Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Abbey-lubber— сущ., ленивый монах.

Еще   [X]

 0 

Хозяин Амура (Хван Дмитрий)

Все глубже проникает в окружающий мир держава, основанная нашими современниками в глубине Сибири XVII века. Все труднее приходится и ее руководителям, и рядовым гражданам. С каждым годом все больше вызовов выпадает на долю ангарцев. Жизнь человека – это всего лишь мгновение в существовании цивилизации, но за этот короткий срок Соколову и его товарищам необходимо оставить потомкам тот задел, который поможет им выжить в будущем. В Европе все еще продолжает бушевать Тридцатилетняя война, но ход ее уже не тот. В Московской Руси вновь назревает смута и кровавая борьба за власть – претенденты на трон готовятся к схватке. Ангарцы, не особенно того желая, вновь попадают в историю – укрывают у себя спасающихся людей проигравшей стороны конфликта. Не накликают ли они этим поступком на себя беды?.. А тут снова заявила о себе почти забытая всеми аномалия. Открывшийся ангарцам мир совсем не похож ни на один из прежде ими виденных. Однако их там ждут...

Год издания: 2011

Цена: 99.9 руб.



С книгой «Хозяин Амура» также читают:

Предпросмотр книги «Хозяин Амура»

Хозяин Амура

   Все глубже проникает в окружающий мир держава, основанная нашими современниками в глубине Сибири XVII века. Все труднее приходится и ее руководителям, и рядовым гражданам. С каждым годом все больше вызовов выпадает на долю ангарцев. Жизнь человека – это всего лишь мгновение в существовании цивилизации, но за этот короткий срок Соколову и его товарищам необходимо оставить потомкам тот задел, который поможет им выжить в будущем. В Европе все еще продолжает бушевать Тридцатилетняя война, но ход ее уже не тот. В Московской Руси вновь назревает смута и кровавая борьба за власть – претенденты на трон готовятся к схватке. Ангарцы, не особенно того желая, вновь попадают в историю – укрывают у себя спасающихся людей проигравшей стороны конфликта. Не накликают ли они этим поступком на себя беды?.. А тут снова заявила о себе почти забытая всеми аномалия. Открывшийся ангарцам мир совсем не похож ни на один из прежде ими виденных. Однако их там ждут...


Дмитрий Хван Хозяин Амура

   Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Глава 1

Ангарский посад. Январь 7153 (1645)

   – Прокопушка, пойдем уже. – Любаша отправила младшего Славку на двор, заставив-таки его повязать шарф. – Стрельцовы только-только вышли, нас ждут. Оставь ты свои закорючки хоть на сегодняшний день!
   Загоревшись идеей получить среднее образование, а вместе с ним и звание старшего мастера, что подразумевало повышенный оклад, Славков записался на вечерние курсы для взрослых при посадской школе. Неожиданно для самого Прокопия обучение давалось ему легко, стоило лишь освоить азы. За сравнительно короткое время он выучил счет, сложение слогов в слова и начал потихоньку читать. В том числе и листы с информацией, что вывешивали у правления и дома культуры, к которым раньше он никогда не подходил – ни к чему они были неграмотному переселенцу. А теперь – поди же ты, сподобился. Единственное, что не получалось у Прокопия, так это письмо. Глядя на свои попытки заполнить строки прописей, он порой впадал в полное отчаяние и пару раз пытался бросить обучение. Но благодаря младшей дочке Миряне каждый раз находил в себе силы пробовать писать еще и еще раз. Даже сегодня, в такой знаменательный день он, наполовину одетый – в стеганых штанах и новых валенках, подшитых кожей, присел у стола еще раз прописать задание на завтрашний вечер.
   – Да-да, идем, Любаша, ты оделась? – сосредоточенно покивал не глядя Славков. – Ну ты смотри, получается же!
   Воскресный день был поистине хорош! Яркое солнце щедро заливало улицы посада, и даже снегири чирикали, будто так же, как и люди, радуясь обещанному подарку от мастеров радиодела. Говорят, что зимний посвист этих бойких птиц предвещает скорую оттепель. Неплохо бы, думалось Прокопию.
   К площади шли десятки людей, весело переговариваясь. Утоптанный снег хрустел под ногами, искрясь на солнце. Дети стайками шныряли между взрослыми, играя в снежки и радостно повизгивая. Время от времени они, испытывая мам на прочность, бухались в сугробы, что лежали вдоль заборов посадских дворов. Атмосфера праздника передалась ребятне от родителей. На площади детишек и их родителей ждало угощение и горячие напитки да выступление коллективов местной самодеятельности. И повара столовых, и артисты из посадского люда готовились к этому мероприятию загодя, каждый по-своему.
   Площадь перед правлением и домом культуры была заполнена народом – на утро воскресенья было назначено знаковое для общества мероприятие. Оно подводило первый и самый важный, основополагающий итог работ специалистов радиодела. В свое время, отобрав с превеликим трудом два десятка толковых ребят и девчат у множества желающих – химиков, военных, металлургов, медиков и прочих, – радисты и радиолюбители из двух экспедиций принялись за создание своей учебной и технологической базы. Они, как и многие из первоангарцев, совмещали радио с работой в ином направлении – кто-то работал в цехе, кто-то на пилораме, а кое-кто и управлял экономической и политической жизнью Ангарии, находясь в Совете.
   В бывший складской ангар, собранный в Новоземельске еще до закрытия аномалии, стекались продукты производства со всех частей сибирской державы: из химической столицы Порхова, из Железногорска – ее металлургического и стекольного центра, из мастерских Ангарска и Васильева, чтобы одно из важнейших направлений работы «на будущее» не знало проблем. Конечно, без проблем не обошлось, но и Москва не сразу строилась. Важнейшей целью для пропавших во времени людей изначально было выживание во враждебном окружении. А значит – первым делом все для армии, для военных нужд. Все собранные на берегах Байкала рации первые годы шли на оснащение связью крепостей, старых и новообразующихся поселков, затем – пароходов, экспедиционных партий. На такой важный аспект, как радио для обывателей, исполняющее только информативные и развлекательные функции, поначалу не обращали внимания. И лишь после того, как высвободились дополнительные руки, а также наладилась сборка дуговых радиостанций, предназначенных для формирования радиопояса от Эзеля до Енисейска, нашлись производственные мощности и для радиофикации поселков на Ангаре. В итоге результатом стало появление в Ангарске, Усолье, Белореченске, Баракаеве, Васильеве и Новоземельске на площадях у домов культуры столбов с установленными на них двумя металлическими раструбами.
   Едва Славковы вышли на площадь, как Славик тут же устремился к крытым лоткам с угощением и вскоре с добычей вернулся обратно. В одной руке он держал исходящий паром горячий пирожок, а в другой – раскрашенный деревянный самолетик на палочке.
   – С картошкой и грибами! – хвастаясь, сообщил малец, откусив кусочек и, прищурив глаз, поднял руку с игрушкой, примерив ее на ярко-голубом небосклоне.
   – Славка, пошли туда, посмотришь на кукол, – предложила мать, показав на толпившихся перед небольшой сценой детишек.
   Однако мальчишка лишь только махнул рукой и, вручив игрушку сестре, устремился к ледяной горке.
   Славковы, взяв по чашке горячего сбитня, направились к сцене, где десяток музыкантов наигрывали веселые мелодии, не давая людям замерзнуть. Даже Прокопий, похлопывая варежками по бокам, не преминул малость подвигаться.
   Так, за праздной кутерьмой прошло некоторое время, и вскоре перед народом появился князь ангарский в сопровождении княгини и младшего сына Ярослава. Старший же, Стас, в это время был в Железногорске, на стажировке. Под восторженные выкрики всех посадских, и взрослых и детей, бросивших развлечения и окруживших сцену, Вячеслав вышел в центр помоста. Приветствуя граждан, он жестами успокоил их и начал говорить уже в полной тишине. Люди ловили каждое слово – переселенцы его искренне любили. Соколов не планировал растягивать речь – все же не май месяц, да и детвора долго не станет спокойно стоять. Так что утомлять публику Вячеслав не стал, сведя свое выступление к тезисам: так, он призывал молодежь настойчиво овладевать знаниями и оттачивать приобретенные умения с помощью учителей, которые всегда готовы помочь в любом вопросе. Кроме того, Соколов предложил старшему поколению не забывать о грамоте, похвалив тех, кто записался на вечерние курсы.
   Вдруг Дарья, подойдя к мужу, указала на мальчонку, стоявшего спереди, и что-то быстро проговорила Вячеславу на ухо. Князь кивнул и подал мальчугану руку, и тот ловко вскарабкался на сцену, сияя от восторга.
   – Я несказанно рад, что у нас появляются такие молодцы! Помню, этот малыш недавно захотел летать. Может быть, его мечта сбудется, и Вячеслав Прокопьевич Славков когда-нибудь станет славным летчиком. Посмотрим. А пока у Славковых все дети, выучившись грамоте, стали нужными для нашей державы людьми...
   – Ты смотри, мальца отчует! – пронеслось в толпе. – Яко боярина!
   – Это же можно сказать и про многих других – и Стрельцовых, и Онуфриевых, и Михайловых. Самое важное сегодня – быть грамотным, уметь применять знания в жизни и не смущаться, не робеть! Так что я призываю всех учиться, учиться и еще раз учиться!
   Люди зашумели, послышались одобрительные выкрики. Дав им некоторое время обсудить услышанное, Соколов снова призвал к тишине и торжественно объявил:
   – Я знаю, вы ждете обещанного подарка. Но прежде я хочу сказать вам вот что... – Вячеслав выдержал паузу и продолжил: – Время Ангарского княжества прошло!
   Тут же повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь хлопаньем разноцветных лент, повязанных на сцене, да писком малышей, возившихся на горке со щенком.
   – Настало время Руси Сибирской! – провозгласил Соколов и, повернувшись к изрядно продрогшим, давно ожидавшим этого момента музыкантам, подал знак.
   Те немедля грянули знакомую до глубины души каждому члену новоземельской экспедиции величественную музыку Александрова. Иной человек, конечно, от такого варианта исполнения мог бы и поморщиться, но только не здесь и не сейчас.
   Соколов тем временем отступил за сцену, где его уже ждал Радек.
   – Ну, что скажешь, Николай? – улыбаясь уголками губ, спросил профессора Вячеслав.
   – Пафосно, Слава, – рассмеялся Николай Валентинович. – А с ребенком Дарья удачно придумала, чуть слезу не вышибли, негодяи! И классика к месту процитировал. А вообще мне, старому цинику, понравилось.
   – Музыканты-то наши молодцы! – принимая дымящуюся кружку со сбитнем, похвалил Соколов.
   – Это бесспорно, – кивнул Радек. – Молодцы! Отпив из кружки, Вячеслав с удивлением посмотрел на профессора – тот не сводил с него взгляда. Причем глаза его из безмятежно-веселых вдруг стали холодными и колючими.
   – Ты решил что-нибудь насчет моего предложения? – проговорил Николай Валентинович. – Времени мало, Слава! С каждым днем его все меньше.
   – Да, Николай, твой вопрос я и остальные члены Совета решили положительно и единогласно. В мае я отправлюсь в Сунгарийск и лично с ним переговорю, – негромко ответил Соколов.
   Тем временем музыка кончилась и со стороны площади донеслись восторженные крики толпы.
   – Людям тоже понравилось, – констатировал Радек. – Это отлично!
   И Радек, и Петренко, и Саляев – каждый из них в свое время убеждал Соколова в необходимости устройства службы внутренней безопасности государства. Тот же Ярослав уже дважды выдворял людей Строгановых за пределы Ангарии. Причем второй раз пограничникам предлагались немалые деньги за возможность пропуска группы в земли княжества. Покуда незадачливых шпионов выдавала их прямо-таки кричащая непохожесть на остальных переселенцев, но это не могло повторяться каждый раз, и гарантировать безопасность со временем стало бы просто невозможно. Конечно, тот же Петренко мог бы заняться этой проблемой, но у него было слишком много работы в пограничном воеводстве. А тут требовались профессионалы, коих среди людей Матусевича было изрядно. Точнее, его группа контртеррористического отдела КГБ только из них и состояла, но использовать их единственно как щит от маньчжуров, лишь посылая оружие, боеприпасы и пополнение, было непродуктивно. Матусевич и сам ранее намекал Соколову на необходимость создания хотя бы базы института контрразведки, способной к саморазвитию, как прицел на будущее. Но тогда дело стопорилось тем, что майору госбезопасности верхушка первоангарцев до конца не доверяла. И только в последние годы эти настроения резко переменились. Благодаря отличной работе Игоря Олеговича на посту воеводы огромного и сложного по всем параметрам края его, наконец, оценили должным образом.
   К этому времени Матусевич не только с успехом отбил все попытки маньчжуров атаковать его крепость на Сунгари, но и наносил им большой урон постоянными вылазками на их территорию. В том числе и отрядами местных племен и родов. Солоны, нанайцы, гогулы сотрудничали с ангарцами, активно торговали с ними, а дауры и вовсе считали себя народом, принадлежащим державе далекого князя. Союзники маньчжуров – дючерские племена были выдавлены из бассейна Амура большей частью на север, в земли, отошедшие Руси. Таким образом, они попали между молотом и наковальней и в скором будущем должны быть замирены, лишившись поддержки своего хозяина – маньчжурской державы Цин. Меньшая часть их бежала на юго-запад, в верховья Сунгари. Сами же маньчжуры после полного разгрома их войска, посланного к Сунгарийску, более не давали знать о себе, сохраняя полное молчание. Даурские князья, в частности майор вассальной рейтарской конницы Лавкай, предполагали по весне появление переговорщиков из Мукдена.
   «Внимание, внимание! Говорит Ангарск! Говорит Ангарск! Передаем первый выпуск «Вестей Сибири» по радио!» – донеслось вдруг до Вячеслава.
   – Николай! – Будто очнувшись от тяжелых мыслей, Соколов пихнул профессора в плечо и увлек за собой. – Пошли, надо это видеть!

Сеул, Чхандок
(Дворец Процветающей Добродетели).
Январь 7153 (1645)

   Секретный парк Пивон, по обыкновению, был тих и совершенно безлюден. Стража незримо охраняла двух мужчин, решивших прогуляться по аллеям. Под подошвами теплых войлочных сапог поскрипывал мягкий, как пуховая перина, снег. Крупные хлопья снежинок медленно падали с неба, тихонько шурша в вечернем воздухе. Дорожка вилась в глубь парка, огибая аккуратно подстриженные, овальной формы кусты и неглубокие овражки, огороженные изящным резным заборчиком.
   Шагая неторопливо и размеренно, мужчины негромко переговаривались. Казалось, отец и сын чинно беседуют о чем-то отвлеченном. Однако это было не так: в груди молодого человека бушевали сильные чувства, одно из которых – беспредельное уважение к отцу, а другое – любовь к родной стране, а еще чувство несправедливости в окружавшей его действительности. И забрезжившая вдруг возможность все изменить, перестав с чувством покорности ждать очередного хозяина, сетуя на тяжелую судьбу.
   А властитель Кореи ван Ли Инджо в этот момент отчитывал его, своего среднего сына, принца Хеджона, за непослушание. Тот защищался, будто нехотя, сохраняя должное почтение к отцу.
   – И почему ты смеешь поддерживать кружки вздорных вольнодумцев столь открыто? – не глядя на сына, спрашивал Инджо. – Ты позоришь меня. Ты только недавно вернулся домой из Мукдена. Империя Цин проявила величайшее добродушие, отпустив тебя на родину!
   – Отец, – учтиво отвечал принц, – эти, как ты говоришь, вольнодумцы хотят помочь своей родине. Неужели ты не видишь эту косность, что поглощает все, абсолютно все? Орды чиновников... Эти ленивые янбаны! Они не работают, они служат сами себе, объедая крестьян! Их количество только растет!
   – Довольно! – позволил слегка повысить голос ван. – Ты заговариваешься, Хеджон! Я не позволю тебе идти против наших устоев, это уже слишком! Ты меня понял?
   – Да, отец, – склонив голову, тихо проговорил принц. – Прости меня за глупость и дерзость.
   Долгое время Инджо сохранял молчание и, только подходя к внутренним дворцовым воротам, спросил сына:
   – Что ты хотел рассказать мне о северных варварах?
   – Они не варвары, отец, – резко возразил Хеджон. – Мне рассказывали о них многое, причем самые хорошие люди своей страны. Которые болеют душой за отчизну! – Он сделал небольшую паузу, после чего говорил уже более мягким, почтительным голосом. – К тому же речь северян слишком богата для варваров, а оружие слишком сильное. И рассказы о самоходном корабле...
   – Это лишь слова, – оборвал его ван. – Я тоже слышал подобные сплетни.
   – А проклятые маньчжуры их видели! – широко улыбнулся сын, повернувшись спиной к воротам. – И чувствовали на себе мощь речного властелина.
   – Не может этого быть, – покачал головой Инджо. – На север от Мудангана лишь дикие леса и редкие поселения варварских племен...
   – Ты уговариваешь сам себя в этом, отец! – в отчаянии воскликнул Хеджон. – Ты не хочешь знать истину!
   – Замолчи! – зашипел вдруг ван. – Если северные варвары стали так важны для тебя – уходи!
   – Как прикажешь, уважаемый отец! – выкрикнул Хеджон, поклонился и быстро зашагал прочь, к воротам внутреннего двора Чхандока, распугивая своим видом слуг и чиновников, неловко отбегавших в сторону, чтобы не быть на пути принца.
   – Ван прогнал его... Хеджон снова прогневал отца... Возмутитель спокойствия и устоев... – зашелестели слова среди сановников, приторно улыбавшихся молодому человеку еще мгновение назад.
   – К кому душа лежит, к тому и ноги несут. Пусть так и будет... Я буду ждать твоего возвращения, Хеджон.
   Конечно же он знал, кто подобным образом настроил только-только вернувшегося из Мукдена его сына: Сон Сиель, советник по вопросам ритуалов и негласный наставник принца. Ван также вел свою игру. Нужно было многое узнать о северном соседе, но сделать это нужно было так, чтобы маньчжуры никоим образом не прознали про замыслы вассального вана. Хеджон был любимым сыном, но оставить престол ему Инждо не мог только по причине стойкой ненависти принца к захватчикам. Ибо еще одно нападение маньчжуров Корея попросту не переживет.

Хверен – Туманный, река Туманган. Февраль 7153 (1645)

   Выйдя из Хверена, отряд принца далее двигался по льду Тумангана, мимо его пустынных, покрытых ослепительно-белым снегом низких берегов. Шесть десятков запряженных в повозки и навьюченных мулов шли по неглубокому снегу, что покрывал замерзшую реку. Ночевки устраивали в редких и бедных деревеньках, что прятались от чужих глаз немного поодаль от берега, поближе к сопкам, поросшим низким лесом. К устью пограничной реки корейцев вел офицер дворцовой гвардии Ан Чжонхи, с ним была полусотня отборных солдат и несколько чиновников из числа сочувствовавших движению сирхак или его членов. Принца Хеджона сопровождали его многочисленные друзья, а также отряд аркебузиров, которому военный начальник провинции Хамген доверил сопроводить принца до северной границы Кореи, где он и должен был находиться в изгнании, покуда ван не сменит гнев на милость. Слуги и крестьяне-проводники составляли до половины численности каравана.
   Принц сидел в своем возке нахохлившись – ему до сих пор было стыдно за себя перед отцом. Как он ошибался в нем! И как ловко отец провел его, сыграв на присущей молодости резкости и глупости. Вот что значит жизненный опыт и мудрость! Она дает возможность извлечь из тупиковой ситуации максимум возможного. Конечно же ван Кореи не мог просто так отпустить сына, возможного наследника престола, к врагам Цин, а вот выгнать его на северную границу, где тот сможет набраться ума и образумиться, – запросто!
   Отсылая сына на север, корейский властелин послал вслед за ним и небольшой отряд стражников-гвардейцев, назначив его командиром одного из своих самых лучших офицеров, чьи предки верно служили предкам Инджо. А заодно ван отправил в ссылку и группу столичных чиновников, обвиненных в вольнодумстве. Решив сначала покарать, позже ван помиловал их, лишь изгнав в отдаленную северную провинцию.
   Ан Чжонхи нагнал Хеджона только в Хверене. Там принц хотел провести зиму и по весне идти рекой к устью. Но офицер-гвардеец предложил отправляться немедленно.
   – Губернатору провинции необязательно наблюдать за тобой, Хеджон, поэтому мы должны идти к северянам. К тому же мне нужно говорить с ними, это приказ вана, – жестко проговорил Ан, сразу дав понять молодому человеку, что тот не имеет права слова.
   Покачиваясь в неспешно скользящем по снегу возке, Хеджон напряженно обдумывал перспективы скорой встречи с людьми народа ороса. Этот народ уже давно осваивает Амур, а также поставил свою крепость и на Сунгари. Нападения маньчжуров были отбиты с великим для тех уроном, и амурские племена немедленно отпали от Цин и более не считают маньчжуров реальной силой. Мало того, теперь они постоянно нападают на них, используя оружие ороса. Как говорил Ким, кореец, служивший у северян, у сунгарийской крепости есть целое поселение из пленных подданных его отца, и они также участвуют в вылазках против Цин.
   Вспоминал он и первую встречу члена царствующей династии Чосон с послом северян-ороса. Тогда в доме хверенского чиновника Ли Джиена Хеджон услышал многое из того, что хотел узнать. Особенно его интересовали речные корабли северян. И Ким намекнул, что в будущем он непременно увидит их. Пусть эта встреча была проведена негласно, без взаимных обязательств, она многое значила. Ведь совсем недавно, каких-то пятнадцать лет назад, Ли Инджо ввел в Корее принцип изоляционизма. Страна, зажатая будто самой природой естественными границами – с севера реками Туманган и Амноккан, а с остальных сторон морем, пережившая опустошительные нашествия японцев и маньчжуров, нанесших колоссальный урон, хотела закрыться от остального мира.
   «Разве такое решение сможет помочь Корее? – думал принц. – Конечно, веревка, крученная своими руками, крепче. Но ведь и поведение свернувшегося в клубок испуганного ежа недальновидно. Хитрая лиса всегда найдет возможность съесть нежное мясо зверька, который вздумал отгородиться своими иголками».
   Вскоре показались дымки, повеяло запахом человеческого жилища, и мулы инстинктивно потянули возок быстрее, надеясь на отдых и корм.
   Новая встреча с Кимом прошла по-дружески, словно они были хорошими знакомыми. Сергей, выше Хеджона на голову, приобнял его, похлопал по плечам, после чего крепко пожал руку. Для принца это было полной неожиданностью, а Ан Чжонхи и вовсе раскрыл рот от подобного ритуала, видимо присущего народу ороса, которому выучился и этот кореец. Обниматься с Кимом Ану не пришлось, но руку пожать он дал, ибо был в гостях.
   – Я безмерно рад, что ты решился снова посетить нас! – торжественным тоном сказал Сергей принцу. – Был ли легким твой путь?
   – Я тоже счастлив видеть тебя, друг! – отвечал Хеджон. – У вас хватит места разместить всех моих людей? – Он показал на караван.
   – Не беспокойся, друг, – кивнул Ким, – места хватит.
   После этого Чжонхи принялся с интересом осматривать крепостицу, стоявшую на левом берегу Тумангана, не так далеко от его устья. Как пояснил Сельгеи – так звучало имя Кима на корейском языке, – это временное укрепление. Вместо деревянных стен возведут каменные. Под защитой крепости в будущем построят пристань и поселок. Пока же на невысоком холме стояла крепостица в виде правильного прямоугольника, с угловыми и воротными башенками. Внутри к стенам были пристроены казармы, а на широком крепостном дворе стояли отдельные здания, которые разнились между собой по предназначению, о чем Ан Чжонхи немедленно расспросил.
   Ким повел гостей в арсенал, где с помощью Олега Васина, начальника поселения, продемонстрировал вооружение гарнизона. Добрались и до пушек, которые привели Чжонхи в полный восторг, судя по блеску его глаз, однако гвардеец при этом не проронил ни слова. Ким подробно объяснил, как с их помощью были разбиты маньчжуры, присовокупив рассказ о винтовках и их дальнобойности. Хеджон радовался, словно ребенок. Далее Сергей показал корейцам помещения для офицеров, казармы, склады, овчарню. В радиорубку, однако, он корейцев не повел, несмотря на то что они порывались заглянуть в каждый угол крепостицы. Заинтересовались они и двумя отдельно стоящими домами, один из которых был побольше, а второй поменьше. Как объяснил Сергей, в большем была баня.
   – Это место, где оросы моются и сидят в горячем пару, – попытался пояснить он предназначение дома.
   – У нас тоже есть чимчильбан! – воскликнул Хеджон с улыбкой.
   А меньшее помещение было уборной.
   – Пенсо! – вновь проговорил принц. – И правильно поставили, я смотрю, поближе ко вторым воротам.
   Кроме того, гостей заинтересовали и два блокгауза, окруженные невысокими земляными валами, покрытые снегом, которые отстояли от крепостных стен на сотню метров. Один из них находился на западном берегу Тумангана, держа под прицелом реку в ее узком месте, а второй смотрел на покрытое белым ковром пространство, тянущееся до самых сопок, где начинался густой лес.
   Желая прощупать принца на предмет его полномочий, Сергей с удивлением узнал, что Хеджон не является главой этой делегации. Согласно приказу вана, Ан Чжонги, офицер дворцовой стражи, был старшим отряда и официальным представителем правящей династии Чосон. Как понял Ким, Инджо справедливо опасался молодости своего сына и присущей этому возрасту категоричности в суждениях. В итоге ван разумно послал на переговоры рассудительного офицера, прикрытого легендой, и двух гражданских чиновников высокого ранга, состоявших в движении «Сирхак», которым, однако, Ли Инджо полностью доверял.
   Вскоре Сергей пригласил гостей в одну из казарм, где бойцы уже составили столы и лавки для проведения исторических переговоров. Однако Ан сразу же предупредил хозяев, что любое слово, произнесенное здесь, должно до определенной поры сохраняться в строгой тайне, иначе властитель Кореи будет вынужден отказаться от любого дальнейшего общения с ороса. А он сам будет казнен, как изменник.
   – Это правильно, – кивнув, согласился Ким. – Осторожность почтенного вана понятна и будет нами уважена. Заверяю вас, мы заинтересованы в сотрудничестве с вашей державой и готовы к сохранению тайны переговоров.
   – Хорошо, – удовлетворенно проговорил Чжонги. – Ван велел мне наперво узнать, как далеко простираются ваши амбиции в противостоянии с Цин и ощущаете ли вы в себе должную силу для противостояния маньчжурам.
   – Вопрос понятный, – сказал Ким и после недолгой паузы ответил: – Наши интересы состоят в том, чтобы сила Цин была подорвана на всех участках наших с ними границ. В целом нам бы решительно не хотелось создания обширной и могущественной империи на землях Маньчжурии и Китая, а также захваченных ими территорий. Сейчас, при не самом лучшем положении маньчжуров в северном Китае, есть все шансы этого добиться.
   Чжонхи вскинул брови в немалом изумлении и переглянулся с такими же удивленными сановниками – желания ороса были столь самонадеянны, что Ан засомневался в здравом состоянии ума своего собеседника.
   Ким это сразу понял и заверил офицера-гвардейца:
   – Как вы должны знать, нам по силам разбить сильное войско маньчжуров, не понеся при этом потерь. Мы сможем сделать это у наших крепостей, близ берегов рек, где могут появиться наши речные корабли. Мы способны дать достойный отпор врагу и в лесной чащобе, не пойдем мы лишь на бой в открытом месте – у нас недостаток людей. Но это касается атакующих действий. В обороне мы способны на многое – маньчжуры это знают теперь очень хорошо.
   Ан в течение нескольких минут нарочито тихим голосом переговаривался с чиновниками, изредка бросавшими заинтересованные взгляды на Сергея.
   – Кто твои родители? Чем они занимаются? – спросил вдруг один из молчавших прежде посланцев вана.
   – Родители... – задумался Ким.
   Задача была не из легких. Поди объясни корейцу семнадцатого века о судоремонтном заводе в Невельске, где трудился отец, и о стоматологии – профессии матери, применительно ко дню сегодняшнему.
   – Мой отец чинит морские корабли в порту, а мать – лечит больные зубы людей.
   – Мы не видели ваших кораблей, – заметил второй чиновник.
   – А как мы сможем их увидеть, если наша страна заперта изнутри? Если мы боимся даже легкого дуновения ветра из-за границ Кореи?! – ворвался в разговор Хеджон, отчего остальные корейцы поморщились, осуждающе глядя на него. – Я что, говорю неправду? Разве мы не закрываем себе глаза и уши, пытаясь ничего не видеть и не слышать?
   – Принц! – мягко проговорил Пак Чанхо, столичный чиновник. – Твой почтенный отец не зря послал именно нас, а не кого-либо еще. Мы понимаем твои переживания, но тебе следует поумерить свой пыл.
   – Либо нам придется просить тебя выйти, – поддержал его Босон, второй сеульский сановник.
   – Хеджон, послушай! – добавил Ан Чжонхи. – Ты сам знаешь, что у нас за соседи. Мы для них всего лишь очередная добыча, один из вассалов, поставщики солдат и женщин!
   – Не пора ли прервать эту зависимость? – громко спросил Ким. – Не для этого ли вы здесь?
   После этого вопроса четверо корейцев разом замолчали и задумались, опустив голову. Лишь принц посматривал на своих спутников с неподдельным интересом, ожидая их ответа.
   – Как велика ваша держава? – задал, наконец, вопрос Босон.
   – Я могу показать на карте, – предложил Сергей, подвигая к себе приготовленный заранее атлас.
   Посланцы вана разом подобрались, будто почуявшая добычу лиса. А Ким тем временем открыл разворот на странице физической карты Евразии и примерно очертил границы Ангарии или, согласно последним новостям из Ангарска, Сибирской Руси.
   – А где Корея? – напряженно поинтересовался Чанхо.
   Ким ткнул карандашом в Корейский полуостров.
   – Такая маленькая! – разочарованно протянул сановник, переглядываясь с остальными.
   Сергей между тем ловко пресек попытку принца подвинуть атлас поближе к себе.
   Через некоторое время, потраченное гостями на негромкие переговоры между собой, изобиловавшее шипящими звуками и порядочным накалом страстей, опрос Кима продолжился. Теперь корейцев интересовал начальник поселения, гигант Олег Васин. Сергея буквально забросали вопросами. Босон и Чанхо по очереди спрашивали: кто его родители да каково их положение в обществе? Много ли среди оросов таковых великанов? Сколько ему лет? Где он обучался? Велика ли школа да сколько в ней учеников? Большой ли город, где этот орос родился, да сколько там домов? И далеко ли отсюда, да сколько дней надо провести в пути? Сановников будто прорвало – вопросы сыпались один за другим. Видимо, это искусственно навязываемая последние годы самоизоляция породила сей информационный голод. Ким же постарался после очередного вопроса о различиях в одежде у офицеров разного ранга свести разговор хотя бы к предварительным его итогам.
   – Ты торопишься, Сельгеи! – с укоризной сказал Босон. – А это нехорошо. Ты лучше скажи, сколько детей у вашего властителя? Да сколько наложниц и имеют ли их семьи влияние при дворе?
   Едва сдержавшись чтобы не рассмеяться, Ким принялся отвечать и на эти кажущиеся ему глупыми вопросы. Но для посланцев каждый вопрос имел свое значение, а каждый ответ делал более понятным для них общую картину действительности. И они продолжались – об оружии, составе населения, исповедуемой вере, о возделываемых культурах и прочее, и прочее...
   Ужасно уставший за проведенные с гостями часы, Сергей заснул, едва коснувшись лицом подушки.
   Наутро отлично выспавшийся и бодрый Ан Чжонхи огорошил Кима своим решением:
   – Мы должны покинуть ваше поселение и направиться в Сеул. Я сообщу моему господину все, что я услышал здесь. Но прежде я хочу еще раз осмотреть ваши аркебузы.
   – И это все? – только и смог разочарованно выдохнуть Сергей, надеявшийся достичь хоть каких-нибудь соглашений.
   – Если милостивый ван Ли Инджо захочет продолжить переговоры, вы узнаете об этом, – как ни в чем не бывало пояснил Чжонхи. – Не будем терять времени, Сельгеи, пойдем смотреть аркебузы.
   Сергей, разумеется, препираться не стал и, после консультаций с Васиным, снова повел Чжонхи в арсенал. Потом на стрельбище, что было расположено у западного блокгауза. Ан конечно же остался в полном восторге от стрельбы из ангарской винтовки, выказав-таки свои эмоции. Васин, ожидая оного, заранее предупредил Кима:
   – Дарить оружие запрещаю! Я таких полномочий не имею!
   В предрассветные часы Олег пытался связаться с Сунгарийском, чтобы передать информацию о долгожданном посольстве из Кореи далее, на Амур и Ангару. Однако сигнал не прошел и радиосеанса не получилось. Кстати, самому Васину, начальнику поселка Туманный, гости не особенно понравились.
   – Мутные они какие-то да шебутные! – довольно эмоционально объяснил он после отъезда большей части посольства. – И что они ко мне прицепились? Лучше бы о деле говорили.
   – Понравился ты им, Олег! – воскликнул Сергей. – А вообще, шибко интересно им было, они же прежде таких амбалов не видели. Шучу-шучу! – поспешил добавить Ким, глядя на нахмурившегося Олега.
   На улице тем временем послышалось какое-то движение, возгласы. Снова принц! С утра Хеджон учился играть в лото, а теперь, видимо, ему надоело расставлять бочонки, и он снова принялся бродить по поселку. За ним таскались и его друзья, а также несколько чиновников, в том числе и штатные летописцы, которые не выпускали из рук писчих принадлежностей.
   – Сельгеи! Сельгеи! – звал Кима возможный наследник престола.
   – Иди-иди! Твоя работа – его обрабатывать, – с ехидной улыбкой проговорил Олег, похлопав друга по плечу. – Из пушки только стрелять не дам, снарядов мало.
   – Чего это их мало-то? – удивился Сергей, надевая полушубок. – Ни разу на моей памяти еще не стреляли.
   – Не важно! – отрезал Васин. – За оборону я отвечаю!
   К счастью, Хеджон искал Сергея не за этим, хотя пушки и заинтересовали его еще при первом осмотре укреплений Туманного. Принц хотел поговорить с Большим, как он называл начальника поселка. Он уже давно понял, что гигант был старшим среди ороса.
   – Сельгеи, спроси его, как долго мы будем находиться на вашей пограничной заставе, – попросил он Сергея. – До весны?
   – Нет, – ответил за Олега Ким. – Через десяток дней мы отправимся к истоку реки Уссури – там мы будем ждать вскрытия реки и прибытия нашего корабля, который ты хотел посмотреть.
   – Хорошо, – улыбаясь, покивал кореец. – Очень хорошо. А куда мы поплывем?
   – Мы отправимся в нашу крепость на реке Сунгари. Это крупное поселение и то место, откуда мы грозим маньчжурам.
   – Я смогу взять своих людей? – уточнил Хеджон, нахмурившись.
   – Конечно, друг! – успокоил его Сергей. – Не хочешь ли, как и Ан Чжонхи, пострелять из нашего оружия?
   – Я должен сказать тебе кое-что, друг. – Принц, продолжая улыбаться, обернулся. – С этого дня я числюсь в вашем плену. Вы, дикие варвары, обманом заманили меня к себе и пленили! Ан Чжонхи так и не смог найти следов моего отряда! И вскоре он снова отправиться на мои поиски, исполняя волю моего отца. Тогда он и привезет ответ.
   – А его, случаем, не накажут, что упустил тебя? – опешил Сергей.
   – Тогда его казнят, а с ответом пришлют другого, – пожал плечами Хеджон. – Я должен стрелять из вашей аркебузы, ты не забыл? Ты же приказал своему пленнику стрелять!
   Принц громко захохотал и, увлекая за собой сконфузившегося Кима, пошел к своим друзьям.
   После ухода Ана и части посольства вместе с принцем осталась лишь дюжина его телохранителей из числа дворцовой стражи, друзья, слуги да несколько чиновников средней руки. Хотя, возможно, среди них были и более знатные люди, не желавшие заявлять о себе. Все они жили довольно скромно, занимая половину казармы – в другой половине, в отдельной комнатке ютились слуги, числом с полтора десятка. Кстати, Васин быстро взял их в оборот, заставив ходить за дровами самостоятельно. А то они уже в первый день повадились таскать заготовленные ангарцами поленья. К вящему удовольствию начальника поселка, корейцы использовали свои продукты, котлы и посуду. А то ведь конец зимы – запас круп и овощей в поселке подходил к концу, да и норма питания по этим категориям уже дважды урезалась. В декабре пришлось делиться провиантом с небольшим родом местных лесовиков, пришедших под стены Туманного. Тогда Васин и не подумал поприжать продукты – поделился щедро. Сейчас же заставу наводнило нашествие гостей, большая часть которых являлась праздными людьми, без цели слонявшимися по поселку. Честно сказать, присутствие корейцев его напрягало, но как бы то ни было, а Олегу оставалось подождать еще пару недель до того, как Туманный снова заживет своей обычной жизнью.

Архангельск – Копенгаген – Колдинг. Март 7153 (1645)

   Насколько хватало взгляда, до самого горизонта раскинулось знакомое Ринату по прошлой жизни Балтийское море – вода свинцового цвета с белыми барашками на гребнях небольших волн, набегающих и разбивающихся брызгами о лоснящийся борт корабля. Без умолку орущие чайки скользили над поверхностью воды, выискивая добычу. Саляев лениво провожал их взглядом, думая о своем. Последние дни он особенно много думал, проводя время на палубе «Абсалона», устроившись где-нибудь в уголке, чтобы не мешать матросам. Многое перевернулось в его душе, на многие вопросы он получил ответ. Казалось, зачем они вообще отправились в этот поход, изначально пахнущий авантюрой? Ан поди же ты, дело было нужное.
   Еще осенью, в Архангельске, грузясь на четыре датских торговых корабля, ждавших ангарцев аж с лета, он слышал разговоры в порту: теперь-де, со вступлением царя в данско-свейскую войну, Русь точно получит свой кусок моря. Приказчики и купцы уже задумывались о том, как бы поток товаров, идущих через город на Двине, не умалился оттого, что Нарова уйдет от шведа. Датчане говорили о том, что всяко лучше торговать с русами по Балтике, а не огибать норвежское побережье, идя до Архангельска. Уже тогда, чувствуя размах изменения истории, что происходил перед его глазами, Ринат надолго задумывался о той роли, на которую способно их по сути небольшое сообщество. Неужели все же одна пропавшая экспедиция из развалившейся на куски супердержавы способна сотворить нечто с привычным ходом истории? Даже небольшое ее изменение уже есть оглушительное действо, которое влечет за собой целый ворох дальнейших изменений, а ведь в этом кроется неприятность для первоангарцев – исчезает одно из их преимуществ перед остальным миром. А именно – послезнание выходцев из РФ о том времени, что для них давно уже минуло. Это кольнуло Рината при встрече с королем Кристианом. Когда корабли из Архангельска пришли в столицу Датского королевства, а король решил лично поприветствовать гостей, Саляев ожидал увидеть одноглазого монарха с повязкой на месте ранения. Однако же с лицом Кристиана было все в порядке, глаза его были оба были целы, что сильно удивило ангарца. Тогда он, находясь словно в каком-то наваждении, с трудом подбирал фразы для ответов на немногие вопросы короля. Выразив свое сожаление Ринату, король вскоре отошел от него, посчитав не вправе выспрашивать ангарца после произошедшего с его людьми. Однако он все же попросил удовлетворить его любопытство позже, на борту корабля. И Саляев был ему за это благодарен. Вообще, датский монарх произвел на него самое приятное впечатление. Кристиан пробыл еще какое-то время в порту, с интересом наблюдая за выгрузкой корабельных трюмов, и немного пообщался с капитанами, видимо расспрашивая о происшествии.
   Ангарцам было дано три дня на отдых, после чего их ждал путь к восточному побережью Ютландии – полуострову материковой Европы. Крепость Колдинга была одной из немногих, что еще не сдалась шведским войскам фельдмаршала Леннарта Торстенсона.
   За время, прошедшее после перехода кораблей из Архангельска и прибытия их в столицу Дании, Ринат не проронил ни одной шутки, не хохмил и ни разу не сделал язвительного замечания кому-либо. Больше молчал, подолгу уходя в собственные мысли. Прежнего Саляева будто и не было больше, казалось, его подменили. Но никто его не спрашивал о столь разительной перемене, остальные ангарцы также были подавлены случившимся.
   Дело в том, что из четырех купеческих судов, снявшихся с якоря в столице Беломорья, в гавань датской столицы прибыло лишь три. Да и то третий пришел лишь спустя двое суток после того, как разгрузились первые. «Хуртиг» так и не появился в водах датских проливов. Вместе с ним пропали семь десятков стрелков и офицеров, в том числе и капитан Василий Новиков. Снова и снова, закрывая глаза, Ринат вспоминал тот проклятый день. Тогда командир батальона «Дания», укутанный в шинель, как обычно, находился на палубе. Выйдя подышать свежим воздухом после обеда, он обратил внимание на озабоченно посматривающих на небо матросов, на волнение моря да на крепнувший ветер. Уже тогда датчане забегали по палубе, быстро и ловко исполняя команды боцмана. Лающим голосом он умело направлял каждого матроса к делу. Он же, заметив ангарца, подослал к нему матроса, дабы тот проводил Рината к его каюте. Однако майор направился к своим людям, размещенным в трюме, справедливо полагая, что ему следует быть сейчас с ними. Стрелки уже почувствовали большую, чем обычно, качку и, волнуясь, переговаривались между собой. Начальник отряда попытался тут же их успокоить, говоря о том, что матросы на корабле опытные и ничего страшного не произойдет. И сразу же память выдала родной «Оленегорский горняк». На этом БДК польского производства качало дай боже, но ни у кого из команды и в мыслях не было, что он может пойти на дно. Тут же корабли были весьма ненадежны, и Саляева в тот миг начала холодком свербить неприятная мысль: «А что, если?..» – причем отогнать ее не удавалось.
   Вечером на море властвовал жесточайший осенний шторм. Корабли, словно игрушечные, мотало в бушующей черной воде, поднимая на гребне волны и резко кидая вниз. Обшивка «Абсалона» стонала и скрипела на разные лады. Люди сидели в трюме в полной темноте – горевшие фонари были сразу же потушены во избежание пожара. Снаружи неистовствовал дикий рев моря и оглушительный свист ветра. Вечер превратился в ночь – море объяла темнота. Мир, казалось, сошел с ума, и все в нем перемешалось. Часто разрывающие черноту небосклона сполохи молний на миг являли грандиозную картину разгула стихии. Хорошо, что ангарцы не видели оного! Туземные стрелки уже были на грани нервного срыва – темнота и духота закрытого помещения, резкий запах рвотных масс и сильнейшее волнение могли сломать кого угодно. Русичи пока держались – многие громко молились, сохраняя стойкость духа. А вот тунгусов и бурят, не привыкших к морским переходам, яростный ор природы сводил с ума. Несколько человек из них уже валялись без чувств, многие были близки к этому.
   «Господи Боже! Спаси нас, грешных! Прости за то, что не обращался к Тебе до этого дня, за то, что поминал Имя Твое всуе! Если выживу, обещаю, стану в церковь ходить!» – эти слова Ринат, дитя социализма, родившийся в комсомольской семье и слышавший молитвы лишь от верующей бабушки-кряшенки, прежде никогда не говорил, а сейчас они шли из самого сердца, невольно.
   Потом наступила полная тишина и спокойствие. Проснулся Ринат оттого, что у него сильно болел бок. Оказалось, что он лежал на мешках с одеждой, а левый бок его уперся в угол ящика с патронами для винтовок. Словно пьяный, он неловко поднялся и, хватаясь за все подряд, наощупь побрел к лестнице, ведущей на палубу. Яркий свет ослепил его, майор тут же прикрыл глаза и все же вышел на палубу и привалился у дверцы к груде какого-то хлама. Он с жадностью втягивал прохладный воздух. Легкие освобождались от прелости трюмного духана.
   Вскоре в дверном проеме появились и другие ангарцы. Два сержанта шумно задышали рядом, щурясь и потирая лица ладонями. Ринат обернулся:
   – Илья, Влад! Поднимайте людей наверх, живо!
   Оба парня тут же скрылись, спеша выполнить приказ. А датчане тем временем начали приводить свой сильно потрепанный корабль в порядок. Многое было поломано, вырвано или утащено волнами за борт. Шесть тяжеленных пушек, стоявших на верхней палубе, как и не бывало, борт кое-где проломан.
   Саляев, наконец, твердо встал на ноги и увидел, к чему он только что прислонялся, – в это место палубы были стащены несколько погибших моряков – их размозженные, придавленные тела готовили к погребению в море.
   – Товарищ майор! – Владислав, сержант-артиллерист, топтался за спиной Рината. – Там это... стрелки-то наши... преставились.
   – Что?! – воскликнул начальник.
   – Придавило кого, а кто и головой приложился, да сердечком слаб оказался... Пять душ... – вздохнул Влад.
   Но гораздо большим потрясением для Саляева стало то, что море вокруг было чисто, ни единого паруса он не наблюдал рядом с их кораблем. И только под вечер удалось встретиться с «Вепрем», остальные же так и пропали в морской пучине.

Глава 2

Датское королевство, центральная Ютландия, крепость Колдинг. Март 7153 (1645)

   Высадка на восточном побережье полуострова прошла удачно – шведы не появлялись на берегу близ гавани, чего опасались датские флотские офицеры. Ангарцы, погрузив в порту пушки, вооружение и боеприпасы на присланные из города подводы, маршем направились в казармы Колдинга, где соединились с полуторатысячным отрядом полковника Эрика Бухвальда. Его небольшое войско, состоявшее из драгунского отряда в тысячу шестьсот человек и городского ополчения, защищало этот городок – один из немногих, что не был занят войсками шведского фельдмаршала Леннарта Торстенсона, расположившегося в Ютландии и ожидавшего кораблей, чтобы вторгнуться на датские острова. Королевским указом Бухвальд был назначен начальником отряда, к которому присоединились наемники из дальней, неизвестной ему прежде державы, но в то же время он не должен был препятствовать инициативам майора Рината.
   Эрик был несколько обескуражен появлением татарских воинов из сибирских земель. Причем земель, расположенных далее на восток от владений русского царя. Полковник не очень хорошо понимал истинного расположения сибирских владений Руси, да и не старался забивать себе голову этим знанием, ограничившись коротким уточнением от толмача-московита. Кроме того, Бухвальд был поражен этими солдатами – все, начиная от единообразной одежды и снаряжения, четкости и слаженности выполнения ими команд своих офицеров, сохранения порядка на марше до не присущего азиатам осмысленного выражения лица, было делом для них столь привычным, что полковник невольно залюбовался наемниками. Вот только Эрика удручала непонятная ситуация, сложившаяся с появлением этих людей. Четыре сотни солдат – невеликая цифра для серьезных дел, а для защиты городка можно было прислать и обычных добрых датских солдат, а не наемников, кои ни по-датски, ни по-немецки не разумеют, да еще и пикинеров не имеют.
   – Нужно выделять для них две капитании[2] пик, – недовольно бормотал полковник. – А у меня и свои мушкетеры есть, которых нужно прикрывать.
   – Господин полковник, – заявил начальник наемников, услышав перевод слов датчанина от своего толмача-купца, – мои мушкетеры не нуждаются в пикинерах! – Дождавшись перевода этой фразы, он продолжил: – Наши мушкеты имеют надеваемое на ствол специальное жало. А нужны мне на первое время семь десятков ваших солдат, а лучше полторы сотни.
   – Зачем? – машинально буркнул дан, приподняв бровь.
   – Вы изволили прочитать указ из королевской канцелярии, господин полковник? – спросил Ринат, сохраняя уважительный тон и растягивая губы в улыбке. – Бумаги опередили нас. Его королевское величество Кристиан приказал мне обучить ваших солдат стрельбе из наших мушкетов и лишь после этого идти на шведов, берегом Восточного моря[3].
   – Да-да! – поспешил согласиться Бухвальд. – Конечно, я читал доставленные мне бумаги. Я сегодня же пришлю в ваше расположение полторы сотни моих мушкетеров.
   В голове Эрика, наконец, сложилась нужная картина: эти наемники, по всей видимости, как-то связаны с той историей, что муссировалась в Копенгагене некоторое время назад. Говорят, Кристиан отдал остров Эзель некоему далекому князю за то, что тот будет помогать ему в войне со шведами. Тогда полковник лишь посмеялся над этой невнятной историей, будучи уверенным, что монарх желает каким-то образом уберечь остров от врага. А теперь Бухвальд не знал, что и думать...
   Уже через несколько часов к казармам ангарцев начали подходить небольшие отряды датских солдат под началом офицеров. В итоге к вечеру у Саляева в обучении было на два десятка больше воинов, чем обещал Бухвальд. К каждому прикрепили по одному ангарцу. За несколько дней этих мушкетеров следовало обучить залповой стрельбе из винтовок. Ринат действовал по плану Смирнова, в котором была расписана стрельба шеренгами. А глубину их построения начальнику батальона следовало определять на местности самому. Саляев полагал, что со стрельбой проблем не будет. Грамотный мушкетер, он и в Дании грамотный, посему научить его заряжать ангарку, снаряжать патроны или лить пули – дело нескольких суток.
   Осмотрев городок на следующий день, Ринат нашел его весьма удобным для обороны. Вокруг находились господствующие над ровной, как стол, местностью холмы. Возможно, это были древние валы данов, несколько просевшие и оплывшие от времени. Кроме того, в ютландский берег глубоко вдавалась бухта, благодаря чему доминировавший на юго-западе Балтики датский флот мог беспрепятственно снабжать свои крепости, блокированные шведами с суши. По словам полковника, противник несколько раз пытался войти в город, но все атаки шведов были отбиты, в том числе и в ночном бою в самом начале зимы. Со времени последней атаки прошло полтора месяца, за это время отряд шведов, числом до трех тысяч воинов, никоим образом не тревожил более гарнизон Колдинга. Враги располагались по округе, занимая с десяток селений и небольших городков. Основная часть армии Торстенсона находилась на зимовке в Шлезвиге, все же ожидавшего возможности вторгнуться на датские острова и закончить эту войну в пользу Стокгольма. Мягкая зима не сковала льдом заливы, и до Фюна, одного из главных островов датского архипелага, было не добраться.
   – Что вы, господин майор, намерены делать позже? – спросил Рината полковник, осушив первый бокал с немецким вином на торжественном ужине в честь прибытия гостей. – После того, как мои воины постигнут ту несложную науку, предложенную вами?
   – Я намерен немедленно атаковать врага, покуда он не ждет атаки из вашего городка! – ответил Саляев, а Матвей Шаньгин, приказчик архангельского купца Ложкина, прибывшего вместе с ангарцами и остававшегося в Копенгагене, перевел его слова Бухвальду.
   Тот пожевал губами и проговорил:
   – Возможно, ваши воинские традиции и отличаются от датских, но выводить солдат из-за стен, чтобы пощипать шведа, я не стану. Я должен оборонять город!
   – Король Кристиан, – Саляев напомнил Эрику текст указа монарха, – дал мне некоторую свободу действий, если это не будет опасным для обороны крепости. Я данного правила не нарушу и возьму у вас еще три... – он сделал паузу и посмотрел на полковника, когда тот слушал перевод Матвея, – или четыре сотни солдат.
   Датчанин молчал. Наконец, хмуро пробормотал:
   – Это возможно, – и снова подставил бокал пышнотелой девице, разливавшей вино. – Но я все же не пойму, чего вы хотите добиться?
   – Очистить местность от врага! – воскликнул ангарский майор. – Неужели вы против этого?
* * *
   Между тем воодушевленный успехами своего флота, а также норвежской армии Ганнибала Сехестеда, которая оккупировала провинцию Вермланд и вошла в город Карлстад, что стоит на северном берегу озера Венерн, король Кристиан строил планы дальнейшей кампании. Гетеборг, падению которого король придавал очень большое значение, был близок к сдаче. Город был уже давно блокирован с моря, а теперь к этому добавилась и блокада со стороны подошедших к городу войск Сехестеда. Кольцо замкнулось, и теперь осажденным оставалось лишь уповать на Господа Бога и королевскую армию. Однако шведские отряды были оттеснены от Гетеборга, а из Копенгагена уже шел корабль с привезенными издалека мортирами с секретными зарядами. Были с ними и пушкари, которые обещали скорую сдачу города, едва первые заряды упадут за стены крепости. Будет так или нет, во всяком случае Кристиан уже не сомневался в самом факте победы под Гетеборгом и планировал скорое наступление из юго-западной части Сконе, накапливая в Ландскруне армию, провиант и запасы для атаки на занятые врагом северо-восточные земли провинции. Освободив Кристианстад, король планировал наступление на Кальмар, а потом и на сам Стокгольм.
   Швеция, зажатая между неожиданно для нее образовавшимся датско-русским союзом, оскудевшая финансами и распылившая свои силы, сотрясалась от ожидаемо возникших дворцовых интриг. Магнус Делагарди, сын шведского полководца Якоба Делагарди, только-только введенный в члены риксрода, благодаря негласному покровительству принцессы Кристины и иных заинтересованных людей при дворе, вдруг начал с жаром нападать на канцлера. Среди мотивов, заставлявших Кристину и ее круг стремиться к скорейшему миру в Германии, было два главных: опасения внутренних беспорядков и новой войны, еще и с Речью Посполитой. Магнус открыто обвинял Акселя Оксеншерну в том, что тот из-за ненависти к славянам в свое время не смог договориться ни с поляками, ни с русскими. И теперь Швеции приходится воевать с двумя сильными врагами. А принимая во внимание блокаду Риги поляками, дело грозило вскоре дойти и до третьего противника. Конечно, Делагарди представлял собой мощную группировку при дворе, которую, возможно, возглавляла сама Кристина, свои партии также играли маршал Якоб Делагарди и адмирал Карл Карлссон Юллениельм – и Аксель это прекрасно понимал. Теперь, когда его отечество испытывает немалые трудности, у канцлера сразу же нашлось множество недоброжелателей, прежние друзья опасаются скорой опалы, и лучшим выходом для старого политика стала бы отставка. Но он был бы не Оксеншерна, если бы пошел на этот шаг. Риксканцлер решил действовать до конца. И начать спасение Швеции он решил попыткой договориться с Русью. Тем более что сейчас для этого был лучший момент – царь Михаил Федорович недавно скончался от долгой болезни, а его юный сын стал яблоком раздора для разных партий при дворе, которым уже было не до идущей войны со шведами. Ведь на кону власть!
   Конечно, придется отдать русским Ингерманландию, в этом нет сомнений. Именно из-за нее покойный царь Михаил и начал эту войну. Однако Аксель надеялся, что в будущем королевство непременно рассчитается со всеми своими врагами и вернет все принадлежавшие Стокгольму земли. Риксдаг, вдоволь покуражившись над Оксеншерной, который потерял во власти в результате отставок почти всю родню, все же поддержал идею канцлера, посчитав его решение за свою победу. В Москву немедленно было отправлено посольство с полномочиями заключения мира на любых условиях, кои не будут унизительны для шведской державы.
   Тем временем с трудом набранная из-за волнений крестьянства, сопротивлявшегося рекрутским наборам, четырехтысячная армия высадилась в Риге, пополнив уже имевшиеся там силы. Фельдмаршал Густав Горн, осаждавший этот город два десятка лет назад, теперь должен был его защитить, отогнав поляков прочь. А уж после этого будет необходимо обрушиться на датчан, упрочив позиции в захваченной части Сконе, деблокировать Гетеборг и выгнать норвежцев обратно в их леса. Уже был послан приказ фельдмаршалу Леннарту Торстенсону оставить Шлезвиг и прибыть в Швецию, дабы возглавить готовившиеся к этой операции войска. На союзников-французов Аксель уже не надеялся – пока те не решат все свои проблемы в германских землях, помощи ждать не придется. Маршал Франции Анри Тюренн со своей армией слишком занят на Верхнем Рейне, чтобы устрашить Кристиана. Да и смогут ли французы сделать что-либо сверх того, что уже сделал Торстенсон? Оккупация Ютландии не смертельна для датчан, а на свои острова они никого не пустят, покуда у них имеется флот. Надежда Швеции – это ее великолепные корабли и славные адмиралы. И пусть количество вымпелов в пользу Дании, пушек – больше у шведов. А пушки – это главное!

Эстляндское побережье, остров Вердер. Середина апреля 7153 (1645)

   Остров, на котором стоял небольшой, населенный в основном немцами городок, своим расположением был эзельцам весьма удобен для обороны. Лишь в одном месте, на северо-востоке, он близко сходился с материковым побережьем. В центре Вердера, единственного более-менее крупного поселения, у спокойных вод бухточки находились развалины одноименного с островом и городком замка, кое-где поднимавшиеся над рыхлым потемневшим снегом на добрый десяток метров. Говорили, что оное укрепление было разрушено войсками Ивана Великого во время Ливонской войны, дабы впредь града тут не бывало. Но Конрад, покачав головой, поведал Брайану о том, что замок пострадал от войск епископа фон Буксгевдена, воевавшего с солдатами маркграфа Вильгельма Бранденбургского. А восстанавливать укрепления позже было запрещено.
   – В церковной библиотеке наверняка есть планы прежних стен и башен, – предположил Дильс, подставляя лицо прохладному еще ветерку. – Если вы, герр Брайан, желаете отстроить замок вновь, то это будет верным решением.
   – Да, Конрад, – согласился Белов, посматривая по сторонам. – Укрепление в этом месте необходимо. А также нужно насыпать перешеек к берегу и устроить дорогу и таможню.
   Вердер сдался эзельцам без единого выстрела и звона шпаги. Шведский гарнизон на острове отсутствовал, а королевские чиновники давно бежали в Ревель. Слухи, подкрепленные истеричными домыслами и ужасными подробностями о зверствах московитов в Дерпте и Феллине, способствовали сдаче городка соседям-островитянам. В значительной мере это решение подстегнули известия о марше русских полков к Пернову. Однако ни солдат, ни конных разъездов русского войска близ Вердера замечено не было. До поры.
   В конце марта, когда на новоприобретенном острове началась работа по расчистке территории, намеченной под строительство укрепленного пункта, от обломков стен стоявшего здесь прежде замка, на эстляндском берегу появилась группа всадников, числом до трех десятков. Часть из них была одета богато, видимо, среди этих людей был царский воевода. Датчане, бывшие гребцы с галер, теперь с особым рвением подгонявшие две сотни пленных шведов, признали в гостях русских воинов и немедленно отправили человека к Конраду Дильсу, который руководил разборкой завалов и сортировкой камня для будущего перешейка. К Белову, находящемуся с инспекцией на соседнем Мооне, Дильсом был немедленно отправлен гонец с известием. В нем сообщалось о прибытии некоего конта[4] Пауля Грауля и воеводы из Московии князя Никиты Вельского со товарищи, а вскоре ожидался и их обоз из семи саней и кареты.
   Конраду вскоре пришлось встречать этот караван. На остров, теперь показавшийся капитану слишком маленьким, прибыло еще шесть десятков человек, включая нескольких женщин и детей. Пришлось в Вердере организовывать постой для прибывающих московитов. Дильс к тому же был весьма озабочен возрастающим количеством бородачей и, отправив шведов в поселение, приказал датчанам и эзельской дружине быть готовым к возможной схватке. Он страшился появления новых гостей. Пусть они и объявляли себя друзьями Белова, ухо нужно держать востро. Однако вскоре, когда московиты устроились, к Дильсу, командовавшему солдатами, подошел сам Павел Грауль и, улыбаясь, пригласил его на беседу. Конрад согласился и обещал вскоре прибыть. Опасаясь-таки подвоха, он взял с собою семерых дюжих дружинников, а полусотне приказал оцепить дом, где остановились знатные гости.
   Огонь в камине нижнего зала весело потрескивал, голодно пожирая недавно натасканные шведами дрова. Теплое помещение было наполнено ароматом готовившегося на огне варева, рядом с которым возилась молодая женщина. Она недовольно покосилась на грязные разводы, оставляемые сапогами дружинников, но Конрад оставил это без внимания. Дильс спросил поднявшегося из-за стола конта Грауля:
   – Господин Пауль, о чем вы хотели поговорить со мной?
   Толмач, приехавший вместе с московитами, перевел слова немца.
   – Садитесь, капитан, отведайте чаю. Этот напиток очень любим в нашем государстве. – Грауль сделал приглашающий жест, предлагая Конраду сесть напротив.
   Дильс приказал своим дружинникам занять лавки, стоявшие по разные стороны от двери.
   – Вам не следует опасаться нас и наших людей, Конрад, – кивнул на стоявших у дверей солдат Грауль. – Мы друзья с Брайаном, но я доволен вашей предусмотрительностью. Белов не ошибся, назначив вас капитаном эзельской дружины.
   – Благодарю за лестные слова, конт, – коротко кивнул Конрад.
   – О тебе знают в Пернове, куда я поставлен воеводой, – бросил молчавший до сего момента князь Вельский.
   – У меня там родня, – несколько неуверенно проговорил Дильс. – Родня жены...
   «Перновский воевода?! Не иначе они желают и острова прибрать к своим рукам», – подумал Конрад, скосив глаза на своих людей.
   ...Белов прибыл в Вердер только под вечер, когда уже смеркалось. Со стороны моря поднялся холодный порывистый ветер, неприятно бьющий колючими снежинками в лицо. Заметно похолодало. В доме, отданном воеводе и конту Граулю, напротив, было уже жарко. Конрад оттаял и более не подозревал гостей в недобрых намерениях. К тому же было распито несколько бутылочек рейнского вина, привезенных ими из Москвы. Контакт был налажен.
   Как оказалось, среди приехавших были и жена, и родители Тимофея Кузьмина, экономического советника Белова. Купец Савелий, продав все свое имущество на Руси, привез на остров всю семью, намереваясь обосноваться рядом с сыном навсегда. Остальные его людишки покуда остались в Пернове, занятом воинами Вельского, выведенными из-под Нарвы. Сейчас у стен этой шведской твердыни оставалось небольшое количество русских полков, явно недостаточное для взятия города. Видимо, воеводы отчаялись достичь победы, либо произошло нечто иное...
   Неожиданно дверь отворилась, напустив в жарко натопленное помещение ворох снежного крошева.
   – Дождался! Слава богу! – воскликнул Брайан и кинулся обниматься со своими друзьями. – Здорово! Я смотрю, вы времени не теряли!
   – Как мой Тимошка там? – воскликнул раскрасневшийся купец Савелий.
   Схватив Белова за плечи, он любовно уставился на него захмелевшими глазами.
   – Добрый сын у вас... Савватий Игнатьевич! Добрый! – сажая купца на лавку, приговаривал Белов. – Советник мой по делам торговым.
   – То-то! – довольно прогудел Кузьмин, вытирая обильно струящийся по шее пот, и, выглядев среднего сына, Михаила, погрозил ему пальцем:
   – Смотри, чтобы у Тимофея науки набирался!
   Тот поспешил согласиться с отцом и приказал жене уводить детей в спальню.
   – Павел! – Брайан обнялся, наконец, с Граулем. – Картошку привез?!
   – А то! – несколько нервно рассмеялся тот. – Сколько трудов ушло, чтобы не померзла! Укутывали, согревали, но довезли! В мае посадишь. Друг, тут такое дело...
   – Супер! Чего у нас нового, рассказывай давай! – перебил его восторженный наместник островов. – Вижу, что-то тебя гнетет. – Налив себе вина и разбавив его на треть водой, Брайан присел рядом. – А я тут как в волчьем углу сижу.
   Хорошо, что Белов заранее присел. Иначе такие новости его бы точно заставили сесть там, где он стоял.
   – В Москве боярская буча, Брайан. – Павел начал говорить, постепенно повышая тон. – Алексей Михайлович занемог, уже и кровь ему, идиоты эдакие, пускали! Докторов каких-то понатаскали со всей Москвы! Говорят, отравили его!
   – Как есть отравили! – возопил Кузьмин. – Неча дохтуров-латынцев подпускать к телу царскому!
   – Морозов Борис Иванович, дядька Алексея Михайловича, начал ворогов своих с Москвы удалять, а иных, бают, и вовсе прибили! – добавил воевода Вельский. – Под себя все прибирает, покуда Алексей не преставился. Он ему токмо живой и нужон.
   – Стало быть, не его вина в болезни царевича? – спросил Белов, задумчиво потирая лоб.
   – Стало быть, не его, – глухо повторил Никита Самойлович. – Верно, иноземцы его отравили. Опричь них никому не надобно злодейство оное. Ляхи...
   – А то и свеи! – встрял Кузьмин. – Юный государь, как и отец его, блаженной памяти, непременно желал с ними посчитаться.
   – Свеи на то не способны, – покачал головой Вельский. – Ляхи, как есть говорю!
   – Может, он жив будет? Чего хороните его заранее? – Брайан обвел друзей глазами.
   – Дай-то бог! – несколько голосов вздохнуло в унисон.
   Грауль встал и, отозвав Белова в сторонку, наклонился к уху товарища.
   – Если помрет Алексей, наша история пойдет, – проговорил он. – Вон, Вельский сидит, а кто скажет сейчас, что он будущий член царствующего дома?
   – А может, и не ваша, а какая-нибудь третья развилка будет? – устало ответил Брайан и выругался, отведя душу. – Накрутило так, что никоим образом не разберешься.
   После этого он помолчал, опростав чашку с вином. Грауль же к спиртному так и не притронулся, потягивая горячий чай с медом.
   – Ну а что народ, стрельцы? – спросил, наконец, Белов, находившийся под сильным впечатлением от новостей.
   Еще бы – устоявшаяся было картинка начала размываться. Понятный первоангарцам мир резко менялся.
   К самому дальнему от Енисея радиопункту, устроенному в Тобольске в доме купца, знавшего Кузьминых еще по Москве, уже устремились гонцы от Грауля с важными сведениями из столицы. Руководителям сибирского социума, формируемого на берегах Ангары и Амура, было о чем теперь задуматься. Сам же Павел решил съезжать из Москвы до поры, ибо в городе становилось слишком опасно – по Варварке, где стоял Ангарский двор, пока по ночам, но уже начинали появляться непонятного рода лихие людишки. Не ровен час... А на Эзеле спокойно.
   – Народ пока не буйствует, но стрельцов стало заметно больше. А вообще, назревает нечто, как пить дать, – отвечал Грауль. – Все пока ждут, выкарабкается ли Алексей или умрет.
   – Смута, почитай, только вчера закончилась! А ежели сызнова она, проклятая, учинится? – помотал головой Савелий Михайлович и воздел руки.
   – Потому и решили к Тимоше ехать, – подал вдруг голос Михаил Кузьмин. – Нешто он не приютит?
   Покуда басовито гудели Кузьмины, Брайан пододвинулся к Павлу:
   – А кто он такой, этот Борис Морозов?
   – Очень богатый и влиятельный при дворе человек. А если ему и тут удастся женить Алексея на Милославской, а потом и самому взять в жены сестру царицы, то, почитай, второе лицо на Руси будет. Вроде человек с головой, умный и интересующийся. Но опять же...
   – Выживет ли Алексей? – проговорил Белов и нарочито медленно потер виски. – Еще что о нем известно?
   – Его стараниями в Москве случился Соляной бунт. В сорок шестом, то есть в следующем, году он резко поднимет налоги на соль, основной консервант продуктов, вот народ и взбунтуется. Когда он примет это решение теперь – неизвестно, однако ясно, что при ведущейся страной войне любая казна имеет свойство стремительно пустеть.
   Недолго послушав встрявшего в разговор купцов князя Вельского, Брайан потянулся к кувшину с вином. Налив себе чашку, он только успел схватиться за нее, как услышал жесткий, с холодцом голос Грауля:
   – Оставь-ка это пойло! И отойдем в сторонку.
   Павел увлек Белова к мутному оконцу и, глядя эзельскому наместнику в глаза, проговорил:
   – В Новгород через осажденную еще Нарву на днях прибыло шведское посольство, они будут добиваться мира с Москвой. На Эзеле, насколько я понял, переговорщиков не было?
   – Нет, – выдохнул наместник островов. – Это что же, сепаратные переговоры, в обход датчан?
   – Да, – кивнул Павел, его глаза превратились в щелочки, недобро смотрящие куда-то в сторону. – И в обход тебя. Те, кто сейчас у власти в Кремле, вполне могут нас сдать, как разменную монету.
   – Вот оно что... – пробормотал Белов понуро. – Корабли шведские на Ригу ходят часто, но до нас им, похоже, сейчас просто дела нет. А коли будет?
   – Ты духом-то не падай! – Товарищ хлопнул его по плечу. – Кстати, я тебе официальный приказ привез. Ты теперь воевода Моонзундский, потом повесишь его в своем кабинете на стенку в рамке под стекло! – натужно рассмеялся Грауль.
   – Лучше бы пушек привез, – буркнул новоиспеченный воевода. – Коли такие дела у нас назревают печальные.
   – Пушки тебе должен будет датский батальон Саляева сдать. А я тебе винтовки привез, боеприпасы, да еще кое-что по мелочи. Вельский обещал людьми помочь, переселенцев из Пернова направлять.
   – Немцев? – махнул рукой Белов. – У меня их и так навалом.
   – Русских, Брайан, русских, – улыбнулся Грауль. – А что тебе немцы поперек встали?
   – Извини, герр Пауль!
   – Ладно, тебе надо до конца весны дотянуть, когда Саляев свою кампанию закончит, – вздохнул Павел. – Ну все, я спать пойду. А с Вельским завтра переговоры будем вести, сегодня он разговаривать о деле не станет.
   На самом деле приезд перновского воеводы князя Вельского в Вердер был тайным, с собою он взял лишь два десятка воинов-земляков, которым безмерно доверял еще со Смоленской войны с ляхами. Сам князь Никита Самойлович считал для себя весьма полезным знакомство с людьми Рюрика Сибирского. А после того, как его полковник всего лишь за несколько дней взял невские крепости Орешек и Канцы да ушел к Сердоволю, походя заняв полуразрушенную Корелу, уверенность его лишь укрепилась. Весть оную доставил ему человек Афанасия с берегов Ладоги, в письме же Ефремов восторженно описывал победы, которые дались удивительно малой кровью. За все время лишь трое стрельцов погибло под Канцами, в посаде, да с десяток получили ранения, двоих тяжелораненых стрельцов оставили у корельского старосты. А ангарцам и вовсе убытку не было. С тем оружием, что имелось у сибирцев, возможно дела великие учинять, и потому Вельский с радостью великой принял приглашение остановившегося в Пернове ангарского посла в Москве сопроводить его до Вердера да поговорить там о делах насущных.
   На следующий день, когда Грауль и Белов, ранним утром уехавшие на санях осматривать остров, возвратились к обеду, то воеводу Вельского они застали в зале. Никита Самойлович сидел в креслице у камина и, прищурив глаза, смотрел на разгорающийся огонь. Укутавшийся в свою шубу, он молча потягивал из чашки горячий, исходивший паром и пахнущий чесноком куриный бульон. Михаил Кузьмин играл с маленьким сыном в другом углу помещения. Савелий Игнатьевич, верно, еще спал.
   – День добрый! – Павел пожал мужчинам, привыкшим уже к этому ангарскому обычаю, руки. – Привет, Глебушка! – Сынишку Кузьмина Грауль потрепал по светлым вихрам.
   – После обеда мы к Тимофею поедем, Павел? – спросил Михаил.
   – Да-да, уже скоро, – ответил за товарища Белов.
   Купец тут же пошел наверх – поднимать родню, Глеб со смехом обогнал отца и устремился по лестнице первым. Вскоре на втором этаже захлопали двери и затопали ноги – люди собирались к последнему переходу в их неблизком пути из Москвы. Ангарцы же присели поближе к огню, негромко переговариваясь. Грауль убеждал Брайана не усложнять строительство укрепления близ самого узкого места, где пролив отделял остров Вердер от побережья.
   – Достаточно небольшого каменного форта с пушками и нескольких люнетов, Брайан! – говорил Павел. – Большего не нужно, это будет потеря времени и сил. Крупного отряда шведы против этого несчастного островка не бросят, а от мелкого отобьешься стрелковкой.
   – Бросят ли? А Россия разве не займет эти земли? – удивился Брайан. – Я хотел восстановить замок...
   – Лучше построй военное училище на Эзеле для молодежи, – предложил Грауль и после некоторой паузы продолжил: – А что насчет Руси... Эстляндию шведы просто так не отдадут. Только после успешного для Москвы заключения мира можно быть уверенным, что твой тыл прикрыт. А пока строй форт и забудь о замке.
   – Чуден говор ваш, будто бы немцы по-нашему разговаривают, – усмехнулся вдруг Вельский, с гулким стуком поставив пустую чашку на стол. Потягиваясь, он неторопливо прошелся вдоль стола, словно раздумывал о чем-то. – Гляжу я на вас да на деяния ваши, и удивление мое становится безмерным, – говорил воевода, глядя куда-то в сторону. – Будто иные вы люди, не от мира сего. Будто сверзились откуда-то к нам. Но зачем, для какого дела? – Он повернулся и внимательно посмотрел на пораженных его словами товарищей.
   Грауль заинтересованно посмотрел на князя, отметив его честность и прямолинейность:
   – Во многом ты прав, Никита. И я рад, что ты сам сказал нам об этом. – Павел поиграл брелоком, сделанным из червонца, ожидая дальнейших слов Вельского, который очень уж явно хотел выговориться.
   – Оно так и есть, – продолжил воевода, остановившись напротив ангарцев. – Нутром чую, как будто тянет к вам силком, будто нужда какая имеется у меня...
   – Не это ли? – Грауль двумя пальцами поднял брелок-монету.
   – Нет! – чуть ли не с брезгливостью отмахнулся князь и снова зашагал к концу стола, явно находясь не в своей тарелке.
   Белов же, посмотрев на друга, покачал головой – ну куда ты, мол, ему злато-то кажешь?
   – Дондеже всуе говорить о сем, – пробормотал Вельский и обернулся к собеседникам: – Бранко, я молодцов своих привел, как мы договор с Павлом учиняли. Обучить их надобно накрепко с мушкетом вашим обращаться, – присел, наконец, Никита на лавку, – а то из прежних пару уже попортили, черти косорукие.
   – Обучим! Дюжина мушкетов твоя, Никита Самойлович, – кивнул Белов. – А ты...
   – Нешто я прелести[5] стану говорить?! – всплеснул руками князь и нахмурился. – Буду посылать к вам людишек, мне из Пернова оно сподручно будет. А коли с Литвы люд будет?
   – Ничего, – улыбнулся Грауль, – Все одно русские.
   После обеда караван ушел на Эзель. Белов проследовал вместе с ним, довольный пополнением русской колонии, долгожданным появлением картофеля, а также новой партией винтовок. К тому же у Брайана в арсенале появились и малые минометы с ограниченным числом боеприпаса, в том числе и химического. Не востребованные в лесах Ангаро-Амурского региона и снятые уже давненько с производства, они могли помочь ангарцам на равнинных островах Балтики.
   Вельский, распрощавшись с ангарцами, отправился обратно в Пернов, находясь все в том же задумчивом состоянии. Он пообещал еще раз прибыть в гости, как только просохнет земля. Никита оставил на островах дюжину своих ближайших людей, из которых Грауль пообещал к лету сделать хороших солдат по примеру ангарских стрелков. Таких воинов, чтобы князь был уверен в том, что они и винтовку не испортят, и другим не дадут оного сотворить.
* * *
   Далее события завертелись со стремительностью горного потока. Уже в конце мая в Новгород, к ожидавшим русских переговорщиков шведам прибыла делегация московских бояр, в том числе и Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин. Возглавлял ее Алмаз Иванов, бывший дьяк Казенного двора, только-только переведенный в Посольский приказ по указу Бориса Морозова. Он резко взял быка за рога и, намереваясь воспользоваться аховым положением Шведского королевства, принялся было склонять посланцев канцлера к наилучшему для Руси варианту – когда вся Лифляндия, включая права на Ригу, отходила к Москве да заметно отодвигалась к северо-западу граница в карельских землицах. Шведы, однако, были не робкого десятка и интересы своей державы также соблюсти желали. А поскольку решить дела с молодецкого наскока Алмаза Ивановича не удалось, потянулись выгодные для шведов поэтапные переговоры по каждому участку границы. Взаимные упреки в нежелании заключения мира чередовались с попытками устрашить друг друга союзом с Речью Посполитой и угрозами продолжения боевых действий. К середине дня шведский голова посольства и Иванов, приняв во внимание довлеющие над обоими приказы в скорейшем достижении согласия, сошлись в том, что мир все же следует заключить к вящему интересу обеих держав, а посему они не будут иметь отдыха и сна, покуда не будет учинен договор. К исходу вторых суток, проведенных в палатах Антониева монастыря, отстоявшего к северу от города, «вечный мир» был подписан обеими сторонами. Каждый из соперников считал себя получившим более того, что было реально достижимо, потому они разошлись полюбовно и воздав друг другу должные почести.
   Согласно положениям «вечного мира», граница между Русским царством и Шведским королевством «отныне и навеки» в карельской и ижорской землях проходила согласно статьям Тявзинского мирного договора, так и не подписанного в свое время русской стороной. К Руси отходили: Ивангород, Ям, Копорье, невские крепости Орешек и Ниеншанц. Но были и отличия от былого договора – Корела и северный берег Ладоги были уступлены Ивановым в ходе переговоров по размежеванию южных границ со Швецией. В Эстляндии и Лифляндии разграничение прошло по реке Нарова, Чудскому озеру и реке Эмбах, включая в русские пределы город Дерпт, уже переименованный в Юрьев. Последней уступкой шведов стал лифляндский Феллин, ставший самым западным трофеем Руси. Далее граница шла южнее к Тарвасту, а оттуда к Адселю. Мариенбург являл собой южную черту продвижения русских. Остальные города и области, захваченные царскими воеводами, должны быть оставлены русскими полками в течение года. Были и экономические положения договора – торговля русских купцов дозволялась только из шведских портов – Выборга и Ревеля. Использовать полученное побережье Балтики для торговых целей Руси не позволялось.
   Ангарский вопрос на переговорах не обсуждался вовсе, и каждая из сторон имела на то свои причины – московиты, что естественно, не желали признавать их ровней, годящейся даже для упоминания в договоре. А шведы же попросту не имели о них ни малейшего представления.
   Никита Самойлович Вельский, в результате Новгородского мира лишившийся перновского воеводства, был отозван в Феллин.

Скандинавский полуостров, провинция Бохуслен. Местность близ Гетеборга. Март 7153 (1645)

   Шторм, разметавший корабли в тот проклятый день, Новиков запомнил навсегда. Плавание на деревянных лоханях этого века, тяжелых и неповоротливых, было сущим испытанием нервной системы. А с какой любовью и добрым словом Василий вспоминал теперь свой БДК! Здесь же даже среднее волнение на море казалось уроженцу Североморска опасным для жизни. То счастливое утро, когда он проснулся после страшной ночи при абсолютно спокойном море, которое, будто извиняясь перед людьми, послало еще и попутный ветерок, было вскоре омрачено пропажей остальных кораблей каравана. Ни одного из них на горизонте не наблюдалось. Капитан корабля Ханс Йенсен сообщил ангарскому офицеру, что ничего страшного не произошло, просто «Хуртиг» отнесло на запад и теперь им предстоит добавить к путешествию еще пару дней. Однако вскоре выяснилось, что в корпусе корабля появились течи. В ходе аврала тогда вроде бы удалось их заделать, но через некоторое время течи возобновились, чем весьма озадачили капитана Йенсена.
   Скалистые берега юго-запада Скандинавии показались на второй день пути. Датчанин направил корабль к берегам, намереваясь посадить его на мель, если не удастся причалить.
   – До Христианзунда дойдем, с помощью Господа, а там на ремонт и встанем, – пробормотал боцман Бьерн, осеняя себя крестом.
   Никто из ангарцев конечно же его не понял. К счастью для Новикова, его ребята не унывали – отряд состоял большей частью из молодых русичей, которые вполне сносно переносили тяготы морского похода. Нескольким марийцам и тунгусам было гораздо сложнее, но и они держались молодцом. Из первоангарцев, кроме Василия, было еще четыре человека, в том числе начальник медицинской службы батальона пятидесятидвухлетний Владимир Екишев, врач из Мурманска.
   К вечеру прилично набравший забортной воды «Хуртиг» все же был посажен на песчаную отмель. И уже через некоторое время появились баркасы и лодки местных рыбаков. Первыми на берег переправились ангарцы. Престарелый полковник Миккельсен, начальник небольшого гарнизона Христианзунда, взглянув на бумаги своих гостей, немедленно обещал им помочь. И уже на следующее утро отряд Новикова погрузился на «Крутобокого Олафа» – корабль с грузом солонины, уходивший к Гетеборгу. Его капитан, толстяк, назвавшийся Олафом, часто и внимательно посматривал на ангарцев, будто хотел что-то спросить, но каждый раз сдерживал себя. Только на внутреннем рейде Гетеборга, когда корабль благодаря умелому лоцману проходил меж подводных и надводных камней, скальных нагромождений и небольших пустынных островков, поросших клочкообразной травой и мхом, он обратился-таки к старшему среди показавшимся ему знакомыми людей, которых вез.
   – Слушай, друг! Знавал ли ты так же одетых славных мужчин, что я вез до Ютландии несколько лет назад? Карпи... – поскреб лоб Олаф, вспоминая имя того человека.
   Однако Василий с сожалением развел руками, давая понять норвежцу, что совершенно не понимает его. Толстяк же для себя вопрос определенно решил и, хлопнув себя по лбу, с улыбкой указал на Новикова, а затем на его людей толстым, как сарделька, указательным пальцем с грязным ногтем и что-то проговорил, после чего взошел обратно на мостик, довольный собой.
   Корабль между тем все дальше входил в шхеры Гетеборга, убрав большую часть парусов. Острова становились все больше, на них появлялись деревья, а то и неказистые домики рыбаков. Частенько «Крутобокий Олаф» проплывал мимо лодок хозяев этих домишек, над которыми кружили вечно голодные чайки.
   Искусный лоцман таки привел судно в гавань, встав на якорь близ портовых причалов. Вскоре подвалили баркасы, и началась выгрузка ангарского отряда. Когда же стрелки оккупировали часть причала, а Сазонов уже хотел найти кого-либо, чтобы отдать бумаги, к ним приблизились несколько датчан. Все они и возглавлявший их офицер резко контрастировали с теми, кого Новиков видел в Христианзунде, – эти вояки явно побывали недавно в переделке. Помятая, вся в отметинах кираса офицера и рука на перевязи, в набухшей от крови повязке говорили об этом лучше всяких слов. Заросшее щетиной лицо казалось порядком изможденным, но его взгляд, холодный, пронизывающий насквозь, буравивший ангарцев из-под широкополой шляпы, утверждал его владельца решительным человеком.
   Разговор не складывался, покуда Василий не передал офицеру Регнеру Торбенсону документы. Датчанин попробовал было перейти на немецкий, но и этот язык не помог установлению контакта. Среди ангарцев знатоков немецкого не нашлось. Коротко кивнув, после того как бумаги были им прочитаны, Регнер махнул здоровой рукой в кожаной перчатке, схожей с милицейской крагой, указав гостям направление движения.
   – Стро-о-ойсь! – разнеслось над причалом – это лейтенанты мигом подали стрелкам команду.
   И хотя среди портового гомона она не особенно была слышна, Торбенсон тут же обернулся. Его лицо выказало интерес к тому, как ловко наемники похватали свои сумки и оружие, разобрали большие ящики с ручками и встали в походную колонну, ожидая приказа к маршу. Он одобрительно покачал головой. «Определенно, это хорошие наемники, а иначе зачем бы королю собственноручно писать о них», – подумал Торбенсон. Его солдаты, державшие в руках тяжелые шпаги, стали раздвигать толпу, таращившуюся на ангарцев и мешавшую свободному проходу. Вскоре колонна ушла прочь, и постепенно портовые звуки замолкали, уступая место городскому шуму. Навстречу отряду стали попадаться местные жители, практически не обращавшие на них никакого внимания, разве что иная молодуха кинет оценивающий взгляд или старик-швед недобро зыркнет из-под колючих бровей.
   В селении Регнер нашел для ангарцев несколько повозок с ездовыми, а сам и сопровождавшие его воины оседлали коней, оставленных в одном из дворов. Но прежде чем покинуть это место, медик Екишев жестами настоял на том, чтобы датчанин дал ему осмотреть руку. Неожиданно в первую очередь для себя Торбенсон согласился. Промыв раствором пенициллина уже начавшую гноиться и источать крайне неприятный запах рану, мурманчанин с некоторой осторожностью достал из сумки футляр. Шприц не испугал скандинава, который с уважением смотрел на действия медика, впрыскивающего пенициллин в края раны. После этого Владимир Михайлович наложил чистую повязку, с брезгливостью выбросив прежние грязные лоскуты. Поблагодарив лекаря наемников, Торбенсон приказал выезжать на дорогу, тянущуюся вдоль домов и переходящую в широкую просеку.
   Оставляя жилые постройки в стороне, колонна проследовала на север, огибая тянущуюся вдоль небольшой реки каменную гряду, поросшую лесом. Через пару часов отряд вышел на открытое место, и взору ангарцев открылась картина укреплений Гетеборга. Город был оккупирован, и, по всей видимости, произошло это совсем недавно. Проезжая мимо полей, окружавших невысокие холмы, на которых стояли крепость и два бастиона, ангарцы видели все те мерзости, что принесла в этот край война. Ни одного более-менее целого крестьянского дома в округе не наблюдалось, однако хмурые, одетые в рванье крестьяне уже копошились возле своих пострадавших жилищ. Буквально в нескольких десятках метров от них, в придорожной канаве, были навалены гниющие трупы, скалящиеся обезображенными лицами на проезжающих мимо людей. Уже и не разобраться было, кто там лежит – шведские ли воины, датские или крестьяне, погибшие ни за что. А валялись эти тела еще с осени, только недавно проявившись из-под снега. Да и на полях там и сям торчали бугорки – трупы погибших, а вот от мертвых лошадей зачастую оставались лишь костяки – мясо срезали подчистую. Воздух был наполнен тяжелым смрадом разлагающейся плоти, лишь в редкие минуты дуновения ветра со стороны моря становилось немного легче.
   Тем временем повозки приблизились к одному из бастионов настолько, что ангарцы могли рассмотреть его. Тут явно не обошлось без подрыва порохового заряда – часть стены укрепления просела и завалилась, виднелись закопченные от бушевавшего огня внутренности постройки.
   Регнер Торбенсон вел отряд наемников к Тролльхэттену, месту сбора одной из частей войска, что должно было поддержать выступление норвежской армии в Скараборг. Поначалу весьма недовольный приказом сопровождать их, сейчас он благодарил Бога за то, что он встретил этих людей. Ведь один из них спас не только его руку, но и жизнь. Регнер знал, что случилось бы с его раной дальше, и внутренне содрогался от одной этой мысли. Теперь же рука его не беспокоила, боль ушла, спал жар, а лекарь еще несколько раз звал его, чтобы вонзить близ края раны тончайшую иглу. К тому же он накладывал повязку искусней всех лекарей, что успел повидать рейтарский капитан. А встречал он их немало. Капитан чувствовал облегчение и надежду на скорое излечение. Ему теперь хотелось отплатить им той же монетой.
   «Надо бы подбодрить их, а то уж больно они унылые», – подумал Торбенсон.
   Он направил коня к повозке, где рядом с ящиками, с которыми наемники обращались очень бережно, сидел их начальник.
   – Насколько я понял, вы владеете московитским языком, – проговорил он, зная, что наемник не поймет ни слова. – Я приведу вас к серным мортирщикам.

Карелия, северный берег Ладоги, Сердоболь. Июнь 7153 (1645)

   Ангарцы рассаживались по длинным лавкам под навесами, ожидая своей порции каши с куриным мясом, кусок душистого ржаного хлеба и головку лука. Окрестные жители с удовольствием снабжали войско, к тому же за еду давали хорошую плату. Что было немаловажно для поселян, не раз ограбленных шаставшими по округе небольшими шведскими отрядами, состоявшими, правда, в основном из финнов. Сейчас же, едва «воевода Андрей Смирнов да Афанасий Ефремов с ратными людьми пришли в корельские земли, как они, кореляне, тех наших ратных людей встречали и крест нам да великому государю целовали», – писал сам воевода Ефремов в столицу.
   Сидевшие за столами стрелки, по пояс голые, улыбающиеся и весело переговаривающиеся друг с другом, немного смущали почти привыкших к ним стрельцов Ефремова, расположившихся рядом, на земле у котлов. Больше притерпевшиеся к такому способу приема пищи, они все же нет-нет да присаживались на свободные места за столами.
   – Но-но! Помолчите-ка, орлы! Дайте старику слово сказать! – хлопнул вдруг по краю стола полковник, сидевший во главе трапезничавших, одергивая галдящих стрелков.
   Бойцы приготовились услышать о скором сборе и марше к Москве, как откуда-то сбоку к Смирнову вынырнул служка воеводы Ефремова, что-то с жаром зашептавший ему на ухо. Добродушно ухмыляясь, Андрей Валентинович поднял ладони вверх, словно извиняясь за то, что покидает стол, и проследовал за служкой. Вслед за ним направились двое офицеров.
   Как оказалось, только что в Сердоболь прискакал гонец из Орешка, привезший указание из Москвы об оставлении корельских землиц, а также града Корелы и Сердобольского уезда среди прочих. Это было сильным ударом для ангарца. Первое время полковник Смирнов, как мог, гасил бурлящие внутри него эмоции. Но, несмотря на все старания, клокочущие в нем чувства несправедливости и унижения вырывались наружу. Выговориться у него не получалось, потому что связать даже пару слов Андрей Валентинович не мог – мешали ругательства, кои гремели на весь дом, как только он открывал рот. В итоге, махнув рукой, ангарец выскочил на двор и кликнул немедля собирать сержантов и офицеров своего батальона «Карелия».
   Как же это, взять и отдать обратно, за здорово живешь северную Ладогу после того, как тут не осталось ни одного шведа, а народ местный ликует до сих пор?! Лютеранских священников карелы первыми погнали отсюда, добавляя для скорости хороших тумаков. И что, теперь им снова ожидать рыбоглазых святош в гости под защитой шведских мушкетов и пик? Да не бывать этому! Что они там, в Москве, ополоумели? Шведа давить надо, до конца давить! Гнать его дальше – к Выборгу, к Нейшлоту! Сбить с врага спесь – только тогда он будет на переговорах податливым и согласным на многое. А теперь датчане снова останутся одни лицом к лицу с врагом, ведь на поляков ни малейшей надежды нет. Теперь нам за Курляндию и Эзель переживать надо будет.
   Продолжая таким образом накручивать себя, полковник вышел на двор, где, наскоро посовещавшись с офицерами-первоангарцами, взобрался на стоявшую телегу и обратился к собравшимся воинам:
   – Мои боевые товарищи! Я имею в виду тех, кто учился и возмужал у нас, в Сибири! Вы должны понять меня! Все мы задачу свою выполнили: освободили от вражеской оккупации часть русской земли. Но сейчас половину этой земли, на которой живут русские и православные люди, временщики в Кремле отдали шведу обратно, желая поскорее завершить справедливую войну, которую начал покойный государь Михаил Федорович...
   – Ишь как заговорил, – склонился к уху друга один из бывших морпехов, стоявших неподалеку в прибывающей толпе ладожан. – Государь...
   – Сдается мне, полковник оставит-таки нас тут еще на год, это самое меньшее, – скрипнул зубами второй.
   – Что вы думаете по этому поводу? – продолжал Смирнов, обращаясь к молодым ангарцам, стараясь также, чтобы и местный люд его услышал. – Нужен ли столь худой мир? Нужно ли снова ждать тут, на карельской земле, шведского хозяина?
   Молодежь одобрительно зашумела, поддерживая своего начальника. Из толпы послышались гневные и язвительные выкрики, адресованные московским боярам. Находившиеся на дворе вперемежку ангарцы, стрельцы, мужики-обозники и местные крестьяне полностью поддержали порыв Андрея Валентиновича. А тот, чувствуя полную поддержку, указав на группу ладожан, воскликнул:
   – Коли Москва отказывается от вас, то я предлагаю вам самим решить свою судьбу! Желаете ли вы бороться с врагом, помогая нам, или будете бежать с родной земли?
   Ответом ему были возгласы крестьян, желавших с оружием в руках защищать родной край, а один пожилой ладожанин даже забрался на телегу и обратился к своим землякам:
   – Ежели помните, яко блаженной памяти владыко корельский Сильвестр завещал нам ворогов земли родной и веры православной побивати, так нонче же сызнова беда пришла! Только государевы стрельцы свея погнали прочь, как отдали нас! Еще раз отдали, как бывало! Тогда люд поднялся и сейгод подымется! Верно ли говорю я, корельцы?
   – Верно, Матвей! Не желаем лютеранских попов терпеть! Пошто они иконы наши топчут?! Детей крестить нельзя! – раздались возбужденные голоса.
   Однако не все из присутствовавших разделяли общее возмущение и желание продолжать борьбу с врагом. Стоя в тени огромной сосны, двое офицеров лет сорока с кислыми лицами обозревали шумящую толпу разношерстного народа и фигуры двоих выступавших, возвышающихся над ними.
   – А Ленин на броневик, помнится, вставал... – с усмешкой проговорил один.
   – Я надеюсь, Смирнов знает, что делает, – сказал второй. – Иначе такая каша заварится, что нам не расхлебать будет.
   Бывшие морпехи не горели желанием продолжать воевать в глухих лесах Карелии, желая поскорее вернуться на берега Ангары, ставшей им вторым домом, к которому они успели прикипеть. Там сейчас находились их домашние очаги, их семьи, их дети, наконец. Терять лишний год, а то и более им совершенно не хотелось. После черного дня окончательного закрытия аномалии, когда люди потеряли все то, что было им дорого, чувство привязанности к родным стало доминирующим. Вряд ли полковник этого не понимал.
   В отличие от морпехов молодежь Ангарии, напротив, была настроена на продолжение войны. Та видимая легкость, с которой они шли от одной победы к следующей, занимая крепости, городки и поселения карельского края, вскружила им голову, и теперь стрелкам хотелось большего – еще побед, новых взятых крепостей. Смирнов это видел и чувствовал опасность, исходившую от такого шапкозакидательства. Ведь, по сути, с организованной силой шведского войска ангарцы еще не встречались. Да, они сумели взять две достаточно сильные крепости с гарнизонами в несколько сотен человек каждая. Да, они прошли маршем по западному берегу Ладоги, взяли Корелу, Тиурулу, еще несколько поселений, выгнав оттуда с активной помощью местного православного люда немногочисленных шведов и финнов. Но разве это можно считать убедительной победой? Конечно же нет. Для оной нужно было нечто действительно громкое, чтобы оглушительно аукнулось в Стокгольме. И полковник уже знал, что это будет.
   – Пущай Якимку, пса, приведут! Живота лишить его, паскуду! – раздалось вдруг из толпы. – К лютеранству окаянному принуждал он люд православный!
   Якимкой крестьяне назвали Якима Терентьева – священника православной церкви в Терву, который требовал от своей паствы переходить в шведскую веру. На службе он использовал лютеранский катехизис, переведенный на карельский язык другим пленником – карелом Ефимом Семеновым, который служил фогтом северного Кексгольмского лена, то есть состоял на шведской службе. Однако с ним ангарцы разобрались быстро – Ефим пользовался в народе уважением и открыто враждовал с Терентьевым. Кстати, карельский катехизис, отпечатанный в Стокгольме, писан был на основе кириллицы, что вызвало у Смирнова, взявшего его в руки, неподдельный интерес. Прежде он читал, что оный труд составлен был на финском, но правда жизни оказалась иной. Семенов, или Симо Весимаа, как звучало его имя по-карельски, заслужил уважение ангарцев своей твердой позицией. Полковник, а с ним многие согласились, посчитал необходимым использовать Ефима на своей стороне. Был и третий пленник – захваченный в селении Тиурула русский боярин Родион Лукьянович Лобанов, перешедший на службу к шведам почти три десятка лет назад, помогая войскам Якоба Делагарди, в то время хозяйничавших на этой земле. За это он получил от короля Швеции Густава грамоту на владение окрестными землями, став на продолжительное время фогтом северного Кексгольмского лена, являясь, таким образом, предшественником Семенова. Сейчас Лобанов вместе с Терентьевым находился в Сердоболе, заключенный под стражу. Смирнов планировал отвезти их в Москву, чтобы изменники были подвергнуты суду. Теперь же, в связи с изменившимися обстоятельствами, полковник решил использовать и боярина в своих интересах.
   – Лобанова пусть после Терентьева приведут... – подозвал он своего зама, Евгения Лопахина. – Глянем, что народ скажет.
   Под улюлюканье толпы, сдерживаемой стрельцами и стрелками, пред народом был поставлен Яким Терентьев. Словно волчок, он вертелся вокруг себя, выпучив совиные глаза. Борода его была всколочена, а нижняя челюсть лязгала от страха быть растерзанным крестьянами, кои его люто ненавидели. По знаку Смирнова стрелецкий воевода Афанасий Ефремов, поспешая, зачитал Якиму список его прегрешений перед верой и народом, после чего вопросил толпу:
   – Как судить его будете, люд православный?
   – Смерть! Повесить собаку! – раздалось множество возгласов. – В мешок и к водянику! – Гул напиравшей толпы нарастал.
   Ефремов вопросительно взглянул на полковника – тот молча кивнул в ответ. И в тот же миг двое дюжих стрельцов, схватив хнычущего Якима под руки, потащили обмякшую и вяло подвывавшую жертву к перекинутой через крепкий сук удавке.
   И нескольких минут не прошло, как привели и бывшего фогта, лицо которого местами отливало синевой, а топорщившиеся некогда усы теперь бессильно повисли. Боярин, не медля ни мгновения, правильно оценив критичность ситуации в виде еще бившегося в агонии Терентьева, громогласно принялся отрекаться от шведов, прося у народа прощения, напоминая о своих заслугах в деле защиты церкви и паствы от лютеран. Пустив слезу, он даже укорял ладожан в излишней жесточи, чем умилил многих, и на этот раз расправы не произошло. Полковник облегченно вздохнул: дойди дело до линчевания, пришлось бы боярина защищать. Стоявший у телеги стрелецкий воевода также расслабился, переглянувшись с ангарским военачальником. Первое дело было сделано – полковником-ангарцем был вершен суд, серьезный зачин для дальнейшего развития задумки Андрея Валентиновича. Да и с людьми повезло, особенно с воеводой Афанасием.
   Ефремов, уже многое знавший об ангарцах из писем Вельского, поддержал Смирнова сразу же, как и все стрельцы. Лишь немногие из дьяков, находившихся при отряде стрельцов, были возмущены непослушанием онгарца, о чем они не молвили в тот момент открыто, справедливо опасаясь получить тумаков от взволнованных происходящим людей, но их возмущенные лица да недоуменные перегляды говорили о том прямо. Полковник, подозвав стрелецкого воеводу, приказал незамедлительно тех дьяков запереть до поры в сарае да охранять, чтоб не сбежали. Лишний шум за пределами карельских землиц сейчас был ни к чему.
   – Может, зарезать их чутка попозже? – осведомился насчет дальнейшей судьбы новгородских чинуш Афанасий, но получил на сей счет отрицательный ответ.
   – Лишняя кровь не нужна, – негромко проговорил полковник. – Сгодятся они нам на что-нибудь.
   Между тем крестьяне привели еще и священника местной церквушки, и тот принялся зычно славословить прежнего владыку Сильвестра и поносить лютеран, припоминая все обиды, нанесенные ими православной вере, и те гонения, что претерпели от ворога священнослужители. В итоге он довел толпу до экзальтации: казалось, дай им дубины, и все крестьяне кинутся искать шведов в густых лесах северного Приладожья. Андрей Валентинович понял, что следует срочно заканчивать определивший многое митинг, и дал знак своим стрелкам и стрельцам Ефремова потихоньку раздвигать шумевший народ в стороны, чтобы покинуть собрание, прихватив с собой уже пришедшего в себя Родиона Лобанова и нескольких наиболее рьяно выступавших ораторов.
   Теперь следовало провести собрание в более узком кругу первоангарцев с целью выработки дальнейшей стратегии и определить тактику ближайших действий. С тиурульским боярином, еще не совсем осознававшим, что происходит вокруг, Смирнов решил поговорить вечером, когда у него появится свободное время, а покуда Родиона снова заперли в темную, без единого окошка комнатенку. Лобанов не протестовал, смирившись со своим положением, и принялся ожидать обещанного разговора при свете огарка свечи, завалившись на застеленную тряпьем лавку. Крестьян же, похвалив за рвение и правильную позицию, отпустили по домам, снабдив первым заданием. За ближайшие пару седмиц им, с помощью Семенова и Лобанова, приказано было составить список окрестных поселений, указав численность проживающего там люда. Причем учесть надо было и самые мелкие, пусть и в пару дворов. Также требовалось выяснить число мужчин, способных без сильного ущерба хозяйствам встать под знамена ангарского отряда. Смирнов прикинул необходимое число рекрутов – три-четыре сотни. Такое количество можно было отлично вооружить и экипировать, используя захваченные у шведов трофеи. Основная часть этого имущества была оставлена в Кореле, вместе с некоторым количеством стрельцов и почти всем обозом. Таскать за собой толпу крестьян было глупо, а вот наученные стрельцами ополченцы сгодятся в обороне этой же самой Корелы, ежели придется им повторить свои недавние подвиги в деле сопротивления шведским оккупантам. Народ тут тертый, упрямый, любящий свой край, а потому надежный. Ангарцы вошли в эту среду непринужденно, показав свою силу и твердость духа. Поэтому корельцы да ладожане легко приняли новую власть, теперь же сибирякам оставалось не разочаровать этих людей. За неполные три десятка лет их предавали уже дважды, отдавая шведу, обрекая на противостояние с чуждой карельцам культурой. В прошлом ангарцев, которое они помнили, это дорого обошлось Руси, сильно оттесненной Швецией с бывших новгородских окраин.
   Наконец, по прошествии часа, все двадцать морпехов собрались в горнице одного из лучших домов в Сердоболе, где ранее жил местный пастор, бежавший прочь со всех ног, едва первые стрельцы показались на окраинах селения. Когда полковник Смирнов, оставив сына за дверью и пригнувшись, чтобы не задеть головой низкую притолоку, вошел в помещение, на него сразу уставились два десятка пар глаз. Кто смотрел с напряжением, кто с ожиданием, кто явно выражал одобрение, а некоторые и покачивали головой, показывая свое неприятие идее пойти наперекор обстоятельствам. Андрей Валентинович молча прошел во главу стола и устало опустился на лавку.
   – Ну, говорите, ребята! – Оперевшись локтями о шершавую поверхность стола, полковник сцепил пальцы рук и прижался к ним подбородком. – Все как есть говорите... – Он внимательно осматривал лица своих парней из-под нахмуренных густых бровей.
   Здоровые, еще недавно уверенные в себе мужики в пропахших порохом форменных кафтанах переглянулись, решая, кому начать трудный разговор со Смирновым. Повисла неловкая пауза, во время которой было слышно сопение и покашливание бывших морпехов.
   – Ну, раз так, то пока вы думаете, скажу я. – Полковник раскрыл свой портфель, положив на стол папку с бумагами. – Итак, для сопровождения до Ангарии наших пленных, числом четыреста двадцать шесть человек, мне необходимо отрядить пять человек. Для контроля над стрельцами, ну и общим поглядом. Необходимо довезти пленников до Енисейска, не допуская над ними насилия, грабежа и прочих неудовольствий. Желающие есть?
   Он внимательно осмотрел удивленные лица подчиненных. В глазах некоторых он прочитал облегчение и внутренне усмехнулся, ожидая реакции подчиненных.
   – Найдутся, товарищ полковник! – Лопахин, кивая, посматривал на товарищей.
   – Старший группы мне нужен сейчас! – твердо сказал Смирнов. – В Твери и Нижнем надо будет осуществлять прием групп переселенцев. Леонов!
   – Я, товарищ полковник! – тут же отозвался крепыш с поседевшими висками – тезка начальника.
   – Назначаю тебя старшим группы доставки! Возражения есть? – деловым тоном проговорил полковник.
   – Никак нет! – гаркнул Леонов.
   – Хорошо, группу наберешь сам, вечером ко мне со списком и блокнотом.
   – Есть!
   – Далее... – Смирнов зашуршал бумагами, ища нужный лист. – По нашим стажерам. До сего момента мне были поданы двадцать отчетов с положительными характеристиками, с тех пор мнения о ребятах остались прежними?
   – Так точно, без изменений! – таков был общий ответ офицеров о выпускниках Удинской школы, направленных в батальон «Карелия» для прохождения практики в боевых условиях.
   У каждого выпускника, получившего от Саляева представление не на сержантскую, а на офицерскую должность, был свой «дядька» – офицер-первоангарец, который доводил своего заместителя до утверждения в офицерах либо оставлял сержантом набираться опыта дальше.
   – Отлично, значит, я утверждаю в лейтенантах всех! – Полковник сделал соответствующие записи и отложил карандаш. – Теперь вернемся на грешную землю и обсудим наши перспективы в Карелии.
   Для начала Андрей Валентинович шокировал многих известием о том, что он остается здесь навсегда. Желание это продуманное и согласованное с Соколовым, Радеком и прочими власть вершащими на ангарских берегах. Второй после Эзеля анклав Ангарии, а точнее, Руси Сибирской создавался на окраинах царства Русского с вполне определенной целью. А именно – сделать сибирскую державу доступной для возможных союзников из всех слоев русского общества. И если Эзель был нужен как морская и торговая, а также перевалочная база из Европы, то Карелия представлялась военно-политическим образованием, создаваемым на будущее.
   – База силовой поддержки наших интересов на Руси, – пояснил Смирнов. – Так сказать, наш филиал на окраине Русского государства. Москва сама значительным образом облегчила мою задачу, отказавшись от карельского края. Вскоре здесь будет объявлено Корельское воеводство.
   – А если Москва решит прибрать эти земли себе? – проговорил кто-то из морпехов.
   – Мы отрежем Сибирь по Енисею! – не задумываясь, ответил полковник.
   Морпехи были изумлены безмерно. Кто-то задумался, обхватив голову руками, кто-то встал из-за стола и стал прохаживаться вдоль лавки. Лопахин, уже знавший все заранее, с интересом посматривал за реакцией друзей.
   – Почему мы узнали об этом только сейчас, Андрей Валентинович? – проговорил капитан Мартынюк. – Не доверяете?
   – После того, как Леонов составит список, я узнаю, кому доверять, – пояснил Смирнов. – Если кому-то в тягость влачить на себе груз ответственности за свое дело, то лучше пусть это делают другие, понявшие свою миссию люди.
   – Вы хотите слишком многое успеть, товарищ полковник! – воскликнул Мартынюк. – Это невозможно, неужели неправильным будет решение контролировать Сибирь и сотрудничать с Москвой? Зачем влезать в эти разборки? Я не понимаю!
   – Юра, нет ничего страшного в том, что ты не понял этого, – терпеливо проговорил Смирнов. – Ты больше нужен нам там, на Ангаре, на Амуре. Но есть задача иного уровня, совершенно иного. И ее будут делать другие люди, которые будут понимать значение этой задачи.
   – Какой задачи? – выдохнули все присутствующие члены пропавшей в веках экспедиции.
   – Мы создадим цепь радиофицированных факторий, мы обустроим путь из Сибири на Русь, мы вовлечем в нашу орбиту нужных людей, мы получим исключительные торговые концессии... Мы создадим базу для взятия власти на Руси. В этом и состоит наша миссия.

Глава 3

Сунгари при слиянии с Муданъ-Ула, передовой наблюдательный пост сунгарийского гарнизона. Июнь 7153 (1645)

   Гулкий стук топора прервал безмятежное утро на подернутых спешно исчезающей дымкой берегах широкой реки. Шумно хлопая крыльями, стайка птиц взмыла с насиженных веток и, заложив широкий вираж над сочно-зеленым лугом, устремилась к противоположному берегу Сунгари. Невысокий молодой парень в серого цвета кафтане, расстегнутом на груди и с закатанными рукавами, ловко разделал обезглавленного зайца. Кинув в котел с кипящей водой разрубленную на три неравные части тушку, он взялся за следующего.
   – Мелкие они какие-то, – цыкнув зубом, проговорил жилистый мужичок, который, сидя на корточках перед крупным валуном, нарезал на доске, положенной на камень, несколько головок лука. – У нас на Руси ушканы пожирнее.
   – Фрол, а мне батя об этом уже говорил, – фыркнув, усмехнулся парень, отчего его чуть раскосые глаза превратились в щелочки. – А по мне, мясо и есть мясо – все одно лучше, чем рыба.
   – Это да, – согласился мужик. – Михаела, ты на соль воду пробовал? На-ко ложку... – Вдруг Фрол на миг замер и тут же вскочил на ноги, схватив прислоненную к валуну винтовку. – Эй, Юнсок! Никак даурцы наши вертаются?
   – Да, старшина! – прокричал кореец из башенки, стоявшей на краю огороженного частоколом скального выступа, на котором расположилась передовая застава.
   Топот копыт приближался, уже было слышно, как позвякивала сбруя. Двое дауров позапрошлым утром ушли к крупному селению солонов, чей князец не так давно благосклонно отнесся к предложению людей Лавкая о разговоре. Дауры должны были подготовить почву для делегации вассального князя, а заодно проведать обстановку. И вот они уже возвращаются?
   Михаил поспешил отпереть ворота, после того как Фрол дал ему знак впустить всадников. В небольшом пространстве внутреннего дворика заставы тут же стало тесно. Начальник наблюдательного поста лейтенант Волков внимательно всматривался в усталые лица прибывших стрелков.
   – Иван, Агей, доклад! – обратился он к сползшим с коней даурам.
   – У покинутых солонских домов близ отрогов... – запнулся вдруг Агей.
   – ...Малого Хингана, – кивнув, напомнил Волков. – Кто?
   – Встречены маньчжурские речные корабли, малые, без пушек. Числом три, на каждом маньчжурских людей до трех десятков! – продолжил доклад даур.
   – Видели вас?
   – Так точно! На среднем корабле много маньчжуров, которые не похожи на воинов...
   – Посольство! Наконец-то! – Волков огляделся, ища своего радиста. – Юра! Докладывай в Сунгарийск о кораблях, пусть вышлют канонерку навстречу. Вот воевода доволен будет, он их второй год ждет!

Сунгарийск

   С орудийной площадки приземистой и будто вросшей в каменистую землю угловатой башни открывался, однако, вполне достаточный обзор на расстилавшийся перед внешними укреплениями Сунгарийска вплоть до дальнего редколесья обширный луг. По левую сторону от смотрящего тянулся пологий берег Сунгари с проплешинами желтого песка. По правую – стена укреплений уходила к сопке, за которой было солонское поселение Тамбори, а чуть далее стояли жилища эвенков из Хэми. Сейчас они оба входили, пусть и несколько отдаленными друг от друга районами, в большой Сунгарийск – охваченная укреплениями территория, руками пленников и местных жителей активно застраивающаяся жилыми домами и мастерскими. Собственно изначальная крепость Сунгарийска представляла собой меньшую часть городка, умещаясь на вдающемся в реку полуострове.
   Хеджон повернулся и поднял голову, прикрываясь ладонью от солнечного света, бьющего в глаза, – совсем недавно он был на вершине голубого цвета сопки, где осматривал радиорубку и наблюдательную башню. И то и другое произвело на него самое яркое, чудесное впечатление. Принц до сих пор пребывал в непонятном состоянии некоего душевного подъема, уверенности в верном шаге, но в то же время боялся сделать ошибку, роковую для него и его народа. Эту мысль Хеджон старался загнать подальше, в самую потаенную часть сознания, ведь тогда все, что его вдохновило, пойдет прахом. Сложно поверить в бескорыстное товарищество, основанное на взаимном доверии, на ином, нежели личностные отношения, уровне. Между государствами не бывает дружбы, которая бытует среди людей, – так говорил его отец. Сосед всегда готов сожрать соседа, облекая это в шелковые одежды лжи и лицемерия. Хеджон безмерно уважал отца и считал его слова бесконечно правильными. И вот сейчас он пытался проверить людей народа ороса.
   Первые выводы принц сделал для себя сразу – его не пытались увлечь бесцельными речами или обещаниями, ему не льстили. Оросы не притворялись лучше, чем они есть. Поначалу ему казалось это наигранным. Но и дальше эти северяне продолжали считать его равным, не пытаясь возвышать и его положение. Хеджон не хотел, чтобы его знали как принца, и это условие неукоснительно соблюдалось. Зато что бы он ни пожелал узнать, ему пытались объяснить. Его друг Сергей всюду сопровождал его, он переводил и спрашивал за него всякого, кого Хеджон желал услышать. Как выяснилось, местные варвары – солоны и прочие – были довольны тем, что на берега реки пришел народ ороса. Эти люди принесли с собой не только полное замирение племен, но и много полезных вещей, необходимых для жизни. Они не ставили себя выше других и не позволяли себе того, чем не гнушались маньчжуры. Хотя некоторые были недовольны тем, что оросы брали себе их женщин, а также распахивали много земли, которая пригодилась бы и солонам. Но все же и они понимали, что женщины рожали сильных детей, а земли было вдосталь.
   Радио поразило его, он едва не поверил в духов воздуха, передающих слова людей. Так он подумал еще тогда, когда первый раз услыхал речь ороса, шедшую из металлических раструбов, висевших на шесте. От этой ошибки его избавил друг Сергей, рассказавший, что не стоит верить в чудеса, когда есть науки и руки людей, что делают возможным прежде неслыханное. Оросы оказались весьма образованными людьми, все прежние пересуды о варварах казались Хеджону смешными и не стоящими ничего, кроме презрения. Он разговаривал с Генхо, своим давним другом, используя прибор, называемый радио. Причем сам Хеджон находился на вершине сопки, а Генхо – далеко внизу, у самой реки. И он слышал голос друга, будто тот стоял рядом и говорил с ним, не повышая голоса, и Генхо слышал его. Это ли не упрек всем тем, кто презрительно оттопыривал нижнюю губу в разговоре о северных варварах. А что стоят их увеличительные приборы для зрительного обзора! Он смотрел в один такой и видел то, чего никогда не смог бы увидеть, не будь у него в руках этого чуда. А корабли, а пушки, а аркебузы! Причем аркебузы эти были гораздо легче корейских, а об их удобстве для стрелка и говорить не приходилось! Ибо Хеджон видел, как с оным оружием ходят не только взрослые мужчины, но и молодые девушки и даже совсем еще юные мальчишки стреляли из аркебуз по мишеням, что для них ставил учитель стрельбы на специальном поле, упиравшемся в склон холма. Такое упорство молодых оросов в постижении военной науки заслуживало похвалы!
   Многое еще предстояло изучить Хеджону. А сейчас он решил продолжить путь по укрепленной стене города. Хотя нет, стеной это назвать было нельзя – скорее это система укреплений, соединенная между собой переходами. От сопки до берега реки располагались невысокие, присыпанные землей с растущей на ней травой крепостицы в виде холмов, с укрытыми в них мощными пушками. Соединенные куртинами с частыми бойницами для аркебузиров, которые были прикрыты деревянными балками с наложенной на них черепицей для защиты от стрел, они образовывали внешний пояс вокруг поселения. Сотни две пленников, а также сами оросы и местные варвары трудились над этими сооружениями, еще не законченными в самом центре.
   Хеджон решил заговорить с сопровождавшим его помощником военного правителя этой отдаленной провинции державы оросов.
   – Тут были биты маньчжуры? – показал он на луг, где сейчас бродило лишь несколько коров.
   – Именно тут. Все было усеяно мертвыми телами! – махнул в сторону выкоса Лазарь Паскевич. – Но этих укреплений еще не было. Только земляные навалы.
   Кореец многозначительно помолчал, осматриваясь. После чего Хеджон спросил Паскевича, примет ли его сейчас управляющий провинцией. Удовлетворенный утвердительным ответом, он поспешил спуститься с куртины.
   Он направился к воеводскому дому, намереваясь с помощью Лазаря попасть за ворота внутренней крепости. Однако Паскевича на полпути окликнул молодой даур из роты внутренней стражи и сообщил офицеру о том, что Матусевич сейчас находится в техническом училище, уже втором по счету в Сунгарийске.
   – Пойдемте. – Лазарь позвал корейцев за собой. – Сергей, а твой друг заодно посмотрит училище. Игорь Олегович с женою там.
   Хеджон в очередной раз поразился отсутствию чинопочитания у ороса. Какой-то варвар и не думает кланяться помощнику начальника провинции да дерзко смотрит ему в глаза! Это уже слишком! Принцу пришлось сказать об этом Сергею. Однако друг лишь посмеялся:
   – Даур говорил с Лазарем почтительно – он назвал его товарищем, упомянул его военное звание и испросил разрешения обратиться к нему.
   – Неужели этого достаточно? И отчего помощник начальника товарищ этому варвару? – все еще недоумевал принц, шагая вслед за Паскевичем.
   – Во-первых, даур состоит в нашем войске, как и я, как и сам помощник воеводы. Во-вторых, он говорит на нашем языке и исповедует нашу религию – ты же видел храм с небольшой колокольней? Все это делает его нашим товарищем. Его потомки сами будут оросы.
   – Ясно, – коротко бросил Хеджон, осмысливая сказанное.
   В училище они не попали, Игорь Олегович с семьей уже вышел из него и встретил Хеджона у крыльца, за ним, потупив взор, стояла симпатичная азиатка – наложница воеводы Эрдени, жена убитого по приказу Матусевича маньчжурского военачальника. После двух лет затворничества она все же сдалась настойчивым желаниям воеводы, а сейчас под сердцем носила его ребенка. Кстати, Эрдени оказалась не маньчжуркой, а монголкой – одной из дочерей хошеутского тайши Галдама из восточной Халхи, отданной знатному маньчжуру. Естественно, о судьбе своего несчастного мужа она не знала.
   – Хеджон, – обратился к принцу воевода, крепко пожав его руку, – ты обдумал мое предложение? Что скажешь?
   – Обдумал, я согласен! – тут же ответил кореец.
   – Хорошо, – удовлетворенно кивнул Матусевич. – Я не сомневался в твоем решении. Ведь это нужно не столько тебе, сколько твоему народу.
   К настоящему времени у Матусевича в Сунгарийске, Науне и прочих городках и селениях было распределено по гарнизонам около шести сотен корейцев – бывших пленников, а также пришедших из Нингуты самостоятельно. Среди них были офицеры и солдаты, мелкие чиновники, слуги и крестьяне. Все они сейчас были вовлечены в жизнь этой провинции Ангарска. И не только в военной сфере, но и в строительстве укреплений, и, что естественно, работали на полях. А с появлением в пределах Сибирской Руси представителя правящей династии Кореи – любимого сына вана Ли Инджо принца Хеджона – Матусевич немедленно принялся за воплощение своей задумки: получив согласие принца возглавить отдельный корейский полк, под общим командованием воеводы Сунгарийска, свезти всех корейцев к столице провинции для подготовки к запланированной на сентябрь атаке Гирина.
   – Но отец откажется от меня и никогда не признает меня сыном, если меня узнают! – сразу предупредил Хеджон. – У нас вряд ли будет пополнение.
   – Если ситуация изменится, он будет рад принять тебя с честью! – перевел слова Матусевича Ким. – А пополнение можно получать неофициально, а также вести агитацию среди населения северных провинций.
   Принц снова задумался на несколько минут, после чего согласился с воеводой. К тому же отец позволил принцу перейти Туманган, а значит, он ждет хорошего. Быть может, он надеется на своего сына?
   – Товарищ воевода! – Один из молодых радистов, подчиненный Стефана Кононова, отдав честь и вытянувшись, протянул Матусевичу сложенный лист.
   Игорь взял бумагу и, пробежав глазами строки послания, хищно улыбнулся и устремил взор в голубое, без единого облачка небо.
* * *
   Встречать маньчжуров Матусевич пожелал, что естественно, во всеоружии. И если «Солон» стоял у причала крепости, то канонерскую лодку «Даур» пришлось возвращать из рейса до Хабаровской протоки, которую вчерашние россияне знали как протоку Казакевичева. Именно ее северного берега так долго добивался Китай, в конце концов получивший от московских властей этот подарок вместе с иными островами на Амуре. Сейчас же Хабаровский острог, названный так по воле Соколова, находился на южном берегу протоки и контролировал устье Уссури. Гарнизон составлял полусотню солдат, частью из дауров и корейцев – именно за ними и отправлялась канонерка вместе с пополнением, провиантом и кое-каким инструментом. Вскоре оба корабля вышли навстречу маньчжурам.
   Речные корабли врага были замечены ночью вторых суток пути. Луч одного из прожекторов выхватил их, стоявших в тихой заводи, вызвав этим немалый переполох среди маньчжурских воинов. Их вопли и звон оружия еще долго оглашали темный берег реки, даже когда речники ангарцев убрали свет. Капитаны же кораблей, стремясь усилить эффект, принялись переговариваться между собой, используя громкоговорители. Усиленные раструбами голоса ангарцев разносились по-над рекой довольно далеко. Вдоволь покуражившись, команды канонерских лодок приготовились к ночной стоянке. Свет прожекторов продолжал освещать часть берега и участок реки, достаточный для обеспечения безопасности на случай возможных провокаций со стороны маньчжуров, к тому времени затихших.
   Ночь прошла спокойно, если не считать криков птиц, до смерти надоевших караулу. А наутро маньчжуры увидели пушки, направленные на их корабли с неприятельских судов. На корме обоих кораблей вяло развевались зелено-белые полотнища с голубым крестом, такие же стяги были и на берегу.
   – Эти пушки разрушали Нингуту, – шелестело среди маньчжурских солдат, уже успевших познакомиться с действием ангарских орудий. – Всякий раз, когда причал и склады восстанавливали, эти корабли приходили вновь!
   Чиновники же, присланные из Мукдена, морщились и вытягивали шеи, пытаясь рассмотреть корабли своего врага, про которые уже знали и в столице Цин.
   – Ишь, забегали, словно тараканы, – отнимая от глаз бинокль, проговорил Матусевич, находившийся на борту «Даура». – Выноси лавки, братцы!
   На берегу реки, под сенью нескольких высоких деревьев, ангарцы поставили заготовленные для переговоров две длинные лавки, стол, застеленный тканью, и навес. В центре стола сидел Игорь Матусевич, воевода сунгарийский, по левую его руку – даурский князь Лавкай, по правую – эвенкийский князек Нэми. Этим Игорь хотел показать маньчжурам вассальное положение оных народов по отношению к Руси Сибирской. Именно этот термин теперь должен быть в ходу у соседей.
   За спинами переговорщиков стояли два воина в блестящих шлемах с плюмажами и кирасах с гербом, державшие стяги. Чуть поодаль находились лучшие воины из рейтарского полка Лавкая и несколько бойцов отряда Матусевича. Со стороны реки ситуацию контролировал Мирослав Гусак, держа маньчжуров на прицеле СВД. Кстати, все четыре снайперские винтовки, ставшие в этом мире бесценным преимуществом, были разделены между лучшими стрелками, действующими в боевой обстановке. Одна была у Гусака на Сунгари, вторая у Новикова в Норвегии, третья у Сазонова на Селенге, а последняя служила в Карелии у Евгения Лопахина. Однако патронов к ним оставалось мало, поэтому каждый выстрел должен был быть только по делу.
   Маньчжурская сторона, несомненно, видела приготовленный для переговоров стол, но, явно или нет, тянула с отправкой своих людей. Среди них постоянно происходило какое-то движение, но к месту встречи никто подходить не спешил. И когда Матусевич, раздосадованный таким поворотом дела, уже хотел встать и отправиться к кораблю, Лавкай проговорил:
   – Обожди еще малость, воевода! Еще немного.
   И будто в подтверждение слов даура от толпы маньчжуров отделилась группа в два десятка человек и направилась к давно ожидавшим их сунгарийцам. Матусевич отметил некоторое напряжение, охватившее его. Разумеется, ранее, в своей прошлой жизни, он вел переговоры и с галицийскими террористами, и с турецкими шпионами, но те переговоры зачастую носили формальный характер. А переговорщики с той стороны остывали уже через некоторое время после обмена предложениями. Пленные майору Матусевичу нужны были крайне редко. Сейчас же переговоры, к которым он готовился не один год, должны были решить многое и на совершенно ином, гораздо более высоком уровне, нежели разговор с главарем пусть и крупной, но шайки бандитов.
   Игорь вглядывался в лица приближающихся маньчжуров – пренебрежительные взгляды чиновников, которым пришлось тащиться по мокрому прибрежному песку и высокой траве, вызвали в нем прилив негодования, которое копилось за то время, что пришлось провести в ожидании. Однако по мере приближения брезгливые взгляды маньчжуров немедленно перенеслись на лавку, им предложенную, вскоре сменившись на безразличные маски, глаза которых смотрели будто сквозь сунгарийцев. Один из них – старик со слезящимися глазками на болезненного цвета лице, натужно покряхтывая, сел напротив Матусевича. Его сальные волосы торчали тонкой косичкой из-под шапочки с медным шариком-навершием. Длинные рукава цветастого халата покрывали ладони почти полностью, показывая лишь длинные тонкие пальцы с грязными, отросшими сверх меры ногтями. Остальные маньчжуры были значительно моложе.
   Лавкай представил Матусевича, князя-эвенка и себя, после чего кратко пояснил маньчжурской стороне те вопросы, которые нужно обсудить. Маньчжур, слушая да-ура, кивал, сидя к нему чуть ли не вполоборота. Было совершенно неясно, понимает он князя или нет, ибо он так ни разу и не посмотрел на говорившего. После того как Лавкай замолчал, сунгарийцы уставились на старшего среди маньчжуров. Выдержав длинную, уже ставшую предсказуемой паузу, старик заговорил едва слышным, дребезжащим голосом. По мере того как он отвечал, Лавкай мрачнел, а Нэми непонимающе посматривал на своих товарищей. Матусевич, видя растерянность своих вассалов, сжал кулаки. Он уже понял, что случилось нечто неправильное.
   Дождавшись, когда старик умолк, Игорь обратился к дауру:
   – Лавкай, что происходит?
   – Этот чиновник не имеет полномочий на ведение переговоров, – заявил князь. – Его ранг слишком невелик для этого, воевода.
   – Так какого черта он тут делает? – вспылил Матусевич, отчего маньчжуры, стоявшие за спиной горе-переговорщика, немедленно зашушукались, а потом и заговорили в голос.
   Бойцы-сунгарийцы тут же подобрались, поглядывая на своих командиров. Гусак тем временем положил палец на спусковой крючок, держа под контролем вооруженных маньчжуров, стоявших чуть в стороне от стола.
   – Видимо, им мало Нингуты, – меланхолично пожал плечами Лавкай. – Вот они и прислали сяньшэня – чиновника низшего ранга.
   – В таком случае, – встал из-за стола Матусевич, – тут нам делать нечего! А им и подавно! – Игорь указал на опешившего старика-маньчжура и направился к канонерке. – Лавкай, скажи им, пусть проваливают и присылают кого-нибудь имеющего нужные полномочия! – вдруг остановился Игорь и добавил: – А мы пока наведаемся в Гирин.
   Однако маньчжуры и не думали покидать заводь. Их суда стояли весь день и на утро следующего дня остались там же. Рейтары, бряцая оружием и отсвечивая начищенными до блеска доспехами, патрулировали берег Сунгари, где расположились лагерем маньчжуры. С чувством собственного достоинства, преисполненные жадного блеска в глазах, они ревностно следили за своим врагом, желая при случае указать ему его место. Сведенные в полк всадники – солоны и дауры – в основном были сыновьями знати – князьков, старейшин и шаманов, немалый процент составляли и лучшие воины того или иного поселения или рода. Попасть в рейтары Лавкая значило очень многое для амурцев и сунгарийцев. Этим они существенно поднимали свой статус среди соплеменников. Граница для перемещений маньчжуров была установлена в виде понатыканных в землю кольев, с протянутой между ними бечевой. Пары конфликтов, когда амурские доспешники с яростью пресекли попытки маньчжуров просто подойти вплотную к кольям, хватило для вразумления гостей. Эти крайне наглые действия амурских варваров, а также их доспехи и вооружение очень сильно впечатлили маньчжуров.
   – Посмотри, майор! – Гусак передал бинокль вышедшему на палубу Матусевичу. – Опять у них какая-то буча! Ссорятся, вона, чуть ли не до драки уже дело дошло.
   – Мирослав, сдается мне, Лавкай был прав, – процедил Игорь.
   – Вчера-то? – переспросил капитан. – Думаешь, они еще переговорщиков пришлют?
   – А то! – кивнул Матусевич, отдавая бинокль. – Маньчжуры – хитрый народ... и коварный. Верить им нельзя.
   – А зачем тогда переговоры? – удивился Гусак, но майор не ответил.
   Уже к обеду из стана врага выделилась и направилась в сторону места прошлых переговоров небольшая, с десяток, группа маньчжуров. Провожаемые частью рейтар, они медленно шли к лужайке, где ранее стоял навес, с ненавистью и отвращением поглядывая на дауров. Несколько стульчиков поставили перед некоторыми из этой группы переговорщиков, и маньчжуры принялись ждать северных варваров, как они называли сунгарийцев.
   На этот раз Матусевич не пожелал участвовать в разговоре с противником и послал на берег Лавкая и Нэми. Снова были поставлены лавки, стол и навес. Занял свое место и караул. Маньчжуры тут же заметили отсутствие сунгарийского дутуна, который отрядил свои полномочия помощнику – гуну[6] из народа дауров. Недолго посоветовавшись, они потребовали присутствия дутуна. Об этом незамедлительно доложили Матусевичу. Поколебавшись, он решил все же принять участие в этой попытке переговоров. Майору нужен был не только результат, но и сам его факт, от которого можно было бы отталкиваться в дальнейшем.
   Теперь перед ним сидел не давешний старик со слезящимися глазками, а довольно упитанный чиновник лет сорока. Игорь заметил, что навершием его шапочки был белый шарик. Этот маньчжур действительно был старше по чину, нежели предыдущий. Он стал говорить первым. Говорить резко, без всякого лицемерного заискивания, совсем не так, как старик. Лавкай переводил его слова Матусевичу.
   – Говорит, дескать, пришлые северяне не по праву укрепляются на реках и беспокоят окраинные владения империи Цин, – негромко, делая паузы, передавал даур смысл слов своему воеводе. – Тревожат маньчжурских вассалов, грабят их...
   – Это вас, что ли? – усмехнулся Матусевич. – Так вот вместе с Нэми и ответь, что вас не грабят и не тревожат.
   В ответ на это маньчжур насупился, оттопырив нижнюю губу. К его уху тотчас же прильнул один из советников, принявшись что-то нашептывать. Переговорщик, назвавшийся Хэчунем, важно кивал и вскоре проговорил:
   – Государство наше полно доброты. Вы, северные варвары, должны уйти за Амур и не увлекать за собою наших данников. Тогда мы сможем установить между нами хорошие отношения и даже торговать.
   – Нас это не устраивает! – отрезал Матусевич. – Мое государство предлагает установить границы и более не воевать с нами. Торговля может быть более полезна.
   – Если вы желаете мира – уходите за Амур, – упрямо повторял маньчжур. – Тогда будет и мир и торговля.
   – Это невозможно, – покачал головой Игорь. – Мы не можем опустить наш флаг там, где он был однажды поднят.
   – Тогда будет говорить оружие, – притворно печальным голосом заключил Хэчунь.
   – Оно уже говорило, – нарочито усталым голосом протянул Матусевич, показывая свою незаинтересованность в дальнейших переговорах. – В Нингуте разве этого не было заметно?
   Маньчжур скрипнул зубами, но собрался и снова заговорил:
   – Осенью мы пошлем небольшой отряд всадников, чтобы захватить и увести одного из варварских князей солонского племени. Он наш данник, – сказал будто бы через силу. – Мы заберем его и его людей, после чего сможем вести переговоры. Но вы должны уступить силе империи Цин. Вы должны уйти за Амур, такова воля Неба! – снова повторил он, на сей раз с холодной яростью. – У Цин много солдат, мы заставим вас уйти с земли наших данников. Вы не будете их более тревожить!
   – На этом следует закончить переговоры, если у вас нет более здравомыслящего чиновника, – предложил сунгарийский воевода. – Хэчунь, а как зовут этого князя солонов?
   – Зачем вам знать это? – нехотя, после долгой паузы ответил маньчжур. – Его недостойное имя звучит как Ботога.
   – Но этот князь подчинен мне! – возразил Игорь. – Я не отдам его вам!
   После этих слов варвара маньчжур молча встал и, пройдя мимо расступившихся соплеменников, направился к заводи. Остальные так же молча, лишь шелестя полами длинных одежд, проследовали за ним.
   – ...Если завтра они не предоставят следующего, более гибкого переговорщика, – говорил на спешно собранном совещании Матусевич, – то будем принуждать их уйти.
   – А если не захотят? – проговорил Лавкай. – Они упрямы. Они могут просто тянуть время.
   – Заставим! – уверенно произнес капитан «Солона». – У меня на палубе есть несколько убойных аргументов.
   – Лавкай, отправь к Ботоге сотню воинов, да с толковым офицером. Пусть отведут его и его семью в безопасное место.
   – Будет сделано! – склонил голову даур.
   Вдруг с палубы послышались тревожные крики матросов, а вскоре в дверь капитанской каюты застучали, и едва один из лейтенантов-артиллеристов открыл дверь, как в нее чуть ли не кубарем вкатился мальчишка-нанаец.
   Сирота, взятый в одном из селений и теперь служивший юнгой на канонерке, округлив глаза, выпалил:
   – На связь вышла передовая застава! Замечены следы конного отряда маньчжуров! Более тысячи всадников!
   – Что?! – в унисон воскликнули офицеры и, тут же разобрав оружие, повыскакивали наружу.
   – Вот, товарищ воевода! – Матрос, один из молодых переселенцев с Ангары, вручил Игорю бумагу, исписанную радистом.
   Впившись взглядом в убористый почерк, Матусевич напряженно читал сообщение с заставы.
   – Пушки к бою! – рявкнул он спустя несколько мгновений. – Лавкай! Людей в бронь, готовиться к сшибке!

Глава 4

Верхний Амур, Умлекан – Албазин. Июнь 7153 (1645)

   Первый более-менее крупный населенный пункт на Амуре – городок Умлекан – после мрачного Нерчинска показался Ярику довольно симпатичным. Слишком симпатичным, до скукоты. В похожем же, по словам отца, на трудовой лагерь Нерчинском поселении можно было поглазеть на грязных и усталых пленных маньчжур, на поверку оказавшихся китайцами, монголами и кем-то еще, когда те брели до своего барака в окружении молчаливых казаков и бурят на рудоплавильные печи, чей дым только добавлял мрачности этому месту, окруженному рекой и высокими сопками. В Умлекане все оказалось стандартным – как на самой Ангаре. То же картофельное поле, начинающееся близ самого поселка, окруженного где частоколом, а где глухими стенами домов. Въезжаешь в ворота, по разным сторонам которых стоит по небольшой наблюдательной башенке с переходом между ними, и попадаешь на прямую улицу, ведущую к центру, своего рода мини-кремлю. Там находилась резиденция даурского князя Ивана – номинального главы края, но без особенных полномочий. Главной его задачей было склонение колеблющихся амурских князьков к принятию подданства Сибирской Руси. Он полностью понимал роль, отведенную ему ангарскими пришельцами, и, похоже, смирился с нею. Благо работа его продвигалась весьма успешно.
   Отец успел немного рассказать Ярику об этом человеке, что стал первым из амурцев, принявших сторону Ангарска. Как бы то ни было, гостей он принял с видимой и откровенной радостью. Однако вновь рассматривать мастерские, где с десяток мастеров выделывают кожи или хлев, где отец похлопает очередную буренку по шее и покивает, улыбаясь местным крестьянам: молодцы, мол, а что у вас еще интересного?
   Ярик же места себе не находил, желая поскорее попасть в Албазин, где скоро должны были спустить на воду корпуса двух корветов. Ему хотелось увидеть «Забияку» и «Удальца» еще на стапелях. Мирослав Радек, лучший друг Ярика, маялся тем же ожиданием. Конечно, они уже видели спуск на воду пароходов, сборку на них машин и прочее, но тут был уже совсем иной масштаб. Это были не речные корабли, а морские – на них ангарцы смогут выйти из широких берегов рек, ставших теперь для них слишком тесными!
   Парни еле дождались утра следующего дня, когда пароход по завершении погрузки угля и дров и едва ли не протокольного прощания даура с великим князем Сибирской Руси отправился, наконец, в Албазин. После того как «Алмаз», небольшой пароход, на котором Соколов путешествовал по восточной части державы, покинул вотчину князя Ивана, по берегам реки потянулись сопки, иногда круто вздымающиеся кверху да осыпающиеся время от времени разнокалиберным каменьем. Выходы известковой породы сменялись гранитными уступами, на которых небольшие кривые деревца цеплялись за жизнь обнажившимися корнями. Редкие поселения встречались на равнинных участках берега, обозначенные для ходящих по Амуру судов простейшими маяками, сложенными из камней с поддерживаемым на верхней площадке огнем. А судовой ход был обозначен плавучими знаками – бакенами.
   Частенько «Алмаз» останавливался у поселков, и береговых, и островных. А на одном из островов на борт взяли священника и дьякона с их семьями – жены, детишки – и нескольких крепких монахов с винтовками и револьверами на поясе. Вскоре выяснилось, что оные «монахи» приставлены к священнослужителям албазинским воеводой Федором Сартиновым для их охраны.
   Благодаря миссионерской деятельности священнослужителей, присылаемых из Москвы, Новгорода и Пскова через тобольского митрополита Герасима еще по договору с покойным царем Михаилом, слово Христово уверенно утверждалось на Амуре. Дауры, жившие в верхнем течении реки, были крещены почти поголовно. А в каждом селении стояла небольшая, с избу размером, церквушка. Этим дауры вовлекались в культурное пространство укрепляющихся на великой реке пришельцев. Ведь они стали первым и пока единственным сибирским народом, который отвечал многим качествам, необходимым для ангарцев. Они были оседлыми земледельцами и скотоводами, крепки телом и обладали смекалкой, были честны и открыты. С явной легкостью принимая веру пришельцев, они надеялись с ее помощью получить и ту силу, которую они чувствовали в ангарцах. И они видели, что подданные князя Сокола стремятся увлечь в свою веру именно их, дауров. А к остальным амурцам оного рвения не применяют. И если гогулам, нанайцам и нивхам, остававшимся в язычестве, это неудобств не доставляло, то солоны, другое крупное сообщество племен и родов, жившее несколько южнее дауров, замечали некоторое превосходство дауров над ними. Матусевич, насколько мог, пытался нивелировать эти чувства, беря в дружины и отряды самообороны солонских воинов, возвышая солонских князьков. Но все же ставка Ангарска была сделана на дауров.
   Солоны, жившие южнее Сунгарийска, частенько бывали замечены в контактах с маньчжурами, и некоторые их племена время от времени уходили еще южнее, в коренную Маньчжурию. В крепости на Сунгари уже знали, что это маньчжуры старались поселить сунгарийских туземцев на своих землях. Северные же солоны постепенно отселялись по негласному приказу Матусевича ближе к Амуру, дабы избежать влияния маньчжурской пропаганды и на них. Ангарцами и маньчжурами, таким образом, начинала создаваться полоса отчуждения – свободная от поселений территория, не контролируемая никем из сторон.
   А к ангарцам приходили и северные туземцы. Священник, принятый на борт «Алмаза», поведал, что недавно окрестил несколько семей дючеров, кои пришли жить под властью князя Сокола, бежав с неспокойной Зеи, где пошаливали царские казачки. Собственно, отток дючеров с верховьев Зеи и Буреи начался не вчера, и виной тому стали грабежи и прочие злодеяния гулящих ватажек бородачей. Немало они попускали кровушки местным жителям, чем склоняли их к бегству на Амур, Хумару и Сунгари – подальше от казаков, ближе к князю Соколу, который обид не чинит, а подданных своих защищает. Поначалу казачки пробовали на своих дощаниках следовать за объясаченными прежде туземцами, как было с шамагирскими дючерами с Буреи. Однако уже в первый раз едва они оказались посередь Амура, как перед ними остановился корабль, пускающий черные клубы дыма, а молодой, скалящий зубы парень, приложив ко рту железный раструб, прокричал им, чтобы они немедля гребли прочь, подальше от владений великого князя Сибирской Руси. Вдругорядь ватажка немедля схватилась бы за сабли и мушкеты, но тогда, понимая свое незавидное положение, казаки отступили. А бывало, что некоторые немногочисленные отряды казаков, терпя разного рода лишения, как то: голод, холод, болезни, или имея раненых товарищей на руках, целиком переходили на службу к ангарцам, надеясь на лучшую долю. Для таких служба всегда находилась – что у Петренко на Ангаре, что у Матусевича на Сунгари. А Зейский казачий острожек, так и вовсе тихой сапой стал вотчиной стоявшего прямо напротив него, на другом берегу Зейского городка ангарцев. Острожный голова – присланный из Якутска сотник Мыльников – был на корню куплен еще Бекетовым и потому ни в чем соседям преград не чинил. Бекетов же, будучи албазинским воеводой, склонял сотника и вовсе переходить на службу к князю Соколу. Мыльников слушал, кивал, брал подарки да периодически отпрашивался подумать. Верно, тянул время, подлец, или цену набивал себе. Но как бы то ни было, на Зее властвовали ангарцы. Хотя угольный разрез, где трудились почти четыре сотни пленных китайцев, был на стороне, формально отданной под руку Москвы.
   В Албазин прибыли поздно вечером, когда «Алмаз», сбавив ход, шел вперед, освещая путь прожекторами. И пусть капитан отлично знал реку, ожидать все же можно было чего угодно. Поэтому и противоабордажные картечницы были наготове, и матросы смотрели в оба. Ярик внимательно вглядывался в приближающиеся огни причалов. Казавшиеся неуклюжими ангары, освещенные изнутри прожекторами, стояли около воды в доброй сотне метров от места швартовки парохода.
   – Пап, я на корветы посмотрю? С Мирчиком! – Ярик умоляюще глядел на отца, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.
   – Пойдете, сейчас Федор Андреевич вам провожатого выделит, – кивнул Вячеслав после того, как по-дружески крепко обнялся с Сартиновым. – Но только близко не подходите – люди работают!
   – Хорошо, пап! – Соколов-младший с сияющей улыбкой пихнул друга в бок и проследовал по идущей берегом и подсвеченной фонарями дорожке за высоким мужчиной с мичманскими погонами, который сухо велел следовать за ним.
   Приблизившись к кораблям, Ярик испытал легкое разочарование – ближе, как он хотел, его не пустили, остановив у низкой ограды. Рядом прохаживались дауры, вооруженные непривычным для коренного ангарца оружием – копьями и луками со стрелами. На площадках наблюдательных башенок, возвышавшихся недалеко от воды, а также у задней стены первого ангара, где стоял «Воевода», прохаживались уже русичи, с винтовками. По-видимому, из переселенцев.
   Отец не раз рассказывал Стасу о том, что со временем русских людей на берегах Амура станет еще больше, чтобы не повторить судьбу прошлых лет. И не только отступление казаков в семнадцатом веке, но и отступление со своих дальневосточных рубежей России на стыке двадцатого и двадцать первого веков. Тогда сдача происходила понемножку, символически – там островок амурский, там еще три. То китайцы протоку засыплют, чтобы остров к своему берегу присоединить, то просто и без затей самовольно островок займут. А уж с тем, чтобы для продажи жаждущим мифического оздоравливающего эффекта своим согражданам систематически истреблять разного зверя российского, практически истребив своего, они проблем никаких не имели. Разговоры об этом между членами Совета велись периодически, и каждый раз люди решали для себя какой-либо вопрос. Наконец, выработав предварительную стратегию становления и упрочнения положения сибирской державы на Амуре и более южных землях, покуда практически незаселенных, Соколов решил на месте лично поговорить с Игорем Матусевичем. Необходимо было обсудить с ним последний и важнейший вопрос стратегического плана, а именно – взаимоотношения с маньчжурами в свете их экспансии в Китае и последующего резкого усиления Цин.
   Станислав помнил о последней беседе с отцом на эту тему, которая состоялась после отбытия из Нерчинска. Тогда, увидев работников-китайцев, он разговорился с отцом, держа в уме слышанное им на советах.
   – Нужно, чтобы эти земли стали по-настоящему родными для русских, а для этого мы должны быть привязаны к этой земле, – объяснял тогда отец сыну. – Кровно! Могилами предков, теплом очагов...
   – Но ведь ты сам родился на Волыни, а это многие тысячи километров отсюда! – возразил тогда Ярик. – Я помню карту.
   – Сын, – негромко отозвался Вячеслав, – я верю в Провидение. Мы должны быть здесь, уходить нельзя. Помнишь, я говорил тебе фразу одного великого человека?
   – «Богатство России будет прирастать Сибирью!» – повторил ее Станислав, согласно кивнув.
   – Правильно, – улыбнулся Вячеслав. – Только нам нужно будет сделать так, чтобы Сибирь стала Россией, ее составной частью, а не просто источником богатства, которое можно в итоге и потерять, обращаясь с ней не умеючи.
   Вдруг Стас понял, что кто-то трясет его за плечо. Моргнув, он обернулся в задумчивости – на него удивленными глазами смотрел Мирослав.
   – Славка, ты чего задумался? Пошли! – Он кивнул на все того же мичмана. – Товарищ офицер разрешил осмотреть нам корвет поближе.
   – Классно! – воскликнул Соколов и направился вслед за другом к поблескивающему медью корпусу «Воеводы», который все больше увеличивался в горящих глазах мальчишки.

Сунгари при слиянии с Муданъ-Ула, передовой наблюдательный пост сунгарийского гарнизона.

   Ранним утром следующего дня на реке показались вражеские корабли, и на заставе тут же прогремел набат, поднимая с топчанов даже тех, кто недавно завалился спать после ночной смены в конном карауле. В скором времени все двенадцать человек маленького гарнизона, включая четверых дауров, собрались на стенах и в башенке стоявшего на высоком берегу излучины острожка. Хон Юнсок, один из добровольно перешедших на службу к ангарцам корейцев, попросил у Фрола бинокль и, продолжительное время понаблюдав за приближающимися судами, произнес, уверенно кивая:
   – Посольство... Много людей... Сотни две.
   Люди столпились на стене и внутри башенной площадки, чтобы посмотреть на приближающиеся корабли их главного врага в регионе. Обсуждение судов, видимых в бинокли, вскоре завершилось однозначным вердиктом.
   – Какие-то неуклюжие лохани, – проговорил Михаил, выразив этими словами общее мнение.
   – Ефрейтор Семин! – тут же подозвал его лейтенант. – Живо в радиорубку! Установить связь с Базой и доложить о появлении гостей!
   – Есть! – Стуча сапогами, Миша рванул вниз по лестнице.
   С Сунгарийском не удавалось связаться долгое время, сигнал прошел, лишь когда маньчжуры уже пристали к берегу, увидев реющий на ветру ангарский стяг. Начальник заставы лейтенант Иван Волков, сопровождаемый Юнсоком и Фролом, верхом отправился к берегу. Там Волков не позволил солдатам, сопровождавшим чиновников, высаживаться на берег. Маньчжуры были весьма недовольны этим, как они посчитали, негостеприимным шагом. Передавший слова командира Юнсок разрешил сойти с судов лишь троим, и только с тем, чтобы они подтвердили свои полномочия. Разговор был коротким – поначалу говорил только вышедший вперед все тот же старик со слезящимися глазами. По его словам, для переговоров с северными варварами прибыл Хэчунь – первый советник гиринского фудутуна. Показав пограничникам соответствующие грамоты и дав удостовериться в них, старый маньчжур сообщил, что посольство желает продолжить свой путь до городка северян.
   – Не думаю, что вам позволят войти в нашу крепость, – предупредил маньчжур Волков, заставляя коня развернуться. – Ваши корабли встретят на реке.
   – Мы можем отправляться? – елейным голосом, не глядя на сунгарийцев, произнес старик.
   – Да, конечно! – воскликнул Иван. – Я вас не задерживаю.
   – И все же мы желаем говорить с варварами в их городишке, – процедил молодой, плотного телосложения маньчжур в дорогих одеждах.
   – На то будет воля Неба! – поклонился ему старик.
   Спустя немногим более часа суда их продолжили свой путь вниз по реке. Дюжина пар глаз внимательно провожала их, проплывающих мимо высокого берега Сунгари, на котором стояла застава.
   – Не нравятся они мне, товарищ лейтенант, – покачал головой радист. – И корабли их не нравятся.
   – Миша, они не новые винтовки с оптикой, чтобы всем нам нравится, – похлопал его по плечу Волков.
   – Ниче, Михайла! – хмыкнул Фрол. – Мне, вона, ушканы местные тоже не по нраву, однако ж ем!
   Лейтенант тем временем качал головой, посматривая на выданные ему в Сунгарийске наручные часы. Шестеро караульщиков, высланных в конный дозор, уже порядком задерживались. Такое бывало частенько, однако Волков каждый раз был этим фактом недоволен. После того как маньчжуры скрылись с глаз, Иван поймал себя на мысли, что его что-то гнетет. От разговора со стариком в душе остался весьма неприятный осадок. То ли льстивые речи маньчжура пришлись не по вкусу, то ли больное лицо переговорщика. Как бы то ни было, чувство тревоги не уходило.
   – Семенов! Фрол!
   – Слушаю, товарищ лейтенант! – козырнул старшина, подскочив к Волкову.
   – Возьми Агея и его брата, – приказал Иван. – Осмотритесь с Лысухи.
   – Опасаетесь войска маньчуров ентих? – прищурил глаз бывший нижегородец.
   – Не знаю, Фрол, не знаю, – проговорил начальник заставы. – Все может быть.
   Старшина картинно вздохнул и направился к даурам, стоявшим еще на стене:
   – Эй, браты! Айда со мною!
   Лысухой пограничники называли высокую сопку, возвышавшуюся над округой. С ее каменистой верхушки открывался отличный вид на реку. Вскоре бывший нижегородец, приказав одному из дауров взять небольшой запас еды и воды, вышел из-за ворот и направился к лесу, ворча себе под нос. Прошагав добрые полтораста метров, троица скрылась в густом кустарнике, росшем на опушке.
   Из оставшихся на заставе девяти бойцов Волков отправил отдыхать пятерых, остальные заняли места на наблюдательных пунктах стен и башни. Иван, щурясь от яркого солнечного света, поднялся на стену, чтобы обойти ее по периметру. Ясный летний воздух звенел тишиной, и никакой посторонний звук не нарушал ее. Легкий ветерок мягко обдувал лицо Волкова, который, расстегнув ворот льняной рубашки, стоял на северной, обращенной к лесу стене. Благодаря этому ветру на заставе не было той надоедливой мошки, что донимала людей с середины июня.
   – Товарищ лейтенант, думаешь, они измыслили дурное? – проговорил Гаврила, один из молодых стрелков, из поморов. – Говорить же желают, нехристи! – Находясь рядом с офицером, он внимательно оглядывал лесную опушку, где недавно скрылись его товарищи.
   – Гаврила, береженого Бог бережет, – мягко сказал офицер. – Смотри за лесом.
   – А ежели кто по преслону шабарчить учнет? На конях выезжать али палить нараз? – не унимался молодец.
   – А если кто по опушке будет ходить, то подъедешь со мной на убойное расстояние полета стрелы, – терпеливо пояснил Иван. – Посмотрим, кто там, а действовать по обстановке будем.
   Поморец пусть и любил почесать языком, в деле же был весьма справен и ловок, а с винтовкой упражнялся получше многих. Когда же в Сунгарийск придут первые винтовки с оптикой ангарского производства, первый из пограничников, кто ее получит, будет именно Гаврила. Волков знал, что парень не подведет. Похлопав его по плечу, Иван прошел дальше. Осмотрев остальные посты наблюдения, начальник заставы задержался на башне, где находились двое – Юнсок и единственный из первоангарцев Владислав Геннадьевич Карев, мужик пятидесяти двух лет, который был артиллеристом заставы. На башенке стояло скорострельное сорокамиллиметровое гладкоствольное орудие.
   Этот передовой наблюдательный пост представлял собой не бог весть какое укрепление, являясь, однако, весьма крепким орешком для туземцев или небольшого отряда маньчжуров. На решение более серьезных задач, чем оповещение Сунгарийска об угрозе нападения с последующей ретирадой в случае явной угрозы захвата заставы, наблюдательный пост в устье Мудань-Ула не был рассчитан. Кстати, к августу из Албазина должен прийти паробот – небольшое суденышко, вооруженное двумя картечницами с возможностью весельного или машинного хода, способное принять на своем борту два десятка человек с грузом. Пока же под нависавшим над рекой скальным выступом, на котором стояла застава, на воде покачивались три большие лодки.
   До самого вечера шестеро пограничников, ушедших еще ранним утром в конный объезд, не давали о себе знать. Дело принимало скверный оборот. Начальник отряда в любом случае должен был оповестить заставу об изменении маршрута, прислав одного из бойцов или лояльного местного жителя с запиской. Этого не произошло, что говорило о серьезности происходящего. Миша, радист заставы, сумел, наконец, связаться с радистом канонерки «Солон», доложив ему о времени ухода кораблей маньчжуров и об общей ситуации на посту. Перед тем как окончательно стемнело, начальник заставы, оставив старшим Владислава, решил выйти в конный рейд по ближнему маршруту.
   Вечернее солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая тайгу в золотистый цвет. Было душно, спасительный ветерок куда-то пропал, и замолкли еще совсем недавно шумно цвиркающие в траве кузнечики. Внимательно поглядывая по сторонам, трое всадников неспешно двигались по направлению к сопкам, держась открытого пространства.
   – Дошшь будет! – авторитетно заявил Гаврила, держа руку на кобуре. – Вишь, все небо обложило, – указал он на быстро темнеющий небесный свод.
   – Логично, – согласился Иван. – Духота ведь, да и птицы...
   Он не успел договорить, когда знойную тишину внезапно разорвал шумный треск далекого выстрела, а за ним тут же последовал второй и третий. Мгновение – и, переглянувшись, трое сунгарийцев бросились на звук выстрела. Кони послушно наддавали ходу.
* * *
   Сунгарийский лес дышал жизнью – беззаботно пересвистывались птахи, где-то трещал невидимый глазу дятел, в густой траве кишела своя жизнь. Солнечный свет, проникая сквозь кроны деревьев, играл бликами в душном, словно густой кисель, воздухе. Вдруг раздался сухой щелчок ветки. Стройная косуля, не переставая жевать, испуганно подняла голову и осмотрелась, поводя ушами. Большие и выразительные глаза грациозного животного напряженно оглядывали кусты и деревья. Верно, где-то притаился хищник! Еще один щелчок заставил косулю немедленно покинуть залитую светом лужайку. Несколько больших прыжков – и она скрылась в ближних кустах. Ветки еще покачивались, когда на плотный травяной ковер поляны ступил мягкий сапог рыжей кожи. Оглядевшись, невысокий, коренастый мужчина с ухоженной бородой замер и стал слушать лес, цепко держа в жилистых руках винтовку. Спустя несколько мгновений он продолжил свой путь, за ним из-за деревьев вышли еще два человека. Похожие друг на друга как две капли воды, молодые амурцы, тихо переговариваясь на своем языке, следовали за Фролом.
   – А ну цыц! – зашипел вдруг на них старший. – Расщебетались, яко бабы в базарный день! Ишь!
   Братья разом замолкли, сконфузившись. Иван и Агей, дауры-погодки, уже второй год служили в сунгарийском войске. Они оба обучались в албазинской школе, а потом отправились в Сунгарийск, в полк охранения. После полугода караульной службы их приметили, за смекалку и усердие переведя в пограничники. Первые три месяца они прослужили в Наунском городке, а недавно их прислали на самый южный пост, что стоял на берегу Сунгари близ устья Мудань-Улы. За это время они успели креститься, приняв православную веру и получив новые имена. Они весьма гордились этим фактом, который заметно поднимал их авторитет в глазах воеводы. Так сыновья захолустного князца со среднего течения Буреи стали полноценными солдатами великого князя Сокола, получив свои первые капральские нарукавные нашивки.
   – От послал Ваня так послал! – пробурчал еле слышно Семенов, поглядывая по сторонам. – Нет бы Гаврила пошел али Михайла...
   Раздвинув упругие ветки густого кустарника, трое сунгарийцев вышли на опушку леса. Перед их глазами расстилалось холмистое пространство, кое-где покрытое островками редколесья. Высокая трава тянулась до самой Лысухи, куда и шли пограничники. Оставалось спуститься с возвышенности, на склоне которой кончился густой лес, резко перешедший в полустепь.
   – Эй, браты, не отставать! Глядеть в оба!
   Какое-то время спустя Семенов вдруг замер, превратившись в недвижную статую. Несколько мгновений он вглядывался в землю перед собой, потом напряженно и внимательно посмотрел по сторонам, будто ожидая скорого появления неприятеля, после чего решительным шагом двинулся вперед. Дауры все поняли, когда сами подошли поближе. Земля, что лежала ниже стоявших на возвышении сунгарийцев, была испещрена конскими копытами. Широкая, в три десятка метров, полоса вытоптанной травы уходила на северо-восток, по направлению к главной крепости ангарцев на этой земле – Сунгарийску. Пограничники принялись осматривать землю.
   – Маньчжуры еще вчера прошли, – проговорил Агей, кивнув на конские экскременты.
   – Старшина, а следов обоза нет! – воскликнул чуть позже Иван, обследуя местность.
   – Верно, капрал, – согласился Фрол. – Однако отряд крупный – тысячи полторы самое малое, а то и больше. Обоз нужон им.
   Теперь Семенову надо было отправить гонца на заставу, чтобы Мишаня сообщил сунгарийскому воеводе об обходном маневре врага.
   – Иван! – позвал одного из братьев старшина. – Дуй что есть сил на заставу, надо о сем весть лейтенанту передать. А мы с Агеем смотреть будем – обоз, верно, будет иттить. Тогда и Агейка до заставы побежит.
   – Есть, старшина! – Даур, сняв винтовку с плеча и взяв ее в руки, словно весло на берестянке, побежал обратным маршрутом.
   Стараясь не сбить дыхание, Иван бежал по мягкому, пружинящему мху, густой траве, каменистым россыпям, перепрыгивая через многочисленные ручьи. Мимо него проносились деревья, хватали за рукава ветви кустов, мошкара лезла в лицо. И эта духота была невыносима! Но Иван продолжал бежать, несмотря на то что едкий пот заливал глаза, грудь будто жгло железом, а в боку предательски кололо. Тем временем небо стремительно темнело и лес погружался в сумрак.
   Когда до заставы оставалось еще четверть пути, даур почувствовал, что ему все-таки нужен привал. Впереди уже показалась примеченная им ранее лужайка, на которой лежала поваленная сосна, покрытая зеленым покрывалом мха. Перед ней он и остановился. Согнувшись чуть ли не пополам, одной рукой он оперся о влажный мох, покрывавший упавшее дерево, рукавом же другой вытирал лоб. Внезапно краем глаза даур заметил неслышное движение среди темного ряда сосен, окаймлявших поляну. Один силуэт, второй, третий! Враги?! Так близко? Он понял, что, возможно, его преследуют уже давно, а сейчас самое время для того, чтобы взять его в полон. Не подавая вида, пограничник потянулся было к приставленной к сосне винтовке, но, на полпути изменив движение руки, он расстегнул кобуру и положил ладонь на рукоять револьвера.
   – Эй, ты! Даурская собака! – донеслось вдруг откуда-то сзади. – А ну, сдавайся!
   Как сразу понял Иван, это кричали солоны, не маньчжуры.
   – От собаки слышу! – прорычал даур и рывком вытащил оружие.
   Движением большого пальца Иван взвел курок и перекатом бросился в сторону, ожидая развязки.
   – Сдавайся, тебе говорят! – снова раздалось из-за черных столбов сосен. – Жив останешься!
   – Да зачем я вам нужен?! – Еще не отдышавшись толком и пытаясь сдержать спазмы, Иван пытался найти хотя бы одну цель, оглядываясь по сторонам. – Попробуйте меня убить, идите сюда!
   – Глупец, ты нужен живой! – прокричал все тот же голос. – Твои друзья не захотели даться живыми...
   Тут старший среди солонов совершил последнюю ошибку в своей жизни – он вышел из-за дерева, уже не опасаясь одинокого даура. Ведь его винтовка стояла прислоненной в стороне от него, а значит, опасаться было нечего. Ну не станет же противник бросаться на него с ножом, как его товарищи, застигнутые врасплох утром.
   – Что с ними? – закричал сунгариец. – Отвечай мне!
   Однако солон лишь ухмылялся в ответ, выйдя на край поляны. Оттуда даур уже мог видеть самодовольное лицо врага, державшего перед собой тяжелый короткий клинок.
   – Уже ничего, – осклабился тот. – Если не хочешь проследовать вслед за ними, вставай...
   Однако Иван не дал ему договорить, выстрелив из револьвера. Солон упал, подогнув ноги. Он шумно хрипел и судорожно цеплял пальцами траву. Но даур не смотрел на него, он быстро поднялся, вытянув перед собой руку. Из темноты леса раздались вопли испуганного человека, и Иван, не раздумывая, выстрелил наудачу. После чего, схватив винтовку, он бросился вперед, сбив с ног оказавшегося перед ним замешкавшегося врага. Тот повалился на землю, воя дурным голосом и прикрывая лицо рукавами длинного, на маньчжурский манер, кафтана.
   – Огненная рука! – подвывал тонким голосом находящийся в полной прострации враг.
   Пограничник, увидев силуэт еще одного солона, растерянно пятившегося в кустарник, выстрелил вновь. Взвыв, тот тяжко повалился назад, ломая ветки. Утробно рыча, Иван еще с минуту носился, словно демон, между деревьями. Но тщетно, ни одного солона уже не было рядом.
   Между тем начался дождь, внезапно наполнив лес шумом падающих капель. Молодой даур поднял лицо вверх, навстречу небесной влаге. Постояв так несколько мгновений, он потер лицо ладонью и, громко выругавшись, направился тяжелым шагом к издававшему истеричные звуки солону, все еще валявшемуся на мокрой земле.
   – Вставай, падаль! – Иван сильно ударил его в бок.
   – Нет! – закричал тот, прикрывая голову.
   – Вставай или умрешь! – повторил приказ сунгариец. – А-а! Да что с тобой говорить! – Иван схватил солона за ворот и попытался рывком поднять обмякшее тело врага от земли. Ворот тут же лопнул, и не пришедший еще в себя неприятель снова плюхнулся лицом в мокрую траву.
   – Я убью тебя, если ты не пойдешь со мной! – закричал ему на ухо даур. – Что с моими друзьями? Где они?
   – Убей меня! – ответил сквозь всхлипы враг. – Как убили твоих людей!
   – Всех?! – вскричал даур, выхватив из ножен штык-нож.
   – Всех! – заорал пленник, зажмурившись. – Четверо их было! В плен они не давались, бились до конца. Их зарезали в доме старейшины Цибы!
   – Как четверо? – опешил Иван. – Шестеро их было! И погоди, ты не солон! Ты маньчжур! А ну, отвечай! – Даур схватил его руками за шею и принялся бить его затылком о землю.
   Маньчжур молчал, а вскоре начал растягивать губы в улыбке, после чего и вовсе зашелся смехом. Хохоча, он попытался объясниться:
   – Двое дауров... с Цин... давно были заодно... и правда глупец! Хватит!
   Несмотря на шум дождя, даур внезапно услыхал характерный звук приближающихся всадников – еле слышимое позвякивание конской упряжи и ритмичный топот копыт. Конечно, это были маньчжуры. Иван знал, что должен был во что бы то ни стало доставить сообщение на заставу. Но сначала надо было расправиться с пленником, иначе тот выдаст сунгарийца. Едва Иван занес над безразличным ко всему врагом нож, как где-то совсем близко раздался характерный выстрел ангарской винтовки. Улыбнувшись и вытерев мокрое лицо рукавом, отчего оно стало еще и грязным, пограничник достал револьвер и выстрелил вверх, дабы привлечь внимание своих товарищей.
   Лишь только когда на краю поляны появился знакомый силуэт лейтенанта Ивана Волкова, а затем и Гаврилы, державшего винтовку на изготовку, Иван позволил себе устало завалиться на спину, подставив лицо падающим с неба каплям дождя.
   – Лейтенант, двое дауров из рода князца Ботога предали нас, – проговорил даур, прикрыв глаза. – Они ждали маньчжур и, улучив момент, привели нашего врага к дому старейшины Цибы, который завлек их к себе для важного разговора.
   – И что с ними случилось? – похолодел Волков. – Их пленили?!
   – Они не дались, – произнес Иван, и лейтенант понял все без лишних вопросов.
   Даур пояснил офицеру, кто именно валяется в мокрой грязи, после чего офицер отрядил Ивана и Гаврилу немедля скакать за Фролом и Агеем, которые остались наблюдать за тропой маньчжуров. А начальник заставы тем временем приступил с помощью другого даура, Семена, что прибыл вместе с ним, к допросу пленного. Тот не артачился и выкладывал интересующую сунгарийцев информацию без долгих раздумий, с опаской поглядывая на револьвер Волкова. С его слов, полуторатысячный конный отряд военачальника Мацана, в который входили монголы и несколько сотен маньчжуров, пришел на эти земли, чтобы увести в Маньчжурию род князя Ботога, который был данником Цин.
   – А ты откуда это знаешь? Да говоришь ли ты мне правду? – спросил маньчжура Волков.
   – Да, я говорю правду! – буквально выплюнул эти слова пленник, вытирая лицо полами кафтана.
   Далее он рассказал, что всадники должны заставить уйти в Маньчжурию тех туземцев, что живут на нижнем Шунгале, поблизости от варварской крепости.
   – Опять варварской? – переспросил Ивана Волков. – Почему вы считаете нас варварами?
   – Потому что вы – не они, – пояснил Семен. – Они горды, они чванливы. У них своя правда, и иначе как силой вы их не заставите считать вас ровней.
   – Ясно, – хмуро кивнул лейтенант. – Кто командует отрядом, откуда он? – снова перешел к вопросам офицер.
   – Имя военачальника Мацан, а откуда он прибыл – не знаю. Говорят, из земель восточной Халхи, – отвечал маньчжур.
   – Зачем? – нахмурился лейтенант.
   – Я же говорил! – нервно пояснил пленник. – Увести наших данников!
   Между тем дождь явственно утихал, и вскоре лишь крупные капли ссыпались с высоченных сосен, когда порыв ветра заставлял их кроны раскачиваться. Стало холодно, и Волков с нетерпением ожидал возвращения Фрола, чтобы поскорей вернуться на заставу. А пока допрос пленного продолжался. Выяснилось, что в Гирине есть пушки, подаренные еще Минам заморскими варварами, о которых пленник слыхал от других воинов. Сейчас несколько оных варваров находилось в войске гиринского футудуна Сабсу.
   – Заморские варвары? – удивился Волков. – Что за люди?
   – Не знаю, я их никогда не видел, – буркнул пленник.
   – Ясно, – кивнул офицер, задумавшись.
   Вскоре, что-то решив для себя, Иван спросил пленника о дальнейших намерениях Сабсу и его войска.
   – Он должен оборонять Гирин и заставлять уходить солонов и дючеров на юг.
   – А наша застава? Они знают про нее?
   – Знают! – часто закивал маньчжур.
   – Семен! – позвал даура офицер. – Иди встречай наших. Я сейчас буду.
   Даур, кивнув, забрал с полянки свои вещи и рюкзак Ивана и скрылся в кустарнике. Офицер же приблизился к замершему пленнику.
   Семен присел на пригорке близ звериной тропы и принялся осматриваться вокруг. Серое небо, затянутое черными тучами, все еще ронявшими на мокрую землю крупные горошины уходящего на запад дождя, стремительно темнело.
   – Скоро совсем стемнеет, – заметил появившийся на опушке Волков, вытиравший тускло блеснувший штык-нож о кусок тряпицы.
   – Да, – согласился Семен. – Поспешать к заставе надо, лейтенант, чую я, недобро дело.
* * *
   Путь до заставы занял гораздо больше времени, чем предполагал Волков. Лейтенант опасался за коней – несшие на себе по два человека каждый, они легко могли повредить себе ноги на скользкой жиже, к тому же на лесных тропах из-под земли частенько выступали мокрые корни деревьев. Кроме того, остывающий сейчас на злополучной полянке маньчжур говорил, что один из отрядов конников вполне мог атаковать небольшой острожек северян. Но даже этот факт мерк в сознании сунгарийского офицера на фоне предательства дауров. Об умолчании этого факта Иван Волков договорился со своим тезкой – туземцам не следовало знать об этом поступке их товарищей, бывших пограничников. Даур понимающе согласился и обещал молчать.
   Даурский народ, который, по замыслу Ангарска, должен будет стать главным союзником сибиряков, и так был окружен повышенным вниманием со стороны русских. Жизнь дауров, а особенно тех, кто жил в непосредственной близости от поселений ангарцев, постепенно и неуклонно менялась – в даурских городках и деревнях появлялись церквушки, а при них и школы. Строились бани – в устроенный быт амурцев настойчиво входила личная гигиена. Тут, конечно, многое зависело от князцов и вождей, и, надо сказать, подводили они не часто. Частыми гостями становились не только рекрутеры и врачи, но и бригады агрономов, которые выдавали пахарям – а именно так переводилось самоназвание дауров – пшеницу, картофель и другие культуры, а также активно внедряли новые для своих подопечных способы ведения хозяйства.
   И Бекетов, а теперь и Сартинов видели, что по сравнению с тунгусами, да и любыми другими туземцами, дауры с гораздо большей охотой перенимали все новое. Сазонов говорил то же самое и об айнах, но они покуда были слишком далеко от окультуриваемых сибиряками мест. Амурские пахари же к настоящему времени стояли на объективно высшей ступени развития среди всех сибирских народов, до сих пор виденных ангарцами. Из ангарских тунгусов и бурят, давно уже находящихся под управлением Ангарска, к сегодняшнему дню удалось создать лишь три общины, жившие полностью оседло, в избах и ведшие собственное хозяйство. Что, разумеется, не было выдающимся результатом. Здесь же, на Амуре, проблем с этим не было. И теперь выяснилось, что не всем даурам пришлись по нраву новые порядки, насаждаемые пришельцами. Это не было тайной, но таких людей прежде не было среди рекрутов, а тем более среди пограничников. Прежде недовольных туземцев, у которых отняли право иметь рабов и предаваться междоусобице – любимому развлечению духовно неокрепших народов, как-то удавалось отсекать от службы. В случаях активного неприятия новых порядков к смутьянам применялись разного рода репрессии – от переселения и запугивания до физического устранения того или иного князца или старейшины. После чего немедленно задабривались нужные людишки и проводились «выборы» нового, лояльного к сибирякам властителя. При этом желающие находились всегда.
   Так что измена стала достаточно неожиданной – складывалось впечатление маньчжурской интриги. Они могли склонить на свою сторону недовольных. Тем более тот маньчжур в солонской одежде – Матусевичу теперь было над чем поломать голову.
   – А дауров мы все равно, пусть за уши, пусть с писком и соплями, из феодализма вытащим и заставим жить по-нашему! – очень тихо проговорил Волков, покачиваясь на спине усталого коня.
   К заставе пограничники приближались с опаской – стало вполне возможно напороться в лесу на маньчжур, следящих за сунгарийской крепостицей. Однако повезло, и худшего варианта из возможного развития ситуации не произошло. Уже на подходе к воротам, метрах в ста от частокола, свет прожектора выцепил маленький отряд.
   – Летенат? – послышался узнаваемый, усиленный громкоговорителем, голос Юнсока, который с великим трудом выговаривал звание Волкова.
   – Открывай ворота, Юнсок! – прокричал, сложив ладони рупором, офицер.
   Лейтенант Волков, не попив с дороги чаю, предложенного Каревым, немедля собрал весь немногочисленный гарнизон заставы на площадке перед арсеналом, оставив на стене лишь корейца. Стоя на крыльце избы, начальник объяснял своим подчиненным общую ситуацию, связанную с очередным вторжением маньчжуров. Он рассказал о крупном конном отряде, не отягощенном обозом, который имеет задачу показать сунгарийским жителям, что воины Цин могут наказать их за верность северным чужакам. Кроме того, всадники будут угонять в Маньчжурию население окрестных поселков. Свет от фонаря освещал решительное лицо офицера, говорившего в полной тишине, соблюдаемой пограничниками.
   Иван пояснил, что маньчжуры будут действовать по известной методе – требовать от лояльных Сунгарийску вождей, князцов и старейшин верности империи Цин или уничтожать их без жалости. А к заставе по Сунгари идет пятитысячное войско из Гирина, причем на этот раз с артиллерией.
   – Иван! – вдруг раздался хриплый голос Владислава Геннадьевича. – Ты скажи, что с нашими парнями и почему они не с тобой?
   – Они погибли, – опустил глаза Волков.
   Таких одномоментных потерь ангарцы до сих пор еще не знали. Известие о гибели шести товарищей стало для маленького гарнизона сильнейшим потрясением. Лица людей разом посуровели, а кулаки сжались. Бойцы зримо подобрались.
   – Что делать будем, командир? – проговорил Гаврила.
   – Выполнять свои обязанности! – повысил голос офицер. – Следить за рекой!
   – А как же конный отряд маньчжуров? – осведомился Карев.
   – Это дело Лавкая и его рейтар! – отрезал Иван. – Мы должны сообщить о прорыве, а не гоняться за сотнями конных лучников! Ясно?
   После ужина Волков поднялся на башенку, а на ходу беседовавший с ним артиллерист Карев сменил на посту Юнсока, отправив того спать.
   – У Матусевича с разведданными не густо. Видишь, на этот раз без предательства даже не обошлось, – произнес задумчиво Волков. – Странно...
   – Ничего странного, маньчжурам проще запугать или прельстить местных. И конечно же им проще вести разведку. Расовый тип схож к тому же, – глядя на след прожектора, еле-еле освещавший кромку леса, сказал Владислав. – Надо бы через Лавкая или других лояльных князей создать сеть агентов в самой Маньчжурии. Ведь они переселяли туда туземцев?
   – Думаешь, наш майор этим не занимается? – усмехнулся Иван. – Занимается, причем уже не один год. Это не афишируется, Владислав Геннадьевич. Поэтому и для нас всех те двое предателей останутся павшими от рук маньчжуров героями. А с разведсетью дело на добрый десяток лет.
   После некоторой паузы Карев все же согласился с лейтенантом и, обернувшись, проговорил:
   – Тихо что-то, Иван. Думаешь, пройдут мимо? Не станут заставу нашу взять пытаться?
   – Не знаю, Влад, не знаю! – в сердцах проговорил Иван. – Увидим!
   Остаток ночи Волков провел в башенке, ведя неторопливый разговор с Каревым. Еще несколько пограничников находились на стенах, наблюдая за местностью. Благо четыре прожектора исправно освещали берег Сунгари, луг да кромку леса, стоявшего стеной в полутора сотнях метров от одного из них, находившегося в надвратном укреплении. Покуда враги замечены не были, но их присутствие незримо ощущалось. Помимо множества следов, оставленных ими на тропе, что вилась между сопок, как сообщил лейтенанту Фрол, ночью были слышны многоголосое конское ржание и вскрики людей. Тихой ночью, как известно, звуки над водой разносятся особенно хорошо.
   Волков надеялся, что переданное Мишей сообщение об отряде врага, просочившемся на земли солонов, формально принявших присягу князю Соколу, вызовет нужный ответ в виде лавкаевских рейтар. Примерно такой, который они показали при зачистке Науна.
   Ранним утром, когда было еще темно, а на берегах Сунгари клубился плотный туман, Гаврила сменил Юнсока на посту в башенке. Немного поговорив с корейцем, помор пожелал ему хорошенько выспаться, а сам поводил для приличия лучом света по лугу, зацепив опушку. Скоро уже нужно будет их гасить – стремительно светало. Солнечный диск через несколько минут уже поднимется над зеленым океаном леса, чтобы начать новый день. Гаврила вспомнил, насколько Солнце громадно по сравнению с совсем малюсенькой Землей – на классной доске все оно не поместилось, учитель нарисовал лишь его бок, вызвав вздох удивления у своих учеников.
   – Вот оно же как на свете быват... – пробормотал молодой пограничник и вздрогнул от неожиданности.
   Гавриле показалось, что он видел какое-то движение на опушке. Немного поводив широким лучом света, он попытался найти это место. Лишь приглядевшись, он вдруг заметил одинокого всадника. Казалось, он смотрел прямо помору в глаза, и сержант почувствовал, как похолодели его руки. Однако он быстро пришел в себя и, не сводя глаз с незнакомца, снял с плеча винтовку. Чужак же поднял к лицу руку, чтобы защититься от света, бьющего ему в глаза. Гаврила прицелился. Пограничник хотел попасть в одно из деревьев рядом с незваным гостем. В это время сержанта окликнул кто-то из товарищей, но он не отводил взгляда от странной фигуры. Грянул выстрел. Гаврила готов был поклясться, что попал в ближайшую к незнакомцу сосну, сорвав с нее порядочный кусок коры. Однако всадник даже не пошевелился, оставаясь в седле. Помор, удивившись такой выдержке, поцокал языком.
   – Гаврила! Что случилось? Почему стрелял?! – потряс его за плечо Владислав Карев.
   Сержант молча указал ему на всадника. И тут чужак громко и пронзительно вскрикнул, завертелся на коне и, хлестнув того плеткой, ускакал прочь. Мгновение спустя за ним проследовали, дробно выстукивая копытами по утоптанной тропе, идущей параллельно Сунгари, еще с десяток конников.
   Вскоре все стихло, а над лесом вставало багровое солнце. Начинался новый день.

Глава 5

Датское королевство, Ютландия. Июнь 7153 (1645)

   Шведы спешно уходили с оккупированных земель полуострова на юг, к немало пострадавшему от них Фленсбургу. Далее путь их лежал на восток – к Ростоку, где армия Леннарта Торстенсона получит небольшую передышку, там же должен будет решиться вопрос с перевозкой солдат в Швецию. Хотя, возможно, армии все же придется тащиться к Кольбергу, ибо датские корабли уверенно контролировали юго-запад Балтики. Сам фельдмаршал Торстенсон с конца весны находился уже в Швеции. Его опыт управления войсками сейчас был жизненно необходим короне. Однако осенью прошлого года его маневры в Ютландии были отнюдь не блестящи. Попытки нетерпеливого Леннарта переправить свою армию на остров Фюн, где даны оборонялись, опираясь на действия своего флота и крепость Миддельфарт, стоили ему около двух тысяч жизней солдат.
   В начале зимы, когда фельдмаршал появился в чешских землях для дальнейшего наступления на Вену, ему повезло гораздо больше. Разгромив имперцев при Янкове, при этом практически лишив их армии, Торстенсон открыл дорогу своим солдатам на Брно. Но именно в этот ответственнейший момент полководца прямым приказом вызвали в Швецию, которая терпела фиаско в борьбе с заведомо слабой Данией, на стороне которой неожиданно для многих выступило Московское царство. Оставив войска в Богемии на генерала Виттенберга, Леннарт, разбитый болезнью и поэтому переносимый на носилках, немедленно отбыл к Кольбергу, откуда корабль доставил его в Стокгольм. Теперь вместе с находившимся в опале риксканцлером Акселем Оксеншерной они лихорадочно разрабатывали план спасения отечества, покуда войска короля Кристиана, набравшись сил, не нанесли удар из южной Сконе. Шведские войска, поначалу уверенно продвигавшиеся по этой датской провинции, постепенно выдохлись и теперь лишь оборонялись от частых вылазок датчан. Вылазок, следует сказать, зачастую весьма успешных. Норвежская же армия Ганнибала Сехестеда всерьез грозила шведской провинции Эребру, где из-за этого учинилась сильная паника. Знатные и богатые граждане покидали свои дома, уходя к Стокгольму, где они надеялись пережить нашествие датчан и норвежцев. Крестьяне и беднейшие горожане, возмущенные рекрутскими наборами и резко повышенными налогами, готовы были взяться за топоры. Ситуация в стране была критической, и только победа над датчанами могла гарантировать внутреннее спокойствие. Именно этого и требовал от Леннарта высший сановник королевства. И фельдмаршал был готов к решающему бою, выбрав нужную стратегию.
   Торстенсон решил нанести свой первый удар по наислабейшей части датской армии, которая скорым маршем шла через провинцию Скараборг на соединение с Ганнибалом, выдвигавшимся из Карлстада. Этот отряд, численностью до пяти с половиной тысяч солдат, в составе которого было до половины немецких и шотландских наемников, шел из-под взятого датчанами Гетеборга. А примерно столько же, судя по донесениям, приходившим в Стокгольм, оставалось в покоренном городе. Леннарт планировал ударить по врагу близ селения Оттербакен. Этим маневром он хотел вывести из игры слабейшего противника, а затем уж Торстенсон будет драться с Сехестедом. Опасность, исходящая из Сконе, должна будет нивелироваться армией фельдмаршала Густава Горна, который, разогнав нестройные толпы поляков под Ригой, вскоре прибудет на родину. Еще недавно бывший в отставке старик Горн снова понадобился своей стране в самый критический момент. Также часть войск шведские корабли перевезут Горну из-под Нарвы и Выборга, благо с русскими удалось заключить «вечный мир». Но прыть и воинская удача московитов сильно озадачила Стокгольм. Канцлер был в бешенстве, когда узнал о быстром падении невских и ингерманландских крепостей. Русские нашли в себе силы выучиться новому для своих орд строю да принять европейские порядки в армии. Оксеншерне теперь не забыть, во сколько золотых монет Швеции обошлось заключение этого мира с Москвой. Бояре оказались весьма и весьма жадными! Но все же условия мира были не слишком обременительными для Швеции. Пощечина – да, но не более. Внешняя торговля московитов, согласно договору, будет идти только через Нарву, да и хлебная монополия остается у шведов. А Ниен можно будет и вернуть. Потом...
   В Ютландии же все было более-менее спокойно. Весна не прошла даром, и теперь пять сотен драгун из Колдинга обращались с винтовками вполне профессионально. Что еще следовало ожидать от воинов, желавших постичь новое оружие и быть одними из пяти сотен, кто составит отдельный отряд лучших стрелков? Более чем три претендента на одно место позволили Саляеву отобрать действительно лучших солдат, а у полковника Эрика Бухвальда нашлось достаточно благоразумия, чтобы уступить Ринату общее командование. Правда, он сделал это только из-за личного знакомства командира наемников с королем Кристианом, ну и благодаря объемному кожаному кошелю с золотыми монетами неизвестной чеканки очень хорошей работы, который майор Ринат передал ему в знак дружбы.
   Войско, состоящее из ангарцев Саляева и полуторатысячного отряда полковника Бухвальда, не спеша продвигалось к юго-западу полуострова, присоединяя, подобно реке, вбирающей ручейки, небольшие дружины оставляемых шведами селений и городков. Среди пополнения были и попрятавшиеся во время шведской оккупации датские солдаты из разбежавшихся гарнизонов, которые желали послужить своему отечеству, благо теперь сам Господь был на стороне Дании и ее благородного короля. Когда численность войска составила две тысячи четыреста солдат, не считая обозных крестьян, Саляев решил, что теперь можно идти к все еще блокированному шведами Глюкштадту, стоящему на северном берегу устья Эльбы. Городок, название которого переводилось на русский язык как «Счастливый город», построенный по указу короля Кристиана, дабы стать противовесом ганзейскому Гамбургу, оправдал свое название только в том, что ему посчастливилось не быть захваченным шведами на начальном этапе войны. Тогда они имели преимущество, и многие пограничные крепости датчан сдавались фельдмаршалу Торстенсону даже без боя. Между тем на эти крепости ушла уйма денег из и без того скудной казны королевства.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →