Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Ни один лист бумаги невозможно сложить пополам больше семи раз.

Еще   [X]

 0 

Ракетный центр Третьего рейха. Записки ближайшего соратника Вернера фон Брауна. 1943–1945 (Хуцель Дитер)

Карьера профессионального ракетчика Дитера Хуцеля началась на немецком острове Узедом в Балтийском море в местечке Пенемюнде, где создавались совершенно новые типы оружия. Как молодой специалист по ракетостроению он был отозван с Восточного фронта и к концу Второй мировой войны стал главным помощником блестящего ученого, технического вдохновителя ракетного центра Вернера фон Брауна. Хуцель был очевидцем производившихся на острове разработок и испытаний, в частности усовершенствования грозной ракеты Фау-2 (оружия возмездия), которую называли «чудо-оружие Третьего рейха». Автор подробно рассказывает о деятельности исследовательского центра, о его сотрудниках, о работе испытательных стендов, об эвакуации центра и о своей миссии по сокрытию важнейших документов Пенемюнде от наступающих советских войск.

Год издания: 2013

Цена: 149 руб.



С книгой «Ракетный центр Третьего рейха. Записки ближайшего соратника Вернера фон Брауна. 1943–1945» также читают:

Предпросмотр книги «Ракетный центр Третьего рейха. Записки ближайшего соратника Вернера фон Брауна. 1943–1945»

Ракетный центр Третьего рейха. Записки ближайшего соратника Вернера фон Брауна. 1943–1945

   Карьера профессионального ракетчика Дитера Хуцеля началась на немецком острове Узедом в Балтийском море в местечке Пенемюнде, где создавались совершенно новые типы оружия. Как молодой специалист по ракетостроению он был отозван с Восточного фронта и к концу Второй мировой войны стал главным помощником блестящего ученого, технического вдохновителя ракетного центра Вернера фон Брауна. Хуцель был очевидцем производившихся на острове разработок и испытаний, в частности усовершенствования грозной ракеты Фау-2 (оружия возмездия), которую называли «чудо-оружие Третьего рейха». Автор подробно рассказывает о деятельности исследовательского центра, о его сотрудниках, о работе испытательных стендов, об эвакуации центра и о своей миссии по сокрытию важнейших документов Пенемюнде от наступающих советских войск.


Дитер К. Хуцель Ракетный центр Третьего рейха. Записки ближайшего соратника Вернера фон Брауна. 1943–1945

   © Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2013
   © Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2013

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Глава 1. Дорога в Пенемюнде

   – Есть ключ на старт!
   За последней командой последовали отрывистые звуки, похожие на ружейные выстрелы. Ответственный за запуск Альберт Цайлер пристально смотрел в большое окно, в которое было отчетливо видно высокую ракету RS-1. Как только ключ был выведен на «старт», включилось реле времени. Дренажный клапан в баке с жидким кислородом закрылся – тонкая белая струя пара, плавно текущая по охлажденной поверхности ракеты, пропала.
   Десятки людей в центре управления запуском затаили дыхание. Наддув топливного бака займет 30 секунд. Никто не проявляет никаких эмоций, люди напряжены и полны предчувствий. За исключением тех, кто следил за пультами управления запуском ракеты, все уставились вместе с Цайлером в окно с толстым стеклом, имеющим двустороннее зеркальное покрытие, на молчаливую «птицу» снаружи.
   За несколько часов до этого первые рассветные лучи постепенно вырвали ракету высотой 1981 метр из суровых объятий прожекторов. Несколько мгновений назад, когда завыли сирены и включилось красное импульсное освещение, предупреждающее о начале обратного отсчета, толпы рабочих, готовящих ракету к запуску, поспешили в укрытие.
   В наполовину погруженном в землю железобетонном блокгаузе наступила тишина, нарушаемая лишь размеренным щелканьем реле, гулом электроприборов, краткими сообщениями о давлении в топливных баках и случайными, взволнованными, но обнадеживающими замечаниями инженера, ответственного за систему управления, пристально наблюдающего за приборными пультами и световыми сигналами. Тридцать секунд отсчета показались вечностью.
   – Заправка завершена!
   Из хвостовой части ракеты вырвалось небольшое яркое пламя.
   – Предварительная ступень!
   Колеблющееся пламя озарило стартовую площадку. Резкая команда Цайлера почти утонула в реве ракеты, который вырос до оглушительного крещендо.
   – Главная ступень!
   Из ракеты с невероятной скоростью вырвалось пламя и газы. Огромные клубы дыма и пыли закружились и взметнулись в небо, словно по земле колотил кулаком разъяренный исполин.
   – Пуск!
   Медленно, невозмутимо и неотвратимо, как Армагеддон, огромная ракета стала подниматься в воздух. В белом раскаленном пламени газов появились яркие вспышки, когда ракета стремительно взмыла над землей.
   Хотя прошло всего несколько секунд, казалось, что ракета еще долгое время остается в поле зрения в узком окне. Но скоро на ясном утреннем небе осталась только полоса выхлопных газов. Вскоре и она исчезла. Постепенно стих рев мощного ракетного двигателя. В наступившей тишине доктор Курт Дебус – директор лаборатории пуска ракет Агентства по баллистическим ракетам армии США – отвернулся от окна и сухо заметил:
   – Она улетела.
   «Она» – первая баллистическая ракета «Редстоун» американского производства, запущенная с мыса Канаверал, штат Флорида, 20 августа 1953 года в 9.35 утра. Краткое замечание Дебуса изменило атмосферу в блокгаузе. Благоговейное молчание сменилось оглушительными поздравлениями, телефонными звонками, объявлениями по системе громкоговорящей связи и тщетными призывами к тишине, пока продолжали поступать результаты телеметрических наблюдений полета ракеты.
   Несколько часов спустя я лежал на песчаном пляже Индиалантика. Только здесь, слушая нежный плеск волн и ощущая все еще горячий, но приятный вечерний бриз, заставляющий забыть о круглосуточной работе на мысе при повышенной влажности воздуха и в окружении комаров, я по-настоящему почувствовал важнейшее значение сегодняшнего дня для Америки, но прежде всего лично для себя.
   Через час я присоединюсь к команде специалистов, подготовивших запуск ракеты, чтобы весело отпраздновать нынешнее событие. Но сейчас я мысленно возвращаюсь в начало 1946 года. Я вспоминаю свой приезд в Америку прямо из Германии и группу специалистов Пенемюнде, создавших устрашающую Фау-2. Во время эвакуации Пенемюнде – прежде секретного, но теперь знаменитого ракетного центра Третьего рейха на побережье Балтийского моря – многие из нас разуверились в том, что когда-нибудь снова займутся ракетостроением. Как тогда, так и сейчас для большинства из нас ракетостроение ассоциируется с величайшей задачей XX века – космическими полетами, высадкой на другие планеты и исследованиями, смелость и масштаб которых сравнимы лишь с открытием Колумба.
   Итак, я снова заговорил о делах. Невероятно, но мыс Канаверал во многом похож на Пенемюнде. Такое ощущение, что пески и камыши на мыс перевезли с Балтийского побережья. Как и прежде, Вернер фон Браун наш технический повелитель. В команде работают Цайлер, Дебус, Штулингер и многие другие, с кем я так долго сотрудничал. И хотя сам я работал в передовой аэрофизической лаборатории американской компании «Рокетдайн», или, как ее тогда называли, «Североамериканская авиация», создававшей жидкостные ракетные двигатели, а не в старой команде в Хантсвилле, штат Алабама, я тем не менее внес определенный вклад в сегодняшний успех.
   Прежде я чувствовал, что первый запуск «Редстоун» станет судьбоносным. Теперь я в этом убежден, поскольку именно ракета «Редстоун» вывела на орбиту первый спутник США, а затем отправила в космос первого американского астронавта – командира ВМС США Алана Шепарда.
   Перевернувшись, я взял пригоршню песка и пропустил его сквозь пальцы. Как же много времени прошло с тех пор, как я прикасался к песку балтийских пляжей! Неожиданное стечение обстоятельств привело меня, сорокалетнего мужчину, именно туда, где я мечтал оказаться еще мальчиком.
   Так сложилось, что войны сыграли в моей жизни важную роль. Я родился в Эссене, что находится в крупнейшем промышленном районе Германии Рур, всего за два года до начала Первой мировой войны. В этом городе мой отец работал на большом заводе Круппа, сначала инженером по патентной работе, а затем руководителем отдела кинематографии концерна. Хотя в те времена кино по-прежнему было в новинку, руководство концерна Круппа считало киносъемку, особенно замедленную, важным подспорьем в изучении баллистических феноменов. Мой отец быстро освоился в новой области.
   Мои первые, заслуживающие доверия воспоминания связаны с суррогатной едой, отключением электричества, прожекторами, зенитным огнем и бесконечными колоннами усталых солдат, возвращающихся с Западного фронта после перемирия. Я также помню, что уличное освещение постепенно восстанавливалось, но мы еще долго плохо питались. Нехватка рабочих мест, недостаток продовольствия и ничего не стоящие бумажные деньги становились причиной восстаний, перестрелок и демонстраций, которые многие годы сотрясали Рур.
   К 1923 году ситуация немного наладилась, но тут в Рур вошла французская армия – началась оккупация, продлившаяся более двух лет. Здание средней школы, в которой я только начал учиться, реквизировали под казармы для французских войск, а нам пришлось присоединиться к другой школе.
   Между тем заводу Круппа, в соответствии с положением о перемирии, запрещалось производить оружие. Цеха, которые не успели перейти на производство потребительских товаров, просто закрылись. Для моего отца настали тяжелые времена, но он, по-моему, впервые в истории существования индустрии преобразовал отдел кинематографии, который стал создавать фильмы о технической подготовке, технике безопасности, образовательные и рекламные киноленты.
   Для меня важнейшим результатом этих преобразований стало то, что я в раннем возрасте увлекся инженерным делом. Мой отец частенько приносил домой куски бракованной пленки с увлекательными эпизодами. Я соединял куски пленки и часами просматривал фильмы снова и снова, пока не выучивал наизусть каждое движение всех объектов. Иногда отец приносил домой полноценный технический фильм, который я проецировал с большим волнением и изучал с огромным интересом.
   Судьба привела меня в пески мыса Канаверал еще и потому, что я вырос в Германии в эпоху повышенного интереса к ракетной технике. Имена многих выдающихся ученых тех дней вошли в историю ракетостроения. Среди них Макс Валье, Герман Оберт, Вальтер Тиль, Клаус Ридель и многие другие. Как модели самолетов воодушевили американскую молодежь в 1930-х годах, так и ракеты стали источником бесконечного азарта и еще более сложными игрушками для немецких детей 1920-х годов. Я и мои друзья оказались в числе тех, кто создавал и испытывал многие модели ракет – игрушки, впоследствии сменившиеся настоящими ракетами, строительством которых я занимался в зрелом возрасте.
   Одно из моих ярчайших воспоминаний тех лет связано с лекцией о ракетах и космических путешествиях, прочитанной пионером ракетной техники Максом Валье. 28 октября 1928 года он выступал с лекцией в моем родном городе Эссене, а в перерыве я подошел к нему вместе с товарищем, который тоже занимался ракетным моделированием. Мы с гордостью продемонстрировали ему короткометражный фильм о нашей модели ракеты, снятый моим отцом.
   Мы приуныли, ибо, к нашему сожалению, Валье ничуть не заинтересовался показанным кино и строго заявил, что юноши не должны рисковать жизнью, занималась ракетным моделированием. В заключение он сурово потребовал, чтобы мы немедленно прекратили наши «испытания». По иронии судьбы менее чем через два года Валье погиб во время эксперимента с ракетой на жидком топливе, став первым испытателем, пожертвовавшим жизнью ради новой отрасли.
   Несмотря на незначительные попытки ослабить мой энтузиазм, события тех лет, вне сомнения, усилили мое желание стать инженером. Этому также способствовало изобретение радио, развитие автомобилестроения и появление множества технологических открытий. Поэтому после окончания средней школы я поступил в технический университет Штутгарта, где получил специальность инженера-электрика, и почти сразу же начал работать в фирме «Сименс – Шуккерт» в Берлине.
   Как ни странно, в тот момент, когда я наконец стал инженером, мне пришлось на время забыть о ракетостроении. Вскоре после прихода Гитлера к власти в 1933 году новости об успехах в ракетостроении стали появляться в немецкой прессе все реже, а затем и вовсе исчезли. Теперь мы знаем, что с одобрения министра обороны отдел баллистики и боеприпасов Управления вооружения германской армии стал полностью контролировать все работы в области ракетостроения Германии, проводившиеся в обстановке полной секретности. В Версальском договоре тщательно перечислялись все виды вооружения, которые запрещалось производить Германии, но о ракетах не говорилось ни слова.
   Общества ракетостроения и астронавтики пытались воплотить в жизнь идею создания ракетного летательного аппарата и выхода в космос, но из-за существовавших ограничений все их попытки были безуспешными. В конце концов люди просто перестали получать информацию о достижениях в ракетостроении, чего и добивались власти. Однако работы в области ракетостроения продолжались под руководством майора Вальтера Дорнбергера сначала на станции Куммерсдорф-Вест в 27 километрах южнее Берлина, а начиная с 1936 года в Пенемюнде.
   Между тем я трудился в «Сименс» и лишь изредка вспоминал о ракетах. В 1939 году, когда началась Вторая мировая война, я по-прежнему работал инженером-проектировщиком. В первые годы войны до работников крупных инженерных компаний доходили волнующие слухи о фантастическом центре на берегу Балтийского моря, где разрабатывается сверхсекретное оружие. Но власти Третьего рейха так усиленно охраняли секреты центра, что я узнал о нем совершенно случайно.
   Я снова вспомнил свою мечту о ракетостроении и космических путешествиях теплым, летним, лунным вечером 1941 года, незадолго до вторжения немецких войск на территорию Советского Союза. Хотя тогда я этого не осознавал, это было первое в судьбоносном ряду событие, в конечном итоге воплотившее в реальность мою детскую грезу.
   Вторая мировая война свирепствовала уже почти два года. Большая часть Европы, за исключением Швеции, Швейцарии, Испании и Португалии, была захвачена гитлеровской Германией. Самолеты люфтваффе совершали массированные налеты на Великобританию, и вскоре британские бомбардировщики начали бомбить Германию.
   Со старым приятелем, Хартмутом Кюхеном, я ждал автобуса на остановке в затемненном Берлине. Мы с ним весь день ходили под парусом на озере Ванзее. Я только и делал, что говорил об Ирмель – красивой, темноволосой девушке, работавшей вместе с нами в «Сименс».
   Наше знакомство было типичным для того времени – сначала мы с Ирмель общались исключительно по-деловому. Почти год наши отношения сводились к обмену машинописными документами о спецификациях трансформаторов, деталях переключателей и электростанциях. Я не помню, на что впервые обратил внимание: на ее похвальное умение разбирать мой почерк, милую женственность, утонченную внешность или приятную манеру говорить.
   Мы жили в разных частях города, и шансы встретиться друг с другом вне офиса были примерно такими же ничтожными, как у нынешних жителей Лос-Анджелеса или Нью-Йорка. Тем не менее благосклонное провидение, прежде заставлявшее миллионы вроде бы убежденных холостяков менять мнение о браке, однажды вынудило меня, едущего к другу, сесть с Ирмель в один вагон метро. Конечно же мы говорили отнюдь не о трансформаторах и бланках заказов и вскоре обнаружили, что оба любим греблю, танцы и нам нравятся одни и те же книги. Более того, выяснилось, что оба свободны в ближайшие выходные.
   Нам было не важно, где проводить время: на моем паруснике на Ванзее или на ее разборной лодке на озере Тегель. Нам всегда было весело, даже в грозу. Затем мы отправлялись в романтические вечерние прогулки через сосновые леса, от причалов до городской железнодорожной станции, не всегда ближайшей. Мы держались за руки или по немецкой традиции взявшись под руки, время от времени останавливались для нежного поцелуя. Шел второй год войны, и будущее представлялось смутным, поэтому мы наслаждались настоящим. Мы не говорили о будущем, но мне кажется, оба чувствовали, что если переживем войну, то не расстанемся.
   Хартмут снисходительно слушал меня, как старший брат. Он приехал в город в командировку и работал на огромной строящейся фабрике возле Штеттина к северо-востоку от Берлина. Хотя я всегда считал, что эта фабрика относится к находящемуся там неподалеку газо-бензиновому заводу, мне иногда казалась подозрительной осторожность Хармута, когда он рассказывал о работе.
   Мы разговаривали при мягком свете великолепной полной луны. Наслаждаясь ее красотой, мы не забывали об опасности, которую нес лунный свет, делая затемненный город идеальной мишенью для английских бомбардировщиков. Вдруг Хартмут повернулся ко мне и сказал:
   – Дитер, возможно, человек шагнет на сияющий спутник Земли раньше, чем думают большинство людей.
   Я подсознательно почувствовал важность его небрежного замечания, тут же припомнив юношеские эксперименты с моделями ракет и восторг от идеи космических полетов.
   – Так вот что вы строите на севере! – выпалил я.
   Хартмут застыл на месте. Я помню ошеломленное выражение его лица в лунном свете. Он быстро пришел в себя, но мои слова так сильно на него повлияли, что в ответ он только кивнул и переменил тему.
   С тех пор я постоянно вспоминал наш разговор, если встречал в газетах любой намек на сверхсекретное оружие. Я интересовался этой темой довольно страстно, но не мечтал стать участником подобного проекта. Вскоре в мою жизнь ворвалась война. В декабре 1941 года США официально вступили в войну против гитлеровской Германии и ее союзников после разрушительного нападения Японии на Пёрл-Харбор. Зимой 1942 года стремительное наступление Германии на территории Советского Союза было остановлено, а после Сталинградской битвы немецкие войска потеряли стратегическую инициативу. Между двумя странами шли нешуточные сражения; немецкая армия на Востоке отступала и несла потери. В марте 1942 года меня призвали на фронт.
   Мое солдатское житье было таким же, как у всех солдат на войне: дискомфорт, разочарование, бесконечные передвижения, невозможность понять, что произойдет в следующую секунду, неприятие войны как таковой. Мне докучало то, что мои обязанности на русском фронте никоим образом не были связаны с моей специальностью и многолетним инженерным опытом. Я служил обычным пехотинцем, и мои реальные возможности, а также знания тысяч других квалифицированных технарей, оказавшихся на войне, были не нужны во время уже безнадежных военных операций немецких войск.
   Но эти события преподали мне универсальный урок, ставший актуальнее сегодня, чем прежде. Так как я был инженером по призванию и воспитывался в родной мне немецкой культуре – нужно заметить, что Германия славится инженерными достижениями, – мне было невдомек, каково типичное мировоззрение прусского солдата. Мягко говоря, я был шокирован и лишился всяких иллюзий, все отчетливее понимая, насколько неэффективна и неполноценна жесткая, традиционная военная система взглядов относительно вопросов, не относящихся к военному делу. Впоследствии, когда развитие инженерной мысли стало контролироваться военными, я снова в этом убедился.
   Мое пребывание на Восточном фронте – это хаос, путаница, изматывающие и бесполезные марш-броски, тряска в крытых товарных вагонах и обычно напрасные усилия. Нас не только не обучали военному делу, но и вряд ли понимали, как интегрировать в сухопутные войска тысячи ученых и инженеров. К счастью, уже был конец весны и поначалу, по крайней мере, мы не пострадали от суровой русской зимы. Но на нашу долю, в зависимости от погоды, пришлись бездны грязи и пыли. Длинные марш-броски с тяжелым снаряжением непонятно куда и зачем немного поднимали наш боевой дух и заставляли верить, будто мы действительно приносим пользу. Казалось, все так увлечены самим фактом службы в армии, что почти не посвящают себя военному делу. Но армейская жизнь есть армейская жизнь.
   После плохо организованного железнодорожного переезда по территории Литвы, занявшего гораздо больше времени, чем следовало, 2 июня мы вошли на территорию Советского Союза. В полдень следующего дня мы прибыли в Витебск и увидели первые признаки военных действий. Многие из нас до этого просто не представляли, что такое война, ибо чаще всего союзнические бомбардировки Германии были легкими и единичными: воздушные налеты не давали жителям города спать, а не разрушали его до основания. Смоленск оказался полностью разрушен, функционировала только недавно восстановленная сортировочная станция. Повсюду были огромные и шокирующие кучи металлолома: тысячи тонн обломков советской и немецкой техники. «До чего красноречивое свидетельство неутолимого аппетита войны», – с горечью подумал я, выглянув в открытую дверь вагона. Эта мысль не выходила у меня из головы, ибо чем дальше мы продвигались на территорию Советского Союза, тем большая разруха перед нами представала. Позже Германии будет суждено пережить такую же разруху, но тогда мы не верили в поражение наших войск, несмотря на серьезную ситуацию в Советском Союзе и на то, что американцы затевают против нас крупномасштабную драку. Я подозреваю, что мы были слишком увлечены собственными сиюминутными проблемами. Неделями мы передвигались пешком, на грузовиках и по железнодорожной дороге из одного пункта назначения в другой и очень часто возвращались на прежнее место дислокации.
   В конце концов меня перевели на центральный склад запчастей управления войсками в поселке Костюковка Гомельской области. Причина перевода – мое умение печатать на машинке!
   На складе находились всевозможные запчасти и расходные материалы для немецких автомобилей и мотоциклов. В каждой немецком дивизии на центральном направлении была небольшая группа уполномоченных, вроде меня и сержанта технической службы Моэста. Мы обрабатывали заявки нашей дивизии, выполняли заказы, упаковывали их и организовывали доставку. Для лучшей организации процесса всех уполномоченных дивизий объединили в роту, превратившуюся практически в независимую организацию, рабочий процесс в которой протекал очень вяло.
   Мне никогда не забыть, в каком плачевном состоянии находилось материально-техническое снабжение немецкой армии и особенно транспорт. Автомобили и мотоциклы для фронта поставляли по меньшей мере двадцать производителей. В каждой дивизии были автомобили всех двадцати марок, хотя иногда только одной. Помимо этого гордиева узла, сложности заключались в том, что каждый производитель поставлял на удивление большое количество моделей. Нам следовало знать серийные номера шасси, двигателей и кузова, а также огромный объем дополнительной информации, необходимой для составления корректной заявки для данного транспортного средства. На складах не было полных комплектов запчастей, и громадное количество заказов оставалось невыполненным. Множество автомобилей немецкой армии стояли на консервации как на центральном, так и на других направлениях только из-за нехватки одной-двух запчастей.
   Мне было ясно тогда, и со временем мое мнение ничуть не изменилось, что возникшие из-за опрометчивости сложности стали основной причиной поражения Германии в войне с Советским Союзом. В отличие от немецкой армии со множеством автомобилей различных марок и моделей советская армия располагала только тремя основными моделями грузовиков: русский «Форд» (грузовик-полуторка. – Пер.) и ЗИС (ЗИС-5 и ЗИС-5В. – Пер.). Честно говоря, по западным стандартам они считались доморощенными – не имели сложных функций, производились с широкими ремонтными и эксплуатационными допусками и потребляли много топлива. Однако они исправно работали, выдерживали русские холода и обладали огромным преимуществом – взаимозаменяемостью деталей.
   Немецкое оборудование не предназначалось для эксплуатации в суровых русских природных условиях. Но это не означает, что немецкое командование не учитывало погодных условий на территории Советского Союза. Просто природа повела себя непредсказуемо – в год вторжения на территорию Советского Союза наступила ранняя зима. Военную кампанию планировалось завершить до первого снегопада, и альтернатива даже не рассматривалась.
   Существует ошибочное мнение, что любая война ведется по единственному запланированному сценарию, что не требуется проработка дополнительных вариантов, что обеспечить победу может один род войск, один тип вооружения или даже одно нажатие пусковой кнопки.
   Через несколько недель я снова отправился в путь. Базовый склад был передислоцирован в Курск – дальше на Восток за линию фронта. Мне пришлось проехать из Гомеля в Брянск, потом в Орел и, наконец, в Курск. Когда я прибыл, склад базировался в соседнем селе Рышкове.
   Стояла поздняя осень, заморозки начались уже в начале ноября. Когда холодно, я всегда вспоминаю ту зиму. По сей день Россия ассоциируется у меня с холодами.
   Накануне Рождества прибыл некий сержант Эмиль Кеслер и стал моим непосредственным руководителем. Кеслер был очередным звеном в цепи событий, приведших меня к разработке Фау-2. Однако в то время я об этом совсем не думал. Я был всего лишь работником склада запчастей на территории Советского Союза в разгар зимы.
   Кеслер владел особым даром добиваться успеха на военном поприще. При нем регулярная армия питалась систематически. Он был и умелым коммерсантом (находил общий язык как с сержантами по снабжению, так и с советскими колхозницами), и применял методы, которые в гражданской жизни подпадали под статью уголовного кодекса. Чаще всего ради закупок продовольствия ему приходилось много ездить, и в некоторые поездки он предусмотрительно отправлял меня. Я получил повышение вскоре после того, как Кеслер вернулся из «командировки», которую устроил сам для себя в родной город в Германии. Мне предстояло сопровождать в Варшаву вагон со старыми шинами, которые следовало обменять на новые. Оттуда я должен был отправиться во Франкфурт-на-Майне – родной город Кеслера – и раздобыть там тяжелую парусину для крытых грузовиков. Хотя достать парусину было маловероятно, я мог отвезти жене Кеслера коробку яиц. Кроме того, у меня появилась возможность вернуться в Германию.
   Как и ожидалось, мне не пришлось доставать парусину. Я доставил яйца и навестил родителей в соседнем Эссене. Я с ужасом обнаружил, что в результате тяжелых бомбардировок прекрасный город почти стерт с лица земли. К счастью, мои родители не пострадали.
   На обратном пути на Восточный фронт мне удалось заехать в Берлин, где у меня по-прежнему оставалась квартира. Я хотел навестить свою невесту Ирмель. Другого шанса увидеться с ней у меня могло не быть, учитывая то, как шли дела на Восточном фронте. За несколько дней Ирмель своей теплотой и неброской красотой вернула мне веру в то, что в один прекрасный день снова наступит мир и мы с ней поженимся. Время пролетело быстро. Берлин бомбили не слишком сильно, поэтому можно было по-прежнему ходить в театр, уютные ресторанчики и красивые парки.
   На меня очень сильно повлиял приезд в город моего старого друга Хартмута Кюхена. Я решил его навестить. Он рассказал мне, что правительство наконец осознало нехватку инженеров и ученых, отправленных солдатами на фронт. Определенное количество нынешних инженеров-солдат недавно переправили на секретный объект на балтийском побережье, где работал Хартмут. Я вспомнил его случайное замечание о «путешествии на наш сияющий спутник» и сразу же задал ему вопрос.
   – Я так и знал, что ты спросишь, – сказал он. – Я постараюсь что-нибудь для тебя сделать. Но, – прибавил он, улыбаясь, – это будет не скоро. Это военный объект.
   Я вернулся на русский фронт, надеясь, что мое положение улучшится. Но уверенности у меня не было. Я с грустью размышлял по поводу запоздалого понимания правительства о растраченных впустую людских ресурсах. Весной 1943 года правительство Германии поняло, что исход войны, мягко говоря, сомнителен, и почти в отчаянии ухватилось за идею создания чудо-оружия, на которое возлагались большие надежды. Однако квалифицированных рабочих и профессиональных инженеров осталось крайне мало. Пришлось изымать из армейских рядов техников, инженеров и ученых. Неписаный закон военного времени гласил, что никто из призывников не имеет права заниматься на войне тем, чему обучился в мирное время. Теперь этот закон был нарушен.
   За одну ночь докторов наук освободили от работы на контрольно-пропускных постах, магистров естественных наук отозвали со службы дневальными, математиков вытащили из пекарен, а инженеры-механики перестали водить грузовики.
   В конце концов я получил письмо от Хартмута по поводу нашего разговора. Вскоре после этого, 13 июля 1943 года, пришел приказ о моем переводе. Моя жизнь мгновенно изменилась. Начинала осуществляться моя мечта. Как сейчас ракетчики не до конца осознают важность своей работы, так и я тогда не понимал, что буду разрабатывать новое оружие. И прежде, и сейчас я об этом не задумывался. Для меня приказ о переводе означал начало карьеры и возможность участвовать в рождении одной из величайших эпох всех времен.
   Я снова посмотрел на приказ о переводе: в нем значилось «Пенемюнде».
   Вечером 29 июля 1943 года, через три недели после успешного вторжения англо-американских войск на Сицилию, положившего начало долгой и тяжелой итальянской военной кампании, Хартмут Кюхен встретил меня на железнодорожной станции в Козерове – небольшой деревушке и месте отдыха на острове Узедом, в северной оконечности которого находился Пенемюнде. Последовали дружеские приветствия, радость от возобновления прежней дружбы и много благодарных слов в адрес Хартмута, изменившего мою судьбу. Он сразу предложил мне остановиться в его доме на пару дней. В тот вечер он мало говорил о своей работе, несмотря на мои неоднократные попытки разузнать больше.
   На следующее утро я проснулся, когда солнце было уже высоко. Поднялся с постели я неохотно. Хозяйка, у которой Хартмут снимал квартиру, уложила меня спать на застекленной веранде. Я спал на кровати с матрасом, постельным бельем и подушкой, которыми не пользовался несколько месяцев. Мне очень не хотелось вылезать из кровати, но, услышав шум из кухни, я понял, что голоден. Бреясь, рассматривал в открытое окно небольшой огороженный дворик внизу, по которому деловито бегали две дюжины кур. Кроме того, там были фруктовые деревья и, частично скрытые от глаз, строения. Посмотрев на темно-синее небо, усеянное белыми облаками, я вспомнил расхожую фразу: Ein Wetterchen zum Eierlegen – «В плохую погоду куры лучше несутся». Я бездумно повторил фразу несколько раз, ничуть не задумываясь о ее смысле, ибо впервые за несколько месяцев почувствовал себя хорошо.
   Хартмут уехал несколько часов назад, чтобы успеть на поезд до завода, и в доме осталась лишь хозяйка. Меня ждал простой, по ее мнению, завтрак: свежие булочки, яйцо и парное молоко – подобной еды у меня давным-давно не было. За завтраком я разговаривал с ней и вскоре узнал все о детях и внуках, об их занятиях и неприятностях.
   – Что ж, пора мне прогуляться на пляж и немного оглядеться, – объявил я хозяйке, допивая суррогатный кофе. – В какую сторону пляж?
   Она показала мне дорогу, но предупредила:
   – Не опаздывайте на обед. Ровно в час.
   Выйдя из дома, я с восторгом вдохнул чистый, свежий воздух с запахами моря, сосен и поспевающей пшеницы. Я пошел по тропинке между соснами и буками. И вдруг лес закончился, и я оказался у почти вертикальной скалы. Примерно в 45 метрах ниже проходила широкая песчаная полоса, ослепительно-белая в лучах полуденного солнца, окаймленная мягким прибоем, шорох которого смешивался с шелестом деревьев у меня за спиной.
   Оттуда, где я стоял, море оказалось почти спокойным. Ветер, тени от облаков и разница в глубинах воды придавали поверхности моря светло-синие и зеленые оттенки. На горизонте море сливалось с небом. В море было несколько рыбацких лодок, от ветра шум их бензиновых моторчиков становился то громче, то тише. При виде моря я всегда испытывал восторг. Сегодня оно произвело на меня особенно сильное впечатление – какой невероятный контраст со скукой и бессмысленностью, одолевавшей меня прошедшие месяцы.
   Я достал дорожную карту Северной Германии, которую мне вручил Хартмут. Внизу карты был отмечен Берлин и идущие от него во всех направлениях дороги. Река Одер в 80 километрах к востоку от столицы извивалась голубой лентой в северном направлении – к Балтийскому морю. Я разгладил развевающуюся на ветру карту и увидел место, где Одер образует огромную дельту на Балтике, и промышленный город Штеттин на южной оконечности.
   Я внимательно посмотрел на карту. Дельта не выходила непосредственно в море, а была почти полностью окружена двумя крупными островами: Воллин на востоке и Узедом на западе. В море можно было выйти только через три узких протока.
   Я впервые приехал на Узедом, но, если верить карте, побывал неподалеку от острова несколько лет назад, когда посещал остров Рюген. Подняв глаза, я решил разглядеть Рюген, но увидел лишь почти идеальную прямую линию пляжа, исчезающую в дымке. На острове Узедом находились знакомые мне места: Свинемюнде, Герингсдорф, Цинновиц, а также более мелкие поселения вроде Козерова.
   Но где же Пенемюнде? Мне потребовалось некоторое время, чтобы его найти. Он находился неподалеку от северо-западной оконечности острова Узедом, на побережье с видом на материк, на одном из трех рукавов Одера. Пенемюнде означает «устье реки Пене». На самом деле такая извилистая река, чуть шире ручья, проходила по материку и впадала в западный рукав Одера.
   Вдруг слева от себя я заметил лестницу, ведущую к пляжу. Преодолев двести ступенек, я оказался на чистом, однородном песке. Положив одежду на плетеный пляжный стул и облачившись в заимствованные у Хартмута плавки, я решил хорошенько поплавать.
   Потом я осматривал Козеров, оказавшийся сонной деревушкой. В конце концов пришел на железнодорожную станцию, на которую через некоторое время должен был приехать Хартмут. Ожидая, я расслабился и стал наблюдать за типичной жизнью маленького поселения. Из прибывшего с севера поезда вышло около ста человек. Вскоре я увидел усталого, но веселого Хартмута.
   – Еще один день закончился, – проворчал он. – Не надо было сюда приезжать! – Он улыбнулся. – Ну а ты что делал?
   Я рассказал ему, чем занимался.
   – Значит, отдыхал, да? Полон энергии и идеалов? Ладно, ты сам напросился! Завтра поедешь со мной на завод.
   На следующее утро мы сели в поезд и поехали в исследовательский центр, находящийся примерно в 40 километрах к северу от Козерова. Поезд состоял из старых вагонов, списанных Федеральным управлением железной дороги Германии в 1930 году и возвращенных исключительно для использования в военное время.
   – Главный человек на заводе, – начал Хартмут, когда поезд отошел от станции Козеров, – доктор Вернер фон Браун – чрезвычайно успешный человек и движущая сила всего процесса. Он молод, по-моему, ему тридцать два года. – Он нахмурился. – К сожалению, он занимается только техническими вопросами. Видишь ли, еще у нас есть руководящая верхушка. За редким исключением руководители лишь отдают честь и входят в состав правления. Иначе говоря, они вставляют нам палки в колеса.
   Я заметил, что Хартмут злится. А мне-то казалось, что с трудностями я распрощался на Восточном фронте.
   – Запомни, это не частное предприятие, – напомнил мне Хартмут, качая головой, а затем добавил: – Тебе также придется забыть некоторые инженерные навыки, о которых ты помнишь с момента работы в «Сименс». Здесь не так уж плохо, но условия, бесспорно, другие.
   Поезд ехал с приличной скоростью, лесополосы по обеим сторонам трассы стали редеть, как только мы выехали из Козерова. Перед нашими глазами предстали пастбища, на которых изредка попадались пасущиеся коровы. Справа появилась дорога, параллельная железнодорожному пути. Дамбы блокировали вид на море. Вскоре поезд остановился.
   – Где мы? – спросил я.
   – Это Дамеров. Когда-то здесь была деревня, но ее смыло во время шторма около ста лет назад. Теперь это всего лишь контрольная точка – первая из нескольких, которые мы должны проехать. – Он указал в окно. – Здесь тупиковый рукав реки Пене. Он почти подходит к рельсовому пути.
   Охранник примерно пятидесяти лет, в невзрачной униформе ходил от скамейки к скамейке. Хартмут показал ему свой идентификационный жетон, а я – командировочное предписание. Охранник буркнул: «Ладно» – и пошел дальше. Вскоре мы снова отправились в путь.
   Затем была краткая остановка в деревне Цемпин, а потом поезд, пыхтя, прибыл наконец в Цинновиц – одно время модный курорт, а сейчас территория, почти полностью занятая работниками Пенемюнде. Хартмут встал, и я вышел вслед за ним из поезда. Через ворота мы прошли в зал типичной для маленького городка железнодорожной станции. В зале было довольно оживленно; я заметил много людей в униформе сухопутных войск и авиации.
   – Мы приближаемся к заводу. Станцию ты увидишь примерно с половины седьмого до семи утра, когда поезда из Свинемюнде и Вольгаста прибывают один за другим, а пассажиры пересаживаются на электрички. Это похоже на пересадку из Берлинского метрополитена на городскую электричку в час пик.
   Нам потребовалось несколько минут, чтобы пешком добраться от станции Федеральная до станции Заводской терминал, представлявшей собой простую, низкую деревянную конструкцию с плоской крышей. Внутри здания не было кассы. На стенах висели различные объявления: расписание движения поездов, плакат «То, что ты видишь и слышишь, должно остаться в этих стенах» и простой указатель «К поездам».
   В это время суток из нескольких ворот были открыты только двое. Мы представили наши документы людям в военной форме и вышли на длинную платформу, по обеим сторонам которой проходили железнодорожные пути. Слева, возле здания, был огромный стеллаж с велосипедами. Мы остались одни на платформе. Потом я заметил ожидающий нас поезд и воскликнул:
   Я увидел знакомый современный поезд с большими окнами, стильным интерьером и автоматическими двойными дверями. Мы вошли в двери ближе к середине поезда и расположились у окна.
   Раздался свист – поезд тронулся и стал стремительно набирать скорость. Быстрое клацанье переключателями и стук от перехода поезда на другой путь вскоре стихли, и мы увидели единственную колею, ведущую из Цинновица к южной проходной завода. Будучи частым пассажиром электричек, я ждал, что состав снова начнет набирать скорость, но этого не произошло.
   – Почему он не едет быстрее? – воскликнул я.
   Хартмут усмехнулся:
   – Не думал, что ты сядешь в лужу! Напряжение в выпрямителе тока на станции не соответствует напряжению в двигателях поезда. Сейчас нет ни необходимости, ни средств для того, чтобы это исправить.
   Поезд равномерно двигался вперед, гудение двигателей сопровождалось размеренным стуком колес. По обеим сторонам пути росли сосны. Мы проехали мимо перекрестка с опущенным шлагбаумом. Сирена поезда постепенно становилась громче, затем высота звука вдруг изменилась, и сирена стихла.
   – Это Трассенхайде, – сказал Хартмут, когда мы проезжали через небольшую деревню. – Здесь останавливаются только несколько поездов. Когда-то тут хотели построить город с населением в тридцать тысяч или около этого. Может быть, построят после войны… – Он машинально и бессознательно постучал по деревянной скамейке. – Сейчас здесь только большой строительный лагерь, где в основном работают пленные из Восточной Европы. – Он умолк и выглянул в окно. – Сейчас ты увидишь лагерь. Это небольшой городок с типичными зданиями казарменного типа. Однако большинство зданий покажутся тебе довольно симпатичными и даже чуть-чуть напоминающими здания Третьего рейха. Конечно, ты не увидишь здесь колоссальных зданий, как в Нюрнберге, или громадных берлинских строений с колоннами. – Он кивнул. – Вот и лагерь.
   Справа от нас появился забор из плоских сетчатых звеньев высотой более двух метров. За ним виднелись темные и унылые казармы, построенные на определенном расстоянии друг от друга. С другой стороны трассы деревья начали редеть, и мы увидели шоссе, параллельное железнодорожному пути, – единственную подъездную автодорогу к заводу. Появились типичные деревенские домики с пристройками. Поезд остановился у узкой, гудронированной платформы, обозначенной как Карлсхаген. Саму деревню не было видно за деревьями. Почти сразу же поезд снова отправился в путь. Хартмут поднялся:
   – Нам сходить через минуту.
   Мы подошли к двери, и я выглянул в окно. Лесные посадки внезапно закончились, словно были нарисованы на занавесе, который кто-то отдернул в сторону. Перед нами появилось несколько железнодорожных путей, и послышался стук колес – поезд переходил на другой путь.
   Вдоль горловины железнодорожной станции стояли аккуратные двухэтажные дома, и мне вдруг показалось, что я очутился в пригороде большого города. Крутые скатные крыши домов были выполнены в стиле, который я изучал в Штутгарте, где находился знаменитый архитектурный факультет университета. Здания были построены в умеренном стиле из прочного огнеупорного кирпича, оштукатуренные снаружи, двух-, иногда трехэтажные, с боковыми окнами и ставнями. Они отлично вписывались в окружающий ландшафт, который слегка напоминал исторические места в Ротенбурге или Нюрнберге. Подъехав к крытой платформе, поезд остановился – мы добрались до места назначения.
   В лагере находилось примерно двадцать одноэтажных зданий, расположенных в форме подковы. Все здания узкой стороной были обращены к дороге с односторонним движением и напоминали коров на водопое. Мы прошли мимо охранника у ворот и вошли в здание справа. Унтер-офицер быстро проверил мои документы.
   – Доложитесь старшине четвертой роты в Haus Wuerttemberg![2] – отрезал он.
   – Должно быть, это в здании, где живут магистры наук, – предположил Хартмут, когда мы пошли по тротуару. – Все эти одноэтажные здания заняты взводами VKN (Versuchs-Kommando Nord – экспериментальная команда «Норд», располагавшаяся в Карлсхагене, к западу от железной дороги на Пенемюнде на месте бывшего поселения Зайдлунг. – Пер.), в состав которого входит несколько рот, которыми командуют офицеры, подчиняющиеся полковнику. Управление создали для того, чтобы отзывать специалистов из регулярной армии, фактически оставляя их на военной службе. – Хартмут рассмеялся. – Итак, ты по-прежнему в армии! Тем не менее воинская повинность покажется тебе не крайне тяжелой, а просто досадной.
   Любой, услышавший его замечание, немало бы удивился, ибо Хартмут носил мундир лейтенанта. Обстоятельства его приезда в Пенемюнде были чем-то схожи с моими. Отслужив в армии задолго до войны, он демобилизовался в звании лейтенанта запаса. Позже, начав работать в «Сименс», он получил задание возглавить строительство важного объекта в Пенемюнде. В 1941 году его призвали на фронт, но затем немедленно вернули обратно в Пенемюнде, на этот раз в качестве военного. Это изменение, никоим образом не отразившееся на качестве его работы, заставило его мириться со всеми недостатками военной службы. Кроме того, он лишился хорошей зарплаты и получал гораздо более скромное лейтенантское денежное довольствие.
   – Во всех зданиях в этой части лагеря очень большие комнаты с двухъярусными кроватями. Тут живут механики и техники, чей статус напрямую зависит от обстоятельств, при которых их сюда перевели. Здесь воинское звание никак не влияет на должность. Представь себе, инженер в звании рядового командует механиками, некоторые из которых в звании сержанта. Степень магистра естественных наук, – продолжал Хартмут, – дает тебе некоторые привилегии при получении жилья. Кстати, я говорил, что зарплату ты будешь получать как гражданский инженер? Скорее всего, ты начнешь работать в третьей группе. Солдатам-механикам тоже выплачивается зарплата и надбавки за сверхурочную работу. Фиксированная ставка довольствия только у офицеров.
   Мы остановились у двойных дверей серо-зеленого здания, и Хартмут прервал свой рассказ.
   – Вот и пришли, – сказал он. – Я тебя оставляю. Береги себя. Увидимся в воскресенье на пляже.
   Я смотрел вслед уходящему на станцию Хартмуту. Затем, внезапно разволновавшись, я повернулся и вошел в здание.

Глава 2. В Пенемюнде

   Я оказался в длинном коридоре с белыми стенами. Посмотрев на большую доску объявлений, я понял, что пришел по адресу. Сначала здание показалось мне совершенно пустым. Шумы и запахи, столь характерные для военной казармы, полностью отсутствовали. Потом я услышал шелест бумаги и через полуоткрытую дверь справа увидел сидящего за столом сержанта. Одернув солдатский мундир, я вошел в комнату, вытянулся по стойке «смирно» и бойко объявил:
   – Рядовой первого класса Хуцель в ваше распоряжение прибыл!
   Сержант оторвался от чтения романа, улыбнулся и небрежно махнул рукой:
   – Вольно. Я старшина четвертой роты, – сказал он, положив книгу на стол лицевой стороной вниз. – Предъявите ваши документы.
   Я протянул ему документы. Просмотрев их, он произнес:
   – Я возьму приказ о переводе и банковскую книжку, чтобы в бухгалтерии оформили документы. Итак, посмотрим… – Он повернулся к стенному шкафу с ключами. – Вы будете жить в комнате номер 108, на верхнем этаже, вместе с солдатом, доктором Виттигом. Зайдите ко мне позже за постельными принадлежностями и полотенцами.
   Он вручил мне ключ. Взяв ранец, я снова встал по стойке «смирно», но старшина уже углубился в чтение романа. Пожав плечами, я ушел.
   В 108-й комнате никого не оказалось. Она была довольно просторной, с окном напротив двери. У обеих стен находились койки. Кроме того, здесь были шкаф, стол, настольная лампа и два стула. В углу была раковина, из крана текла холодная вода. Как я узнал позже, горячая вода была в единственной на каждом этаже ванной комнате. Внезапно почувствовав усталость, я положил ранец, растянулся на пустой койке и стал вспоминать события последних нескольких дней. Я расслабился. Лишь один раз я услышал быстро стихший стук сапог по брусчатке. Заложив руки за голову, я наблюдал сквозь окно за облаками, медленно плывущими по синему летнему небу. В конце концов я задремал.
   Проснулся я от голода. Солнце стояло высоко в небе. Я встал, засунул ранец под кровать и снова пошел к старшине, который по-прежнему читал. Я спросил, где мне можно поесть.
   – Вам выдадут такие же карточки, как гражданским лицам, – ответил он. – С ними вы сможете покупать талоны в столовую в служебном здании. Или, если захотите, купите талоны на обед в одну из заводских столовых. Ужинать можно либо в служебном здании, либо в городе, куда доедете на поезде. В Цинновице есть несколько хороших ресторанов. – Он улыбнулся. – У нас нет комендантского часа, но при отъезде с острова Узедом обязательно берите с собой пропуск. – Он посмотрел на часы. – Карточки вы получите к вечеру. А на сегодня я выпишу вам талон. Кстати, в подвале служебного здания есть небольшой магазин, где продается колбаса, сливочное масло, варенье, печенье и тому подобное. По карточкам, конечно. – Он небрежно заполнил талон. – Держите. Я возвращаю ваше командировочное предписание. Пользуйтесь им как пропуском, пока я не выдам вам постоянный пропуск. Подайте заявку в службу безопасности завода, чтобы вам выдали жетон.
   После обеда, оказавшегося лучше, чем в обычной столовой, я пешком отправился в отдел кадров. За пределами ворот лагеря я повернул направо и пошел по дороге на север: сначала мимо станции, которую мы проезжали утром. За пределами станции находился Зайдлунг – поселок, наполовину скрытый за деревьями, кустарниками и виноградными лозами. От легкого ветерка колыхалось развешанное белье. Я услышал приглушенные, но радостные детские голоса.
   Далее находились ангары для технического обслуживания заводских электропоездов. Вероятно, ангары длиной 150 метров с четырьмя параллельными пу тями были частью берлинской и гамбургской надземки. Дорога проходила мимо главного входа в поселок, построенного в стиле Третьего рейха: в середине архитрава красовалась массивная свастика, длинные ряды одина ковых домов окружали здание контрольно-пропускного пункта.
   Пройдя менее километра, я увидел большое изолированное строение из железобетона. Именно сюда я и шел – Werk Süd – «Завод-Юг» – в новое административное здание. Несмотря на то что оно было недостроенным, в нем уже работали. Признаки строительства были повсюду: оборудование, штабели из труб, кирпич, песок, гравий. Позади главного здания вытянулись двухэтажные времянки.
   Я вошел в здание, наполненное шумом множества работающих пишущих машинок, и спросил капрала Дома, ставшего очередным примером «вольнонаемной» армии. Когда я представился, он обратился к симпатичной темноволосой девушке, печатающей на машинке.
   – Фрейлейн Клингер, пожалуйста, передайте мне папку.
   Она поднялась и поставила перед ним коробку с папками.
   – Итак, вы… инженер-электрик.
   «Ну, – подумал я, – наши переговоры значительно продвинулись вперед».
   – У нас несколько заявок. Больше всего специалисты нужны господину Брютцелю в департамент BSM и господину Маасу в департамент BGS. Обратитесь к ним в первую очередь.
   BSM означало Bord, Steuer und Messgeraete – летательные аппараты, система наведения и телеметрия, а BGS – Bau-Gruppe Schlempp – независимый департамент, отвечающий за строительные работы на заводе. Капрал Дом объяснил мне, как пройти в департаменты, и попросил передать Брютцелю и Маасу, чтобы они сообщили ему о результатах собеседования.
   – Окончательное решение, – прибавил он, улыбаясь, – примет господин Сандермейер.
   Казалось, никто не торопится подключить меня к работе. Никто не требовал от меня тщательно отрепетированного рассказа о времени до моего приезда в Пенемюнде. Я с трудом привыкал к царящей вокруг гражданской небрежности. Мне приходилось быстро отвыкать от привычки постоянно быть начеку, машинально винить себя за неаккуратность в одежде, разочаровываться от необходимости совершать марш-броски только ради того, чтобы не сидеть на месте. Я облегченно вздохнул. Летний воздух был чистым и свежим, полуденное солнце – ярким и теплым. Война казалась чем-то далеким.
   Мне следовало отправляться дальше на север, и я сел в поезд. Я проехал мимо промышленных зданий, едва видимых сквозь аккуратно прореженные лесные насаждения. Над всеми зданиями возвышался огромный ангар длиной более 250 метров и почти такой же ширины. Позже я узнал, что ангар – это Fertigungshalle 1, или просто F-1 – производственный цех № 1. Этот ангар стали строить в секторе «Завод-Юг» в первую очередь и скоро должны были сдать в эксплуатацию.
   Я вышел из поезда на станции Werk Nord – Завод-Север и, время от времени спрашивая дорогу, направился по оживленным улицам с офисными и лабораторными зданиями. В конце концов я прибыл в здание департамента BSM.
   В большом, уютном кабинете на втором этаже я встретился с господином Брютцелем и его помощником, господином Генгельбахом. Между нами состоялся, как мне показалось, бесконечный разговор в основном о моем профессиональном опыте. Мне стало не по себе от их явного нежелания принять меня на работу немедленно. Я убеждал себя, что им необходимо оценивать любого новичка, но логические доводы мне не помогли. При прощании господин Брютцель был вежлив и доброжелателен, но не выказывал никакой заинтересованности в моих навыках. Я с опаской подумал о перспективе вернуться на русский фронт.
   Обогнув железнодорожную станцию, я вскоре добрался до района департамента BGS, где находились жилые и офисные здания.
   С самого начала я почувствовал совсем иную атмосферу. Господин Маас – грузный, беззаботный, веселый человек с хорошим чувством юмора – кратко поговорил со мной о моем опыте работы, а затем объявил, что немедленно примет меня на работу в свой департамент.
   Я с энтузиазмом согласился. Мне даже в голову не пришло, что, возможно, я не буду работать непосредственно с ракетами. Но в то время мне все казалось прекрасным – я собирался присоединиться к команде Пенемюнде. Воспоминания о русском фронте уходили в прошлое. Немного поболтав с господином Маасом, я ушел. Я прогулялся до станции по залитым солнцем улицам, затем в тени величественных сосен, которые росли здесь задолго до начала строительства завода, сел на ближайший поезд и вернулся в центр.
   Несколько дней прошли без особых событий. Один день я провел на пляже в Козерове. С нетерпением ожидая назначения на должность, я не понимал, почему это занимает столько времени. Я убежден, что человек без дела – самое несчастное существо. Кроме того, мне еще предстояло впервые увидеть ракету. Однажды вечером Хартмут пообещал, что на следующий день покажет мне завод.
   Я только что побрился и надевал мундир.
   – Осталось пять минут, – сказал Виттиг.
   Он имел в виду регулярную утреннюю перекличку – излишнее мероприятие, оставшееся от регулярной военной службы. Я несколько раз наблюдал за ней в окно, но сегодня мне предстояло идти на перекличку самому.
   Солдаты-магистры и солдаты-доктора наук выстраивались в три нестройные шеренги напротив здания, идя вразброд, затягивая ремни и застегивая мундиры. Старшина беззаботно шел по тротуару. Крики из шеренг побуждали его поторопиться.
   – Мы опоздаем на поезд!
   Возгласы смешивались с шутками и замечаниями в адрес опаздывающих. Я с удивлением ждал, что будет дальше. Послышалась скучная, еле слышимая и усталая команда:
   – Равняйсь. Налево. Шагом марш.
   Вот и все. Странный был у нас вид. Единственное наше «оружие» – портфели, небольшие книги, различные свертки. Несколько человек жевали бутерброды. В шеренге стоял гул разговоров. Я пытался идти в ногу с мужчиной впереди меня, потом с тем, кто шел позади меня. Это оказалось невозможно. Наступив на пятки впереди идущему мужчине, я принялся поспешно извиняться. С чисто военной точки зрения в шеренге царил хаос, с личной точки зрения – увеселение.
   На станции нам никто не приказал остановиться. Мы просто смешались с толпой гражданских лиц из деревни. По сей день мне непонятно, куда в тот день подевался старшина. Может быть, он ушел в служебное здание. И тогда, и сейчас мне невдомек, зачем мы вообще оставались на военной службе.
   – Завод-Север!
   Поезд резко остановился, поднялся шум – пассажиры стали выходить из вагонов. В вагонах осталось только несколько человек, ехавших до станции Werk West – Завод-Запад – территории ВВС, одно время тесно связанной с Пенемюнде, но теперь в значительной степени независимой. Там родилась Kirschkern – «Вишневая косточка», также известная как самолет-снаряд Фау-1. Я последовал за толпой в Haus 4 – Строение-4, где должен был встретиться с Хартмутом.

Глава 3. Научным фантастам и не снилось!

   Комната с выкрашенными в серый цвет стенами была переполнена мебелью. У стены стояли три чертежных доски, захламленные чертежами, за которыми работали несколько человек. Слышался приглушенный разговор. С противоположной стороны находились письменные столы и столики, заваленные чертежами и каталогами. На стенах висели только календарь и несколько мелких фотографий. Я сел и стал ждать. Наконец, пришел Хартмут.
   – На север ходит автобус, – сказал он. – Но сначала мы немного прогуляемся, и я покажу тебе здешние достопримечательности.
   Мы пошли по мощеной заводской дороге. Ту прогулку я живо помню до сих пор. Сначала мы прошли мимо исследовательской лаборатории материалов – двухэтажного кирпичного здания. На другой стороне улицы находилась травильная установка с камерой сгорания. Затем я увидел сверхзвуковую аэродинамическую трубу – самую большую в мире, а напротив нее гортанно ревущую установку для производства жидкого кислорода. Цех технического обеспечения испытательных стендов – IW Nord – был напротив лаборатории клапанов и цеха техобслуживания. Мы вышли на перекресток, и вдали я увидел огромный ангар сборочного цеха и цеха монтажа узлов. Дальше по дороге находилось уже знакомое здание департамента BSM.
   Через десять минут мы пришли на территорию хранилища топлива. Здесь было несколько деревянных построек, множество выстроенных по порядку цилиндрических топливных емкостей, железнодорожные цистерны, автоцистерны и т. д. Повсюду висели таблички Rauchen Verboten – «Не курить!». Отсюда дорога вела в густой лес. Мы остановились.
   – А теперь испытательный полигон, – объявил Хартмут. Заметив мое воодушевление, он улыбнулся. – До испытательного стенда номер 7 двадцать минут ходьбы. Мы поедем.
   Сев на проезжавший мимо грузовик, мы отправились по прямой дороге через лес. Когда дорога стала плавно поворачивать вправо, Хартмут пояснил:
   – Мы начнем путешествие с P-1 – Pruefstand 1 – испытательного стенда номер 1 (ИС-1), а потом пойдем к ИС-7 – крупнейшему. Смотри! Стенд видно сквозь деревья.
   Испытательный стенд № 1 представлял собой большой бетонный блок, увенчанный сложной стальной надстройкой для статических испытаний ракеты А-4, позже названной Фау-2. Хартмут детально описал процесс испытания.
   Перед моими глазами предстал новый мир: молибденово-стальная трубчатая конструкция пламеотражателя ракетного двигателя, охлаждаемая водой, подаваемой под высоким давлением из соседней насосной станции, находилась намного ниже хвостового захвата пусковой установки, удерживающей ракету до выхода двигателя на режим полной тяги; бетонная стартовая площадка, построенная таким образом, чтобы железнодорожные цистерны с топливом подъезжали непосредственно к испытуемой конструкции и их можно было подсоединять к трубопроводам, подающим топливо в ракету; разумная простота всего комплекса сборки. Массивный фундамент был и в комнате с регистрирующими приборами, маленьком цеху, офисе, под цилиндрическими емкостями со сжатым азотом, водосточными резервуарами и многим другим вспомогательным оборудованием. Пока мы осматривали стенд, мое волнение усиливалось возрастающим нетерпением увидеть ракету. Но ИС-1 был пуст, поэтому я поторопил Хартмута на ИС-7.
   Большой ангар ИС-7 маячил над деревьями. Он был примерно 30 метров в высоту, 45 метров в ширину и 60 метров в длину – достаточно большая территория, чтобы помес тить туда дирижабль приличных размеров. Но это была только одна часть ИС-7, который на самом деле занимал весь испытательный полигон. В центре стенда находилась огражденная зона в форме эллипса, окруженная высоким земляным валом, мало чем отличающаяся от американских футбольных стадионов или римского амфитеатра. В определенной точке эллипса располагался большой симметричный пламеотражатель ракетного двигателя, установленный в широкой бетонной канаве. Во время проведения испытаний подвижная конструкция с ракетой выкатывалась на площадку и устанавливалась над пламеотводящим каналом, где ракету заправляли топливом, проверяли и в конце концов запускали. Когда ракета находилась над пламеотводящим каналом, выполнялось подсоединение пневматического, приборно-измери тельного оборудования и силовых проводов.
   При статических огневых испытаниях три огромных насоса в земляном валу перекачивали тысячи галлонов воды в минуту через охлаждающие трубы пламеотражателя ракетного двигателя. Внутренняя поверхность пламеотражателя охлаждалась, поэтому температура выхлопных газов не превышала 4500 градусов по Фаренгейту.
   Рядом с пламеотражателем был стартовый стол – обычная бетонная плита, поддерживающая стальную конструкцию в виде стола и мачту кабеля. В дальнем конце земляного вала располагался центр управления – массивный бетонный отсек с кабинетами, цехом, комнатами с регистрирующими приборами, помещением для кабельного, контрольно-проверочного и пускового оборудования и перископами для наблюдения за ракетой из укрытия.
   За пределами земляной конструкции находились многочисленные вспомогательные устройства: стенды для калибровки двигателей и комплектующих без заправки топливом, которую можно провести в любой момент, электростанция с генераторами и батареями широкого диапазона напряжений и частот, трансформаторная подстанция, территория для хранения топлива. Все это я увидел, пока мы приближались к ангару и Хартмут вводил меня в курс дела. Теперь мы вошли в огромный ангар.
   Мне потребовалось время, чтобы глаза привыкли к освещению в помещении после яркого солнечного света. Но я сразу уловил бурлящую деятельность. Гул небольших транспортных средств и шум вспомогательных электродвигателей перемежался прерывистым, резким свистом сжатого газа (вскоре я узнал, что это азот, используемый для проверки клапанов и других составляющих, работающих под высоким давлением). Слышался голос, снова и снова приказывающий переключать тумблер на приборной панели. Два мостовых крана скрипели, гудели и грохотали в унисон с потоком отрывистых, громких приказов.
   – Сюда! Держи! Опускай!
   Лязг металла и тысячи других незнакомых мне звуков слились в дисгармоничный шум. Из окон, расположенных высоко на противоположной стене, сквозь дымку проникали солнечные лучи.
   Я просто стоял и пялился, открыв рот в молчаливом восклицании. Затем я медленно обошел вокруг них. Они были оснащены как классический космический корабль – гладкие, в виде торпеды, по ним было невозможно догадаться о том, что внутри их сложные механизмы. Они стояли на кончиках четырех стреловидных крестообразных стабилизаторов. По сегодняшним меркам ракета А-4 небольшая – 14 метров в высоту, но тогда для меня это был самый большой из увиденных реактивных снарядов. Они были выкрашены в тусклый, оливково-зеленый цвет. Хартмут сказал, что из-за формы и цвета ракета получила прозвище «огурец». Я рассмеялся, и атмосфера зачарованности рассеялась.
   Я отвел взгляд от ракеты и последовал за Хартмутом к стоявшим в ряд большим боксам у противоположной стены. Здесь можно было лучше рассмотреть реактивные снаряды, установленные на платформах различной высоты. Суживающаяся хвостовая часть фюзеляжа со стабилизаторами на всех этих ракетах отсутствовала, поэтому я смог разглядеть ракетный двигатель.
   Хартмут старательно объяснил мне, для чего предназначено множество трубок, трубопроводов, клапанов, проводов и контейнеров. Его монолог изобиловал совершенно незнакомыми мне терминами, которые сегодня известны каждому школьнику: жидкое топливо, камера сгорания, сопло, паросиловая установка, парогазогенератор, тяга, удельный импульс, отношение масс, предельная скорость. Я уверен, что тогда лишь отчасти понял принципы действия механизмов, которые вскоре стали для меня привычными. И меня заворожило увиденное, существовавшее прежде только в моем воображении.
   – А-4, – продолжал Хартмут, – настоящая баллистическая ракета. Когда двигатель отключается, что мы называем Brennschluss – «срыв пламени», система управления полетом тоже выключается. Остаток пути ракета преодолевает со скоростью, приобретенной во время движения с работающим двигателем.
   Мы поднялись на одну из платформ с ракетой без хвостовой части, двигатель которой был полностью открыт.
   – В состав топлива входит жидкий кислород и 75-процентный спирт. Они доставляются в камеру сгорания с помощью этого турбонасоса. Для работы турбонасоса применяется пар, генерируемый 80 процентами перекиси водорода, разлагаемой жидким катализатором – перманганатом калия вот в этом газогенераторе.
   – Скорость подачи насосом, должно быть, довольно высокая, – рискнул предположить я.
   Хартмут кивнул:
   – Около 5000 литров в минуту для спирта, 4500 литров в минуту для жидкого кислорода.
   – Ты упомянул баллистическую траекторию, – сказал я, когда мы снова спустились на пол ангара. – Какова ее длина?
   – Номинально 320 километров. Срыв пламени наступает через 63 секунды после запуска, ракета набирает высоту примерно 30 километров. В этот момент ракета движется со скоростью около 5300 километров в час по наклонной траектории. Набрав высоту примерно 100 километров, ракета принимает горизонтальное положение, и ее скорость падает до 4183 километров в час. Во время спуска сопротивление воздуха замедляет ее движение, и скорость сближения с целью перед ударом становится равной 2815 километров в час. Поражение цели происходит примерно через 320 секунд после запуска.
   Мы поднялись на верхний уровень боксов, и я прислонился к перилам, чтобы с волнением разглядеть каждую деталь и поразмышлять о только что увиденном. Напротив нас обслуживалась передвижная конструкция, перевозящая ракету для испытаний. Очевидно, ее только что вкатили через огромные, по-прежнему открытые двери в конце ангара. Сквозь открытые двери я увидел земляную дамбу и верхнюю часть передвижной конструкции. Пустая конструкция Meiller-Wagen – майлерваген – медленно передвигалась по центру ангара. Я спросил Хартмута об этом странном транспортном средстве. По его словам, это был специально разработанный дорожный прицеп для транспортировки ракеты А-4, служащий одновременно для установки ракеты в вертикальное положение и как площадка для обслуживания во время подготовки к пуску.
   Майлерваген только что освободили от груза, и началась подготовка ракеты к статическому испытанию.
   – Снимай штаны! – закричал Хартмут, стараясь перекричать шум.
   Я рассмеялся. Он пояснил, что так они говорят, когда с ракеты снимают хвостовую часть. Множество хвостовых частей лежало на полу или висело на специальных стойках по всей длине ангара.
   – Пошли. – Хартмут коснулся моей руки. – Мы должны спешить, чтобы бегло осмотреть весь испытательный полигон.
   Я неохотно спустился вслед за ним с боксов. Мы вы шли на солнечный свет, и дверь за нами закрылась. Шум работающих кранов, крики, свист стали слабее и смешались с приглушенными звуками, доносящимися из соседней лаборатории электроники и механического цеха.
   Мы пересекли лужайку, отделявшую нас от массивного, бетонного центра управления ИС-7, располагавшегося вдоль земляного вала. Мы прошли мимо огромной кучи угля, резко выделявшейся черным пятном на фоне летней зелени. Я вспомнил холодную зиму в Берлине и России, где мы были готовы отдать почти все наше довольствие за несколько ведер угля.
   Внутри центра управления ИС-7 располагались просторный кабинет, конференц-зал, небольшая спальня с двухъярусными койками, душевая и уборная. Пройдя через здание, мы вышли на улицу и через несколько минут оказались у края пламеотводящего канала.
   Массивная металлическая испытательная конструкция, надежно удерживающая А-4, которую я увидел из ангара, сейчас передвигалась в центр пламеотводящего канала. Кабельные соединения и приборно-измерительное оборудование были подготовлены для статического огневого испытания, шла заправка топливом. Ракета жалобно выла, стонала и потрескивала, словно жалуясь, пока ее заправляли смертельно холодным жидким кислородом. Белый иней покрывал фюзеляж, а влага конденсировалась в воздухе и застывала у нижнего топливного бака.
   Мы с Хартмутом поднялись на лифте на вторую платформу, где механики проверяли и готовили ракетную паросиловую установку к запуску. Испытательная установка была сконструирована гениально. Установленная в карданном подвесе опора позволяла раскачивать ракету в двух плоскостях до 5 градусов под углом к вертикали для управления полетом ракеты и проведения контрольно-измерительных испытаний при статическом огневом испытании. Весовое оборудование «Толедо», произведенное в Германии, с установленной на нем видеокамерой измеряло тягу двигателя с помощью рычажной системы обработки данных в диапазоне от 100 до 1. К дополнительным устройствам относились релейные шкафы и распределительные коробки, система огнезащиты, приборные линии, передвижные и съемные рабочие платформы. Пока мы спускались в лифте, я с надеждой произнес:
   – Теперь бы еще увидеть само испытание.
   – Ну, это запросто, – заметил Хартмут и через заднюю дверь вошел в центр управления. Вскоре он вернулся, улыбаясь. – Нам повезло. Заканчивается топливная заправка, испытание должно начаться через пятнадцать минут. Без специального допуска нельзя войти в диспетчерскую, но начальство ИС-1 подготовило для нас места. Нужно поторапливаться.
   Мы вошли в туннель рядом с центром управления и торопливо прошагали обратно на ИС-1. Там мы поднялись на двенадцатиметровую платформу, откуда беспрепятственно открывалась панорама ИС-7.
   Нас окружали красоты, от которых захватывало дух. Природа резко контрастировала с рукотворным чудом напротив нас. Справа было Балтийское море, спокойное и искрящееся в теплых лучах июльского солнца. Ленивые волны ласкали жемчужно-белый песок на пляже, а далеко внизу по береговой линии мягко раскачивался толстый камыш. Ветерок дул с реки Пене в сторону материка. Густой лес на острове сливался с лесными зарослями материка, уходя далеко за горизонт на западе. То тут, то там попадались уединенно стоящие строения – здания «За вод-Запад» люфтваффе, шпиль собора маленького городка Вольгаст на материке. Пока я наблюдал за природой, спустился самолет и скрылся за деревьями, окружающими аэропорт на «Завод-Запад».
   Рядом с земляным валом ИС-7, отделенная от него узкой полосой деревьев, лежала в сторону моря большая спрофилированная территория. На ней стояла только конструкция Vidal-Wagen – видальваген (младшего брата майлервагена). Этой территорией был испытательный стенд № 10, изначально предназначенный для запуска ракет после их усовершенствования.
   За ИС-10 находилась северная оконечность острова Узедом, а далее – море. По словам Хартмута, в ясные дни можно увидеть островок Ойе, где прежде испытывались ракеты А-5 – уменьшенная версия А-4. В такие дни удается увидеть даже белые скалы далекого острова Рюген.
   Я сосредоточил внимание на ИС-7, где случайные крики рабочих и вой двигателя платформы смешивались с непонятными фразами из системы громкоговорящей связи. Те, кто готовил ракету к запуску, постепенно, словно под действием невидимой силы, исчезали в центре управления. И вот с площадки убежал последний человек, махнув рукой человеку у перископа – «все в норме».
   И внезапно ИС-7 превратился в молчаливую пустыню. Только тонкая, закручивающаяся струйка пара, выходящая из-под консоли стабилизатора, свидетельствовала о том, что время не остановилось. Секунды тянулись, как минуты. Все замерло. Затем мое внимание привлек ястреб, лениво парящий над деревьями. Я бессознательно следил за его изящным полетом.
   Неожиданно тишину прорезал вой сирены. Через мгновение она смолкла.
   – Началось, – прошептал Хартмут.
   Струя пара уменьшилась, затем исчезла. Я услышал слабый свист сжатого газа.
   – Идет предварительный наддув бака жидким кислородом, – объяснил Хартмут.
   Шипение несколько раз то прекращалось, то возобновлялось. Через секунду у хвостового отсека ракеты вспыхнуло яркое пламя.
   – Зажигание!
   Хартмут едва успел произнести это слово, как послышался двойной резкий щелчок. В тот же миг из хвоста ракеты вырвалось оранжевое пламя, несколько секунд извиваясь и пульсируя, словно живое существо. Затем пламя стабилизировалось и стало вертикальным. Я услышал негромкий рокочущий звук.
   – Предварительная ступень… Теперь смотри!
   Внезапно пламя стало ярко-желтым и вырвалось в пламеотводящий канал. Затем оно приобрело ромбовидную форму. Выхлопные газы, смешавшись с водяным паром из подтекающих труб системы охлаждения, резко вздыбились над пламеотводящим каналом. Невероятный шум давил на мои ушные перепонки и грудь. Сначала рев был устойчивым, потом стал прерывистым, а облака дыма и пара стали пульсировать в определенном ритме.
   Шум стал невыносимым. Последние 60 секунд показались вечностью. Затем пламя стало быстро убывать, а потом исчезло. Далее стих пронзительный свист клапанов топливных баков и шум распыляемой воды.
   Почти сразу же инженеры и механики наводнили площадку и сосредоточились на результатах испытания. Платформы подняли, начали проводить защитные мероприятия. Я повернулся к Хартмуту:
   – Я под впечатлением! Какой звук!
   Именно шум всегда оставлял у меня самые незабываемые впечатления. Не только своей громкостью, которая не поддается описанию. Шум обрушивается на вас с реальной физической жестокостью, разрывая и скручивая внутренние органы. Шум может вызвать у вас не только дискомфорт, но даже боль. И он повсюду, от него не спрятаться. Только услышав рев ракетного двигателя с близкого расстояния, вы поймете, что это такое.
   – Я понимаю тебя, – произнес Хартмут. – Ты под огромным впечатлением, но так будет всегда. К запускам ракет невозможно привыкнуть. Их звук всегда удивителен. Теперь, – он указал на ИС-7, – они будут отключать приборы и технику, сливать остатки топлива из баков, собирать камеры, просматривать диаграммы самописцев, чтобы проверить, можно ли испытывать другую ракету. Это не так чарующе, как запуск, но эта работа важна.
   Вдруг меня понесло.
   – Хартмут, канцелярская проволочка… Повлияй, чтобы меня поскорее приняли.
   Мы спускались с ИС-1, и два механика, услышав мои слова, удивленно на меня посмотрели. Я едва обратил на них внимание.
   – Я так долго этого ждал, – продолжал я. – Пожалуйста, позвони еще раз в отдел кадров, а?
   Улыбнувшись, Хартмут кивнул.
   – Учебники, отчеты, результаты испытаний, основные принципы… Я все нагоню!
   Хартмут широко улыбался, но молчал. По сей день я благодарен ему за то, что он не испортил то мгновение своим трезвым реализмом. Тогда я витал в облаках и был уверен, что не имею права терять ни минуты, ибо волокита негативно повлияет не только на меня, на ракетостроение, но и на всю страну.
   «Я ни о чем не могу тебе рассказать, – писал я в ту ночь Ирмель, – но сегодня самый радостный день в моей жизни…»

Глава 4. Работа и бедствие

   – Я бы на твоем месте не расстраивался, – предупредил он. – Департамент BGS хорошее место для новичка, там ты ознакомишься со всеми стадиями производства. Между тем помни о своей цели и жди.
   Конечно, он был прав. Я на самом деле мало знал о Пенемюнде и организации процесса производства. В том, чтобы обучаться, работая в привычной для меня сфере, несомненно, было преимущество. И потом мне не хотелось менять свое мнение после того, как я ответил согласием Маасу. Умиротворенный, хотя по-прежнему разочарованный, я с нетерпением ждал следующего утра.
   Начальником департамента был Зигмунд Мюллер – симпатичный и гениальный человек. Мюллер долго работал в крупном промышленном концерне AEG и несколько лет провел в Китае. Он посвятил свою жизнь планированию электроснабжения и распределению электроэнергии на крупных промышленных предприятиях и заводах. Я многому у него научился за последующие несколько недель.
   Департамент BGS подразделялся на отделы, которые выполняли все основные строительные работы в Пенемюнде. Вскоре я почувствовал себя в своей тарелке, ибо моя нынешняя работа была тесно связана с моей деятельностью в «Сименс». Летели дни. Я работал, а это самое главное. Инспектирование строительных площадок, посещение насосных станций, переговоры с субподрядчиками вскоре приобрели для меня своеобразное очарование, присущее крупномасштабному производству. О русском фронте я уже почти не вспоминал.
   Но забыть о том, что война продолжается, не удавалось. Предупреждения о воздушных налетах, в основном ночью, стали в Пенемюнде обычным явлением, хотя никто не воспринимал их всерьез. Этот регион был излюбленной мишенью ночных бомбардировщиков и использовался как коридор для воздушных налетов на Берлин. Кстати, бомбардировки участились по всей Германии.
   – Мне очень жаль сообщать об этом, – сказал я как-то Мюллеру, – но насосные станции Пляж Карлсхаген и Деревня не будут сданы в срок, если вообще будут построены. То же самое касается силовых распределительных щитов в производственном цеху номер 1, куда комплектующие поставляются не вовремя.
   – Что случилось? Я видел судовые документы всего несколько дней назад.
   – Сегодня утром звонили из компании «Сименс». Во время очередного воздушного налета два дня назад был разрушен завод по производству выключателей. Они эвакуируют оборудование для аварийных объектов за пределы Берлина, но никто не знает, когда они снова откроют производство. И нет инвентарной описи. Из-за недальновидности ее долгое время не проводили.
   Мюллер вздохнул, ибо много повидал и не строил иллюзий. Он потянулся к папке.
   – Я разговаривал с Маасом, и точно такая же ситуация с другим оборудованием. Например, с клапанами. Но они еще остались у нас на складе. Мы совершим рейд на предприятия в Мукран, входящие в состав Arbeitsfront – гитлеровского трудового фронта.
   Достав из папки карту, он разложил ее так, чтобы была видна восточная половина близлежащего острова Рюген. Между курортами Зассниц и Бинц находилась обширная область, обозначенная KdF-Bad Mukran. На карте были планы строений и ландшафт местности. Название было мне знакомо. После начала Второй мировой войны многочисленные гигантские, спонсируемые правительством строительные проекты находились на различных стадиях завершения, в том числе чудовищно огромные здания в Нюрнберге и большие залы заседаний рейхстага. Департамент BGS участвовал в некоторых из этих проектов, которые с началом войны заморозили. Среди крупнейших проектов был тот, о котором говорил Мюллер, Kraft durch Freude – «Сила через радость» – пляжный курорт в Мукране (KdF-Bad Mukran).
   – Только посмотрите! – воскликнул Мюллер. – Одно из зданий длиной в полтора километра. И оно почти построено, установлена сантехника, подведено электричество. Настоящая золотая жила! До сих пор никто не мог туда попасть из-за чрезвычайной охраны. Но Маасу удалось получить ограниченный допуск на вывоз некоторого оборудования. Вы туда поедете, выберете то, что нам нужно, и организуете транспортировку. С вами поедет господин Бохман, он отберет необходимые клапаны.
   К полудню понедельника, 16 августа 1943 года, наша небольшая группа добралась до Бергена – маленького городка в самом сердце очаровательного острова Рюген. Там мы встретили господина Альгримма – представителя команды, управляющей зданием Мукрана.
   На следующее утро Альгримм повел нас по узким, извилистым дорогам через густые буковые заросли, по холмистой местности, где созревали зерновые. Нашим первым пунктом назначения стал небольшой курортный приморский город Бинц, расположенный в 20 километрах к востоку. Там мы забронировали номера в гостинице «Гамбургерхоф», а затем отправились на север, к Мукрану, по второстепенной дороге.
   Здесь береговая линия резко прерывалась крутыми меловыми утесами, столь характерными для Рюгена и островов на юге Швеции. Наверху утесы обрамляли темно-зеленые леса, а внизу – синее море. По летнему небу плыли пушистые облака. Издали курорт казался длинной стеной, упирающейся в утес. Чем ближе мы подходили, тем отчетливее становились его очертания, которые я видел на карте Мюллера. Некоторое время ушло на поиски сторожа, потом мы попросили отвести нас к водяному насосу и перерабатывающему заводу.
   Насосный завод, похожий на замок, располагался на вершине холма. По словам наших сопровождающих, он был почти готов к запуску; не хватало только нескольких комплектующих, которые так и не доставили. Пока мой товарищ подробно уточнял, что ему нужно, я поднялся на плоскую крышу здания.
   Внизу, почти на берегу, в обе стороны растянулся колоссальный курорт KdF-Bad. Шестиэтажное здание длиной почти 2 километра построили таким образом, что все номера были с видом на море. Через равные расстояния находились десять крыльев здания, каждое из которых имело округлые очертания сверху. В этих крыльях располагались служебные помещения, а на самом верху, прямо над морем, находились застекленные столовые и помещения для отдыха. Между крыльями здания был сверкающий пляж Рюген, известный своей широкой белой песчаной полосой. Он переливался на солнце, ожидая отдыхающих, которые, возможно, никогда сюда не приедут.
   Я повернулся на звук шагов – Альгримм забрался на крышу.
   – Какая вещь! – сказал он, кивнув в сторону здания. – Столько сил потрачено, и вот стоит, гниет. А в довершение всего вы, ребята, начали разграбление.
   Альгримм покачал головой. Он был в Мукране с самого начала строительства и посвятил ему большую часть жизни. Я понимал его ненависть к войне, но до него не доходило, что и война, и строительство курорта движения «Сила через радость» были идеями одного человека.
   Остаток вторника, 17 августа, мы осматривали главное здание, составляли каталоги автоматических выключателей, распределительных щитов и трансформаторов, которые так требовались в Пенемюнде. После приличного ужина в одном из до сих пор работающих ресторанов в Бинце и неторопливой прогулки по набережной в теплом летнем сумраке мы отправились в гостиницу. Я сразу же уснул.
   Вскоре после полуночи меня разбудил стук в дверь – пришел мой коллега из Пенемюнде. Я протянул руку, чтобы включить свет.
   – Не включай свет. Просто слушай! – прошипел он.
   Я услышал привычный гул ночных бомбардировщиков.
   – Иди сюда. Окно коридора выходит на море.
   Я последовал за ним в коридор. Ночь была ясная, и свет полной луны отражался от крыш и оконных стекол. Здания, улицы, деревья были хорошо видны, словно в мягком солнечном свете. А над морем, на высоте не более 600 метров, летели бомбардировщики.
   – Англичане, – пробормотал я. – Они всегда прилетают ночью. Интересно, какова их цель на этот раз.
   Мой товарищ пожал плечами. Целей у бомбардировщиков было много: Берлин, Штеттин, завод по производству синтетического бензина. Кроме того, они всегда использовали отвлекающие маневры, чтобы сбить с толку наших ночных истребителей.
   – В этом направлении находится Пенемюнде, – запоздало сообразил я.
   – Верно, но они так часто пролетали над Пенемюнде, что либо не знают, что летают над Пенемюнде, либо ждут, когда будут готовы производственные мощности. Ну, посмотрим. Я просто хотел тебя предупредить. Я иду спать. Спокойной ночи.
   Рев бомбардировщиков слышался более часа. Долгое время я не мог заснуть, у меня возникло странное предчувствие.
   На следующее утро я проснулся, ощущая тот же страх.
   – Попробуйте связаться с Пенемюнде по телефону, – сказал я сторожу Мукрана. – Узнайте, нет ли там проблем.
   Много часов спустя, когда мы составили каталоги и подготовили графики доставки оборудования, которое заберем с собой, сторож сообщил, что не смог дозвониться.
   – Что-то случилось на линии. Может быть, повреждения в Грайфсвальде? – предположил он.
   Грайфсвальд? Но там бомбардировщикам делать нечего. Мое предчувствие переросло в уверенность. Я попросил сторожа позвонить снова. Покачав головой, мы вернулись к работе с усиленным энтузиазмом. Ближе к вечеру прибежал запыхавшийся сторож.
   – Здесь женщина… Ее муж работает в BGS… Он ей позвонил. Сказал, что ему пришлось дозваниваться из Анклама на материке.
   Мы окружили сторожа. Я крикнул:
   – Что? Что он ей сказал?
   – Он хотел заверить ее, что все в порядке. Он не вдавался в подробности. Просто сообщил, что дела довольно плохи.
   Пенемюнде бомбили. Мы с коллегой переглянулись. Наконец, я нарушил молчание.
   – Все в порядке. Давайте заканчивать, – обратился я к нашему хозяину. – Господин Альгримм, пожалуйста, узнайте, когда ближайший утренний поезд, на котором мы сможем уехать.
   Настроение у нас было паршивым. Я плохо спал ночью. На обратном пути я все думал о том, насколько сильно разбомбили Пенемюнде и как это повлияет на нашу работу. Я вспомнил длинную вереницу бомбардировщиков, увиденных ночью. Сколько их было? Насколько точным оказалось попадание снарядов?
   Первые свидетельства того, что произошло в тот день, я увидел, когда шел по мосту в Вольгасте и входил в железнодорожную станцию на острове. Только что прибыл поезд с восточной части острова. Толпа была гуще, чем в час пик, только теперь в ней было много раненых, в ос новном мужчин, забинтованных, с поддерживающими повязками на руках, на костылях и с огромным багажом. Складывалось ощущение, что началась эвакуация. Не было времени задавать вопросы. Наш поезд на восток оказался почти пуст. Деревни, которые мы проезжали, выглядели уютными, цветущими и мирными. Я рассматривал их с тревогой и нетерпением. Как там Хартмут? Что случилось с заводом? Почему поезд так медленно едет?
   На заводской станции в Цинновице было необычно многолюдно. Проходя сквозь толпу, я уловил отрывки разговоров. Люди пережили нечто ужасное, и мои опасения усилились. Затем мой товарищ заметил приятеля с завода. Я не помню его имени.
   – Мы только что из командировки. Что случилось? Как там?
   Мужчина неуверенно покачал головой:
   – Сильно пострадали жилой сектор и сортировочная станция. Я не ходил дальше, но знаю, что несколько ангаров уничтожены и Строение-4 сгорело.
   – А люди? Много жертв? – как-то нерешительно спросил мой товарищ.
   – Боюсь, что много. – Мужчина печально кивнул. – Говорят, погибло примерно тысяча человек. Много женщин и детей. Большинство пострадавших были в лагере Трассенхайде.
   Торопливо извинившись, он ушел.
   На заводской станции ничего не изменилось, не считая большего, чем обычно, притока пассажиров. Однако вместо привычных наземных электричек нас ждал старый паровоз с допотопными вагонами. Все электропоезда были либо полностью уничтожены, либо серьезно повреждены, кроме одного, который во время бомбардировки находился в Цинновице. Однако даже уцелевший электропоезд использовать не удалось из-за повреждения провода для воздушной линии электропередачи.
   Первые воронки от бомб мы увидели, проезжая здание телетайпа. Количество воронок постоянно увеличивалось по мере нашего приближения к заводу. Время от времени создавалось впечатление, будто по территории пронесся торнадо – лесные посадки практически сровнялись с землей. Вскоре я заметил, что все разрушения находятся ближе к северу.
   Дома в Трассенхайде, расположенные на юге, повреждены не были. Как только мы приблизились к самому лагерю Трассенхайде, земля по обе стороны железнодорожного полотна оказалась взрытой, словно гигантским плугом. Вдруг поезд остановился. По вагонам шел проводник, крича, что дорога разрушена и нам придется идти пешком несколько сотен метров, чтобы сесть на следующий поезд.
   Я вышел, когда поезд остановился на краю территории завода. Бараки превратились в груду обломков; несколько оставшихся строений лишь подчеркивали степень разрушения. На протяжении нескольких сотен метров железнодорожное полотно было разрушено, а рельсы вздымались, приняв причудливые формы. Казалось, что бомбардировщики использовали железнодорожные пути как некий указатель. К северу от железной дороги все было разрушено, за исключением нескольких зданий. Была искорежена даже автомобильная дорога, идущая параллельно железнодорожному полотну, и пара близлежащих ферм.
   Повсюду трудились люди. Некоторые работали с дорожно-строительной техникой, готовя объездные дороги; кто-то копал, проводил взрывные работы и сваривал конструкции после того, как было предварительно очищено железнодорожное полотно.
   Самым печальным занятием стал вынос жертв налета с территории завода. Бомбежка началась, когда большинство людей спали. Многие, видимо, пытались бежать, но были настигнуты снарядами во время побега. Ворота сетчатого забора, хотя и открытые, оказались недостижимыми для многих. Те, кто пытался перелезть через забор, погибли. То тут, то там в заборе виднелись дыры от снарядов.
   Было еще слишком рано говорить о точном числе погибших, но, по предварительным оценкам, погибло примерно пятьсот человек. Люди с носилками курсировали между обломками и ожидающими грузовиками с брезентовыми крышами, в которые трупы грузились, как мешки с мукой. По чьему-то приказу трупы грузили вперед ногами, отчего взору представлялся отвратительный вид взъерошенных волос и свисающих рук. Мы медленно прошли между воронками и вышли на неповрежденную часть полотна.
   На станции Зайдлунг я оставил своего напарника и быстро направился к своему жилищу. Меня испугали произошедшие изменения. Приятные и уютные на вид, укрытые зеленью домики Зайдлунга отсутствовали. Ущерб от взрывов был повсюду, начиная с полностью разрушенных зданий и заканчивая выбитыми стеклами. Было очевидно, что во время налета сбросили большое количество фугасных бомб. По некоторым признакам можно было определить, что во время налета применяли и зажигательные бомбы.
   Тем не менее территория завода повреждена не была. Разрушения имелись только в северо-западном квартале. Одноэтажное здание было частично разрушено, а вокруг него валялся мусор, наспех спасенные детские кроватки, шкафы и другая мебель. «Строение Вюртемберг» казалось безлюдным. Я позвонил Хартмуту и с облегчением узнал, что с ним все в порядке.
   Моя комната была в том же состоянии, в каком я оставил ее несколько дней назад. Вот только мой сосед по комнате, по-видимому, съехал, ибо его вещи отсутствовали. Будучи слишком уставшим, чтобы размышлять об этом, я растянулся на кровати. Меня заставил подняться шум за стеной, и я вышел в коридор. Я встретил одного из соседей, который собирался уходить.
   – Я только что из командировки! – воскликнул я. – Я видел часть разрушений. Где все?
   – Ты пропустил грандиозное шоу, но тебе повезло! – Он пожал плечами. – Я честно не знаю, где все. Мне кажется, майор Хайгель из VKN пытается обосноваться в Цинновице. Они реквизировали несколько небольших гостиниц для различных рот. Сегодня утром я виделся со старшиной. Он предложил мне присоединиться к ним сегодня вечером. К сожалению, у меня другие планы. Я надеюсь, что бомба разнесет этот идиотский VKN вдребезги. – Он поднял свой ранец. – Извини, я тороплюсь на поезд. Она не простит мне, если я опоздаю. До встречи, Дитер.
   Он ушел. После краткого и громкого топота сапог на лестнице послышался стук закрывающейся двери, а затем наступила тишина.
   Из-за голода мне не удалось бы уснуть, поэтому я отправился в столовую. Кухня работала не в полную мощь, но еда была превосходной. Нескольким посетителям предоставлялся большой выбор блюд. Вернувшись в казарму примерно через два часа, я встретил в коридоре еще двух солдат из своей роты. Они только что вернулись из жилого сектора. Их рассказы повергли меня в уныние.
   В ту ночь из-за сильной усталости я спал как убитый. На следующее утро я отправился на «Завод-Север». Система громкоговорящей связи работала с припаркованного рядом со штабом грузовика. Я заметил у микрофона молодого блондина, коим оказался Вернер фон Браун. Я остановился, чтобы посмотреть и послушать, ибо видел его впервые. Объявления шли непрерывно, он произносил их отчетливо, решительно и иногда сопровождал юмористическим замечанием. Он сообщал о том, где располагается новая контора господина Тессмана, о том, что магазин Формана Беккера не пострадал, поэтому работает, здание технико-экономического департамента полностью уничтожено, а те, кто там работал, должны связаться с господином Шефером по добавочному номеру 355, господин Вейднер и господин Геллер должны немедленно доложиться доктору фон Брауну и т. д.
   Я не мог долго задерживаться и вскоре отправился в свой кабинет в BGS. Потратив несколько минут и дважды завернув за угол, я обнаружил, что здания департамента BGS больше не существует – деревянная конструкция полностью сгорела, оставив после себя кучу пепла.
   Почти весь день я искал тех, кто работал в BGS. Сотрудников департамента разместили в небольших гостиничных номерах, в домах и времянках; уже составили предварительные планы восстановления ущерба. Я сразу же энергично взялся за работу. В течение нескольких дней две заброшенные казармы были переделаны под офисы департамента BGS, и нормальный темп работы восстановился. Однако планы строительства новых зданий департамента отложили на неопределенное время, решили восстанавливать жизненно важные заводские объекты.
   За следующие несколько недель я осмотрел почти весь завод, передвигаясь, как правило, на велосипеде – единственном надежном транспортном средстве в то время. Мои поездки были в основном связаны с ремонтом электрических систем или линий электропередачи. В конце концов я получил полное представление о последствиях воздушного налета.
   Испытательное оборудование не пострадало, в целости был и «Завод-Запад», поэтому опытно-конструкторские работы с Фау-1 шли беспрепятственно. Выгорел верхний и часть второго этажа Строения-4 – инженерная штаб-квартира, где разрабатывалась Фау-2. Вскоре там восстановили крышу, а затем отремонтировали почти все здание. Два больших поврежденных ангара не подлежали ремонту. Мелкие разрушения имелись то здесь, то там.
   На территории «Завод-Юг», расположенной между «Завод-Север» и жилым сектором, недостроенными остались офисное здание и прилегающие временные казармы. Несколько ударов, к счастью несерьезных, пришлось на только что завершенный первый блок производственного цеха № 1. Его ближайший сосед IW Süd – южный ремонтный цех – был в целости и сохранности.
   В те дни у всех на уме был только один вопрос: что не пострадало во время бомбежки и что противник намеревался уничтожить? Вот тут неизбежно возникала вторая проблема: насколько хорошо обеспечена секретность объекта? После четырех лет войны правила безопасности были приняты и соблюдались всем немецким населением, как то отключение электричества в сумерки и светомаскировка. В Пенемюнде в этом отношении за соблюдением правил почти не следили. Информация была доступна всем. Правительственная пропаганда о Wunder-Waffen – чудо-оружии – провоцировала многочисленные домыслы.
   Однако конторские процедуры и обработка секретной корреспонденции были тщательными и строгими, как и следовало. Надзор за этими вопросами и наказание нарушителей секретности в действительности стали прекрасной возможностью для сотрудников службы безопасности удовлетворить свои амбиции. В противном случае секретность на исследовательской базе Пенемюнде не была бы обеспечена сполна.
   Рассказывали историю об офицере люфтваффе, которая хорошо демонстрировала сложившуюся ситуацию. Этот офицер, не имея официального разрешения, доехал до стартовой площадки для запуска Фау-1 вблизи Цемпина, к югу от Цинновица; он произвел впечатление на охранника своим мундиром и тембром голоса – неизменным показателем успешности у прусского офицера, сунул охраннику под нос на вид важные, но поддельные документы и приказал прицепить к его грузовику загруженный передвижной транспортный комплекс для ракеты Фау-1. Передвижной комплекс он быстренько доставил опешившему сотруднику службы безопасности люфтваффе.
   Наши бензовозы для А-4 были буквально троянскими конями. В бензовозе имелся шланговый отсек, расположенный между водительской кабиной и цистерной. Он закрывался и легко вмещал шесть человек, в результате чего бензовозы часто использовались для перевозок. И я ни разу не видел, чтобы охранник заглянул во внутренний отсек! На территорию завода можно было провезти тайком целую армию.
   На заводе работали тысячи людей, в том числе более тысячи иностранцев. Половина их – по контракту. Население целых островных деревень находилось у внешней границы завода. Самолеты-развед чики про летали над Пенемюнде почти ежедневно. До шведских ост ровов можно было добраться на лодке.
   Мне казалось недопустимым, что враг так скоро узнал о нашей деятельности и изучил детальную планировку завода.
   Тем не менее последствия воздушного налета говорили о том, что враг имел лишь поверхностное представление о структуре завода и, вне сомнения, не понимал важности его основных подразделений. Более 80 процентов бомб попали на пустую территорию, в частности в лес, а из оставшихся по крайней мере половина попала в невоенные или непромышленные зоны или на легко ремонтируемые объекты вроде дорог. Однако, несмотря на очевидное незнание врагом деталей, завод был сильно поврежден. Не оставалось сомнений, что объема взрывчатки хватило бы на полное уничтожение Пенемюнде при правильной организации воздушного налета.
   Согласно официальным данным, обобщенным позднее, было убито 815 человек, в том числе около 600 иностранных рабочих. Примерно 600 четырехмоторных бомбардировщиков сбросили 10 тысяч фугасных бомб весом 500 килограммов каждая и много зажигательных бомб. Одновременно бомбардировке подверглись, хотя и в меньших масштабах, заводы-смежники RAX в Вене и DEMAG в Западной Германии. Это была одна из попыток уничтожить немецкое секретное оружие, известная союзническим державам как операция «Арбалет».
   После воздушного налета приняли ряд решений. Во-первых, решили не восстанавливать объекты, которые можно обнаружить с воздуха. Жилой сектор полностью эвакуировали, а проживавшие там семьи расселили в северной части острова. Так как большинство поселков являлись курортными зонами, беженцы быстро освоились на новом месте. Отдельные административные подразделения переехали в заброшенные, но уцелевшие дома в жилом секторе. Были проведены все необходимые работы по маскировке объектов.
   Далее в Пенемюнде решили отказаться от массового и экспериментального производств. Всю технику, подготовленную для этих целей, перевезли на подземный завод в Нидерзаксверфен, недалеко от Нордхаузена в Центральной Германии. Там гениальный производитель танка «Тигр» Альвин Завацки взялся за осуществление еще одного чуда – А-4, производство которого вскоре приняло серийный характер. Он оказался настолько грамотным руководителем, что первые серийные ракеты прибыли в Пенемюнде для статических огневых испытаний в начале января 1944 года, то есть менее чем через полгода после налета на Пенемюнде.
   В подвал освободившегося ангара производственного цеха № 1 и в близлежащие неповрежденные здания «Завод-Юг» перевезли оборудование из разрушенных конструкторских цехов. Так как испытательное оборудование и вспомогательные заводы, вроде завода по производству жидкого кислорода, повреждены не были, разработка и сборка опытных образцов ракет, а также их испытания и запуск возобновились после краткого перерыва.
   Многочисленные конторы и лаборатории были эвакуированы в курортные отели к югу от завода. В ожидании повторного воздушного налета в другое место перевели многие цеха. Для нового местоположения заводских подразделений придумали имена в честь маленькой де ревушки на въезде на территорию завода: Пенемюнде стал называться Карлсхаген-1, Цинновиц – Карлсхаген-2, Кёльпинзи – Карлсхаген-4, Пудагла – Карлсхаген-5 и т. д.
   Сразу же началось строительство нескольких бомбоубежищ. Нет смысла говорить о том, что все стали серьезно относиться к предупреждениям о воздушном налете. Пристальнее стали наблюдать и за самолетами-разведчи ками. Когда эти самолеты появлялись в небе, прекращалась любая деятельность за пределами зданий. Подобные меры предосторожности, а также отказ от ремонта наиболее разрушенных зданий и парковка транспорта исключительно в укрытии, вероятно, позволили нам продолжать производство Фау-2, почти год не отвлекаясь на вторжения противника с неба.
   Незадолго до налета собирались эвакуировать сверхзвуковую аэродинамическую трубу доктора Хермана. Хотя это важное сооружение не пострадало во время бомбежки, его перевезли в Кохель – в красивую гористую местность Баварии. Эту трубу позднее доставили в США, в лабораторию вооружений ВМФ в Уайт-Оуке, штат Мэриленд.
   Руководство армейских автобаз, контролирующее заводские транспортные средства, решило каждый вечер забирать автомобили и грузовики с завода, несмотря на незначительные транспортные затраты. В зависимости от места жительства водителям приходилось ежедневно ездить туда и обратно примерно по 80 километров. Хотя отставшим от поезда пассажирам было удобнее добираться до завода на машинах, нельзя было не учитывать проблемы с бензином. Распоряжение руководства действовало более года.
   После воздушного налета у меня улучшились условия проживания. VKN эвакуировали во второсортные гостиницы в Цинновице, а жилищные условия стали таковыми, что даже люди военные осознали невозможность проживания 4–6 человек, работающих полный рабочий день, в комнате размером 4 на 4 метра. Наконец, инженерам и ученым неохотно разрешили индивидуально снимать комнату, если имелась такая возможность. Когда я рассказал об этом Хартмуту через несколько дней после возвращения с острова Рюген, он ответил:
   – Ну, поздравляю! Где поселишься?
   – Мне нравится Козеров. Сначала я попробую подыскать жилье там.
   – Я вот знаю, что сдается симпатичная комнатка в нескольких кварталах от нашего дома. Почему бы тебе не зайти сегодня вечером? Я познакомлю тебя с хозяевами.
   – Боюсь, не удастся. Я еще не получил официального приказа. Наша рота сейчас размещается в казарме на материке, и нас вывезут оттуда вечером на грузовике.
   – О, это просто. Рядовой первого класса Хуцель, приказываю вам явиться для специального обсуждения на квартиру лейтенанта Кюхена в Козерове сегодня ровно в восемь часов. Без отговорок!
   Субботний день 21 августа был солнечным и печальным. Рано утром хоронили погибших во время воздушного налета. Небольшое кладбище устроили вдоль заводской железной дороги, к северу от лагеря Трассенхайде. Большинство жертв были неопознаны и похоронены в общих могилах. В отдельных могилах похоронили доктора Вальтера Тиля и членов его семьи, а также других обитателей жилого сектора.
   Короче говоря, всех похоронили как полагается. Несколько музыкантов, принадлежащих к променадному концертному оркестру курортной музыкальной капеллы Цинновица, как его называли в мирное время, были одеты в мрачные темно-синие костюмы и кепки. Они аккомпанировали маленькому хору, певшему хоралы. Католический священник и протестантский пастор читали проповеди.
   Три дня спустя была совершена первая из многих массированных воздушных атак на Берлин, которые, по существу, могли уничтожить этот прекрасный город, едва не стерев с лица земли его южные пригороды. С каждым днем я все сильнее опасался за Ирмель.

Глава 5. На стартовом столе

   Последующие дни мы занимались обустройством новых кабинетов департамента BGS в заброшенных казармах лагеря Карлсхаген. Как только мы вернулись к работе, сразу же занялись восстановлением площадей и аварийным ремонтом крыш, не внося внешних изменений, устранением незначительных повреждений, не меняющих внешнего вида зданий. Значительно больше усилий мы потратили на восстановление линий электропередачи, кабелей и железнодорожных путей. При восстановлении автодорог проводились только самые необходимые работы.
   Вскоре пошли слухи о том, что, дабы компенсировать задержки из-за ремонтных работ после воздушного налета, строительство современных моделей ракет приостановят, а все усилия сосредоточат на усовершенствовании A-4 и ее младшем брате под названием Wasserfall – «Вассерфаль» («Водопад»). «Вассерфаль», или C-2, представляла собой крылатую зенитную ракету с вертикальным запуском, как A-4, и могла поражать цель с земли, будучи управляемой с помощью рычажной радиопередающей системы. По слухам, предполагалось продолжать разработку и небольшой зенитной ракеты залпового пуска, известной как Taifun – «Тайфун».
   В отличие от множества слухов, присущих большим производствам вроде Пенемюнде, перечисленные выше слухи были обоснованными. Скорее всего, из-за необходимости сконцентрировать усилия на разработке определенных видов ракет спустя некоторое время Хартмут Кюхен зашел ко мне в кабинет.
   – Представляешь, – выпалил он после короткого приветствия, – меня только что назначили главным инженером ИС-7! Мне нужен помощник-инженер. Ты согласен со мной работать?
   – Согласен ли я? Что за вопрос! Конечно согласен.
   Наконец-то! Мои ожидания оправдались раньше, чем я надеялся. Подобное назначение позволит мне быть в центре событий в опытно-конструкторском отделе – крупнейшем и наиболее совершенном отделе во всем Пенемюнде.
   Но тут моя радость сменилась огорчением. После того как Мюллер оставил департамент BGS и устроился на должность члена консультационного совета национального развития, я возложил на себя часть его обязанностей. Я мечтал о предложении, сделанном мне Хартмутом, но сомневался, что меня отпустят из департамента. Я высказал свои опасения Хартмуту, и он усмехнулся:
   – Ну, придется кое-кого уговорить. Я обсуждал твое назначение с фон Брауном и убедительно рассказал ему о твоих способностях. Он согласился поговорить с Маасом о твоем переводе. Маас упрямец, я знаю. Позвони мне, когда он придет на работу завтра утром. Мы нападем на него неожиданно.
   Ранним утром следующего дня я позвонил Хартмуту, как мы и договорились. Через несколько минут из Строения-4 пришли Хартмут и фон Браун. Хартмут ждал за пределами кабинета Мааса, а фон Браун вошел к нему. Через некоторое время вызвали меня. Я впервые внимательно рассмотрел фон Брауна. Он встретил меня очень дружелюбно и крепко пожал руку. Из-за непредсказуемых дождей, идущих в последнее время, на нем было небрежно расстегнутое форменное кожаное пальто сотрудников Пенемюнде. Голубоглазый блондин с решительным подбородком, он выглядел моложе своих лет. Пока Маас продолжал обсуждение, фон Браун откинулся в кресле и стал с любопытством меня рассматривать, по-детски, невинно, лучезарно и доброжелательно.
   Маас казался несколько раздраженным. Он говорил со мной обиженным тоном, и я почувствовал себя немного виноватым. Прошло всего несколько дней с тех пор, как я наконец получил разрешение от VKN носить гражданскую одежду. Маас впервые видел меня без формы. Я специально не надел военную форму, ибо не хотел, чтобы Маас психологически на меня давил, что бессознательно делали некоторые гражданские лица в руководстве Пенемюнде в общении с военными.
   Я вдруг понял, что рассеянно слушаю Мааса. Вернувшись в реальность, я услышал, как он говорит, будто считает, что я искал другую работу из-за того, что меня не повышали по службе и, возможно, из-за заработной платы. Я искренно заверил его, что он не прав, ибо меня очень привлекает предложенная мне новая работа.
   Вежливо, но твердо вмешался фон Браун:
   – Я конечно же ценю ваше согласие мне помочь, господин Маас. Я думаю, мы договоримся, что господин Хуцель будет работать со следующей недели на полставки и у вас, и у меня, пока вы не найдете ему замену. Ну, я должен идти. Еще раз огромное вам спасибо.
   Фон Браун резко поднялся. Улыбаясь, он пожал руки нам обоим и ушел, не дав Маасу возможности ни согласиться, ни отказать.
   Я без особых сложностей перешел на новую должность и через несколько недель стал успешно выполнять новые обязанности. Если прежде мне приходилось работать во всем комплексе Пенемюнде, то теперь практически вся моя профессиональная деятельность сосредоточилась на испытательном полигоне № 7, где раньше я впервые наблюдал за статическим огневым испытанием ракеты А-4. Самыми большим на полигоне были сборочный цех и ангар для подготовки ракет к запуску, где я в первый раз увидел ракеты Пенемюнде. В ясные дни огромный испытательный полигон можно было увидеть со скалы Козерова, в 16 километрах отсюда. Его построили не только для испытаний ракеты А-4, но и для гораздо более крупной A-9/ A-10 – двухступенчатой межконтинентальной ракеты, которую Гитлер в свое время надеялся сбросить на Соединенные Штаты. Эту ракету так и не построили, ибо все усилия решили сосредоточить на А-4. В ракете должен был стоять стартовый двигатель А-10 с тягой 200 тысяч килограммов, и ракета A-9 – по существу, крылатая А-4 – как конечная маршевая ступень с тягой двигателя 25 тысяч килограммов. Данная конструкция была схожа с ракетопланом, впервые предложенным доктором Ойгеном Зенгером в середине 1930-х годов и применяемым в Соединенных Штатах при разработке гиперзвукового перехватчика-разведчика-бомбардировщика Dyna-Soar – «Дайна-Сор» (от Dynamic Soaring. Здесь игра слов: Dyna-Soar произносится так же, как англ. Dinosaur – «динозавр». – Пер.).
   

notes

Примечания

1

2

3

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →