать в толпе похожих на нее детей. А в жизни случалось и более невероятное.
   Альбинос встретился со Стрейкером взглядом, пытаясь отыскать в его глазах признаки лжи или правды.
   Стрейкер ничего не мог прочитать по глазам Призрака, слишком странными они были, чтобы хоть как-то истолковывать их выражение. Лишенные цвета, они не выдавали и характер. Белые и выцветше-розовые. Водянистые. Бездонные глаза. Взгляд альбиноса был пронизывающим, но холодным, лишенным эмоций.
   Наконец Призрак заговорил:
   – Хорошо. Как я понимаю, если ты стараешься вернуть кому-то давний долг… нет ничего предосудительного в том, что я тебе помогаю.
   – Вот именно. Надеюсь, с этим все ясно? А теперь мне нужно перекинуться парой слов с Гюнтером, после чего я пойду к Зене. Побудь здесь за меня. – Вот тут Стрейкеру удалось вырваться из цепкой руки альбиноса.
   В «Доме ужасов» в который уж раз заверещали девушки, имитируя охвативший их страх.
   Под смех гигантской головы клоуна Стрейкер пересек платформу. Над ней висел транспарант со словами «САМЫЙ БОЛЬШОЙ В МИРЕ «ДОМ УЖАСОВ». Он спустился по лесенке. Прошел мимо красно-черной будки кассира, задержался на мгновение у входа, где обладатели билетов садились в ярко разрисованные гондолы, которые и везли их по «Дому ужасов».
   Конрад посмотрел на Гюнтера. Тот стоял на платформе площадью в шесть квадратных дюймов, расположенной слева от входа на высоте в четыре фута. Гюнтер размахивал руками и злобно поглядывал на зевак, которые стояли внизу, притворяясь, будто угрожает им. Впечатление он, конечно, производил незабываемое. Ростом более шести с половиной футов, весом за двести пятьдесят фунтов, только мышцы и кости, с широченными плечами, в голливудской маске чудовища Франкенштейна, которая уходила под воротник. Руки были скрыты перчатками монстра, резиновыми, зелеными, с пятнами крови. Внезапно Гюнтер увидел, что Конрад смотрит на него снизу вверх, повернулся к хозяину и одарил его особо яростным взглядом.
   Стрейкер улыбнулся. Большой и указательный пальцы правой руки сложил в букву О, давая понять Гюнтеру, что доволен им.
   Гюнтер-монстр запрыгал по платформе в неуклюжем танце радости.
   Люди, которые ожидали своей очереди сесть в гондолы, смеялись и аплодировали.
   Прекрасно разбираясь в законах зрелища, Гюнтер вновь стал злобным и свирепым, зарычал на зрителей. Две-три девушки вскрикнули.
   Гюнтер ревел, тряс головой, топал ногами, шипел и размахивал руками. Такая работа очень ему нравилась.
   Улыбаясь, Стрейкер отвернулся от «Дома ужасов» и влился в людской поток, запрудивший центральную аллею. Но по мере приближения к шатру Зены улыбка его увядала. Он думал о темноволосой, темноглазой девушке, которую недавно увидел с платформы зазывалы. Может, это была та самая. Дочь Эллен. Даже по прошествии стольких лет одна только мысль о том, что она сделала с его маленьким мальчиком, приводила Стрейкера в бешенство, а надежда отмщения убыстряла бег сердца, заставляла сжиматься кулаки. Так что задолго до того, как он вошел в шатер Зены, лицо его стало злобным и суровым.
* * *
   Одетая в красное, черное и золотое, в шарфе с блестками, с множеством колец и густо накрашенными глазами, Зена сидела одна в тускло освещенном шатре, дожидаясь Конрада. Четыре свечи горели в четырех высоких стеклянных подсвечниках. Оранжевое сияние не разгоняло тени по углам. Кроме свечей, свет шел и от хрустального шара, который стоял по центру стола.
   Музыка, возбужденные голоса, крики зазывал, грохот механических аттракционов пусть приглушенно, но проникали в шатер через парусиновые стены.
   Слева от стола в большой клетке на жердочке сидел ворон, склонив голову, нацелившись блестящим глазом на хрустальный шар.
   В Зене, которая нынче звалась мадам Зена и выдавала себя за цыганку-экстрасенса, не было ни капли цыганской крови, а о будущем она могла сказать только одно: завтра утром взойдет солнце, а вечером закатится за горизонт. По национальности она была полячкой, и звали ее Зена Анна Пенецки.
   Она стала карни в пятнадцать, двадцать восемь лет тому назад, и никогда не искала для себя другой жизни. Ей нравились бесконечные переезды, свобода, люди ярмарочного шоу.
   Впрочем, иногда ей надоедало предсказывать судьбу, надоедала безграничная глупость тех, кто приходил в ее шатер. Она знала тысячу способов задурить голову этим лохам и еще тысячу убедить любого из них (после того, как он уже расплатился за прогноз на будущее, составленный на основе линий на ладони) раскошелиться еще на несколько долларов, благодаря которым он мог узнать некие важные нюансы, упущенные в первом прогнозе. Легкость, с которой ей удавалось манипулировать людьми, раздражала Зену. Она убеждала себя, что все делает правильно, что это всего лишь лохи – не карни, то есть не настоящие люди.
   Изредка она подумывала над тем, чтобы бросить предсказывать судьбу. Она могла найти партнершу, женщину, которая ранее гадала по ладони. Сие означало, что придется делиться прибылью, но Зену это не волновало. Ей принадлежали два популярных аттракциона, и за год, за вычетом налогов, она зарабатывала больше, чем полдюжины лохов, которые приходили сюда, чтобы потратить свои денежки. Но она продолжала изображать цыганку, чтобы делать хоть что-то: не относилась к тем женщинам, которые могли сидеть сложа руки и наслаждаться бездельем.
   К пятнадцати годам у нее уже была хорошо развитая женская фигура, и свою карьеру в ярмарочном шоу она начала, танцуя канкан. И теперь, когда ее уж совсем доставала роль мадам Зены, она подумывала о том, чтобы открыть свое танцевальное шоу. И даже самой выйти на сцену. Почему нет?
   Ей было сорок три, но она знала, что еще может возбуждать похотливых лохов. Выглядела она на десять лет моложе. Темно-каштановые густые волосы не тронула седина. Они обрамляли красивое, без морщинок лицо. И глаза у нее были редкого, фиолетового цвета. Давным-давно, когда она танцевала, у нее была фантастическая фигура. Зена ее сохранила благодаря диете и физическим упражнениям. Природа пошла ей навстречу и в другом: большая грудь с годами не обвисла под собственной тяжестью.
   Но, даже представляя себе возвращение на сцену, Зена понимала, что это не для нее. Канкан был всего лишь иным способом манипулирования лохами, то есть в принципе ничем не отличался от предсказания судьбы. А ей хотелось чего-то другого. Оставалось только придумать, чего именно.
   Ворон шевельнулся, ударил крыльями, оборвав ход ее мыслей.
   В этот самый момент Конрад Стрейкер вошел в шатер. Сел на тот стул, который всегда занимали лохи, по другую сторону стола от мадам Зены. Наклонился вперед, на лице читалась озабоченность.
   – Ну?
   – Опять пролет, – ответила Зена.
   Он наклонился еще ближе.
   – Ты уверена, что мы говорим об одной и той же девушке?
   – Да.
   – Она была в сине-сером свитере.
   – Да, да, – кивнула Зена. – И билет она получила от Призрака.
   – Как ее звали? Ты выяснила?
   – Конечно. Лаура Олвайн.
   – Имя матери?
   – Сандра. Не Эллен. И Сандра – натуральная блондинка, не брюнетка, какой была Эллен. Темные волосы и глаза Лаура, по ее словам, получила от отца. Мне очень жаль, Конрад. Я выкачала из девушки много информации, предсказывая ее судьбу, но нет ни малейшего соответствия тому, что ты ищешь. Ни малейшего.
   – Я был уверен, что это она.
   – Ты всегда уверен.
   Он посмотрел на нее, и постепенно лицо его налилось кровью. Перевел взгляд на стол, ярость Конрада нарастала, словно структура дерева окончательно вывела его из себя. Он ударил кулаком по столу. Второй раз. Сильно. Ударил полдесятка раз. И продолжал ударять. Шатер наполнился грохотом его яростных ударов. Он тяжело дышал, потел, его трясло. Глаза остекленели. Он начал ругаться, слюна полетела через стол. Из его горла доносились странные, звериные звуки, и он продолжал дубасить кулаком стол, словно живое существо, которое чем-то сильно насолило ему.
   Зену этот эмоциональный взрыв не удивил. Она привыкла к его приступам маниакальной ярости. Все-таки два года была его женой.
   В ту грозовую ночь августа 1955 года она стояла под дождем, наблюдая, как он едет на карусели, вращающейся в обратную сторону. Выглядел он таким красивым, романтичным, ранимым, что в ней заговорили и животный, и материнский инстинкты. Зену потянуло к нему, как не тянуло ни к одному мужчине. В феврале следующего года они катились на карусели вместе, но уже как положено.
   А через две недели после свадьбы Конрад из-за чего-то пришел в ярость и ударил Зену. Не единожды. Ее это изумило до такой степени, что она не защищалась. Потом он ужаснулся содеянному. Плакал и молил о прощении. Она решила, что этот случай – исключение, а не обычное поведение. Тремя неделями позже он, однако, снова напал на нее, и дело закончилось многочисленными синяками. Еще через две недели, охваченный приступом ярости, он опять попытался ее избить, но теперь уже она была начеку. Врезала ему коленом по яйцам и так исцарапала ногтями лицо, что он отступил. И потом решительно пресекала попытки Конрада пустить в ход кулаки.
   Зена изо всех сил старалась сохранить семью, несмотря на взрывной характер мужа. Она словно жила с двумя Конрадами Стрейкерами: одного боялась и ненавидела, второго любила. Первого Конрада отличала жажда насилия, он был непредсказуем, как зверь, склонен к садизму. Второй был добрым, заботливым, обаятельным, отличным любовником, умным собеседником, большим выдумщиком. Какое-то время Зена верила, что любовь, терпение и хорошее отношение могут изменить его. Рассчитывала, что пугающий мистер Хайд полностью исчезнет и в Конраде останется только хороший доктор Джекиль[6]. Но чем больше любви она дарила ему, тем чаще он стремился наброситься на нее с кулаками, будто хотел доказать, что не достоин этой любви.
   Она знала, что он презирал себя. Неспособность нравиться себе и жить в мире с собственным разумом, раздражение, вызываемое ненавистью к себе, – вот что являлось причиной его приступов дикой ярости. Что-то чудовищное случилось с ним в стародавние времена, когда его характер только формировался, эта детская трагедия оставила слишком уж глубокие раны, и ничто, даже любовь Зены, не могло их затянуть. Какой-то ужас из его далекого прошлого, какое-то происшествие, за которое он чувствовал ответственность, каждую ночь вызывало у него кошмарные сны. Чувство вины ярким пламенем горело в нем год за годом, превращая в золу, кусочек за кусочком, сердце. Много раз Зена пыталась узнать секрет, который терзал душу Конрада, но он всегда боялся что-либо ей рассказать, боялся, что правда оттолкнет ее и она отвернется от него. Зена заверяла его, что ничего такого не будет, что бы он ей ни рассказал. Зато ему станет гораздо легче, если он наконец-то откроет кому-то душу. Но он так и не смог на это пойти. Зена узнала только одно: событие, воспоминания о котором преследовали его, произошло в канун Рождества, когда ему было двенадцать лет. С той ночи он переменился. День за днем становился более мрачным и склонным к насилию. На короткое время, после того как Эллен родила ему столь желанного ребенка, пусть и со значительными отклонениями от нормы, отношение Конрада к себе стало меняться в лучшую сторону. Но после того, как Эллен убила ребенка, Конрада еще глубже затянуло в трясину отчаяния и ненависти к себе, и, похоже, вытащить его из этой психологической трясины уже никто не мог. Поэтому, после двухлетней борьбы за сохранение семьи, устав от жизни в постоянном страхе перед очередным приступом ярости Конрада, Зена пришла к окончательному выводу, что развод неизбежен. Она от него ушла, но они остались друзьями. Некоторые связывающие их узы не порвались, но оба понимали, что на совместную счастливую жизнь рассчитывать не приходится. Она проехала на карусели, которая крутилась в обратную сторону.
   И теперь, наблюдая, как вымещает Конрад свою ярость на столе, Зена осознала, что вся ее любовь к этому мужчине переродилась в жалость. Страсти к нему она более не испытывала, только печаль.
   Конрад ругался, брызгал слюной, рычал, молотил кулаком по столу.
   В клетке ворон махал черными крыльями и пронзительно кричал.
   Зена терпеливо ждала.
   Со временем Конрад устал и прекратил дубасить по столу. Откинулся на спинку стула, тяжело дыша, недоуменно моргая, словно не понимал, где находится.
   После того как он спокойно просидел с минуту, угомонился и ворон.
   – Конрад, тебе не найти ребенка Эллен, – сказала Зена. – Почему бы тебе не отказаться от поисков?
   – Никогда, – просипел он.
   – Десять лет ты нанимал частных детективов. Одно агентство за другим. Иногда несколько сразу. Потратил на них кучу денег. И они ничего не нашли. Ничегошеньки.
   – Они все неделухи, – проворчал он.
   – Долгие годы ты искал этого ребенка сам. С тем же результатом.
   – Я найду того, кого ищу.
   – Сегодня ты опять ошибся. Ты действительно думал, что наткнешься на ее детей здесь? В Угольном округе, штат Пенсильвания, на Весенней ярмарке? Если ты спросишь меня, едва ли она могла поселиться здесь.
   – Этот округ ничем не хуже других.
   – Может, Эллен и не прожила достаточно долго, чтобы выйти замуж и родить детей. Ты об этом не думал? Может, она давно умерла.
   – Она жива.
   – Откуда ты знаешь?
   – Я в этом уверен.
   – Даже если она жива, возможно, детей у нее нет.
   – Есть. И они где-то живут.
   – Черт побери, нет у тебя оснований для такой уверенности.
   – Мне посылали знаки. Предзнаменования.
   Зена взглянула в его холодные синие глаза, и по ее телу пробежала дрожь. Знаки? Предзнаменования? Конрад по-прежнему наполовину свихнувшийся… или полностью переступил черту?
   Ворон постучал клювом по металлическим прутьям клетки.
   – Если каким-то чудом ты найдешь одного из детей Эллен, что тогда?
   – Я тебе уже говорил.
   – Скажи снова, – она пристально смотрела на него.
   – Я хочу рассказать ее детям о том, что она сделала, – ответил Конрад. – Хочу, чтобы они знали, что она – детоубийца. Хочу восстановить их против нее. Хочу убедить, что их мать отвратительна и относится к худшим из преступников. Она убила собственного ребенка. Я сделаю все, чтобы они возненавидели ее так же, как ненавижу я. Короче, я хочу забрать у нее детей, но не так жестоко, как забрала она моего маленького мальчика.
   Как всегда, когда Конрад говорил о намерении открыть семье Эллен ее прошлое, слова его звучали убедительно.
   Как всегда, они напоминали фантазию.
   И, как всегда, Зена чувствовала, что он лжет. Она не сомневалась, что планы у него были совсем другие и месть он задумал даже более страшную, чем убийство маленького уродливого младенца, совершенное Эллен двадцать пять лет тому назад.
   Если Конрад собирался убить детей Эллен, когда их найдет (при условии, что найдет), Зена не хотела в этом участвовать. Не хотела быть сообщницей убийцы.
   Однако она продолжала помогать ему в его поисках. Помогала только потому, что не верила в успех. Не верила, что ему удастся их найти. Такая помощь ни к чему ее не обязывала. Его поиски не могли принести результат. Он не мог найти детей Эллен, даже если они и существовали.
   Конрад перевел взгляд с нее на ворона.
   Птица смотрела на него одним блестящим глазом и замерла, когда их взгляды встретились.
   Снаружи доносилась музыка, которая звучала во многих выстроившихся вдоль центральной аллеи павильонах.
   А вдалеке смеялся, смеялся и смеялся гигантский механический клоун, вознесенный над «Домом ужасов».

Глава 3

   На кухне пахло чесноком, луком и томатной пастой.
   Верхний свет не горел, только лампочка над раковиной и еще две – под вытяжкой. Дисплей радиоприемника излучал мягкое зеленое сияние.
   Эллен Харпер сидела за кухонным столом. Точнее, ее руки лежали на столе, а голова – на руках. И лицом она повернулась не к двери, а в противоположную сторону. На столе стоял высокий стакан, наполовину заполненный желтой жидкостью. Что это за напиток, Эми могла сказать, не пробуя его. Ее мать всегда пила водку с апельсиновым соком, и в большом количестве.
   «Она спит», – с облегчением подумала Эми.
   И уже отвернулась от матери, собираясь подняться наверх и лечь спать, но Эллен подала голову: «Ты?»
   Эми вздохнула и вновь посмотрела на мать.
   Спиртное затуманило налитые кровью глаза Эллен. Тяжелые веки так и норовили их закрыть. Она в удивлении моргнула.
   – Что ты делаешь дома? – спросила заплетающимся языком. – Ты вернулась слишком уж рано. До конца бала больше часа.
   – Джерри стало нехорошо, – ответила Эми. – Ему пришлось отвезти меня домой.
   – Но до конца бала еще больше часа, – мать в крайнем недоумении смотрела на нее, по-дурацки моргая, пытаясь разогнать алкогольный туман, застилавший мозг.
   – Джерри стало нехорошо, мама. Что-то он съел на балу.
   – Но бал – это танцы, не так ли?
   – Конечно. Но была и еда. Закуски, пирожные, пунш, все такое. Вот он и съел что-то не то.
   – Кто?
   – Джерри, – терпеливо объяснила Эми.
   Эллен нахмурилась.
   – Ты уверена, что дело именно в этом?
   – О чем ты?
   – Мне кажется, это странно… – Она потянулась за стаканом. – Подозрительно.
   – Что может быть подозрительного в разболевшемся животе Джерри? – спросила Эми.
   Эллен глотнула водки с апельсиновым соком. Пристально посмотрела на Эми поверх стакана, и взгляд ее стал заметно острее.
   В раздражении Эми заговорила до того, как на нее посыпались новые обвинения:
   – Мама, я не пришла домой поздно. Я пришла домой раньше. Не думаю, что и по этому поводу я заслуживаю допроса с пристрастием.
   – Не дерзи мне, – фыркнула Эллен.
   Эми смотрела в пол, переминаясь с ноги на ногу.
   – Или ты не помнишь, что сказал Наш Господин? – спросила Эллен. – «Почитай отца своего и матерь свою». Вот что Он сказал. Неужели после стольких лет посещения церковных служб и чтения Библии в голове у тебя ничего не отложилось?
   Эми не ответила. По собственному опыту знала, что в такие моменты лучше всего помалкивать.
   Эллен допила содержимое стакана и встала. Ножки отодвигаемого стула скрипнули по плиткам пола. Она обошла стол, чуть пошатываясь, остановилась перед Эми. От нее несло перегаром.
   – Я старалась, очень старалась сделать из тебя хорошую девочку. Я заставляла тебя ходить в церковь. Я заставляла тебя читать Библию и молиться каждый день. Я до посинения наставляла тебя на путь истинный. Я учила тебя жить правильно. Я делала все, что могла, чтобы удержать тебя от греха. Я всегда знала, что ты можешь соскользнуть в любую сторону. Или к хорошему, или к плохому. – Ее качнуло, и, чтобы удержаться на ногах, она положила руку на плечо Эми. – Я видела это в тебе, девочка моя. Я видела, что ты можешь обратиться лицом ко злу. Я каждый день молилась Нашей Госпоже, чтобы она приглядывала за тобой и направляла тебя. Глубоко внутри у тебя есть тьма, и ей нельзя позволить подняться на поверхность.
   Эллен наклонилась ближе, второй рукой, взявшись за подбородок дочери, приподняла ее голову, встретилась с ней взглядом.
   Эми почувствовала, как внутри ее расползаются холодные змеи.
   А Эллен сверлила ее душу горящим, пьяным взглядом, пытаясь высветить все секреты.
   – Да, – прошептала Эллен, – в тебе есть тьма. Ты так легко можешь соскользнуть с пути истинного. Это в тебе есть. Слабина. Что-то плохое, с чем ты должна бороться каждую минуту. Ты должна быть осторожной, очень осторожной.
   – Пожалуйста, мама…
   – Ты позволила этому мальчику прикасаться к себе этим вечером?
   – Нет, мама.
   – Если только ты не замужем, это грязь, мерзость. Если соскользнешь, дьявол схватит тебя. Тьма, что таится внутри, выйдет на поверхность, и все ее увидят. А ее никто не должен увидеть. Никто не должен знать, что у тебя внутри. Ты должна бороться с этим злом, держать его в клетке.
   – Да, мама.
   – Позволять этому мальчику прикасаться к тебе – ужасный грех.
   «Напиваться каждый вечер до беспамятства – тоже грех, мама. Уходить от тревог с помощью спиртного грешно. Ты используешь спиртное и церковь по одному назначению, мама. Ты используешь их, чтобы забыть свои проблемы, спрятаться от чего-то. От чего ты прячешься, мама? Чего ты боишься?
   Как же Эми хотела задать все эти вопросы. Но не решалась.
   – Он прикасался к тебе? – вновь спросила Эллен.
   – Я сказала тебе… нет.
   – Он прикасался к тебе.
   – Нет.
   – Не лги мне.
   – Мы приехали на выпускной бал, ему стало нехорошо, он отвез меня домой. Это все, мама.
   – Он не прикасался к твоей груди?
   – Нет! – В Эми закипало раздражение.
   – Ты не разрешала ему класть руки на твои ноги?
   Эми покачала головой:
   – Нет. Не разрешала.
   Рука Эллен сжала ее плечо. Ногти впились в кожу.
   – Ты не касалась его, – язык у нее опять начал заплетаться, – ты не касалась его между ног?
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →